Регионы Российской империи. Идентичность, репрезентация, (на)значение. Коллективная монография

Посвящается Анатолию Викторовичу Ремнёву

Благодарности

Мы выражаем благодарность всем коллегам, присоединившимся к нам в работе над этой книгой, прежде всего участникам международных конференций «Регионы Российской империи: идентичность, репрезентация, (на)значение» (21–24 октября 2019 года; НИУ «Высшая школа экономики», Москва) и «Tsars’ Regions between Literary Imaginations and Geopolitics» (12–13 декабря 2019 года; Университет Хоккайдо, Саппоро (Япония)). Именно во время этих встреч мы начали дискуссию о роли и значении российских регионов. Мы хотели бы отдельно поблагодарить Юрия Акимова, Пола Верта и Сёрена Урбански, которые выступили в роли дискутантов на московской конференции, и Норихиро Наганаву, который много сделал для организации нашей встречи в Саппоро.

Мы признательны Владимиру Макарову, который перевел несколько статей с английского языка, а также Наталии Бересневой, которая помогала нам с подготовкой и техническим оформлением текста.

Эта книга не появилась бы на свет без внимания и постоянной поддержки со стороны Ирины Прохоровой, которая увидела перспективу в исследованиях исторической регионалистики много лет назад, когда в издательстве «Новое литературное обозрение» были опубликованы работы Анатолия Ремнёва, памяти которого посвящена эта книга. И для нас особенно ценно, что книга будет выпущена в том же издательстве.

Екатерина Болтунова

Виллард Сандерленд

Виллард Сандерленд

Введение. Регионы Российской Империи

Проблемы дефиниции[1]

Согласно определению Национального географического общества США, регион – это «территория, объединенная общими признаками», которые «могут быть природными или созданными человеком. Определяющим в этом отношении являются язык или особенности управления, а также религия, флора, фауна или климат. Соединенные Штаты чаще всего разделяют на пять регионов по их географическому положению на американском континенте: Северо-Восток, Юго-Запад, Запад, Юго-Восток и Средний Запад. Географы-регионоведы находят немало других географических и культурных сходств и различий между этими территориями»[2]. Под этим текстом на сайте Общества помещена карта США, на которой отмечены указанные выше регионы, разделенные жирной чертой. На врезке слева внизу – Аляска и Гавайи. Оба штата маркированы как «Запад», хотя и отстоят от него чрезвычайно далеко, а Гавайи вообще не находятся «на американском континенте».

Эта ситуация интуитивно понятна читателю: ведь США – государство, а государства делятся на хорошо различимые регионы. Если какие-то территории (как те же Аляска и Гавайи) и не соответствуют этой схеме, их необходимо в нее вписать.

Определение Национального географического общества, как мы видим, предполагает лишь простые и четкие критерии соответствия. Регион – это территория, обладающая некой внутренней связностью, «естественной» (флора, фауна, климат) или «созданной человеком» (язык, религия, особенности управления). С подобной замечательной в своей простоте схемы и начинается проблема определения такой категории, как регион. На первый взгляд система кажется логичной, однако нетрудно понять, что подобную установку едва ли можно считать окончательной. Мы принимаем ее лишь потому, что она кажется естественной.

Сложность определения понятия «регион» состоит отчасти в том, что границы территорий могут со временем меняться; к тому же в одно и то же время разные наблюдатели могут идентифицировать их по-своему. Особенно трудно увидеть, где заканчивается и где начинается тот или иной макрорегион, то есть пространство, включающее в себя территорию сразу нескольких государств. Можно ли считать Россию или, например, Турцию частью Европы? Является ли Япония «Западом»? Следует ли нам причислять Австралию к историческому региону, сформировавшемуся вокруг Индийского океана? Да, этот океан омывает все западное побережье Австралии, но термин «Индо-Тихоокеанский регион» появился в документах австралийского правительства лишь в 2013 году[3]. В дискуссиях относительно меньших по размеру регионов также кроется неопределенность. В тех же Соединенных Штатах Бюро переписи населения делит страну на 4 региона, Административно-бюджетное управление – на 10, система федеральных судов – на 11, Федеральная резервная система – на 12, Управление экономического анализа – на 8, а Военно-топливное управление – на 5[4]. Каждая из этих категоризационных схем основана на собственной логике. Если попытаться совместить все предлагаемые обоснования, то станет ясно, что единая система просто невозможна.

Регионы нельзя определить в ясных и исчерпывающих категориях: базовых признаков оказывается слишком много, они неравномерны и неравнозначны. Целый ряд из них существует как идея или даже как «пространства сознания» (Bewusstseinsräume[5]), а не как реальная территория. Отдельные регионы связаны скорее общей территорией, нежели единой культурой, а у некоторых территорий мало или вовсе нет так называемых объединяющих признаков. Мы знаем регионы размером как меньше, так и значительно больше одного государства; существуют огромные регионы, объединяющие сразу несколько стран, однако есть и такие, куда входят лишь определенные территории отдельных государств.

Ситуация оказывается еще сложнее, когда мы начинаем понимать, что регионы сами по себе историчны. Со временем они меняются – растут, уменьшаются или обретают иной статус. Некоторые становятся отдельными государствами, другие, напротив, теряют свою независимость, и их название дает имя новому региону. Мы знаем, что существуют региональные идентичности как национального, так и субнационального уровня. Помимо этого, важно помнить, что понятие «регион» всегда основывается на отношениях последнего с другими территориями. Иначе говоря, регион не может существовать вне реального или воображаемого сравнения хотя бы еще с одним регионом – и в этом соотношении территории начинают определять друг друга. Без юга нет севера, без центра – периферии, Европа не существует без Азии и так далее. Иными словами, регионы таят в себе немало чудес. Политологи часто жалуются, что понятие «регион» недостаточно «проблематизировано»[6]. Намного более значимо, на наш взгляд, то, что это понятие само по себе проблемно.

ПРОБЛЕМА РОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ

То, что происходит с определением регионов Российской империи, – отражение этого общего состояния. Существует слишком много регионов и слишком много способов их идентифицировать, поэтому подобрать единый критерий зачастую не удается. Одни регионы определяются почти исключительно географически: Крым – это полуостров, а Алтай – горная цепь. Другие несколько менее привязаны к географии: Русский Север, Азиатская Россия, Россия за Уралом, Центральная или Средняя Азия. Границы и состав каждого из этих регионов исторически менялись. Некоторые регионы входили, по крайней мере какое-то время, в состав одной или нескольких губерний, а значит, их принадлежность тому или иному региону определялась административными особенностями территории и составом ее населения. Таков, например, регион «черты постоянной еврейской оседлости». Часть территорий определялась в рамках экономических установок (Центральный промышленный район, Центрально-Черноземный район), тогда как другие территории осмыслялись главным образом через культурные проекции («Восток» или «провинция»).

Названия регионов также образуются по-разному. Одни получают условно прямые наименования (Оренбургский край, Донская земля), а другим нужны приставки и суффиксы (Подмосковье, Прибалтика, Закавказье). Есть и особые модели: Сибирь, Черная Русь, «центр». У некоторых регионов нет даже своего названия: такова, например, территория вокруг Транссибирской магистрали. Мало кто считает, что железной дороги достаточно, чтобы объединить вокруг себя территорию. Но если существует, например, Поволжье, почему мы не можем говорить о Помагистралье?

Причина этой поразительной сложности в том, что регионы Российской империи, как и во всем мире, – это не территории с раз и навсегда зафиксированными границами, а динамические и изменчивые системы отношений. Как отмечала группа исследователей американских регионов, «регион – это земля и климат, но это и комплекс взаимодействий между этническими и конфессиональными группами, это особые отношения с федеральной властью и экономикой, наконец, это сфера культуры. Но все эти элементы, даже влияние территории и климата, постоянно изменяются. Соответственно, варьируются и взаимоотношения этих позиций друг с другом. То, что получается в результате, и составляет региональную историю»[7].

В этом сборнике мы предлагаем обзор региональной истории России. Мы не стремились описать всю систему регионов – не просто потому, что книга получилась бы слишком объемной, а потому, что фундаментальное описание этого «лоскутного одеяла» невозможно. Выше мы уже перечислили достаточно причин, которые мешают подвести все под единый знаменатель. В сборник вошли статьи, посвященные отдельным взглядам на политические, культурные, социальные и экономические отношения, определившие российские регионы в разные периоды существования Российской империи. Наша цель не в том, чтобы дать исчерпывающий ответ на вопрос «Что такое регион Российской империи?»: наше стремление состоит в том, чтобы подчеркнуть, что регион – чрезвычайно важная категория исторического анализа. В многочисленных исследовательских работах он часто выступает не более чем площадка, на которой разворачивается история, воспринимается лишь как территория, отмеченная на карте. В этом сборнике мы рассматриваем регион как субъект, способный представить свой взгляд на имперское прошлое России.

Начнем с простого замечания: любой регион – это конструкт. Регионов не существует, пока индивиды и группы не увидят их, не включат их в нарративы о самих себе и не придадут им множество черт и смыслов. Регион, однако, не появляется «из ниоткуда». Конструкты такого рода основаны на природном ландшафте и определены реальными отношениями между человеком и тем, что его окружает. Эти основания придают региональной перспективе осязаемость. Иными словами, подобно нациям и государствам, регионы формируются в рамках сложного взаимодействия между изобретенным и реальным, между идеей и материей. Со временем возникает форма, воспринимающаяся как нечто устойчивое и почти неизменное. И мы считаем такое положение вещей естественным, хотя знаем, что в его основе лежит сконструированная система.

Понять, насколько сложным был и остается процесс изобретения регионов, легче всего следующим образом. Представьте себе Россию без регионов. Вообразите, что в Российской империи нет ни Сибири, ни Дона, ни Севера, ни Закавказья, ни Причерноморья – только пустое имперское пространство. Думаю, вы убедились в невозможности такого построения, ведь переплетение политики, экономики, культуры и окружающей среды, взглядов изнутри и извне, которое создает пространство империи, одновременно творит и ее регионы. Если есть Российская империя, то есть и ее региональное многообразие, и наоборот.

Но как же эта сложная динамика между реальным и изобретенным «работает» в конкретных ситуациях? Кратко рассмотрим это на примере одного региона – Новороссии – и ее положения в конце XVIII – начале XIX века. В отличие от других регионов, у Новороссии есть «день рождения» – 22 марта 1764 года, когда ее создание было провозглашено императорским указом. Последний, кроме того, определил ее административные границы. Данное региону выразительное название отражало представления о потенциале новоприобретенного пограничья и стремление не отставать в имперской гонке: слово «Новороссия» построено по образцу «Новой Англии», «Новой Франции» и «Новой Испании»[8].

В последующие десятилетия границы Новороссии расширялись по мере того, как империя росла и приближалась к черноморскому побережью. В начале 1800‐х годов губерния превратилась в Новороссийский край, который включал в себя три новые губернии – Херсонскую, Таврическую и Екатеринославскую, а к 1812 году – еще и Бессарабию.

Одновременно с пространственным расширением в конце XVIII – начале XIX века Новороссия менялась и в дискурсивном отношении, обрастая новыми ассоциациями – как реальными, так и воображаемыми. В Новороссии стали видеть территорию степей, землю, где прежде обитали дикие кочевники и вероломные татарские ханы. Ее начали воспринимать как пространство имперских щедрот (земельные владения, розданные Екатериной II) и имперской мечты (например, потемкинские деревни), территорию пшеничных полей и пастбищ. Жители этого края описывались как конкретные «типы»: малороссийские чумаки, одесские евреи, немецкие колонисты. Но важнее всего, что Новороссию определяли и превозносили как регион, где происходит быстрая, почти чудесная трансформация. Французский наблюдатель в начале 1800‐х годов отмечал, что Новороссия прежде «пустовала», а теперь «вырвана из забвения», поля ее возделаны, она населена колонистами, застроена городами и стремительно идет по пути прогресса[9].

«Новороссизация» Новороссии была бы невозможна без участия множества акторов – поэтов, археологов, картографов, пейзажистов, натуралистов (например, П.-С. Палласа и В. Ф. Зуева). Свою роль сыграли губернаторы и управленцы (Г. А. Потемкин, А.-Э. Ришелье, М. С. Воронцов), историки, этнографы, лингвисты, авторы травелогов, а также региональные организации (например, Одесское общество истории и древностей, основанное в 1839 году). Их усилиями Новороссия в прямом и переносном смысле была нанесена на карту, получила свою «региональность», которую не утратила даже после того, как Новороссийский край в 1874 году перестал существовать как административная единица.

В ходе создания Новороссии как нового региона империи историческое прошлое территории было в значительной мере разрушено или стерто с лица земли. Ногайцев, кочевавших в степях, принудили перейти к оседлому образу жизни, запорожское казачество распустили, тюркские названия рек, бухт и деревень заменили на русские или основанные на греческих корнях. В целом тюрко-исламское культурное наследие региона было либо уничтожено, как множество мечетей в Крыму, либо приспособлено к ориенталистскому взгляду, как ханский дворец в Бахчисарае.

Вытеснение старого предполагает как физическое изменение территории – насыщение ее имперскими атрибутами, так и формирование новой риторической модели, которая объясняет и оправдывает этот процесс. Итогом стало возникновение региона, который представлялся естественной частью России. Его фантастически быстрое развитие в первой половине XIX века в составе Российской империи кажется логичным в перспективе развития всего государства. Новороссия и имперское пространство всей России словно бы сливаются в счастливом союзе. Как писал в 1840‐х годах «Нестор Новороссии» А. А. Скальковский, «в России, благодаря мудрому и благодетельному правительству, все улучшается, все совершенствуется, все идет вперед: и промышленность, и торговля, и народная образованность. Предоставляя другим, более сведущим, говорить о севере и западе империи, нашего великого отечества, я обращаю внимание читателей на юг, на Новороссию, представлявшую в половине прошедшего столетия пространную, глухую степь, кочевье враждебных нам Татарских орд или жилища буйных ватаг Казацских. Возьмем для примера эпоху довольно к нам близкую, рассмотрим беспристрастно все то, что сделано в этом крае, менее чем в полвека (1800–1840), и глаз историка-наблюдателя изумится от гигантских успехов, невиданных в других, более древних, частях не только России, но и прочих государств Европы. Америка, говорят, преуспевает еще более, делает шаги быстрее – быть может; но это так далеко от нас, ее пример так неподражен для нашего полушария, что мы рады и тому, что у нас перед глазами»[10].

СТРУКТУРА КНИГИ

Авторы статей в нашем издании обращаются как к реальным, так и к сконструированным признакам регионов Российской империи на обширном материале: здесь и внутренняя политика созванной при Екатерине II Уложенной комиссии, и национальный траур после смерти Александра I, и региональные аспекты юридической и административной реформы Александра II; связь между региональным и биографическим, индустриализация в пределах одного региона, споры о национальной истории, имперской принадлежности и, наконец, о «желтой опасности». Временной диапазон статей – от 1760‐х до 1910‐х годов, а из регионов в тексте представлены как Центральная Россия («внутренняя Россия», по словам Николая I – «сердце России»[11]), так и многочисленные окраины империи – Северо-Западный край, Кавказ, Область войска Донского, Оренбургский край и российский Дальний Восток.

Во всех работах ощущается влияние центростремительной версии российской истории. Этот мощный нарратив и его основные элементы определяют взгляд большинства историков на прошлое страны еще со времен карамзинской «Истории Государства Российского». Да и не только историков: без его влияния представления об истории всех российских интеллектуалов были бы совсем иными. Например, популярный писатель Б. Акунин не так давно с уверенностью заявил: «Россия – это прежде всего государство»[12]. За этим высказыванием стоит хорошо знакомая идея: государство – главное действующее лицо российской истории. Центр – императоры, Политбюро, партия, правительство – определяет жизнь народов либо благотворно, либо разрушительно, и в этом состоит вся российская история. Как писал В. Маяковский, «начинается земля, как известно, от Кремля»[13]. В таком нарративе регионы, конечно, имеют некоторое значение, добавляя в общую картину разнообразия и колорита, но основной их функцией становится лишь детализация общей проблематики. Такой подход характерен для любого историописания, в центре которого стоит единая нация[14]. В статье Владислава Боярченкова о спорах между историками-государственниками и регионалистами в середине XIX века показано, как работает этот стереотип.

Авторы статей нашего сборника не согласны с этим подходом, но не идеален и регионалистский подход, который наделяет регион собственной ценностью, нередко преувеличенной. Если историки, уделяющие основное внимание центру и нации, склонны игнорировать взгляд из регионов, то регионалисты не готовы преодолеть установленные ими самими узкие рамки и интерпретировать историю своей территории исходя из более широких аналитических парадигм; они также часто предлагают контрнарратив версии, принятой в центре. В этом смысле региональная история часто бывает зажата между краеведением, с одной стороны, и романтическим антицентризмом – с другой. Отметим: эти крайности не однозначны. Краеведение, например, может быть выражением естественной гордости за свой регион, но центр может использовать его как инструмент насаждения государственного патриотизма[15]. Писать региональный нарратив как альтернативу нарративу централистскому, нарративу единой нации – задача сложная и требующая филигранного исполнения. Из проектов, в рамках которых она была в полной мере реализована, можно назвать цикл «Окраины Российской империи» (серия Historia Rossica) издательства «Новое литературное обозрение», авторы которой, говоря о регионах, предлагают новый взгляд на проблемы изучения Российской империи как таковой[16].

В нашем сборнике мы стремимся к пересмотру централистских нарративов и обращаемся к исследованию особости российских регионов. Однако мы не ищем уникальность ради ее самой, она не является для нас самоценной или более значимой, нежели целостное понимание механизмов развития империи. Нашим ориентиром на пути изучения региона как структуры, одновременно отличной и связанной с другими элементами, станут работы нашего коллеги А. В. Ремнёва. Как историк, исследовавший региональную и имперскую историю, Ремнёв всегда умел продуктивно совмещать интерес к изучению конкретных территорий со стремлением к более широкой проблематизации. Будучи специалистом по истории Сибири и Дальнего Востока, Анатолий Викторович «уверенно мог писать обо всем пространстве империи и почти во всем находить параллели и взаимовлияния»[17]. Он понимал, что само изучение регионов Российской империи требует постоянного сравнения и сопоставления – хотя бы потому, что регионы как «субнациональные пространства» были теснейшим образом взаимосвязаны. Каждый регион – это отдельный мир, который все же не принадлежит лишь самому себе, а его история не обязательно противопоставлена той, что может быть написана в столице империи. Регионы Российской империи, как и территории других государств, сопротивлялись попыткам поместить их в рамки единого определения и одновременно формировали это единое целое. В сборнике мы стремимся описать это региональное переплетение – панораму империи, в которой каждый элемент уникален, но связан с другими. Это, в свою очередь, заставляет задуматься, что же объединяет и разделяет регионы, какие именно отношения между ними возникают и как все они взаимодействуют с империей как единым целым.

Статьи, представленные в сборнике, как нам кажется, помогают дать нетривиальный ответ на три основных вопроса о регионах Российской империи: когда они возникают, под действием каких сил или обстоятельств формируются и, наконец, какова механика этих процессов? Можно сформулировать вопросы и несколько иначе: как регионы влияют друг на друга, на всю структуру империи и на складывание русской и других национальных идентичностей? Читая статьи одну за другой, можно увидеть, что предлагаемые ответы как пересекаются друг с другом, так и значительно отличаются, подчеркивая тем самым огромное разнообразие регионов России.

В рамках этой работы основным для нас был вопрос о том, когда регион становится регионом. Ведь признание, что у истории региона есть начало, лучше всего доказывает, что регион – это конструкт. Представленные исследования охватывают период в полтора столетия и демонстрируют, что регионы возникали в разные моменты, по разным причинам и благодаря усилиям разных людей. Сложная и многообразная жизнь региона наполнялась самым разным смыслом для разных индивидов, а значит, регион для них, вероятно, возникал в разное время. Новороссия стала российской губернией в 1764 году, но целый ряд элементов, предписанных ей, возник существенно позже. При этом сам термин «Новороссия» появился значительно раньше – в письме сенатора И. К. Кирилова императрице Анне Иоанновне в 1735 году – и относился не к степям Причерноморья, а к Оренбургу[18].

В статье Ольги Глаголевой показано, как в 1760‐е годы на фоне созыва Уложенной комиссии Екатерины II дворяне европейской части России начинают проявлять собственную региональную принадлежность. Последняя при этом оказывается сложнее, нежели представления о ней имперских властей. В статье Владислава Боярченкова о «провинциализме» в российской историографии катализатором для чувства региональной принадлежности становится дух реформ первых лет царствования Александра II. В работе Сёрена Урбански о синофобии в Сан-Франциско, Владивостоке и Сингапуре в конце XIX – начале XX века, напротив, российский Дальний Восток формируется в глазах российского общества и чиновничества как регион в том числе и по мере роста страха перед «желтой опасностью». Критически важными точками здесь оказываются Боксерское восстание и Русско-японская война. В каждом из этих случаев внешние факторы играют ключевую роль в зарождении определенного взгляда на регион.

В статье Марка А. Содерстрома об историке П. А. Словцове регион становится категорией более личной. Сибирь для Словцова – в значительной степени имперское пространство, а империя в его нарративе – великая творящая добро сила, действием которой «и русские и племена подвластные» собираются в единую счастливую имперскую семью. Одновременно с этим Сибирь – «участок» личных эмоций Словцова, его дом велением судьбы. В итоге ему удается свести воедино собственную биографию и историю огромной территории. Он представляется читателю как сын Урала: «На Нижнесусанском заводе, да простит читатель эгоизму, я родился в 1767 году». Именно мигранты из «старой Сибири» и обширных земель вокруг Великого Устюга начали процесс русификации «новой Сибири». Словцов замечает с некоторой гордостью за сопричастность к этому процессу: «Без устюжан в Сибири не обойдется некакое дело». Для него Урал «не отделял… Сибирь от России», не был «гранью между государством и колонией» прежде всего потому, что он не был подобной гранью для самого Словцова. Страна, разрастаясь, перешагнула через Урал, и сам Словцов перебрался в Сибирь, считая себя одновременно и русским, и сибиряком.

В других случаях и в гораздо более поздний период речь могла идти не столько о познании или самопознании, сколько о создании региональной перспективы. Так, в статье Евгения Крестьянникова об окружных судах в Сибири правовое поле «захватило» Камчатку лишь за несколько лет до падения империи. При этом создание в 1912 году в Петропавловске-Камчатском окружного суда, требовавшего больших затрат, вызывало множество вопросов как у местных, так и у столичных властей. Евгений Крестьянников доказывает: появление суда на Камчатке было обусловлено стремлением обозначить присутствие империи на дальневосточных окраинах. В рамках рассуждений государственных чиновников территория Северо-Восточной Сибири была огромна, ее природные условия – суровы, а Камчатка была крайне мало заселена: лишь немногим из здешних обитателей окружной суд был в действительности нужен. Однако решения имперских чиновников определялись не потребностями населения, а прежде всего рассуждениями геополитического порядка.

Приведенные в статье Евгения Крестьянникова многочисленные факты показывают, что существует множество причин, благодаря которым регионы возникают в тот или иной момент и в той или иной форме. Целый ряд концепций был создан властями, другие, напротив, рождались на низовом уровне; часто мы имеем дело с объединением двух позиций. В статье Алексея Волвенко о донских землях значимым фактором становится и название региона. Донские казаки именовали территорию, где жили столетиями, «Землей войска Донского», однако в 1870 году в Петербурге было принято решение переименовать «землю» в «область». Военный министр Д. А. Милютин полагал, что в эпоху унификации официальное название казачьих земель должно соответствовать «общепринятым наименованиям в Империи». Инициируя новое наименование, министр, однако, был обеспокоен реакцией местного населения. Возражений не последовало, но сам по себе эпизод оказался примечателен: в столице опасались, что казаки «относятся весьма недружелюбно ко всяким изменениям старых порядков». По сути, Милютин зафиксировал свойственный казачьему региону потенциально опасный традиционализм. То, что смена названия произошла почти без возражений, не означает, что Милютин был неправ: скорее можно говорить о том, что право центра менять название региона – не самый важный элемент региональной идентичности.

В статьях Амирана Урушадзе и Дарюса Сталюнаса подчеркиваются схожие смещения и противоречия между тем, как власть видит регионы из центра, и тем, как территорию представляют сами жители. Фундаментальное противоречие лучше всего выражается приведенной Урушадзе фразой Николая I «В царстве другого царства быть не может». Именно так император ответил на доклад графа П. Д. Киселева в 1844 году[19]. Позиция императора, на первый взгляд, была недвусмысленна: регион может быть только таким, каким его хочет видеть центр. Однако никто из российских монархов, не исключая Николая I, никогда не предлагал четкого плана перехода к подобной системе и, конечно, не определял в этой связи никаких сроков. Административные реформы при этом часто оказывались неясными и даже парадоксальными. Амиран Урушадзе демонстрирует это на примере неудачной реформы управления Кавказом, которую предложил барон П. В. Ган в начале 1840‐х годов. Проект Гана полностью соответствовал духу николаевской политики, но при этом потерпел неудачу. Император посчитал, что идею интеграции лучше всего реализовывать не посредством выстраивания централизованного управления Кавказом, как предлагал Ган, а через создание нового наместничества, контроль над которым был передан в руки князя М. С. Воронцова. Однако, пожалуй, важнее то, что план барона Гана, централистский, ориентированный на действия сверху, оказался не менее патерналистским и безапелляционным, как и все имперское управление в XIX веке.

В этом же русле разворачиваются рассуждения Дарюса Сталюнаса, который анализирует попытку имперских властей создать идею Западной России (впоследствии – Западного края) как особого региона. Подобные действия мотивировало стремление нивелировать влияние конкурирующей идеи Великого княжества Литовского и снизить польское влияние в регионе. Автор показывает, что эта попытка отчасти удалась. Термины, которые власти ввели в русскоязычные учебники и бюрократические документы, вошли в повседневный язык недоминирующих этнических групп. Сама идея, однако, не прижилась: «ментальные карты» литовцев продолжали включать в себя привычные исторические названия региона и его частей. К тому же, продвигая идею «Западного края», имперские власти испытывали целый ряд сомнений, опасаясь, что жители региона увидят в этом признание особости этих земель в составе империи.

Одним из главных выводов сборника можно считать утверждение, что уже к концу XVIII века административные границы и практики управления действительно серьезно способствовали определению регионального пространства и становлению его идентичности. Едва ли можно говорить о том, что центр сам по себе формировал традиции и идентичность региона. Центру часто были неподвластны расстояния – даже в эпоху телеграфа и железной дороги. Центр не мог как по волшебству увеличивать или уменьшать население территории – по крайней мере, это не могло быть осуществлено с той скоростью, о какой мечтали иные чиновники в Петербурге. В этом смысле официальные проекты региональных реформ всегда оставались в чем-то оторванными от реальности конкретной территории. Это происходило, впрочем, не потому, что судьбу региона определяли «областные массы народа» (термин А. П. Щапова). Практический потенциал государства в регионах был всегда ограничен, а язык, с помощью которого власть стремилась «прочесть» территорию, был несовершенен и оперировал множеством стереотипов и неочевидных установок[20].

Это становится очевидным в работе Сергея Любичанковского, который исследует репрезентацию Оренбургского края в отчетах губернаторов территории конца XIX – начала XX века. Автор демонстрирует, что в своих обращениях к центру гражданские губернаторы выдвигали на первый план позиции экономического порядка, подчеркивая значение сельского хозяйства. Из местных этнических групп они традиционно выделяли башкир, не придавая существенного значения значительно бóльшим по численности этническим группам (русским и татарам). По сути, в губернаторских отчетах из Оренбургского края, утратившего в 1881 году статус генерал-губернаторства и превратившегося в губернию, прослеживается намерение представить регион в категориях, не привязанных к позиционированию уникальности территории. Такие документы мало отражали взгляд региона на себя, но соответствовали ожиданиям имперского центра, который в конечном итоге стремился к достижению единообразия и постоянства на всей территории страны.

Статья Ивана Поппа о волостных судах демонстрирует отчасти схожие выводы. Автор отталкивается от утверждения Дж. Бурбанк, назвавшей волостные суды «триумфом имперского государства». На первый взгляд, рассуждает автор, исследовательница права, ведь новая система позволила включить только что получивших свободу от крепостной зависимости крестьян в систему имперского правосудия. Однако конкретный региональный материал заставляет усомниться в рассуждениях такого рода. Изучая реакции губернаторов разных территорий и, предметно, функционирование волостных судов в Пермском крае, Иван Попп показывает, что система, с одной стороны, не удовлетворяла потребности местного населения, а с другой, в соответствии с установками центральных властей, оставалась автономной, то есть неинтегрированной в основную систему судопроизводства.

Еще одна важная для нашего сборника тема – взаимоотношения между регионами и формирование особых территориальных иерархий. Известно, что власти Российской империи всегда мечтали о «слиянии» разных элементов государства в единое целое. Реалии имперской жизни, однако, скорее поощряли сосуществование территориальных различий. Контекст при этом мог быть самым разным – удаленность от центра, близость к небезопасным или неопределенным границам, особость этноконфессионального состава населения и, наконец, природные условия и наличие (или отсутствие) полезных ископаемых.

В этом сборнике исследованы разные уровни иерархий. В статье Ольги Глаголевой о формировании региональной дворянской идентичности периода созыва екатерининской Уложенной комиссии, например, показано, что Комиссия «стала первым в истории России публичным обсуждением проблем империи и регионов – особенностей и привилегий внутренних и пограничных регионов, проблем русификации и унификации…». Символично, что статья начинается с анализа процессии депутатов, представляющих губернии по степени их важности. В Успенский собор первыми входят депутаты от Москвы, а последними – от Новороссии. На следующий день в Грановитой палате они рассаживаются согласно этому же принципу. Процессия демонстрирует, что у регионов есть по крайней мере три уровня символического статуса: помимо значимости самого факта участия в действе отмечено их место в церемонии и положение по отношению к другим регионам такого же типа (внутренним, пограничным, историческим, новым и т. д.) Зримая иерархия неизбежно приводит депутатов к осознанию своего статуса и определяет выбор используемых ими презентационных стратегий.

В статье Екатерины Болтуновой проанализирована схожая практика формирования региональной статусности и форм ее презентации. Речь идет о региональных траурных процессиях, устроенных в 1826 году во время перемещения гроба с телом Александра I из Таганрога, где император скончался в декабре 1825 года, в Петербург. Путь в 2 тысячи километров от берегов Азовского моря к Балтике занял два месяца. По пути в Северную столицу тело монарха провезли по территории нескольких российских губерний и через ряд крупных городов европейской части страны (например, Харьков, Белгород, Курск, Тула, Москва и Новгород). Автор показывает, как вокруг гроба покойного монарха выстраивались шествия, собиравшие вместе людей конкретной территории, демонстрируя, как процессии сами по себе становились для каждого конкретного региона возможностью рассказать о себе. Самопрезентация каждой территории имела как общие, так и уникальные черты, создавая эффект «живых картин». Зачастую презентация региональных социальных иерархий могла существенно разниться от региона к региону. Один из самых показательных выводов в статье связан с указанием на единообразие, которое демонстрировали центральные территории империи, и вариативностью подобной презентации в регионах более удаленных от центра, в частности в Слободско-Украинской губернии.

Анализ взаимоотношений между регионами занимает ключевое место и в статье Кэтрин Пикеринг Антоновой. Это единственная статья сборника, где на первый план выходит экономика, а конкретно – регионы, где в XIX веке существовало развитое ткачество и текстильное производство (Москва, Иваново, Оренбург). Автор подвергает критике устойчивое представление о том, что история производства – это своего рода линейный процесс, в основе которого лежит переход от ремесленных технологий к протоиндустриализации и, наконец, индустриализации. Такая система, по мнению Кэтрин Пикеринг Антоновой, постулирует отсталость России от Британии и других развитых стран. Автор статьи предлагает рассматривать историю российского текстильного производства с позиции «региономики», то есть анализа региональной экономической деятельности, которая определяется соотношением разных форм ручного и/или механизированного труда, специализации в производстве той иной продукции и ее поставки на рынок. Экономическую деятельность в регионах Пикеринг Антонова называет не протоиндустриальной, а параиндустриальной, ведь у каждого региона в этой выборке своя система связей между теми или иными местами производства, деревней и городом, свой брендинг ткацкой или текстильной продукции, основанный на терруарных особенностях региона. Такой подход не требует непременного указания на стадии развития, которые, в свою очередь, формируют черно-белую перспективу – отсталость vs развитие. Параиндустриальный подход видит в производстве характерное для конкретного региона соотношение между продукцией, рынками и пространством производства и потребления.

РЕГИОНАЛЬНЫЙ ВЗГЛЯД

Выводы, к которым приходят авторы статей, предлагают новую региональную оптику для исследования Российской империи. Мы полагаем, что новые изыскания, написанные на основе материалов региональных архивов, могут изменить наш подход к прошлому России и помочь выбраться из тисков традиционного восприятия региона[21].

Следует отметить, однако, что этот новый подход не предлагает кардинального изменения всей перспективы. Региональная история не может существовать без общегосударственной истории или истории политического центра: противопоставлять эти установки было бы слишком большим упрощением. Но переосмыслить значение регионов в общероссийском контексте – чрезвычайно важно, это позволит пересмотреть поле исторических исследований. В конце концов, в 1914 году территория Российской империи составляла примерно 21,8 миллиона кв. км, что в 2 раза больше, чем площадь США, и лишь немногим меньше, чем Британская империя в 1870‐е годы. Сложно представить, что региональный подход к истории столь огромной страны не продемонстрирует ничего нового[22].

Основная цель сборника – не в том, чтобы предложить (и уж тем более обосновать) некий прежде не существовавший региональный взгляд на империю. Наши задачи скромнее: мы стремимся достигнуть более глубокого анализа истории регионов как таковых. Многие историки и социологи в России и в мире, заявляющие, что нация – это «воображаемое сообщество», видят в регионе нечто неотрицаемо реальное. Возможно, это происходит потому, что регион как субнациональная единица обычно меньше по размеру, нежели государство. К тому же он менее абстрактен и, соответственно, кажется более реальным. На самом деле регион, как мы уже говорили, – это в такой же степени конструкт, как и любая другая определенная человеком часть пространства. Он сочетает в себе реальные и воображаемые политические, социальные, культурные и экономические отношения и функционирует в рамках целого ряда возможностей.

Авторы статей этого сборника исследуют разные аспекты комплексного и неоднозначного развития регионов Российской империи. В ряде статей вводятся в оборот малоизвестные архивные материалы, в других представлены новые исследовательские концепции. Хотя все статьи (за исключением работы С. Урбански) остаются в рамках собственно Российской империи, а не компаративных трансграничных моделей, некоторые авторы анализируют регионы в рамках мультирегиональных или межрегиональных установок[23]. Мы надеемся, что представленные в работах выводы будут полезны для поиска новых ответов на старый вопрос: как оценить роль регионов в истории России, как измерить их влияние на развитие страны.

В этом отношении мы идем по пути, который почти 20 лет назад наметил Анатолий Викторович Ремнёв, полагавший, что «если признать, что Российская империя была не простым конгломератом народов и территорий, а сложной системой, включавшей в качестве элементов разнопорядковые с асимметричным статусом… регионы, имеющие различные социально-экономические, политические и социокультурные характеристики, то необходимо будет изменить ракурс исторического исследования, который потребует существенного расширения тематики и понятийного аппарата»[24].

В определенном смысле это издание – продолжение тех идей, которые высказывал наш друг и коллега. Именно поэтому мы посвящаем ему нашу книгу. Мы надеемся, что эта работа внесет свой вклад в процесс переосмысления регионов в истории Российской империи, подтверждая тем самым, что регион – это не только физическое пространство или субъективный образ территории и ее жителей, но и важное действующее лицо российского прошлого.

Часть 1. Понятия, категории, исследовательский взгляд

Владислав Боярченков

«Русская история в самой основе своей есть… История областей»

Провинциализм, народность и колонизация в историческом дискурсе федералистов эпохи Великих реформ[25]

Если не общепринятым, то, безусловно, самым эффектным способом публичного представления нового преподавателя университетской корпорации в России середины XIX века была организация вступительной лекции, посетить которую могли все желающие. Именно в такой обстановке – не в обычной аудитории, а в переполненном зале, где проходили торжественные собрания, в присутствии руководителей учебного округа во главе с попечителем, – состоялся дебют на кафедре русской истории Казанского университета А. П. Щапова 11 ноября 1860 года. Вниманию публики был предложен «Общий взгляд на историю великорусского народа».

Несмотря на то что текст этой лекции представлял собой своеобразный экстракт курса гражданской истории, который на протяжении нескольких предшествовавших лет читался Щаповым в Казанской духовной академии, для университетских слушателей ее содержание стало подлинной сенсацией. Присутствовавшие на лекции спустя годы отмечали в один голос небывалый ажиотаж, охвативший аудиторию с момента появления лектора перед кафедрой и удерживавший ее на протяжении всего примерно двухчасового выступления, которое завершилось оглушительной овацией[26], а сам текст впоследствии долгое время циркулировал в среде казанского студенчества, благодаря чему сохранился[27]. Чем же так увлек казанскую публику молодой адъюнкт, если не брать во внимание его необычную внешность и энергичную манеру изложения материала?

Вероятно, прежде всего слушавших подкупала новизна предлагаемых Щаповым подходов к осмыслению прошлого России. С первых слов лектор заявил о неприятии господствующих взглядов на русскую историю, в основе которых лежали идеи государственности и централизации; в противовес этим принципам им предлагались начала народности и «областности»: «Русская история в самой основе своей есть, по преимуществу, история областных масс народа, история постепенного территориального устройства, разнообразной этнографической организации, взаимодействия, борьбы, соединения и разнообразного политического положения областей до централизации и после централизации. Только в русской истории вы встретите своеобразное, территориальное и этнографическое самообразование областей путем колонизации»[28].

Вместо истории государства на первый план была вынесена история народа, вместо идущих на смену друг другу столиц – области, стихийно образующиеся на всем пространстве Российской империи в процессе непрерывной колонизации. Собравшиеся на вступительную лекцию ощущали себя свидетелями рождавшейся буквально у них на глазах новой концепции русской истории, идущей вразрез с привычными представлениями. Не пройдет и года, как эта концепция без существенных изменений будет представлена на суд читателей петербургских «Отечественных записок», в щаповской статье «Великорусские области и Смутное время», а затем и в других его работах на страницах столичных периодических изданий. Сам их автор тоже окажется в Петербурге, хотя и не по собственной воле: он будет доставлен в Третье отделение в связи с участием в панихиде по погибшим во время Бездненского восстания крестьянам, а затем – до окончательного решения вопроса о его будущем – получит место в Министерстве внутренних дел.

В то же время в Петербурге обосновались Н. И. Костомаров и П. В. Павлов, преподававшие историю в университете и в училище правоведения соответственно, а также К. Н. Бестужев-Рюмин – сотрудник «Отечественных записок», регулярно помещавший там критические разборы новинок исторической литературы. Все они во многом совпадали с Щаповым в представлениях о том, какие задачи стоят перед исследователями русской истории и что нужно сделать для их достижения, – настолько, что это давало повод некоторым современникам видеть в их трудах, а также в работах некоторых московских ученых – таких, как Ф. И. Буслаев и Д. И. Иловайский – очертания наиболее перспективной концепции русского прошлого[29]. «Провинциализму» – следам обособленной прежде жизни различных частей Российской империи – предлагалось в этой концепции уделить первостепенное значение. Хотя в вопросе о происхождении и границах самих этих частей между учеными были расхождения, характер связи между территориями все они были склонны именовать федеративным. Это повышенное сочувственное внимание к федерализму сближало их между собой и ставило особняком в глазах современников.

Примечательно, что к сходным взглядам эти исследователи пришли независимо друг от друга: они не были знакомы между собой до того, как в течение короткого временного отрезка – с 1859 по 1860 год – их первые работы в защиту недооцененной предшественниками истории областей нашли дорогу к публике. Однако едва ли не более озадачивает другое совпадение: всего через несколько лет каждый из них – кто-то резко и безоглядно, как Щапов, кто-то постепенно, как Костомаров, – свернул с намеченного пути, открывавшего, казалось, широкий простор для изучения истории регионов. При желании можно отыскать в их позднейших трудах отголоски прежних увлечений, но ни сами бывшие федералисты, ни другие историки, которые тогда считали себя их последователями, не поставили бы свою подпись под приведенными выше словами Щапова из вступительной лекции в Казанском университете.

Чем же, помимо выяснения места этой федералистской концепции в ряду сменявших друг друга в историографии теорий и парадигм, интересен сегодня этот недолгий опыт осмысления прошлого России как истории составивших ее частей? Наверное, наивно было бы ожидать, что ключ к решению злободневных проблем региональной истории может быть обретен в процессе чтения исторических трудов полуторавековой давности, даже если у федералистов той поры и встречаются идеи, созвучные тем, которые вдохновляют современных исследователей. Вместе с тем обращение к этому давнему опыту представляется поучительным хотя бы в силу того, что ни до, ни после федералистов начала 1860‐х никто не пытался с такой решительностью противопоставить историю областей тому основополагающему взгляду, который готов отводить российским регионам лишь роль периферии, положение которой определяется в центре. Как же получилось, что «провинциализм» был вынесен на передний край исторического дискурса в России середины XIX века, и почему конструкции, где этот концепт служил краеугольным камнем, оказались столь недолговечны?

* * *

Первое, что обращает на себя внимание при рассмотрении выступлений защитников «провинциализма» в русской истории, – это их хронологическое совпадение с эпохой широкомасштабных преобразований, развернувшихся в начале царствования Александра II. Щапов, Костомаров и их единомышленники в этом вопросе впервые обратились к публике со словами о важности местной исторической жизни вскоре после того, как в печати стало возможным обсуждение предстоящей крестьянской реформы. Известия о польском восстании 1863–1864 годов, воспринятые правительством как сигнал к сворачиванию преобразований, прозвучали приговором для федеративных проектов, историческим обоснованием которых были поглощены упомянутые исследователи. Поэтому едва ли продуктивно рассматривать заявку федералистов на создание собственных исторических теорий в отрыве от дискурса Великих реформ с характерным для него противопоставлением новых принципов отжившей свой век рутине.

Все эти авторы, хотя и в разной степени, не были чужды публицистике, которую, судя по всему, считали подходящим местом презентации результатов своих научных изысканий. Современного исследователя не должны вводить в заблуждение названия статей того же Щапова, так похожие на монографии: «Великорусские области и Смутное время», «Земские соборы в XVII столетии. Собор 1642 года» и др. Так, свое намерение познакомить читателей с прошлым областей в XVII–XVIII веках он объяснял актуальностью «провинциализма, областного начала в исторической и современной жизни русского народа», а при описании деятельности Земских соборов не чурался использовать явные анахронизмы, когда обнаруживал в ней проявление «права общественного земского народосоветия» и «областной челобитной гласности»[30]. Такие приемы оправдывались, в частности, тем, что публикации федералистов адресовались широкой публике «толстых» журналов. Стоит ли удивляться, что некоторые их работы даже в этот относительно благоприятный с точки зрения цензурных условий период не были допущены к публикации.

С другой стороны, насколько бы Щапов и Костомаров, Павлов и Бестужев-Рюмин ни были вовлечены в идейную борьбу, сопровождавшую отмену крепостного права и другие преобразования начала 1860‐х годов, содержание их научных работ невозможно редуцировать к отклику на публицистическую злобу дня. Как уже отмечалось в литературе, эти ученые сами были в первом ряду тех, кто формировал у публики запрос на федерализм и критику централизации[31]. Точно так же упрощением была бы и попытка объяснить прекращение поисков федеративного начала в российском прошлом исключительно давлением извне.

Пометы цензоров на сохранившейся в фонде цензурного ведомства корректуре щаповской статьи «Областные земские собрания и советы» свидетельствуют о том, что нарекания у них вызывала не интерпретация областной истории в федеративном ключе, а критика существующих порядков и рекомендации по их усовершенствованию, которые нередко приобретали характер прямой агитации в пользу «необходимости ближайшего, непосредственно-местного дознавания и представительства народных нужд»[32]. Не похоже, чтобы и министр внутренних дел П. А. Валуев, усматривавший в текстах своего подчиненного пугачевщину, разумел под ней обращение к местной истории до московской централизации или провинциальные сюжеты более поздних времен[33]. Иначе говоря, политический радикализм, присущий некоторым из выступлений федералистов, не было основания воспринимать как неизбежное следствие их исследовательской программы. Более того, погружение в прошедшую жизнь областей, к которому они так горячо призывали на рубеже 1850–60‐х годов, могло помочь им обрести своего рода убежище в тот момент, когда выяснилось, что о скором наступлении для России федеративного будущего нечего было и думать. Тем не менее этого погружения не произошло: по мере того как перспективы федерализма становились все более туманными, каждый из них в поисках новых тем для своих исследований все дальше отходил от решения исторической проблемы регионального прошлого.

Такое одновременное разочарование в научной привлекательности проблемы «провинциализма» в условиях сворачивания реформ нельзя, очевидно, объяснить простым совпадением. Утверждение в публичном пространстве риторики сильного политического центра, преодолевшего собственный кризис, – неважно в данном случае, насколько она соответствовала истинному положению вещей, – не могло не способствовать определенной девальвации ценности областной истории, которая изначально предлагалась как альтернатива «централизации». Однако только обращение к самому дискурсу федералистов, как представляется, позволит выяснить, почему эта девальвация в данном случае оказалась столь стремительной и необратимой.

Каков бы ни был общественный резонанс работ авторов, не скрывавших своих симпатий к федерализму в российском прошлом и будущем, острие их критики было направлено против учения наиболее авторитетной в те годы «новой исторической школы», к которой причисляли к исходу 1850‐х годов С. М. Соловьева, К. Д. Кавелина, Б. Н. Чичерина и их последователей. Именно их труды имелись в виду в первую очередь Щаповым, Костомаровым и Бестужевым-Рюминым, когда те уличали предшествовавшую и современную им российскую историографию в игнорировании начала провинциализма и областности. Выбор этой мишени был предопределен всей логикой историографической ситуации. Доминирование в исторической литературе в середине XIX века во многом, если не во всем, обусловливалось тем, насколько убедительно автору удавалось представить «начала» – элементы, развитием которых можно было объяснить ход русской истории. Первые же строки одного из ранних манифестов «новой исторической школы» – рецензии Кавелина на докторскую диссертацию Соловьева 1847 года – не оставляли сомнений по поводу того, какое место среди этих элементов было отведено у них областной истории: «Вся русская история, как древняя, так и новая, есть по преимуществу государственная, политическая (курсив К. Д. Кавелина. – Прим. авт.), в одном, нам одним свойственном значении этого слова. Областная, провинциальная жизнь еще не успела сложиться, когда стало зачинаться и расти государство… Конечно, нет христианской страны, где оно принесло бы себе столько жертв; нет новой истории, которая бы представляла такое целостное поглощение провинциализма государственными интересами. Во всем этом давно уже согласились знатоки русской истории»[34].

Опровергнуть это авторитетное мнение значило совершить переворот в историографии в свою пользу. В наиболее эксплицитном виде критика «новой исторической школы» представлена у А. П. Щапова, который свои выступления перед казанской студенческой аудиторией и в петербургской печати начинал почти одними и теми же словами, подчеркивающими несоответствие между действительным содержанием русского исторического процесса и «идеей централизации», которая «доселе господствовала в изложении русской истории»: «У нас доселе господствовала в изложении русской истории идея централизации, развилось даже какое-то чрезмерное стремление к обобщению, к систематизации разнообразной областной истории; все разнообразные особенности, направления и факты провинциальной исторической жизни подводились под одну идею государственного развития… Местное саморазвитие, внутренняя жизнь областей оставляются в стороне, а вместо того на первом плане рисуются действия государственности, развитие единодержавия, централизации»[35].

Олицетворением этого неприемлемого для Щапова подхода является Соловьев, история которого, «несмотря на все огромное научное значение ее, больше – биография царей и князей, а не всецелая биография или история народа»[36]. В другом месте он дает понять, что причины неудовлетворительности той точки зрения, согласно которой провинциализм был всецело поглощен государственным строительством, для него лежат далеко не только в теоретической плоскости: «Пусть кабинетная, сухая, черствая, подчас даже бессердечно-холодная отвлеченность рассуждает об абстрактной государственной идее, и глумится над идеей живого народа, а обращаясь к действительному государственному положению наших провинциальных общин, проверя лично, самоопытно, собственным наблюдением действительный, жалкий быт, действительные нужды огромных масс провинциального народонаселения хоть в немногих областных, особенно украинных пунктах империи – и в русских, и в инородческих местностях – мы все-таки никак не можем помирить живого горя-злосчастья народного с безжизненно-абстрактной, кабинетной государственной (курсив А. П. Щапова. – Прим. авт.) идеей!»[37]

Костомаров был более сдержан в своих критических выступлениях в адрес «новой исторической школы», но и он с явным неодобрением говорил о том периоде в развитии русской исторической науки, когда она заключила себя «в сфере государственности, считая массы народных поколений, пережившие столетия, не более как материалом для выражения государственных начал»[38]. В характеристике многотомного труда Соловьева, который, по его словам, «во всей истории своей стоит на государственной точке зрения, и народная жизнь является у него не главным предметом, а как бы дополнением к государственной»[39], Костомаров чуть ли не буквально совпадает с Щаповым, по-видимому, даже не подозревая об этом в тот момент.

Отношение Павлова к идеям Кавелина и Соловьева было более сложным, поскольку поначалу этот историк, по его собственному признанию, разделял их. Со временем, однако, торжество государственного начала в московскую эпоху перестало восприниматься им как безусловное благо. Среди потерь, о которых стоило сожалеть, Павлов называл и «областную самостоятельность», процветавшую на Руси в XI–XIII веках и угасшую не в силу внутренней несостоятельности, как было принято думать, а из‐за внешних неблагоприятных обстоятельств[40]. В очерке, посвященном тысячелетию России (1862), одной из двух попыток «серьезного понимания Русской истории» он называл «теорию государственной централизации», в характеристике которой нетрудно узнать построения Соловьева и Кавелина. Стремясь дать сбалансированную оценку этой теории, Павлов отмечал как ее заслуги перед наукой, которые он видел в постановке вопросов о родовом быте и о централизации, в признании благотворного влияния на русское общество западной цивилизации в XVIII и XIX веках и в поисках прогресса в русской исторической жизни, так и недостатки. Главным из числа последних он считал то, что эта теория «до чрезмерности возвышает начало централизации за счет принципа федеративности»[41], – несомненно, с этим упреком охотно согласились бы и Костомаров, и Щапов.

Сходным образом на рубеже 1850–60‐х годов поменял свое отношение к наследию Соловьева и Кавелина Бестужев-Рюмин, чьи научные интересы сформировались в Московском университете под непосредственным влиянием этих профессоров. Если еще в 1858 году продолжающие выходить тома соловьевской «Истории России с древнейших времен» трактовались им как «полная победа того направления, которое… пойдет дальше, и со временем многие эпохи русской истории будут понимаемы совсем не так, как их теперь понимают»[42], то спустя два года он решительно отказывался видеть в трудах представителей «новой исторической школы» последнее слово в историографии.

Поводом высказать накопившиеся претензии в адрес своих бывших университетских наставников и их последователей стала для Бестужева состоявшаяся в 1859 году публикация собрания сочинений К. Д. Кавелина. Критическому анализу этого четырехтомника он посвятил три статьи. Здесь время господства школы, «корифеем которой считается г. Кавелин», однозначно отнесено к прошлому, и поэтому автору представляется уместным ставить вопрос о полной критической оценке ее деятельности, об «указании ее заслуг и увлечений». Помимо видимости нейтралитета, которая обеспечивалась такой позицией критика, сама постановка этого вопроса имплицитно предполагала исчерпанность подходов «новой исторической школы», убежденность в том, что своими силами ей не преодолеть собственные недостатки. Одним из наиболее уязвимых мест критикуемого учения Бестужев-Рюмин считал преувеличение в нем роли государства в русской истории с момента возвышения Москвы[43]. Не осталась без возражения и приводившаяся выше кавелинская фраза 1848 года о преимущественно государственном, политическом характере русской истории и не успевшей сложиться в России областной жизни: особую важность Бестужев придает тому обстоятельству, что «мы начинаем понимать, как неполны и неточны уверения, будто у нас не было провинциализма. Существование местных особенностей, неистребленных даже крутыми мерами „собирателей русской земли“, свидетельствует, что местности имеют более значения в русской истории, чем можно было бы предположить»[44].

Едва ли стоит удивляться тому, что, когда другой обозреватель того же собрания сочинений, историк права Ф. М. Дмитриев, осмелился утверждать незыблемость приговора, когда-то вынесенного Кавелиным в отношении местной исторической жизни[45], Бестужев-Рюмин не замедлил вступить с ним в полемику. В отличие от оппонента, он выражал сомнения в благодетельности для русской жизни политики московских князей, избивавших целые города и «тасовавших… народонаселение, как колоду карт: из Новгорода в Нижний, из Нижнего в Новгород»[46]. Не был он уверен и в том, что предполагаемый мотив этих действий, «общий государственный интерес, о котором говорит г. Дмитриев, не есть плод позднейшего историко-философского отвлечения»[47]. Иначе говоря, по мнению критика, московская централизация обрела смысл и оправдание у Кавелина и его единомышленников лишь в свете учения Гегеля, и эта телеология решительным образом исказила историческую перспективу, в которой следовало бы рассматривать процесс «собирания русских земель».

Один из эпизодов этой полемики, когда на сетования Дмитриева, что Бестужев в своей критике проявляет знакомство «разве только с исторической литературой и не делает никаких исследований»[48], тот отвечал, что он как журналист и «не обязан непременно, в замен теории, которую находит неудовлетворительною, представить что-нибудь более дельное»[49], как будто содержит намек на важный для федералистов источник недовольства сложившимся положением вещей в историографии. Бестужев-Рюмин, который, провалив магистерский экзамен, вместо преподавания в родном Московском университете был вынужден заняться журналистским трудом; Щапов и Павлов, чья ученая карьера протекала вдалеке от столиц; наконец, Костомаров, надолго отлученный от науки во время саратовской ссылки: для каждого из них ресентимент был вполне ожидаемой реакцией на собственное приниженное, если не маргинальное положение в существующей академической иерархии с ее четко выраженными центрами в Москве и Петербурге. Не этот ли ресентимент провинциалов объясняет, почему под прицелом их критики оказались труды тех, чьи привилегированные научные позиции были так прочно увязаны с апологией политической централизации в прошлом?

Действительно, кавелинский тезис о ничтожности местного развития в русской истории, остававшийся для адептов «новой исторической школы» общим местом, если и не превращал изучение истории отдельных городов и областей в бессмысленное занятие, то отводил ему весьма скромное место в системе разделения труда между провинциальными и столичными исследователями. Кавелин, Соловьев и их последователи не собирались отказываться от устоявшихся до них практик, когда поступающие из провинции сведения рассматривались в лучшем случае как источник уточнений отдельных деталей в исторических построениях обобщающего характера, о возведении которых пристало помышлять лишь немногочисленным избранникам, посвященным в премудрости исторической критики, под сенью престижных корпораций вроде Московского университета[50].

Однако, как ни соблазнительна перспектива истолкования мотивов этой критики централизации как завуалированного протеста против чрезмерной централизации в распределении научных ресурсов и навязываемой провинциалам роли поставщиков архивного сырья и инвентаризаторов удаленных от столиц древностей, едва ли в нем следует видеть единственное основание федералистской концепции. Во-первых, Щапова, Костомарова, Павлова и тем более Бестужева-Рюмина никак нельзя назвать типичными для середины XIX века провинциальными любителями старины. За плечами каждого из них были годы учебы в высшей школе, защиты диссертаций, университетское преподавание или по меньшей мере сотрудничество в наиболее авторитетных столичных изданиях своего времени. Похоже, никто из них не видел противоречия в том, чтобы, реконструируя федерализм в российском прошлом на страницах своих трудов, в настоящем использовать все преимущества проживания в Петербурге. Нельзя сказать, что они делали тайну из мотивов, привязывавших их к Северной столице. Оправдываясь перед Погодиным, упрекавшим Костомарова в неприязни к Москве, тот писал: «Я люблю Москву, очень люблю. Дайте мне хоть сейчас тысячи две в год… я Вам брошу Питер навсегда и не пожалею об нем»[51]. Во всяком случае, заинтересованность в столичных контактах просматривается в их деятельности гораздо лучше, нежели попытки поиска единомышленников на периферии. Брошенными мимоходом словами поощрения в адрес исторических сборников, где публиковались местные памятники древности и этнографические материалы[52], едва ли не исчерпывались непосредственные обращения федералистов к жизни российской провинции рубежа 1850–60‐х годов. Во-вторых, ссылка на ресентимент оставляет без ответа вопрос о стремительном и почти синхронном отступлении федералистов с позиций, еще никем толком не подвергнутых проверке на прочность.

Словом, какими бы ни были обстоятельства, подталкивавшие этих исследователей критиковать централизацию и искать ей альтернативу в прошлом, к их выяснению не может быть сведено изучение федералистских построений. Первостепенной задачей такого изучения должен стать анализ дискурса, в рамках которого состоялась постановка вопроса об областной истории как противовесе истории государственной. Этот анализ позволит выявить как подлинное отношение концепций Щапова, Костомарова и других ученых к критикуемым им воззрениям предшественников, так и моменты, обусловившие недолговечность исповедуемого ими своеобразного исторического федерализма.

Прежде всего стоит обратить внимание на специфику дисциплинарного режима, в котором велось обсуждение вопроса о местной истории в 1850–60‐е годы. Мы уже видели, что и федералисты, и их оппоненты соотносили «провинциализм» с русской историей в целом, хотя и предлагали при этом диаметрально противоположные решения этой проблемы. Что же собой представляла «наука русской истории», к требованиям которой апеллировали обе стороны? Еще в середине 1840‐х в серии публикаций Кавелин наметил контуры этой дисциплины указанием на необходимость изучения фактов с их внутренней, а не с внешней стороны, как это было принято раньше, во времена Карамзина и Погодина. Какие из оснований этой науки оставались с тех пор нетронутыми, а какие подвергались ревизии со стороны Щапова, Костомарова и тех, кто шел в эти годы вместе с ними? В наиболее отчетливом виде ответы на эти вопросы содержатся в материалах все той же дискуссии Бестужева-Рюмина и Дмитриева по поводу значения кавелинского наследия.

Дмитриев как верный последователь Кавелина выражал уверенность, что дальнейшие труды по русской истории покажут, «каким важным моментом во внутренней жизни нашего народа было это появление государства, и как несправедливо представлять последнее чем-то внешним для нее и не идущим вглубь ее»[53]. Как выяснилось из последующего обсуждения, Дмитриев в данном случае полемизировал с Костомаровым, который в своей нашумевшей вступительной лекции определял отношение политических форм к истории народа как частный случай диалектики явления и сущности. С одной стороны, поверхностными представлялись ему все попытки не только истолкования событий прошлого, но и «последовательного изображения законодательства, учреждений и быта», которые не были проникнуты потребностью «уразумения народного духа». С другой стороны, «критическая обработка во всех подробностях истории внешних явлений», по убеждению Костомарова, неизбежно предшествует составлению хоть сколько-нибудь удовлетворительной истории народа, ибо «без внимательного рассмотрения внешних подробностей невозможно приступить к внутреннему содержанию». Однако такое равновесие между внешним и внутренним признавалось им только при определении очередности исследовательских задач, но не их важности. Основным предметом исторического изучения, по Костомарову, было все же движение духовно-нравственного бытия народа, которое выражалось «в его понятиях, верованиях, чувствованиях, надеждах, страданиях». В исследовании этой нетронутой пока народной духовной жизни автор вступительной лекции видел «основу и объяснение всякого политического события… поверку и суд всякого учреждения и закона»[54]. Дмитриев же продолжал настаивать на том, что никакой иной истории народа, помимо политической, в России быть не может, ведь «…в создании государства по преимуществу выразилась творческая сила нашего народа»[55].

Вместо Костомарова на эти возражения в печати взялся ответить Бестужев-Рюмин. Выступая против отождествления политической и народной истории, он отвергал и прямолинейное их противопоставление: «Мы того мнения, что бытовая история вовсе не противоречит политической, а, напротив, должна быть в тесной, неразрывной связи с нею; только, разумеется, при ближайшем знакомстве с бытом изменится сама собою относительная важность того или другого события, а главное, перестановится точка зрения»[56].

Когда же Дмитриев попытался оспорить необходимость такой перестановки[57], Бестужев уточнил, что речь идет не о создании иной в своих основаниях истории, а о выходе за узкие рамки уже имеющейся. Если та ее политическая версия, которой придерживалась школа Кавелина и Соловьева, «вообще знать не хочет всякого проявления народного духа», довольствуясь фактами, «совершающимися в высших сферах», то «здесь история цивилизации, культуры… то есть история той почвы, на которой вырастают учреждения». Он полагал, что политическая история, которой придерживалась школа Кавелина и Соловьева, не в состоянии достичь этой цели: довольствуясь фактами, «совершающимися в высших сферах», она пренебрегает «всяким проявлением народного духа»[58]. Неприятие построений Кавелина и его единомышленников проистекает из законного «желания… узнать другие сферы жизни и проследить их взаимодействие». «…Бытовая история вовсе не противоречит политической, а, напротив, должна быть в тесной, неразрывной связи с нею». При этом, по Бестужеву, проблематика политической истории не упраздняется, а помещается в иной, более широкий контекст[59].

От того, насколько радикальной мыслилась эта перестановка, собственно, и зависело отношение федералистов начала 1860‐х годов к наследию «новой исторической школы». На первый взгляд, не только в современных работах ее последователей, но и в старых работах самого Кавелина, где тот обосновывал свое видение задач «науки русской истории», они могли найти немало идей, которые составляли своего рода каркас их собственных построений. Представления об органическом характере исторического развития, безусловное предпочтение внутреннего внешнему и даже учение о народе как главном предмете, которому историки должны уделять первостепенное внимание, – все эти ключевые для Костомарова, Бестужева и их единомышленников моменты были весьма созвучны рассуждениям Кавелина более чем десятилетней давности, а в одной из его рецензий 1847 года они сконцентрированы в такой степени, что выглядят как цитата из программной статьи того же Щапова: «Теперь мы начинаем понимать, что факт, вырванный из цельной совокупности народной жизни, ничего не значит и совершенно непонятен; так что для его действительной, верной оценки нужно изучать историю народа как саморазвивающийся живой организм, в строжайшей постепенности изменяющийся вследствие внутренних причин, которым внешние события служат или выражением, или только поводом к обнаружению»[60].

Вместе с тем безоговорочное признание «новой исторической школой» политических институтов московских Рюриковичей неизбежным и необходимым элементом, обеспечившим целостность русского исторического процесса, становилось настоящим камнем преткновения на пути в ряды ее сторонников для исследователей, которые допускали существование федеративной альтернативы в российском прошлом. Положение не спасали и осторожные замечания федералистов, как будто призванные заретушировать отличительные черты создаваемой ими истории народа, вроде тех, что делали Костомаров, сетовавший на недостаток критической обработки истории внешних явлений, или Бестужев-Рюмин, которому представлялось, что из‐за слабой освоенности исторических источников «можно о духе народа и о том, как он относился к своим учреждениям, делать почти что гадательные предположения»[61]. Как только дело касалось вопроса о московской централизации, критики «новой исторической школы» забывали об этих ограничениях и проявляли крайнюю неуступчивость в полемике.

Костомаров недвусмысленно давал понять слушателям своей вступительной лекции, что поворот Руси от федеративности в сторону единодержавия был вызван неблагоприятными внешними обстоятельствами – монгольским нашествием и усилением давления со стороны Польши[62]. Бестужев-Рюмин категорически отказывался видеть в «собирании земель» Москвой проявление творческой силы народа, сомневаясь, что на Украине, в Новгороде, Вятке и Поморье «Московское государство было явлением желательным»[63]. Щапов же и вовсе был склонен противопоставлять друг другу народ как органически связанное самобытное целое и источник централизации – княжескую власть, принадлежавшую к «чуждому, пришлому, извне налегшему и наслоившемуся началу личному, варяжскому, боярскому, волостельскому, наместническому, вотчинному»[64]. Очевидно, поиски федеративного начала обретали для каждого из них смысл только в том случае, если им удавалось переместить фокус внимания с эволюции политических форм на другие стороны исторической жизни, а в создании Московского государства они переставали усматривать непосредственное проявление народного духа.

Однако, как бы ни был существен этот пункт расхождения федералистов с Кавелиным, Соловьевым и их последователями, в целом обращение к истории народа и проблеме провинциализма, как мы видели, было осуществлено ими в том же дискурсивном режиме, в котором вели свои изыскания представители «новой исторической школы». Расширение исследовательских рамок за счет истории быта, как это формулировал Костомаров, или истории цивилизации, по версии Бестужева-Рюмина, безусловно, впервые давало возможность увидеть самостоятельную жизнь областей в прошлом. Тем не менее отдельный интерес вызывает вопрос, не предрешало ли существование самих этих дисциплинарных рамок результаты поисков федералистов. Если политические формы московской государственности представлялись им слишком тесными для того, чтобы вместить в себя полностью содержание народной жизни, то следует рассмотреть, не стало ли предметное поле истории народа, понимаемого как органическое целое, прокрустовым ложем для областного начала, судьбы которого они намеревались проследить.

Прежде всего представление о народе как о едином организме подталкивало федералистов к пониманию областей как его органов. По всей видимости, дальше других по этому пути продвинулся Щапов, настаивавший, что «русская история, основанная на одной идее централизации, исключающая идею областности, есть то же, что отрицание существенного, жизненного значения областных общин, как разнообразных органов, в составе и развитии целого политического организма всего народа. А кто не знает, что без знания устройства и отправлений отдельных органов тела нельзя понять жизни и отправлений целого организма?»[65]

Если оставить в стороне наступательную риторику щаповского высказывания, будет нетрудно заметить, что такое уподобление нельзя назвать удачной находкой для оппонентов централизации. В самом деле, хотя организм и состоит из органов, последние без первого не существуют. Значение органов может быть сведено к функциям организма. Более того, в продолжение этой метафоры напрашивается уподобление централизации принципу, координирующему функционирование этих органов в интересах целого.

Нельзя сказать, что федералисты остались нечувствительны к ограничению, вытекающему из такой интерпретации организма. Преодолеть его можно было бы, допустив возможность отдельным органам по мере их роста обретать обособленное существование. Как известно, к такому решению этой проблемы склонялся Костомаров, который насчитывал в древней Руси шесть самостоятельных, хотя и родственных друг другу народностей[66]. Окончательно примирить их в составе одного целого – будь то политический союз или наука русской истории – могло, по мысли ученого, только федеративное начало.

Но распространялась ли эта идея федерации за пределы того славянского ядра, с рассмотрения которого было принято начинать русскую историю задолго до федералистов? Может показаться странным, что такая удобная на первый взгляд мишень для их критики, как имперская природа современной им России, по большому счету ускользнула от внимания Щапова, Костомарова и их единомышленников. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что проблема строительства Российской империи в проникнутом органицизмом историческом дискурсе середины XIX века была вытеснена темой централизации, так и оставшись своего рода «слепым пятном» федералистских построений даже тогда, когда, казалось, они оказывались в одном шаге от постановки этого вопроса. Так, в своей казанской лекции Щапов рассуждает: «…когда мы говорим дух, характер, миросозерцание, идея русского или великорусского народа, то невольно представляется другой вопрос: да есть ли, образовался ли единичный, цельный тип великорусской народности, чтобы можно было об ней составить единичную, цельную, возможно полную и отчетливо ясную идею?».

Однако затем, упомянув финские и «турко-татарские» племена, среди которых издревле устраивались славяне, исследователь как будто забывает о собственном замечании, что эти племена «доселе еще населяют целые области и сплошными массами пестреют среди русского народонаселения». Его внимание настолько поглощено исторической борьбой «областного элемента и народности с централизацией и государственностью», что создается впечатление, будто роль финнов и татар исчерпывалась для него претворением их в состав великорусов[67]. Ни подчинение великорусских областей Москве, а затем Петербургу, ни ассимиляция разнообразных племен преобладающей численно славянской народностью не стали для Щапова и других федералистов поводом поразмышлять, что же изменилось в характере местной исторической жизни в связи с утверждением империи.

Особенно удивительно, что к критике империи Щапова не побудило даже то, что он оказался в числе первооткрывателей колонизации как одного из ключевых феноменов в истории России. В последующем эта тема заняла важное место в его трудах[68], но это произошло уже после того, как идеалы федерализма потеряли для него свою привлекательность. Для Щапова начала 1860‐х годов изучение русской колонизации – не более чем ключ к пониманию естественно-географических и этнографических процессов, которые вели к образованию областей. Эти органические целостности сглаживали в его построениях острые грани взаимоотношений между колонизаторами и колонизуемыми, между метрополией и колониями.

Наконец, нельзя обойти стороной еще одну, возможно, самую серьезную проблему, неразрешимость которой в рамках федералистского дискурса заставляла с наибольшей отчетливостью почувствовать тупики, в которые зашло обсуждение провинциализма в годы «великих реформ». Речь идет о приложении той неразрешимой в оптике Просвещения антитезы «архаики» и «современности» в том виде, как она развернута Мишелем Фуко в его размышлениях по поводу ответа Канта на вопрос «Что такое просвещение?»[69], к истории народа как органической целостности. Вдохновлявший федералистов начала 1860‐х годов идеал, который подразумевал продуманный до тонкостей баланс интересов политического целого и составляющих его частей, в конечном счете оказывался чем-то вроде недостижимого миража перед лицом развалин древнего областного быта, на которые они тщетно пытались опереться. Собственно, для «новой исторической школы» эта проблема соединения «архаики» и «современности» также была актуальна. Но если Соловьев, Кавелин и их последователи, взяв за отправной пункт своего дискурса «государственное начало» и взвалив тем самым на себя бремя оправдания всего, что делалось во имя торжества государства (отсюда их апология Ивана Грозного и почитание Петра I), оставались в ладу с завещанной им Просвещением рациональностью, то федералистам, избравшим в качестве противовеса «государственному началу» принцип народности, довелось оказаться в заведомо проигрышном положении.

Обращение к незрелому, согласно просвещенческой парадигме, народу делало их задачу несопоставимо более трудной, если вообще разрешимой, по сравнению с той, что стояла перед их оппонентами, апеллировавшими к рациональности государства. Несмотря на уязвимость собственных позиций, федералистам рубежа 1850–60‐х годов удалось за короткий срок обнаружить в народной истории целый ряд вопросов, на которые долгое время никто не обращал внимание. Они были первыми, кто с первоисточниками в руках начал сеять семена сомнения в том, что самое важное в истории России всегда происходило в ее политическом центре. Само формирование такого центра, благодаря Щапову, Костомарову и их единомышленникам, впервые в научной литературе было представлено скорее как неоднозначная проблема, нуждающаяся в изучении, нежели как очевидный и долгожданный поворот исторической жизни в правильное русло. Отказавшись идти проторенной предшественниками дорогой, эти ученые не позаботились заложить прочный фундамент под свои федералистские построения и вскоре были вынуждены заново начинать свои поиски. Но именно им принадлежит заслуга открытия насыщенной событиями жизни областей, которые не потеряли своей самобытности еще долгое время после присоединения их к Москве, а согласно Щапову, не утратили их окончательно и в имперский период российской истории.

Кэтрин Пикеринг Антонова

Региональная парадигма экономического развития в России XIX века[70]

Несколько десятилетий эпохи Холодной войны были отмечены активной дискуссией в западной литературе о протоиндустриализации как необходимом этапе между доиндустриальным периодом и приходом развитого капитализма. При этом как сторонники, так и противники этой концепции сходились во мнении, что развитие капитализма происходит по линейной траектории и состоит из ряда стадий. За прошедшие после дискуссии годы сотни региональных исследований показали, что протоиндустриализация – по крайней мере, в том виде, как ее впервые определил в 1972 году Франклин Мендельс[71], – не всегда вела к индустриализации как таковой. В ряде регионов индустриализация не включала в себя эту стадию, в других случаях об индустриализации не приходится говорить и сейчас.

В настоящий момент теория протоиндустриализации едва ли воспринимается историками серьезно, однако она до сих пор упоминается в рамках университетских курсов, чаще всего в качестве иллюстрации к рассказу о «канонической» британской индустриализации, так часто заслоняющей остальные формы этого процесса. Подобный угол зрения представляет остальной мир лишь догоняющим развитую Великобританию. То, что у развития есть множество форм и оно не обязательно имеет линейный (и уж тем более поступательный) характер, нередко игнорируется. Исследователи региональной перспективы по-прежнему проблематизируют концепции, доставшиеся им в наследство со времен Холодной войны, в то время как исследователи национальных государств все так же не могут справиться с идеей «отсталости». Однако именно переосмысление этих аспектов способно подтолкнуть нас к тому, чтобы преподавать и исследовать историю экономического развития в ее истинном виде, в каком она предстает на страницах архивных документов[72].

В отношении дискуссии о протоиндустриализации историки, изучающие экономическое развитие России XIX века, традиционно проводят различие между Черноземьем, где урожаи (особенно зерновых) были достаточно высокими, и Нечерноземьем, где вследствие невысокой плодородности земли развивались деревенские «ремесла». Последние и создали, как учит теория, условия для формирования протоиндустрии, а потом и настоящей фабричной промышленности. Неудивительно поэтому, что большая часть исследований протоиндустриализации в России XIX столетия посвящены либо центральному промышленному району, включающему в себя Москву и Иваново, либо же основаны на отдельных примерах из истории нечерноземного региона, иногда в сравнении последнего с Черноземьем[73]. Различие между двумя основными климатическими зонами кажется очевидным – и все же оно одновременно слишком обобщенно и слишком узко[74]. Я предлагаю альтернативную модель понимания экономического развития – модель, которая принимала бы во внимание новейшие исследования экономики регионов и помогала бы историкам более внимательно изучать тонкие территориальные отличия, обеспечившие тот или иной результат – как в России, так и во всем мире. В рамках этой парадигмы речь не будет идти о «стадиях развития» и поступательном движении; их заменят термины, которые позволяют более адекватно описать региональную вариативность экономического развития.

Прежде всего, важно понимать, что невысокие доходы от сельского хозяйства во многих регионах России не могли не подтолкнуть крестьян к поиску альтернативных форм занятости – но и те крестьяне, что были полностью заняты в сельскохозяйственном цикле, зимой также вели кустарный промысел. Отметим: этот сценарий теория протоиндустриализации считает наиболее типичным. Многие крестьяне, вовлеченные в кустарное производство, и даже фабричные рабочие вели также и огородное хозяйство, стараясь тем самым разнообразить свое питание. Не менее значим тот факт, что под «центральной промышленной зоной» историки обычно понимали текстильные фабрики Москвы и Иваново или прочие формы производства, рассредоточенные по всей территории Центральной России. Но ведь города и деревни были центрами специализированных текстильных кустарных производств задолго до появления промышленных производств. При этом их товары были широко востребованы. Примеров тому множество: от продукции организованных в артели вязальщиц Владимирского и Галичского уездов в первой половине XVII века до тысяч пар шерстяных чулок «из Ярославля» и вязаных изделий из Великого Новгорода в начале следующего, XVIII столетия. Вероятно, вязаные чулки и перчатки, правда, в меньшем количестве, также изготавливали для продажи в Казани, Калуге и Тихвине[75]. Кроме того, разделение на Черноземье и Нечерноземье оправдано лишь в отношении тех регионов империи, где преобладало крепостное хозяйство, но оно никак не применимо к территориям на западной границе империи, где были хорошо развиты обработка шерсти и льна, ткачество и вышивание, или районам раннего промышленного производства, таким как Урал.

В то же время само определение протоиндустрии в максимально общей формулировке (производство товаров специализированной рабочей силой и продажа их за пределами региона, где они произведены) игнорирует и важные различия между типами крестьянских кустарных производств, и отношения между городом и деревней, и региональные особенности торговли, труда и организации общества. Для текстильного производства определяющими факторами являются техническое получение волокон, влияющее на способы их обработки (прядение и ткачество), их структура и другие свойства, понимание того, что именно можно из них изготовить и при каких обстоятельствах. Кроме таких факторов, как, например, возможность использовать технику валяния или способы получения средней длины волокна, важно и наличие трудовых ресурсов – крестьян, готовых постоянно работать на производстве. Другие кустарные промыслы также определяются существующими ограничениями: как сохранять свежими тульские пряники; как транспортировать алкоголь и приспособиться к вмешательству правительства в процесс его производства и продажи; как добывать сырье для металлообрабатывающей промышленности и т. д. При этом важно понимать, что на жизнеспособность кустарного производства близость большого торгового города (например, Нижнего Новгорода) или Волги как торгового пути влияла столь же существенно, как и урожай зерновых или структура рынка труда, а деревня, столетиями создававшая репутацию центра иконописи, пользовалась всеми преимуществами своего «бренда» и обладала традициями обучения необходимым навыкам[76].

Историки явно преувеличивали и различие между крепостными, платившими оброк и производившими и продававшими товары по собственной воле (или по приказу помещика), и теми, кто отрабатывал барщину на помещичьих полях, а в остальное время работал на своей земле: последние были «привязаны» к земле лишь во время сезонного сельскохозяйственного цикла (при том что работа была возможна только при дневном свете). Исследователи крепостного права используют в основном документы, составленные богатейшими землевладельцами и их управляющими, – материалы, действительно содержащие множество деталей о повседневном управлении крупным помещичьим хозяйством. Из этого возникает распространенный в западной литературе вывод о том, что в России крепостное право было менее патримониально по сравнению, в частности, с североамериканским рабовладением, так как власть отсутствующего постоянно в имении крупного помещика представляется более отдаленной[77]. Однако у богатых помещиков также была возможность инвестировать в промышленное производство, основывая, например, мануфактуры в Москве. Это было выгоднее, чем сажать нескольких ткачей в сарай в собственном поместье, как это делали менее состоятельные (и часто не замечаемые историками) землевладельцы. Кроме того, большие предприятия, руководимые наемными управляющими, чаще работали по четким правилам, не полагаясь на личные отношения и переговоры с работниками.

Большинство крестьян в частном владении действительно работали на помещичьих полях. Без сомнения, многие землевладельцы, жившие в своих поместьях, знали своих крепостных по имени. Финансовая нестабильность барского хозяйства часто заставляла помещиков договариваться об использовании труда крепостных в иных, более сложных схемах[78]. Вот один из подобных примеров. Имения помещика средней руки Андрея Чихачёва были разбросаны по нескольким уездам Владимирской губернии, некоторые из них – в непосредственной близости к центру текстильной промышленности в районе Иваново – Тейково[79]. Основу хозяйства составляло сочетание барщины и оброка. Разделение труда между крестьянами (в основном мужчинами) предполагало работу на полях, выращивание льна и разведение овец. Другая часть крепостных (возможно, в какой‐то мере те же самые люди) ткали у себя в избах. Дворовые (женщины, а также часть мужчин-ткачей), вероятно, иногда работали на полях в обмен на месячину, однако их основным занятием было ткацкое производство – они пряли, ткали, вязали и шили у себя дома или в отдельных постройках в деревне Дорожаево под Шуей. Их работу тщательно документировала и заносила в особые книги сама помещица Наталья Чихачёва[80].

Исследователю середины ХХ века было трудно представить, что произведенные крестьянами товары могли быть изысканными и конкурентоспособными. Отчасти это происходит потому, что историки стремятся рассмотреть проблему в масштабе всей империи[81]. Однако, если мы возьмем в качестве примера все тот же текстильный кластер Иваново – Тейково, становится ясно, что низкие урожаи и предпочтение, отдаваемое оброку, а не барщине, сами по себе не объясняют причины появления и укрепления здесь текстильного производства[82]. Большую роль в этом процессе сыграли и близость торгового Суздаля, и прекрасный почтовый тракт, который вел к Москве и другим городам, и то, что выращивание льна и разведение овец было здесь делом выгодным. Все это помогло создать в регионе текстильную промышленность, история которой насчитывала уже как минимум двести лет к тому моменту, когда механизация прядильно-ткацкого процесса сделала оправданным ввоз в Россию хлопка. Возможно, самое важное – Владимирская губерния была центром распространения офеней – странствующих торговцев, которые создавали товарообмен между городами и даже между деревнями. Из записей Натальи Чихачёвой и ряда других источников мы знаем, что офени были настолько профессиональны и организованны, что для защиты своих торговых секретов создали особый тайный язык[83].

Определение протоиндустриализации, по Мендельсу, предполагает, что производство еще не было механизировано, когда появилась организация и расширенные структуры рынка, которые помогли впоследствии появиться изобретениям, совершившим революцию в текстильной промышленности в Великобритании конца XVIII века. Прежде всего это прядильный станок (spinning jenny) и целый комплекс приспособлений для механизации прядильно-ткацкого дела, которые ускоряли производство, но вместе с тем требовали больших фабричных помещений. Такими машинами все чаще управляли не женщины, а мужчины.

Этот конкретный пример из истории экономического развития севера Великобритании использовался как модель, согласно которой организация производства и формирование рынка ведут к механизации и маскулинизации, то есть к «прогрессу», как его понимали ранее. Популярность этой модели объясняет интерес мужчин-историков середины ХХ века к прядильному станку несмотря на то, что само прядение столетиями было делом женщин. В английском языке само слово «прядильщица» (spinster) со временем стало означать «незамужняя женщина», а «палка для кудели» (distaff) стала маркировать отсылку к женскому пространству и культуре – например, в выражении «по женской линии» (on the distaff side). Игнорируя роль этого скромного предмета домашнего обихода в более ранние столетия, историки внезапно проявили интерес к spinning jenny как к пусть и примитивному, но станку – знаку наступающей эпохи механизации текстильного производства. Большое количество прядильных станков, как утверждалось, было прямым знаком того, что вся экономическая система региона «двигалась» к механизации, приближая наступление капиталистической индустриализации. Соответственно, историки российской экономики в поиске признаков наступления капитализма XIX века стремились обнаружить фабричные здания, заполненные прядильными машинами. Такой поиск редко оказывался удачным (что неудивительно: фабрики здесь действительно встречались нечасто), и факт отсутствия объявлялся очередным признаком российской отсталости.

Историков вводит в заблуждение и непонимание того, как выглядел прядильный процесс, а также закрепившаяся в сознании установка, что «успешное» развитие непременно должно проходить определенные стадии. Самопрялки появились в Восточной Европе примерно в то же время, что и на западе континента[84], однако в российских документах прядение упоминалось редко. При этом мы не сможем найти в них указания на то, исключительно ли на веретене или на самопрялке была выполнена работа. И все же из источников, в частности документов хозяйства упоминавшейся выше семьи Чихачёвых[85], становится ясно, что и до, и после появления прядильных станков для обработки хлопка в Иваново и постепенной механизации шелкопрядения и ткачества в Москве лен и шерсть часто пряли вручную. Причина заключается в том, что разные волокна обладают разными свойствами: один и тот же станок не может обрабатывать длинные волокна льна или шелка, средние по длине волокна шерсти и тем более короткие волокна хлопка. Более того, волокна хлопка, шелка и льна очень прочны, но при этом не обладают эластичностью, а волокна шерсти, напротив, непрочны, но исключительно эластичны. Волокна хлопка во время обработки необходимо крепко перекручивать (иначе они распадутся), но нить, которая получается в итоге, – достаточно мягкая. Короткие шерстяные волокна, если их сильно перекрутить, наоборот, становятся жесткими и грубыми. Волокна же льна скручивать нет необходимости: они будут держаться без дополнительного усилия. Наконец, попытки прясть лен или шелк на станке, предназначенном для шерсти или хлопка, неизбежно приведут к тому, что нити перепутаются. Таким образом, мы видим, насколько неверным является стремление увидеть, как «текстильное производство» единообразно переходит от простых машин к сложным, демонстрируя «прогресс», ведь каждый тип волокна требует своего подхода. Переработка льна не была полностью механизирована до конца XIX века, а довести процесс механической обработки до совершенства смогли лишь в начале ХХ столетия. Некоторые виды узорного тканья камковой ткани выполнялись вручную до конца XX века[86]. При этом в кластере Иваново – Тейково лен оставался наиболее доступным и популярным «сырьем» до отмены крепостного права, когда импортные станки и импортный хлопок помогли огромному и полностью механизированному производству хлопковых тканей вытеснить – но не уничтожить – мелкие предприятия по переработке льна и шерсти[87]. Непрофессиональные пряхи или те, кто занимался обработкой льна в перерывах между другими домашними делами, чаще всего пряли на обычном веретене – его удобно носить с собой и легко заменить[88]. Неудивительно поэтому, что веретено считалось самым удобным приспособлением для льнопрядения у крестьян. Это объясняет, почему историки, стремящиеся обнаружить в подобных хозяйствах самопрялки, никак не могут этого сделать.

Сравним региональное преимущество кластера Иваново – Тейково перед Оренбургом, который не был центром текстильного производства и где социальная база производства была иной. В Оренбурге существовала давняя и успешная традиция текстильного производства, созданная распространенными ручными мануфактурами, продукция которых продавалась в том числе и за границу. Работа здесь, как и в Центральной России, также в основном велась на дому ткачихами-крестьянками. Оренбургские пуховые платки ткались из шерстяной пряжи, сделанной из козьего пуха. Считается, что это производство возникло как специализированная форма кустарного промысла в XVII веке, после того как казаки усовершенствовали технологии, заимствованные у степных кочевников. В дальнейшем улучшить эти технологии в XVIII веке помогла деятельность Петра и Елены Рычковых. Последней в 1770 году была «присуждена золотая медаль Вольного экономического общества за несравненное качество вручную спряденных и вязаных товаров»[89]. Хотя попытки экспортировать пух или коз с целью расширить рынок сбыта потерпели неудачу, сами платки во второй половине XIX века выставлялись на международных выставках и продавались как предмет роскоши в Великобритании[90]. Рычковы сыграли ключевую роль в организации производства и вывода оренбургских пуховых платков на рынок. Это производство, впрочем, не требовало повседневного контроля, какой присутствовал в хозяйстве помещицы Чихачёвой. После смерти Рычковых производство платков не стало менее популярным и процветало при новых поколениях предпринимателей и промышленников. Трудовые навыки традиционно сохранялись внутри семьи: за разведение коз обычно отвечали отцы и сыновья, а жены и дочери пряли шерсть и вязали платки.

Если дореформенное Иваново – Тейково может служить примером поместного производства, то Оренбург до наших дней остается моделью производства ремесленного, немеханизированного и сосредоточенного прежде всего в индивидуальных хозяйствах. При этом в последнем случае продукция выходила на обширный рынок далеко за пределами региона с помощью посредников. Эта форма протоиндустриализации наиболее близка канонической (британской) схеме. Однако такое производство совершенно не обязательно должно переходить в какую-то более развитую стадию. Показательно, что в Оренбурге этого и не произошло. Я полагаю, что описанную модель точнее будет назвать ремесленной[91].

Советский период истории оренбургского текстильного производства подтверждает такое определение: советская власть признала экономическую ценность этой «кустарной промышленности» и по-марксистски решила подтолкнуть ее к превращению в настоящую городскую индустрию, введя государственный контроль за средствами производства. Если в дореволюционный период женщины пряли и ткали дома, обучаясь соответствующим навыкам и передавая их друг другу и дочерям, то теперь их переводили в большие помещения, называемые «фабриками». При этом, как ни парадоксально, форма работы совершенно не изменилась – ни на одном технологическом этапе механизировать и автоматизировать производство платков невозможно даже сейчас[92]. Новое «фабричное» пространство повлияло на способы передачи навыков и обучение узорам, но ни в экономическом, ни в технологическом отношении никакой роли не сыграло: оба эти аспекта были доведены до совершенства еще в XVIII веке.

Другие локальные примеры ручной выделки тканей пока изучены слабо и, что не менее важно, не соотнесены с историческим контекстом. Еще в конце XIX века Софья Давыдова исследовала производство коклюшечных кружев в России. Ее работы включают в себя обзор производства по регионам и множество технологических деталей[93]. Вероятно, оттуда взято пояснение к одной из иллюстраций в альбоме о пятисотлетней истории текстиля под редакцией Дженнифер Харрис. На одной из иллюстраций можно увидеть прекрасный льняной полог для кровати, обшитый по краям коклюшечным кружевом и сделанный, как указано в пояснении, в конце XVIII века. Он представляет собой «домашнюю вышивку типичного для той эпохи качества, выполненную в мастерской, какие существовали при очень богатых домохозяйствах»[94]. Историки искусств и специалисты по истории тканей отмечали существование таких деревенских и исключительно ручных производств, продукция которых была востребована, что часто приносило неплохую прибыль владельцам, тем не менее в обзорах российской экономики такие производства почти никогда не фигурируют.

Кроме ивановской текстильной промышленности лучше всего документировано московское шелковое производство[95]. Организацию последнего также можно легко сопоставить с тем, что существовало в Западной Европе. Именно потому в шелковой промышленности древней российской столицы историки ХХ века находили черты развитого производства – множество фабрик явно «современного» типа существовало в Москве еще с XVIII века, но даже в этой модели они обнаруживали некоторую отсталость: московские фабрики считались менее успешными, чем британское производство того же времени. Великобритания экспортировала главным образом хлопковые ткани и сукно, используя особенный проприетарный способ выделки последнего, а Москва специализировалась на экспорте шелковых тканей и конкурировала не с Британией, а с Францией, где производство шелка имело значительно более долгую традицию. Текстильное производство в Москве имеет большое значение как пример промышленного развития при поддержке государства. Роль государственного поощрения при этом варьировалась в разные периоды – от прямых инвестиций и государственных заказов на выгодных условиях до попыток стимулировать вложения в бизнес из‐за рубежа. Вместе с тем изучение текстильного производства в Москве нельзя перевести на уровень обобщений, если предварительно не разграничить производство шелка, с одной стороны, и ручное производство ткани (вязание) – с другой. Оба производства традиционно пользовались государственной поддержкой, однако стоит иметь в виду и ряд существенных различий. Шелк-сырец ввозили в Россию из‐за границы, и конечную продукцию – тонкую ткань с гладкой и блестящей поверхностью – можно было дорого продать при условии выхода на рынок с достаточным уровнем покупательской способности. Логично, что центром шелкового производства стала Москва, где сходились как международные, так и межрегиональные торговые пути, где жили богатейшие коммерсанты, где было больше всего свободной рабочей силы и экономических мигрантов – крепостных. Наконец, Москва была в зоне внимания петербургского имперского правительства, которое создавало для города выгодные экономические условия, способствовавшие привлечению иностранных инвесторов. Последние привезли в Москву новейшие технологии шелкоткачества, такие как, например, жаккардовский станок, автоматизировавший выполнение сложных узоров. Для льна подобная технология была разработана лишь сто лет спустя.

На протяжении XVIII века московские текстильные фабрики также выпускали шерстяные, хлопковые и – в меньшей степени – льняные ткани, а также готовые предметы одежды. Если большая степень автоматизации была недоступна, производство велось в больших мастерских при помощи самопрялок и ткачей, работавших парами на больших ткацких станках (до изобретения самолетного челнока, который убыстрил процесс, сделав его при этом более опасным). Все эти крупные мануфактуры размещались в Москве не потому, что в других городах выпускать продукцию такого же или лучшего качества было невозможно, и не потому, что в Москве производство было более экономичным. Производство было развернуто в Москве с таким размахом, поскольку его главной целью было обеспечение огромной российской армии и флота: ткацкая промышленность в Москве превратилась в специализированную индустрию, тесно связанную с потребностями государства, а не нуждами рынка[96].

Как уже упоминалось, ручное производство ткани (вязание) было схоже с производством шелка (ведь шелковые чулки часто именно вязали), однако существовал ряд технологических особенностей. Круговые вязальные машины в Москве были устроены еще Петром I в 1704 году, так что можно было бы назвать вязальную индустрию одним из самых ранних механизированных производств в стране[97]. Тем не менее носки и наголенки чулков, как и пальцы перчаток, все равно приходилось довязывать вручную вплоть до ХХ века. Это делало промышленное вязание одним из самых первых модернизированных текстильных производств и одновременно одной из наиболее традиционных моделей выработки[98]. Для Москвы это означало, что шелкопрядильные фабрики и небольшие мастерские, где на механических вязальных машинах изготавливались шелковые или шерстяные трубчатые заготовки для чулок и перчаток, находились в постоянном, фактически ежедневном контакте с крестьянками, которые вязали дома, время от времени прерываясь на другие занятия. Иными словами, в этом случае мы видим, что фабрики и мастерские, являвшиеся примером городского производства, существовали задолго до так называемой протоиндустриальной стадии, при этом они взаимодействовали с крестьянками, которые сдавали готовую продукцию за деньги посредникам (пример кустарного производства, связанного со стадией протоиндустриализации). Крестьянки продолжали вязать чулки и перчатки у себя дома еще и в ХХ веке. Даже сейчас бесшовный и эластичный вязаный носок или перчатки, которые сгибаются под любым углом, а значит, позволяют любое движение, можно сделать только вручную – ручное вязание создает товар лучшего качества, а изделие, произведенное механическим путем, к тому же придется сшивать на станке.

В этой статье описано лишь несколько региональных примеров – от поместного производства в Иваново – Тейково до ремесленного в Оренбурге, от урбанизированного промышленного производства в Иваново после отмены крепостного права до столь же урбанизированного и схожего по структуре, но явно работающего под надзором государства московского шелкопрядения, которое не только велось на городских фабриках, но и было тесно связано с ручным вязанием в деревнях. Мы уже знаем, что идея протоиндустриализации определяет или объясняет далеко не каждый экономический феномен и не подходит для описания каждого из приведенных примеров. В качестве более конкретной альтернативы я предлагаю новый термин – «параиндустрия». Он описывает лишь специализированную организацию труда и выведения товара на рынок, освобождая эти факторы от привязки к определенной «стадии» развития производства. «Параиндустрия» не предполагает движения от менее развитой «стадии» к более развитой, не требует постоянной, все более усложненной механизации (последняя во многих случаях необязательна, а для некоторых видов продукции – вредна). Другие признаки протоиндустриализации в ее традиционном понимании при этом могут сохраняться. В целом параиндустрию можно определить как набор признаков, которые способны проявляться в конкретный исторический момент в любом производстве. К таким признакам можно отнести: организацию труда через его разделение на специализированные виды работ, требующие квалификации; организованное управление процессом (самоконтроль или внешний контроль, координация отдельных процессов); организованную стратегию сбыта – для того чтобы продукцию не только довести до локального потребителя, но и «брендировать» ее как обладающую особыми свойствами и потому пользующуюся более широким спросом. Такой «брендинг» делает продукцию привлекательной для покупателей не только в регионе, где она произведена и где есть люди, способные судить по опыту о ее качестве или получить информацию напрямую от производителя. Конечно, брендинг – это современное понятие. Однако очевидно, что сама идея брендинга появляется в тот момент, когда регион или производитель впервые становится известен в связи с конкретной продукцией. Я полагаю, что идея брендинга была вполне понятна задолго до начала XIX века и зависела не от механизации производства или организации труда, а от прибыли и «экономического успеха». Брендинг далеко не всегда регионален, но terroir[99] конкретной продукции (ассоциирование свойств товара с характеристиками места, где он произведен) формирует мотивацию к покупке конкретного товара. Возникает своеобразный экономический «трюк», который, надо сказать, намного хитрее, нежели тот, при помощи которого несколько прях или ткачих, производящих не менявшийся столетиями набор действий, переводятся в одну большую комнату, которая с этого времени именуется «фабрикой».

Каждый из «параиндустриальных» параметров можно и нужно изучать и описывать отдельно. Далеко не всегда все параметры могут быть собраны в одной точке, и все же их сочетание более точно, нежели идея протоиндустриализации, передает ключевые признаки сложной производственной операции, выполняемой структурой более разветвленной, чем семейное или индивидуальное хозяйство, например упомянутой выше системой поместного производства. Это может быть производство набивных хлопковых тканей в Иваново 1840‐х годов на мануфактурах, принадлежавших крепостным крестьянам, которые в дальнейшем превратились в полностью механизированные фабрики, или вязание перчаток в Тихвине, которое делало возможным сбыт произведенных вручную шелковых перчаток в Москве в тот период, когда прядение и тканье шелка, как правило, было уже давно механизировано. К параиндустрии можно отнести и такое производство, как иконопись.[100]

Суть идеи параиндустрии – не в механизации, а в различиях между организацией производства и брендингом продукции. Параиндустрия может существовать в любой точке в любой исторический момент, не приводя к какому-либо конкретному следствию. Для нее главным остается утверждение, что «экономический успех» определяется не наличием прибыли, а ее ростом. Однако здесь важны и соображения иного рода. Экономический рост не бесконечен: если во главу угла ставить прибыль, мы приходим к экономическим циклам роста и падения. Старые способы извлечения прибыли перестают работать, открываются новые и так далее. К тому же прибыль – не синоним качества продукции. Стремление к все возрастающей прибыли выводит в приоритеты скорость и объем производства. Качество становится компромиссным фактором, а иногда намеренно снижается, чтобы потребитель снова и снова приобретал товар. Но что, если мы будем оценивать экономический успех по принципу его стабильности и устойчивости, а не роста и прибыльности? В этом случае британская модель индустриализации не будет казаться абсолютно доминирующей и из истории успеха превратится в пример колоссального провала. Глобальная экономическая империя была построена только для того, чтобы исчезнуть, чтобы вогнать страну в долги, выиграв две баснословно дорогие мировые войны. В эти расчеты даже не включены огромные человеческие и моральные затраты на экономическую экспансию Великобритании и ее последующее сворачивание. Если мы предпримем поиск примеров более стабильного и устойчивого промышленного развития, то он неизбежно уведет нас в сторону от глобальной экономики и выведет на региональную перспективу, ведь именно на региональном уровне тесно связанные и небольшие по размеру рынки контролируют качество производства и его долговечность, а локальные экономические факторы позволяют усилить его эффективность, экономическую привлекательность и расширить доступ к продукции[101].

Подводя итоги, можно сказать: если понимать протоиндустриализацию как отдельную и относительно краткую стадию экономического развития конца XVIII – начала XIX века, возникающую между более ранней, «феодальной»[102] стадией производства с ее крепостным сельским хозяйством и ремеслами и более поздней стадией полностью механизированной фабричной индустриализации, то протоиндустриализации в России не существовало. Текстильное производство в России нельзя назвать отсталым лишь на том основании, что британские производители тканей в целом опережали всех остальных. Британское превосходство существовало только в узком диапазоне применительно к некоторым типам шерстяных и хлопковых тканей, в производстве которых можно было успешно применять новейшие изобретения. Однако лен или шелк так перерабатывать было невозможно, а именно это сырье доминировало в российском текстильном производстве в изучаемый период. Не подходили британские технологии и для простейших форм переработки шерсти, наиболее востребованные в большей части мира в тот период.

Историю российской текстильной индустрии нужно писать и преподавать как процесс долгого, нелинейного и неоднородного развития. Специализированное производство тканей, которые пользовались большим спросом, находилось в руках как крестьян, так и городских рабочих (при этом последние также могли быть закрепощены). Технологические инновации, благодаря которым повышалась производительность и снижалась себестоимость ткани и, соответственно, конечной продукции, представляли собой череду медленных и постепенных улучшений. Каждый станок соответствовал определенному виду сырья и продукции, а его использование не приближало революцию в масштабе всей индустрии. Полная механизация подготовки, прядения, тканья и набивки хлопковой ткани стала возможна благодаря импорту станков из Великобритании, а частичная механизация шелкоткачества – благодаря импорту жаккардовых машин из Франции. Но все это не уничтожило менее механизированные, но также прибыльные производства шерстяных и льняных тканей, и уж тем более не затронуло ручную работу, которая вообще не включала ткачества: например, производство оренбургских пуховых платков, вязание перчаток, изготовление коклюшечных кружев или вышивок. Лен-сырец и льняные ткани оставались важной статьей российского экспорта прежде всего потому, что лен был местным сырьем, а шелк и хлопок надо было ввозить, а значит, производство в этих случаях оказывалось в прямой зависимости от перепадов спроса на мировом рынке. Шерстяное и льняное полотно производилось в основном для внутреннего рынка и широко расходилось по всей империи. Вместе с тем как минимум одно ручное текстильное производство – оренбургские пуховые платки – во второй половине XIX века приоритетно работало на экспорт. В этот же период производство набивных хлопковых тканей в Иваново было уже полностью индустриализировано[103].

Крепостные крестьяне производили текстильную продукцию на продажу, если им нужно было платить оброк. Они также видели в этом путь к личному обогащению. В других случаях помещики принуждали своих крепостных работать на таком производстве. То, какие именно товары они производили, каким способом и с помощью каких приспособлений они работали, зависело от навыков жителей конкретного региона и от того, какие инструменты подходили для местных условий наилучшим образом. Учитывались и рынки сбыта: местный, региональный, в некоторых случаях – всероссийский или даже международный. Эти базовые условия крестьянского производства – называем ли мы его «ремесленным» или «мануфактурным» безотносительно размера здания, где оно велось, – оставались более или менее неизменными как минимум двести лет, до того, как освобождение крестьян создало новые условия для этой экономической системы. За освобождением последовала масштабная механизация производства во второй половине XIX века, не уничтожившая, как уже указывалось, мелкое ручное производство и мануфактуры, где работали на примитивных станках. Разнообразие производства не было связано исключительно с технологическими инновациями или импортом технологий. Большее значение имели различия в технических условиях выпуска той или иной продукции в конкретном регионе (вязаные шерстяные перчатки, тканые льняные покрывала, иконы, цветные деревянные ложки и пр.).

Будущие исследователи текстильного производства в России до внедрения советской индустриализации – а возможно, и включая этот период – должны внимательнее изучать выбранную ими отрасль и ее технологические особенности, а также и специфический региональный контекст ее развития, не ограничиваясь общим противопоставлением Черноземья и Нечерноземья. В этой статье предложено несколько терминов, которые могут помочь в такой конкретизации (параиндустрия, terroir) и классификации типов производства в России XIX века (поместное производство, ремесленное производство и производство, существующее при государственной поддержке). Исследователи должны, наконец, увидеть главное: многочисленные вопросы, связанные с историей экономического развития российских регионов XIX века, не могут быть просто сняты с повестки дня при помощи апелляций к категориям «отсталость» и «очевидность».

Часть 2. Региональная идентичность и социальные иерархии

Ольга Глаголева

Провинция как центр

Формирование локальной идентичности по материалам участия провинциального дворянства в кампании по созыву Уложенной комиссии 1767–1774 годов

В Манифесте от 14 декабря 1766 года об учреждении в Москве комиссии для сочинения проекта нового Уложения – коллегиального органа для обсуждения и утверждения новых российских законов – Екатерина II призывала свободных граждан России выбрать от себя в Уложенную комиссию депутатов и снабдить их наказами: «дабы лучше Нам узнать было можно нужды и чувствительные недостатки Нашего народа»[104]. При этом законодательница четко указывала, что следовало помещать в наказы и, соответственно, выносить на публичное обсуждение в Комиссии, а также представлять ко вниманию высших государственных органов власти и лично императрицы: «В представления о общих нуждах не вносить никаких партикулярных дел, кои всегда судебными местами разобраны быть должны… а внести только общественныя отягощения и нужды, в чем бы оныя ни состояли»[105]. Разграничение «нужд народа» на «партикулярные» и «общественные» требовало от населения страны владения понятиями частного и общего, индивидуального и общественного, локального и общегосударственного. Для непривычных к подобным упражнениям граждан выявление и формулирование «общественных отягощений и нужд» выдвигало на первый план необходимость осмысления и артикулирования общих интересов, как сословных, специфических для дворянства, купечества, однодворцев и др., так и «общественных» интересов более узких групп населения – горожан или представителей определенных профессий (например, канцеляристов, оружейников, солдат), жителей определенных регионов или этнических групп (прибалтийского дворянства и народов севера, казачества и жителей Сибири). При составлении наказов частные проблемы отдельных людей, при известной доле их обыденности, преобразовывались в проблемы общественного звучания, при этом особенности жизни в конкретном регионе формировали специфику выражаемых интересов, окрашивали постулированные «общественные нужды» в цвета местного колорита. Составление наказов депутатам Уложенной комиссии выдвигало местные проблемы, особенности локальных «жизненных миров» в центр публичного обсуждения, как в рамках локальных сообществ, так и на общегосударственном уровне.

Формирование региональной идентичности обычно относится историками к первой половине и даже к середине XIX века. Создание органов печати в провинции в 1830‐х годах рассматривается как свидетельство появления интереса к местной истории, нарождающегося осознания жителями определенного региона своей принадлежности к конкретной местности и объединения людей на региональном уровне, другими словами – зарождения региональной идентичности, не существовавшей до тех пор[106]. Великие реформы 1860‐х, по мнению исследователей, не только трансформировали жизнь в провинции, но и «породили волну очарования» местной жизнью, стимулировали «рождение локального самосознания, наиболее связно артикулированного как „идея провинции“», что повлекло превращение провинции «из объекта наблюдений путешественников и ученых» в «субъект и творца собственной идентичности»[107]. Мне представляется, что формулирование локальных интересов в момент составления наказов депутатам Уложенной комиссии 1767–1774 годов и обсуждение проблем империи и регионов на заседаниях Комиссии позволяет увидеть, что процесс формирования региональной идентичности начался на несколько десятилетий ранее – в шестидесятые годы XVIII столетия.

В настоящей статье представлены материалы, отражающие процесс складывания региональной идентичности, который нашел выражение в участии в кампании по созыву Уложенной комиссии дворянства трех центральных регионов России – Московской, Тульской и Орловской губерний[108]. Сравнение дворянских сообществ двух типично «провинциальных» губерний и дворянства Московской губернии – региона второй российской столицы – помогает выявить региональные особенности культуры и быта провинциального дворянства, проанализировать формы социального взаимодействия дворян и специфику их интересов, а также особенности формирования локальной идентичности.

Процесс осознания дворянами себя частью локального сообщества совпал по времени с отменой обязательной службы (1762) и окончанием Семилетней войны (1756–1762). Перенос интереса дворянина со службы на свое имение, необходимость обустраивать жизнь «в деревне» и поднимать собственное хозяйство служили стимулом к налаживанию отношений с соседями, встраиванию конкретного человека в уездное и локальное дворянские сообщества. Законодательные инициативы первых лет правления Екатерины II – закон о казенных засеках (1764), начало Генерального межевания (1765) и созыв Уложенной комиссии (1766) – еще острее выдвинули вопросы локального свойства – о защите собственных земельных владений, выяснении отношений с соседями и выработке общих локальных интересов и потребностей – на первый план.

Региональное устройство России было принято за организационный принцип как созыва Уложенной комиссии, так и ее работы. Открытие Комиссии 30 июля 1767 года началось с торжественного шествия съехавшихся в Москву депутатов в Успенский собор Кремля для принятия присяги. Шествие состоялось согласно предписанному порядку: как было означено в «Обряде управления», составленном Екатериной II, «Наперед идет Генерал-Прокурор с жезлом, за ним Депутаты вышних правительств, сим следуют Правительства прочие, потом Губернии, так как следует: 1. Московская, 2. Киевская, 3. Санкт-Петербургская, 4. Новгородская, 5. Казанская, 6. Астраханская, 7. Сибирская, 8. Иркутская, 9. Смоленская, 10. Эстляндская, 11. Лифляндская, 12. Выборгская, 13. Нижегородская, 14. Малороссийская, 15. Слободская Украинская, 16. Воронежская, 17. Белгородская, 18. Архангелогородская, 19. Оренбургская, 20. Новороссийская…»[109] На начавшихся на следующий день заседаниях Комиссии в Грановитой палате депутаты должны были рассаживаться так же, «как кому досталось идти в первый день»[110].

Как видим, регионы имели свою, четко обозначенную иерархию, отражавшую традиционное расположение названий губерний в Большом титуле российского государя с некоторыми изменениями в соответствии с реалиями административного устройства второй половины XVIII века. Значимость губерний определялась как давностью их вхождения в состав Российской империи, так и важностью региона для существования страны. Уложенная комиссия стала первым в истории России публичным обсуждением проблем империи и регионов – особенностей и привилегий внутренних и пограничных регионов, проблем русификации и унификации при сохранении традиционных образа жизни и укладов различных народов. При этом региональные особенности звучали не только в официальном дискурсе власти (в Большом Наказе Екатерины II, законодательных установлениях, обсуждавшихся на заседаниях комиссии), но и, что важнее, в выступлениях депутатов, в презентации региональной специфики, общности и отличий различных регионов с точки зрения самих жителей различных регионов страны.

Следует отметить, что в момент кампании по созыву Уложенной комиссии 1767–1774 годов двух из трех рассматриваемых губерний не существовало: Тульская губерния была образована лишь в 1777 году, а Орловская – в 1778‐м. До этого одноименные провинции значились в составе Московской и Белгородской губерний соответственно. Последние, однако, не являлись объектом изучения: нами рассматривались регионы, ставшие указанными губерниями по реформе 1775 года, в составе уездов и территорий, традиционно относившиеся к Тульскому, Орловскому или Московскому краю[111]. Меняющиеся на протяжении XVIII века границы регионов и даже термины, характеризующие структурные особенности административного распределения территорий (дистрикт, уезд, провинция, губерния, наместничество), размывали четкость понимания их административной принадлежности. Одна и та же местность (село, деревня и т. д.) в указанный период времени могла принадлежать то к одному, то к другому уезду, провинции и даже губернии. На протяжении жизни одного поколения некоторые населенные пункты или земельные угодья могли относиться к разным административным центрам, о чем их хозяева или жители не всегда были осведомлены.

В силу указанных обстоятельств термины Московская, Тульская и Орловская губернии употреблялись нами как аналитические категории, не обязательно совпадавшие с административными единицами конкретного исторического периода, но позволявшие нам анализировать изменения, произошедшие в указанных регионах на протяжении второй половины XVIII века.

Изменчивость и текучесть административных границ накладывали отпечаток на восприятие региона его жителями и представителями власти. Например, существовавший в XVII веке в Тульской губернии Соловской уезд был упразднен губернской реформой Петра I и не упоминался в указе о территориальном разделении 1708 года. Его земли вошли в состав Епифанского и Крапивенского уездов Тульской провинции. Однако на протяжении всего XVIII века это название продолжало употребляться жителями данной местности, даже в официальных документах[112]. Бывший в XVI–XVII веках пограничным регионом, в екатерининские времена Орловский край уже утратил свойства фронтира, но в нем продолжали жить воины «старых служб» – стрельцы, затинщики, пушкари, казаки, и их присутствие определяло представления о собственной жизни населявшего регион дворянства[113]. Изменчивость границ сыграла свою роль и в кампании по созыву Уложенной комиссии.

Согласно Манифесту о созыве Уложенной комиссии, все жители страны, которым предписывалось выбрать депутатов в Комиссию, должны были собраться в центрах уездов, где они обладали собственностью. Для дворян право участвовать в дворянских выборах в конкретном уездном городе определялось наличием у них имений в данном уезде. Не имевшие возможности лично явиться на выборы должны были послать туда «отзывы» с объяснением причин неявки и предложением кандидата на должность депутата. Отзывы должны были представить также и женщины-помещицы, освобождавшиеся от личного участия в выборах. Собравшимся в уездном городе дворянам предписывалось сначала выбрать из присутствовавших предводителя, который затем должен был руководить выборами депутата, а также ведать в течение двух лет всеми делами дворян уезда. Под его же предводительством происходило обсуждение общих «отягощений и нужд», которые вносились в наказ. Для подписания составленного наказа дворяне вновь съезжались в уездный город, нередко спустя длительное время после выборов. Подписанный наказ вручался депутату, отправлявшемуся в Москву, в Сенат, где ему надлежало предъявить свои полномочия и наказ и принять участие в заседаниях Уложенной комиссии.

Оповещение населения о предстоящих выборах проводилось в местных церквах и на городских площадях. Кроме того, для распространения информации за пределами городов (в том числе среди дворян) из уездных воеводских канцелярий посылались нарочные, которым повелевалось объезжать подряд все поселения уезда, «не обходя ни единого жительства»[114]. Расписки об ознакомлении с Манифестом о созыве Уложенной комиссии и сроками выборов, взятые у сельских жителей, показывают, однако, что нарочные так и не добрались до целого ряда дворянских имений. Причины, которые могут объяснить этот факт, различны – возможная утрата некоторых тетрадей с расписками, начавшееся половодье, не позволившее нарочным выполнить задание полностью, и др.[115] Однако в данном контексте важным представляется обстоятельство, обычно ускользающее от внимания исследователей, анализирующих причины неудовлетворительной, по их мнению, явки дворян на выборы и подписание наказов[116]. Речь идет о все той же нечеткости границ уездов, которая могла помешать нарочным выполнить их задачу.

Именным указом Екатерины II Сенату от 11 октября 1764 года в административном делении государства были произведены изменения. Губернаторам повелевалось приписать уезды с количеством населения не более 10 тысяч к другим, соседним, таким образом, чтобы новые уезды включали в себя до 30 тысяч жителей[117]. Реорганизации подвергся, в частности, Каширский уезд Московской провинции: из него в Веневский уезд Тульской провинции передавались «11 сел, 19 деревень, вся [всего] мужеска полу душ 2675»[118]. Список менявших административную принадлежность населенных пунктов с указанием количества крестьян помещиков, владевших имениями в них, сохранился в делопроизводстве Веневской воеводской канцелярии[119]. Документ не содержит даты, но составлялся, вероятно, вскоре после указа 1764 года[120]. Однако в 1767 году в отдельные населенные пункты, формально уже включенные в состав Веневского уезда, были посланы нарочные из Каширской воеводской канцелярии. Например, список переданных из Каширского в Веневский уезд поселений открывает запись о с. Дробине: «В селе Дробине премер моиора Алексея Гаврилова с(ы)на Кропотова 57 душ; порутчицы Елисаветы Никитиной дочери Озеровои 47. Итого в селе Дробине 104 [души мужского пола]»[121]. Село тем не менее посетили нарочные Каширской воеводской канцелярии, о чем была составлена следующая расписка: «1767 году февраля 24 дня Коширского уезду Растовского стану вотчены подпоручика Петра Петрова сына Озерова села Дробина староста ево Борис Дементиев, того же села вотчены моеора Алексея Гаврилова сына Кропотова староста ево Григорей Павлов… инструкцию и монефест читали и о том господам своим, где они жительства имеют, писать станим»[122]. Оба владельца села Дробино, указанные в каширских расписках, прислали отзывы в Каширскую, а не в Веневскую воеводскую канцелярию, как следовало бы согласно реорганизации административной принадлежности их имений по указу 1764 года[123]. Получается, что реализация указа 1764 года не была завершена к 1767 году, и вряд ли нарочные, да и, пожалуй, сами помещики (и уж тем более их крестьяне), точно знали, к какому уезду относилось то или иное имение.

Административный принцип прохождения кампании по созыву Уложенной комиссии предполагал выражение «общественных отягощений и нужд», свойственных жителям конкретной административной единицы. Однако могли ли, скажем, дворяне Каширского уезда иметь общие «отягощения и нужды»? И могли ли они в принципе собраться вместе для определения общих интересов? Учитывая факт реструктуризации уезда по указу 1764 года, было бы неоправданно ожидать явки на выборы всех помещиков уезда, обладавших этим правом[124]. Представители власти и сами помещики еще не усвоили новых реалий – первые, посетив имения, уже не принадлежавшие к уезду, вторые – послав отзывы в уездную канцелярию, к которой территория их имений больше не относилась.

Чтобы выработать «общественные отягощения и нужды», дворяне, собравшиеся в Каширу на выборы, должны были составлять некое сообщество или хотя бы какую-то группу, связанную общими интересами и общим образом жизни[125]. Однако установленный сверху административный принцип не отражал реального ощущения принадлежности дворянина к конкретному сообществу. Кроме нечеткости административных границ, решающим фактором формирования локальных дворянских сообществ оказывались географические особенности местности. Так, известный мемуарист А. Т. Болотов, проживавший в своем родовом имении Дворяниново Каширского уезда и имевший обширный круг друзей и знакомых, не поехал в 1767 году на выборы в Каширу и даже не знал никого из дворян (за исключением одного – своего дальнего родственника), принявших участие в выборах и подписании каширского наказа[126]. Вероятной причиной явилось расположение имения Болотова на самой западной окраине Каширского уезда, при том что Кашира находилась в северо-восточной части уезда, и туда съехались помещики имений, расположенных на небольшом расстоянии от уездного центра. Показательно также, что на выборы в Каширу не приехал ни один из помещиков, чьи имения располагались в северной части уезда, через реку Оку от уездного центра. А. Т. Болотов, не являясь частью локального дворянского сообщества, сложившегося вокруг Каширы, чувствовал свою принадлежность к сообществу дворян, живших с ним по соседству, но административно принадлежавших к Алексинскому уезду[127]. Этот пример, как и множество ему подобных[128], показывает, что коллективные интересы дворян и их «общественные нужды» не соответствовали формализованным административным границам, а проистекали из реалий их жизни.

Как нам удалось увидеть на примерах Орловской и Тульской губерний 1760–70‐х годов, локальные дворянские сообщества, формировавшиеся в ходе кампании 1767 года, возникали благодаря неформальной социальной коммуникации дворян, связанных родственными, соседскими, служебными, экономическими, культурными и прочими связями, в которых на первый план выходили общность интересов и личные предпочтения. Этим локальные сообщества 1760–70‐х годов заметно отличались от уездного или губернского дворянского общества конца XVIII – начала XIX века: согласно Жалованной грамоте дворянству 1785 года быть причисленными к уездному или губернскому дворянскому обществу могли лишь дворяне, имевшие юридическое право быть записанными в дворянскую родословную книгу губернии, на территории которой находилась их собственность. После 1785 года принадлежность к дворянскому обществу определялась не общностью интересов, а жесткими формальными требованиями, являясь показателем узаконенного статуса.

При наличии собственности в нескольких уездах участие в выборах депутата в Уложенную комиссию и подписание наказа в том или ином уезде для многих дворян было делом личного выбора. В значительной степени это зависело от их материального состояния и в целом от имущественной стратификации дворян на территории уезда. Так, Веневский уезд Тульской провинции представлял собой интересный образец того, как дворяне группировались в зависимости от благосостояния и места в локальной социальной иерархии. Согласно уже упоминавшемуся документу о передаче части населенных пунктов из Каширского в Веневский уезд, в трех станах последнего до передачи в него новых территорий имениями владели 258 дворян. Среди них 15 человек были представителями княжеских, а 5 – графских фамилий[129], и ни один из них не явился на выборы и не подписал наказа от дворян Веневского уезда.

Самой богатой помещицей уезда была статс-дама графиня В. А. Шереметева, урожденная княжна Черкасская. Лишь в одном Веневском уезде она, по данным третьей ревизии, имела 1844 души мужского и 1835 душ женского пола[130]. Статс-дама скончалась в 1767 году, и ее веневские имения достались по наследству мужу, генерал-аншефу, обер-камергеру и сенатору графу П. Б. Шереметеву, одному из богатейших помещиков России[131]. Ни В. А. Шереметева, ни тем более ее муж, проживавшие в Петербурге, не прибыли на выборы в Венев и наказ от дворян Веневского уезда не подписали; сенатор принимал участие в выборах в столице, подписал наказ от жителей Петербурга, а также наказ от Сената[132]. Имевший в Веневском уезде 498 душ мужского пола генерал-аншеф князь В. М. Долгоруков (Крымский) участвовал в дворянских выборах в Москве, подписал полномочие депутату и наказ от дворян Московского уезда, а также наказ жителей Москвы[133]. Лишь один из 30 помещиков Веневского уезда, единолично владевших там более чем 100 душ мужского пола, подписал веневский наказ[134]. На выборы в Венев прибыли 8 дворян, из них 5 имели ранг капитана, один – поручика и два – сержанта; наказ подписали 14 человек, половину из которых также составляли капитаны, а самый высокий ранг был у надворного советника. У троих было менее 20 душ мужского пола не только в уезде, но и во всей Тульской провинции, остальные в среднем имели по 50 душ. Предводителем веневские дворяне выбрали самого обеспеченного из них, владельца 86 душ капитана А. И. Уварова[135]. Как мы видим, в выборах и подписании наказа в Веневском уезде приняли участие лишь небогатые дворяне в низких рангах.

Депутата в Уложенную комиссию веневские дворяне выбрали заочно. При этом они постарались, чтобы их интересы представлял человек совершенно другого уровня: веневским депутатом стал генерал-поручик и сенатор князь А. С. Козловский. Помещик многих уездов, в том числе Веневского, Алексинского и Московского, в одной только Тульской провинции князь владел 328 душами. Сам же А. С. Козловский отправил во все уездные города сообщения о невозможности лично явиться на выборы и принял участие в выборах в Москве, подписав полномочие депутату, наказ от дворян Московского уезда, наказ от жителей Москвы, а также от Сената[136]. В целом помещики среднего и выше среднего достатка, имевшие поместья в Веневском и одновременно в Тульском уездах, предпочли подписать наказ в провинциальном центре[137]. Наиболее богатые помещики Веневского уезда участвовали в выборах в Москве[138].

Как показали наши исследования, большинство дворян трех изучаемых губерний стремилось, если позволяли средства, принять участие в выборах в более «престижном», по их мнению, собрании дворян – в провинциальном (а не уездном) центре или даже в Москве (при наличии собственности в древней столице). Таким образом, мы видим имущественную дифференциацию дворянства: помещики, имевшие имения в разных уездах, стремились присоединиться к сообществу дворян своего уровня или уровнем выше.

В то же время отдельные случаи ставят под сомнение тотальность таких центристских устремлений. Среди дворян, принявших участие в выборах в провинции, выделяется группа относительно состоятельных помещиков, не устремившихся в столицу, а отдавших предпочтение активной роли в своем уезде, где они могли рассчитывать быть избранными предводителями и депутатами или просто выразить свои собственные интересы через наказы и тем самым упрочить свое влияние там, где проходила их жизнь.

Среди подписавших наказ от дворянства Болховского уезда Орловской провинции мы видим четырех представителей рода Апухтиных, троих родных братьев – Григория, Николая и Петра – и их двоюродного брата Ивана Григорьевича. Все они – гвардейцы, небедные дворяне, а один из них – Иван – весьма состоятельный помещик (по 3‐й ревизии – 869 душ мужского пола). Кроме обширных владений в Болховском и других орловских уездах, Апухтины владели собственностью в Москве и Московском уезде, но ни один из них не поспешил в Москву на выборы: они предпочли заявить о своих нуждах в уездном наказе[139]. Возможно, в их решении принять участие в выборах на региональном уровне не последнюю роль сыграло понимание факта, что в столице они окажутся среди людей гораздо более высокого социального статуса и материального положения, поэтому возможность влиять на ход выборов и изложение общественных нужд в наказе у них будет минимальной или ее вовсе не будет. В противоположность этому в своем уезде у них были все условия для благоприятного продвижения собственных интересов как на выборах, так и при составлении наказа.

Заметную роль в кампании по созыву Уложенной комиссии сыграла и семья Протасовых. Богатые и влиятельные помещики, Протасовы владели имениями в Московском, Тульском, Мценском, Болховском и других уездах, но предпочли принять участие в кампании на региональном уровне. Из восьми членов семьи лишь трое – сенатор Степан Федорович, генерал-майор Яков Яковлевич и президент Главного магистрата в Москве Григорий Григорьевич, находившиеся по долгу службы во второй российской столице, приняли участие в выборах и подписании наказов в Москве. Остальные Протасовы активно действовали в провинции. Сын сенатора, подполковник Муромского пехотного полка Петр Степанович Протасов, проживавший в Мценске, где был расквартирован его полк, хотя и имел дом в Москве и даже находился там в феврале – марте 1767 года (и, следовательно, имел не только право, но и возможность принять участие в выборах в столице), направился на выборы в Мценск. Первоначально мценское дворянство выбрало его своим предводителем, а его отца, сенатора Степана Федоровича, – заочно депутатом в Уложенную комиссию. Однако после неожиданной смерти сенатора 16 мая 1767 года мценское дворянство устроило перевыборы, вверив Петру Степановичу депутатские полномочия, а обязанности предводителя – его родственнику, капитан-лейтенанту флота И. Н. Протасову. Еще один член семьи, подпоручик С. И. Протасов, стал предводителем дворянства в Болховском уезде. Заняв выборные должности в двух уездах и в то же время имея родственников в высших государственных органах власти и ближайшем окружении императрицы (сенатор Степан Федорович был женат на А. Н. Орловой, двоюродной сестре фаворита Екатерины II), семейство Протасовых обеспечило себе влиятельное положение в регионе, где большинство из них проживало[140].

Не менее примечательна и история семейства Хрущовых, среди представителей которой 6 человек участвовали в выборах и/или подписании наказа (5 – в Тульском уезде), а 14 (включая 6 женщин) прислали отзывы[141]. Показательно, что П. М. Хрущов, лейб-гвардии премьер-майор, помещик Московского (153 души мужского пола) и Тульского (386 душ мужского пола) уездов, в Москву послал отзыв о невозможности явиться, а участие в выборах принял в Туле[142]. В Москве он также имел влиятельных родственников – братья его жены, графы Михаил, Роман и Иван Илларионовичи Воронцовы, занимали крупнейшие должности в государстве (вице-канцлер и сенаторы), но Петр Михайлович решил присоединиться к собранию дворян Тульского уезда, где его семья владела значительными имениями и обладала серьезным влиянием.

Материалы участия провинциальных дворян в кампании по созыву Уложенной комиссии позволили увидеть две стратегии поведения, использовавшиеся ими для продвижения себя и собственных интересов: с одной стороны, налицо стремление поехать в провинциальный город или даже столицу и принять участие в более «престижном» сообществе дворян, ощутив или подтвердив свой более высокий, по сравнению с «уездным», статус; с другой стороны, действуя на региональном уровне, дворяне использовали доступные им региональные способы повысить свой «престиж» и влияние в локальном дворянском сообществе. В отличие от наших ожиданий, данные стратегии не имели четкой корреляции с уровнем дохода и связей дворянина. Однозначно можно сказать, что богатые дворяне, занимавшие высокое положение при дворе или посты в центральных органах власти, имевшие собственность в столицах и одновременно в провинции, редко принимали участие в выборах и подписании наказа на уездном уровне[143]. Провинциальные дворяне, также имевшие собственность в столицах и провинции, но проживавшие в уездных имениях, при относительно высоком уровне собственных доходов нередко стремились к повышению своего социального статуса за счет присоединения к столичному дворянству. Другие же, при равных условиях и даже наличии надежных связей в столичном обществе, предпочитали упрочить свой социальный статус и уровень влияния в месте своего проживания.

Среди дворян, находившихся под нашим пристальным вниманием в связи с различными аспектами провинциальной жизни, мы постоянно встречали одни и те же имена – Апухтины, Болотовы, Гриневы, Ивашкины, Масловы, Протасовы, Хомяковы, Хрущовы и другие. Многие из этих дворян имели собственность в «столичном» Московском уезде, дома в Москве, другие подолгу служили в одной или другой столице. Однако большая часть жизни этих людей прошла в провинции. Здесь они проявляли социальную активность, здесь преуспели, в провинции находились их родовые гнезда, и они сумели сохранить и приумножить поместья и вотчины, полученные за службу их предками. В провинции они получили уважение среди своих соседей, друзей и знакомых, приобрели власть и влияние, определяли специфические черты местной жизни и «особую физиономию» локальных дворянских сообществ. Эти люди не спешили покинуть свои родовые гнезда, а пытались их обустроить в силу своих возможностей и понимания. Именно они составляли локальную дворянскую элиту. Проживая в провинции и действуя на региональном уровне, они не только формировали локальную жизнь, но и активно участвовали в ее осмыслении, в формулировании общих интересов жителей территории, что выразилось в написании наказов в Уложенную комиссию и участии в ее работе. Это, вне всяких сомнений, способствовало рождению регионального самосознания и идентичности.

Участие дворян со всех регионов России в кампании по созыву и в работе Уложенной комиссии 1767–1774 годов не только стимулировало процесс выработки единых корпоративных интересов дворянства, но в еще большей степени и в первую очередь обеспечивало вполне различимый процесс выработки особой провинциальной идентичности, шедший параллельно с выработкой общесословной дворянской идентичности.

Екатерина Болтунова

«Здесь целая губерния в лице ее избранных…»

Социальные иерархии в региональных шествиях Печального кортежа Александра I (1826)[144]

13 марта 1826 года Петербург проснулся в ожидании грандиозного и печального зрелища, о котором писали газеты и объявляли разъезжавшие по городу глашатаи: в столице готовились к похоронам императора Александра I. Гроб монарха, стоявший в Казанском соборе, сняли с катафалка, представлявшего собой «Храм Славы, блестящий, как яркая звезда среди полуночи»[145], вынесли на Невский проспект и поставили на роскошно декорированную колесницу. Под звуки пушечных выстрелов и печальный перезвон колоколов шествие тронулось через центр города к Петропавловской крепости. За гробом покойного монарха шел молодой император Николай I, представители монаршей фамилии и двор. Здесь же шествовали члены Сената, Синода и Государственного совета, генералы и офицеры, придворные и чиновники, профессора и учителя, купцы и ямщики – одним словом, вся столица огромной Российской империи[146].

Социальное многообразие было представлено наряду с разнообразием территориальным: шествие было «закутано» в бесчисленные флаги и знамена, составлявшие вместе визуализированный императорский титул. Здесь же несли гербы более 40 земель – от Ярославля до Казани, от Нижнего Новгорода до Перми, от Курляндии до Кабарды[147]. За гробом императора прошли министр-секретарь Царства Польского и статс-секретарь Великого княжества Финляндского[148], грузинские царевичи, карабахский хан, калмыцкие князья[149], а также чины Российско-американской компании, представлявшие интересы империи на Аляске. Столь же репрезентативно был представлен и конфессиональный ландшафт империи. Колесницу императора сопровождало православное духовенство, а священники евангелической и армянской церквей, выйдя из дверей храмов на линию с Невским проспектом, «при приближении процессии в безмолвии, подобающем для благодарения и благоговения, кадили августейшему усопшему»[150]. Любой, кто наблюдал за петербургским действом, должен быть увидеть: империя покойного Александра I была разнообразной и обширной, а ее границы простирались за пределы евразийского континента[151].

Представленный в петербургском шествии образ власти, территории и существующего в Российской империи социального порядка был уникальным в своей всеохватности и детализации, однако он не был единственным. С момента смерти императора до его похорон прошло немало времени: Александр I скончался в Таганроге, за 2 тысячи верст от своей столицы, а путешествие Печального кортежа от берегов Азовского моря к Балтике заняло несколько месяцев и затронуло сразу несколько географических и политических зон. По пути в столицу тело императора в церемониальном порядке было провезено по территории нескольких российских губерний и через ряд крупных городов европейской части страны, таких как Харьков, Белгород, Курск, Тула, Москва и Новгород, и множество уездных центров и сельских поселений[152]. Повсюду – в Харькове и Новгороде, Курске и Орле, Серпухове и Мценске – вокруг гроба покойного Александра I выстраивались шествия, собиравшие вместе людей конкретной территории – от губернатора до учителей уездного училища, от многочисленных судейских до казначея, землемера и архитектора. Здесь же размещались представители всех социальных слоев – от городских цеховых до дворян.

Отметим, что последний путь императора Александра I задокументирован исключительно подробно: в Российском государственном историческом архиве (РГИА) сохранились тома материалов, которые были собраны петербургской Печальной комиссией. Здесь отложились описания упомянутых выше процессий в губернских и уездных городах под названием «Журнальные записки о печальном шествии». Эти документы, подробные и часто снабженные изображениями устраиваемых в местных церквях катафалков, отсылались губернаторами территорий новому императору Николаю I. Даже при беглом взгляде на этот комплекс источников становится понятно, что шествия на региональном уровне заметно отличались от представленного в столице, и дело здесь не только в различии масштаба мероприятий. Последнее кажется вполне закономерным: объем ресурсов, задействованных для оформления процессий в столице и в регионах, был несопоставим. Петербургские похороны Александра I были оплачены из государственной казны и обошлись в колоссальную сумму – 840 тысяч рублей[153], а оплата региональных церемоний (кроме московского шествия) возлагалась на дворянство конкретной губернии[154]. Куда менее предсказуемой, однако, оказывается зафиксированная в источниках вариативность в формах презентации социальной картины того или иного региона.

Отметим, что в отличие от столичных поминовений (в Петербурге и отчасти в Москве) организаторы региональных шествий не предпринимали усилий по выстраиванию образа конкретной территории, не использовали какие бы то ни было локальные знаки – например, гербы. За монаршей колесницей повсюду выносили универсальные символы императорской власти – золотую корону и ордена, в церемонии неизменно появлялось изображение двуглавого орла[155]. Это чрезвычайно значимый аспект: по сути, территория, через которую проезжал Печальный кортеж, не видела себя вне привязки к империи – герб Российской империи словно бы делал местные гербы совершенно ненужными. Очевидно, для жителей этих регионов рассуждения о роли и значении конкретной губернии (не говоря уже об уезде) не имели смысла вне или хотя бы в параллель с предложенным властью имперским нарративом.

Вместе с тем, не стремясь продемонстрировать на визуальном уровне территориальную особость, регионы разворачивали поразительно яркую картину социального ландшафта, которая при этом могла разительно отличаться от того, что демонстрировали соседи. Иными словами, регионы рассказывали о себе – а все описания такого рода, как уже упоминалось, попадали на стол новому императору – через демонстрацию системы социальных иерархий[156]. При этом образ, сконструированный для верховной власти, оказывался в известной мере уникальным, даже несмотря на наличие в региональных процессиях одних и тех же сегментов и отделений.

Само по себе появление такой вариативности стало возможным в силу стечения обстоятельств, главным из которых стала неожиданность произошедшего. Александр I был первым российским монархом, скончавшимся вдали от столиц, и принять решение относительно многочисленных вопросов практического и церемониального характера, связанных с перемещением его останков по огромной территории, было задачей непростой. Сразу после кончины императора были созданы две временные структуры, в задачи которых входила организация перемещения тела монарха в столицу и его похороны – Чрезвычайный комитет в Таганроге во главе с генерал-адъютантом князем П. М. Волконским и Печальная комиссия в Петербурге, которую возглавил князь А. Б. Куракин.

Переписка Волконского и Куракина демонстрирует, что, при всем желании первого следовать инструкциям из столицы, сделать это получалось далеко не всегда. Ответы на многочисленные вопросы (использование регалий, определение маршрута, охрана кортежа и пр.) в Петербурге находились небыстро[157]. Волконский ждал инструкций неделями и часто вынужден был решать вопросы исходя из собственного видения; планы и фигуры, «потребные для церемонии», он также рисовал самостоятельно[158]. Некоторые решения петербургская Печальная комиссия оставила на усмотрение находившейся в Таганроге вдовы Александра I императрицы Елизаветы Алексеевны. Пребывавшая в тяжелом, подавленном состоянии, вдовствующая императрица, в свою очередь, перепоручала дела все тому же князю П. М. Волконскому. Иногда инструкции из столицы и вовсе приходили слишком поздно. Так, во время остановки в Бахмуте похоронный кортеж догнал прибывший из Петербурга И. В. Васильчиков, которому новый император Николай I поручил возглавить шествие. Однако эти полномочия по поручению императрицы Елизаветы Алексеевны уже исполнял В. В. Орлов-Денисов, и Васильчикову ничего не оставалось, как направиться обратно в столицу[159].

При этом движение кортежа по внутренним российским губерниям разворачивалось в условиях кризиса власти. Эпоха дворцовых переворотов не была забыта: внезапная смерть Александра I и восстание дворянской фронды в Петербурге вызвали множество слухов и домыслов, трактовавших смерть императора как подозрительную, связанную с отстранением от власти и убийством. Члены Печального кортежа, часто преодолевая собственное недоумение по поводу происходящего в Северной столице[160], были вынуждены периодически усиливать охрану процессии. Когда приехавший в Мценск тульский губернатор Н. С. Тухачевский привез известие, что фабричные, полагая, что гроб императора пуст, хотят остановить кортеж и вскрыть гроб, свита получила приказ проехать город с оружием наготове[161]. Во время нахождения в Москве войскам и вовсе были розданы боевые патроны, а у ворот Кремля стояли заряженные орудия[162].

В итоге целый ряд решений, связанных с передвижением Печального кортежа по той или иной губернии от момента «обретения» гроба на границе вплоть до его передачи соседней территории, был отдан в руки местной администрации, прежде всего губернаторов. Вероятно, они же определяли то, каким надлежало быть катафалку в соборе, формировали структуру основного шествия и состав его участников, а также составляли список тех, кто назначался на дежурство «при гробе». Решение этих задач оказалось делом непростым, ведь местным властям приходилось в прямом смысле слова выстраивать иерархию из множества структур, существовавших параллельно друг другу.

Хотя направлявшиеся в столицу «Журнальные записки о печальном шествии» были наполнены пространными описаниями проявлений скорби и благоговения жителей южных, центральных и северо-западных областей империи, Николай I не был удовлетворен прочитанным. Конец практике, когда монарх в большей степени наблюдал, нежели контролировал происходящее, был положен через несколько месяцев после похорон Александра I. Когда в небольшом городе Белёве на пути из Таганрога в Петербург скончалась вдовствующая императрица Елизавета Алексеевна, очередная Печальная комиссия мгновенно выпустила два церемониала, определявших состав шествий и последовательность секций в рамках губернского и уездного сценариев. Отпечатанные церемониалы были разосланы по городам на пути траурного кортежа, а местным властям было предписано неукоснительно следовать этим инструкциям при организации шествий за гробом покойной императрицы[163]. Таким образом, свободе интерпретации того, как выглядела социальная иерархия на губернском или уездном уровне, был положен конец.

В целом история затянувшегося прощания с покойным Александром I[164] дает нам редкую возможность увидеть сразу несколько интерпретаций социальной структуры середины 1820‐х годов, сформированных при этом на столичном (петербургском и московском), губернском и уездном уровнях. Сравнив позицию центральной и региональной властей Российской империи, мы можем увидеть, в каком отношении и в какой степени подобные установки совпадали или, напротив, разнились, и попытаться обнаружить часто сложно идентифицируемый (особенно для великорусских регионов) взгляд территории на себя и реакцию на него власти.

ВСТРЕЧА И ПРОВОДЫ

В присланных Николаю I описаниях подробно документировались две позиции – пересечение кортежем границы губернии или уезда и шествие за гробом до главного городского собора. В первом случае «Журнальные записки» обычно указывали, что при приближении к границе очередной губернии кортеж с телом монарха встречали губернатор, губернский и уездные предводители дворянства, дворянская депутация, митрополит, архимандриты и духовенство[165], а при переходе границы уезда – городничий и духовенство[166]. При встрече неизменно присутствовали и военные. Представители социальных и профессиональных групп могли фигурировать в таких текстах и как «чиновники» или «прочие»[167].

Губернатор и депутации от дворян сопровождали тело монарха через всю губернию, а уездное дворянство – при проезде по территории своего уезда. Печальная «эстафета» передавалась на границе административных единиц. Так, в «Журнальной записке о печальном шествии» по Слободско-Украинской губернии указывалось: «изюмское дворянство со своим предводителем сопровождало печальное шествие до границы… уезда, а при вступлении в сей уезд приняло сопровождение дворянство Змеевского уезда со своим предводителем»[168]. В отдельных случаях в описаниях появлялась также и граница города: например, в записке об орловском шествии указывалось, что «полицмейстер встретил процессию на границе градской земли и следовал вперед оной»[169].

Наблюдавший подобные церемонии передачи тела от города городу, от уезда уезду и от губернии губернии В. В. Орлов-Денисов доносил императору Николаю по поводу одной из них: «Нельзя умолчать, как трогательно было сие зрелище! Здесь целая губерния в лице ее избранных, вверяя другой священный прах того, кого, лишась один раз, как будто бы в другой раз навеки лишалась. Лития, совершаемая епископом Павлом, заглушалась рыданиями и наконец усерднейшее духовенство и преданное дворянство Слободской-Украинской губернии в последний раз лобызало гроб, запечатлев слезами искреннюю привязанность к Незабвенному. Тронутые до глубины души сим необычайным видением, едва сделали мы несколько верст, как новая сцена представилась изумленным взорам нашим. Здесь, одушевленные ревностию, граждане Белгорода в многочисленном собрании встретили шествие»[170].

После «обретения тела государя» и по достижении уездного или губернского города начиналась центральная часть действа – шествие к собору. В центре процессии располагалась колесница с гробом, которая отделяла местных участников процессии от членов императорской свиты. Первые располагались перед колесницей, а вторые – позади нее. Церемония традиционно «обрамлялась» войсками и состояла сразу из нескольких выстроенных определенным образом отделений или секций, которые представляли городские, уездные и губернские структуры управления и «депутации» представителей разных социальных слоев.

Важно отметить, что каждая подобная процессия была сформирована в иерархическом порядке, то есть ее отделения располагались от наименее к наиболее значимому объекту или корпорации. Шествие объединяло гражданскую и религиозную власть территории. При этом религиозная процессия, которую составляли священнослужители с иконами, хоругвями и крестами, была самой устойчивой в отношении состава участников[171]. Отметим, что, в отличие от петербургского шествия, в регионах этот сегмент был исключительно православным. По окончании процессии гроб с телом монарха вносили в собор, где, как правило, уже стоял приготовленный местным губернатором и дворянством катафалк[172].

В структуре региональных шествий мы можем увидеть как очевидные иерархии, повторявшиеся от одной губернии к другой практически без изменений, так и неочевидные, характерные для конкретной территории и/или связанные с позицией ее администрации. В первом случае обращает на себя внимание, что уголовный суд оказывался всегда предсказуемо «выше» гражданского, а последний обгонял по значимости совестный суд. Губернским архитектору и землемеру, которых «Журнальные записки» всегда отмечали отдельно, было предписано шествовать вместе с судейскими, при этом они были ниже чиновников гражданского суда, но статуснее представителей совестного суда. Врачи и почтовые служащие во всех шествиях оказывались «выше» гимназических учителей. Вместе с тем даже в рамках неизменных позиций, имевших своей целью привести все социальные страты и структуры местного управления к одному знаменателю, совмещение социальных статусов и должностей участников шествия могло вносить коррективы в, казалось бы, предписанную схему. Например, в Орле губернский предводитель дворянства был описан как «Правящий должность губернского предводителя дворянства Совестный судья», что давало возможность орловскому совестному суду быть упомянутым ранее всех других структур[173].

Однако именно неочевидные позиции, отличавшие то или иное губернское или уездное шествие от церемонии, организованной соседями, составляли уникальный образ территории, который предъявлялся новому монарху. Так, в Харькове заметную роль в процессии сыграли представители Харьковского университета и учебного округа, а также члены советов Института благородных девиц и кадетского корпуса[174]. В описании процессии, которая прошла в Курске, были отдельно упомянуты акушер и оператор (хирург)[175], а в Серпухове – «два строителя монастырей Давидовский и Белопесоцкий»[176]. Все это имело целью показать Николаю I, что в его империи Харьков представлял собой крупный университетский город, центр воспитания и обучения молодого поколения, Курск был образцом попечения о здоровье и росте числа жителей, а уездный Серпухов являлся активно развивающимся православным центром.

СТОЛИЧНОЕ VS РЕГИОНАЛЬНОЕ

Еще одной стороной, вовлеченной в выстраивание региональных шествий за гробом императора Александра I, стала свита монарха – приближенные императора, сопровождавшие Печальный кортеж. Сложно сказать, где именно проходила граница их влияния на формирование структуры шествия в той или иной губернии, но, судя по всему, члены свиты вполне осознавали, что в регионах империи существовали свои (в том числе и скрытые от постороннего наблюдателя) социальные иерархии и/или отличающиеся от столичных представления и вкусы.

Необходимость иметь дело с уже сформированными на местах позициями вызывала у петербуржцев самые разные реакции и впечатления. Так, находившийся «при гробе» Н. И. Шениг с удивлением констатировал, что в Харькове «губернатор Муратов сделал было в соборе катафалк, но молодой граф Орлов уверил его, что это не нужно; тот велел снять его, и гроб должны были поставить на пол»[177]. Этот случай неприятно поразил приближенных Александра. Свита монарха, напротив, была тронута зрелищем, ожидавшим их в Курске. Здесь попечениями губернатора и его жены в соборе был устроен роскошный катафалк, который украшали слова «Наш Ангел на небесах!»[178]. Тверь впечатлила сопровождавших тело монарха не меньше: в соборе они обнаружили великолепный катафалк с балдахином в виде шатра с надписью «Он с горние зрит на нас»[179].

Показательно, что свита Александра I не считала возможным вмешиваться в местные конфликты или настаивать на том или ином варианте оформления церемонии. Например, в Харькове приближенные покойного монарха не приняли никакого участия в развернувшемся на их глазах столкновении губернского предводителя дворянства и членов совета Института благородных девиц и кадетского корпуса[180], споривших относительно старшинства в процессии. Очевидно, петербуржцы также сочли излишним препятствовать действиям курского губернатора, который, вопреки обыкновению, определил асессорами при генерал-майоре, выносившем орден Святого Георгия, статских чиновников[181].

Вместе с тем члены свиты, спокойно воспринимавшие местное распределение ролей и мест в иерархии, выстраивающейся вокруг гроба, активно противодействовали покушениям на их собственный статус. Например, в Новгороде они оказали решительное сопротивление генералу А. А. Аракчееву, который вознамерился встать на колесницу у гроба монарха, оттеснив императорских флигель-адъютантов[182].

В отличие от возвращавшейся из Таганрога свиты покойного монарха, столичная Печальная комиссия, особенно после восстановления порядка в Петербурге, пыталась воздействовать на региональные шествия по возможности системно. Так, в Северной столице отвергли идею князя П. М. Волконского, предлагавшего доставить останки императора в столицу, двигаясь максимально коротким путем – через Смоленск[183]. Члены комиссии, стремившиеся создать образ страны, провожающей в последний путь своего монарха, отправили кортеж «большим трактом» через Москву, древнюю столицу, которая в дискурсе власти отвечала за легитимность.

Московская часть действа подверглась серьезной регламентации[184], став своего рода прологом к петербургскому действу. Здесь в шествии появились герольды, церемониймейстеры, а также участвовавшие позднее в петербургском действе радостный (золотой) и печальный латники[185]. Для оформления церемонии из московской Оружейной палаты были взяты царские шапки, а из Петербурга доставлена императорская корона и 11 орденов Александра I. Москвичей также снабдили знаменами, гербами на попоны лошадей, жезлами, плащами, шляпами и многим другим[186]. Шествие за гробом монарха в древней столице было подробно описано в печатном церемониале[187] и нашло свое визуальное воплощение в литографиях[188]. В отличие от региональных шествий, расходы на его проведение (более 98 тысяч рублей) не были возложены на местное дворянство, как это делалось в других губерниях, а оплачены из государственной казны[189].

По размаху московская церемония была вполне столичной[190]. Гроб с телом императора был доставлен к границе города, а затем провезен «по большой Пятницкой улице, через Москворецкий мост, мимо Лобного места, через Спасские ворота к Архангельскому собору»[191], усыпальнице Рюриковичей и Романовых в Кремле[192]. За гробом императора шел весь город – от дворян и чиновников до мещан и студентов; здесь впервые появилось «шествие земель», выстроенное в полном соответствии с императорским титулом Александра I, – от Москвы, Киева, Владимира и Новгорода до Казани, Астрахани, Польши, Сибири и, наконец, Ольденбурга[193].

Московское шествие сословий и учреждений (располагавшееся между шествием земель и секцией с орденами и регалиями) состояло из представителей как типичных для российских регионов структур, так и учреждений, эквивалента которым на территории, через которую проезжал Печальный кортеж, не существовало (например, Горное правление, Московская контора Коммерческого банка, Комиссия сооружения храма Христа Спасителя и др.). Интересно, что в московском описании не было обозначено специальное место для представителей дворянского сословия: очевидно, по мнению властей, московское шествие и составляли главным образом дворяне, потому отдельного сегмента в шествии для них запланировано не было[194]. Именно в этом действе впервые появились ямщики, открывавшие в древней столице шествие за гробом[195]. После Москвы ямщики стали неотъемлемой частью шествий в крупных городах, появившись, в частности, в Новгороде[196]. В целом очевидно, что по мере приближения к столичному региону петербургская Печальная комиссия стремилась прописать образ власти все более и более подробно. Значение приобретали позиции, не фиксировавшиеся на региональном уровне, такие как указание на обширность и одновременно связанность территории империи.

ФОРМЫ КОЛЛЕКТИВНОСТИ И БОРЬБА ЗА СИМВОЛИЧЕСКИЙ КАПИТАЛ

Рассмотрение того, как местные власти решали вопросы применительно к выстраиванию иерархической вертикали путем наложения друг на друга разных социальных полей, позволяет обнаружить формы коллективности, складывавшиеся в рамках (или даже помимо) традиционного сословного и конфессионального единства. Эта же перспектива дает возможность увидеть в действии формы продвижения конкретных людей или групп.

Предсказуемо самыми легкими оказались для региональной администрации вопросы, связанные с обозначением места дворянского сословия. Здесь повсеместно ставка делалась на указание высокого статуса и сословное единство. Так, например, губернские власти не испытывали сложностей с определением того, как следовало соположить социальное и территориальное. Вопрос о том, где в шествии должны были размещаться уездные предводители дворянства – в уездной или в губернской части, был решен везде одинаково в пользу второй установки[197]. Дежурства у гроба монарха повсеместно организовывались с опорой на принцип дворянской солидарности. Мы не найдем в источниках случаи разделения свиты и местных дворян: представители княжеских, графских, баронских и просто известных дворянских родов шли в шествии или дежурили ночью у гроба покойного Александра I рядом с потомками куда менее именитых фамилий. Так, Волконские, Голицыны, Строгановы, Тютчевы и Загряжские оказывались рядом с Дренякиными, Кокошкиными, Чепынниковыми, Кологривовыми и Шкуриными, а офицеры лейб-гвардии – вместе с чинами, например, Чугуевского уланского или Рыльского пехотного полков[198].

Попытки сформировать среду социальной солидарности в контексте прощания с покойным монархом можно отметить и применительно к представителям других социальных слоев и страт. Описания региональных шествий достаточно часто указывали на приезжих (как правило, дворян, офицеров или купцов), которым было позволено войти в процессию. Так, в Харькове к церемонии присоединились «посторонние» (не проживающие на указанной территории) священники и «приезжие» офицеры[199], в Орле – оказавшиеся в это время в городе священники других епархий[200], а в Изюме – «иногородное купечество»[201].

Аналогичные установки можно заметить и применительно к низшим социальным слоям. Описания шествий многократно фиксировали, что «народ отпрягал лошадей и вез [колесницу с гробом Александра I] на себе»[202]. Материалы, направлявшиеся императору, именовали таких людей не крестьянами или кантонистами, кем они в большинстве своем были, а «гражданами» или «жителями»[203], встраивая их таким образом в общественную среду, осмысленную как нечто цельное. Примечательно в отношении форм коллективности и решение курского дворянства дать после проводов монаршего кортежа обед для бедных на 1000 человек. Источники отдельно оговаривают, что эта «услуга для них (бедных. – Прим. авт.) исполнилась самим дворянством, губернским и уездным предводителями и губернатором»[204].

Картина всеобщего единения у гроба почившего монарха, эмоционально описываемая в «Журнальных записках о печальном шествии», впрочем, была лишь одной стороной медали. Проговорки или даже прямые констатации, содержащиеся в источниках, вскрывают историю конфликтов, противоречий или борьбы за символический капитал, развернувшуюся в целом ряде шествий зимы 1826 года. Наиболее выразительными в этом отношении оказываются случаи Харькова и Новгорода.

Согласно сохранившимся источникам, церемония в административном центре Слободско-Украинской губернии прошла при полном доминировании дворянства и чинов Харьковского учебного округа. Если в Орле и Курске дворяне шли в середине процессии, оставив более статусные места людям чиновным – архитектору и землемеру, чинам гражданского и уголовного судов и казенной палаты[205], то в Харькове они размещались в самой значимой части шествия, почти у гроба[206]. При этом на втором месте после гражданского губернатора здесь оказался попечитель Харьковского учебного округа. Как уже упоминалось, церемонии предшествовал острый конфликт между губернским предводителем дворянства и руководством учебного округа и ряда учебных заведений. Однако, вопреки утверждениям Н. И. Шенига, члены советов кадетского корпуса и Института благородных девиц, а также попечитель учебного округа оказались в церемонии не на одном уровне с дворянами, а даже выше последних[207].

Судя по описанию, собственно Харьковский университет – профессора, университетские чиновники и студенты во главе с ректором – не имел к этому конфликту никакого отношения и не смог воспользоваться статусом, отвоеванным для себя попечителем учебного округа и членами советов. Если последние оказались на символической вершине власти, то университет получил не слишком завидное место в шествии – между чиновниками врачебной управы и учителями гимназии[208].

Слободско-Украинская губерния оказалась единственной территорией, где ко встрече Печального кортежа на границе губернии не вышли священнослужители. Сопровождавший останки покойного императора В. В. Орлов-Денисов отмечал, что «Слободской украинской епархии Преосвященный епископ Павел… встретил печальное шествие на границе своей паствы в г. Славянске» и «сопутствовал его до конца Епархии»[209]. С одной стороны, воздававший последний долг императору иерарх действовал согласно объективной логике – встречал шествие на границе подведомственной ему епархиальной территории. С другой стороны, такое решение давало главе епархии возможность заявить о себе как о независимом субъекте. Показательно, что тот же Орлов-Денисов в письме монарху отметил заслуживающее поощрения рвение Слободской-Украинской епархии, сообщая о «благолепии» и многолюдности организованной здесь встречи. Отметим, что в южной и центральной России, через которую проезжал кортеж (Белгород, Курск, Орел, Москва, Тверь), гроб с телом императора всегда встречали одновременно губернаторы, чиновники, дворяне, а также местный архиерей с духовенством.

Интересны обстоятельства, связанные с шествием в Изюмском уезде все той же Слободско-Украинской губернии. Здесь гражданский губернатор с дворянской губернской депутацией разместился позади колесницы с гробом[210], переместив себя таким образом в ту часть шествия, где во время региональных процессий, как правило, размещалась свита Александра I, а в столице – император Николай I, члены династии и двор. Помимо Изюма, единственным региональным шествием, где принцип «только свита позади гроба» был нарушен, оказалась Москва. В древней столице у колесницы ехал московский военный генерал-губернатор, а за гробом монарха шествовали «главноначальствующий Кремлевской экспедицией действительный тайный советник князь Никита Борисович Юсупов, обер-шталмейстер Сергей Ильич Муханов, действительные тайные советники Иван Иванович Дмитриев и граф Никита Петрович Панин», а также «Царевичи Грузинские: Михаил, Окропир, Ираклий и племянник царицы князь Цицианов»[211]. Москва, однако, имела на это разрешение императора: шествие здесь было организовано в соответствии с опубликованным церемониалом[212]. Без сомнения, действия первых лиц Слободско-Украинской губернии, епископа Павла (Саббатовского) и губернатора В. Г. Муратова демонстрируют конкурентную борьбу и стремление, воспользовавшись уникальной возможностью, увеличить собственный символический капитал.

Не менее выразительным оказалось и шествие в Новгороде, где в качестве постановщика действа выступил А. А. Аракчеев. Церемония встречи монаршего гроба была масштабной и пышной. Вероятно, одной из форм подготовки к ней стала в достаточной мере необычная встреча кортежа в городе Валдай, включавшая в себя целый ряд сегментов губернского шествия[213]. Да и главное шествие в Новгороде не обошлось без интенсивной предварительной подготовки – современники запомнили репетицию, во время которой граф Аракчеев указывал «монахам, чиновникам и солдатам, как подходить к гробу и прикладываться»[214], и огромное, растянутое на много километров шествие, для начала и остановки которого подавали сигналы ракетой.

В новгородском шествии вся система гражданского губернского управления была оттеснена на второй план. Главное же место заняла администрация военных поселений. Фактически новгородское шествие состояло из четырех сегментов – город, уезд, губерния, военные поселения. Согласно опубликованному церемониалу, самое статусное место после графа Аракчеева занимали начальник Новгородского военно-сиротского отделения с чиновниками и кантонистами. За ними следовали чины штаба военных поселений, медицинские чины новгородского военного госпиталя и штаб путей сообщения. Лишь после этого в шествии появлялся новгородский гражданский губернатор. Примечательно, что за ним, как и в Харькове, шло дворянство, потеснившее, в свою очередь, чиновников, которых церемониал не считал нужным обозначить детализированно, именуя последних «новгородскими гражданскими чиновниками, по старшинству присутственных мест». Особое положение чинов военных поселений было подчеркнуто и тем, что из их числа были рекрутированы 36 человек, которые составили второй (внешний) ряд факелоносцев вокруг колесницы императора[215].

А. А. Аракчеев не зафиксировал в церемониале свое место – как уже упоминалось, во время шествия он пытался встать на колесницу с гробом императора. Сопровождавшие тело императора флигель-адъютанты отказались уступить генералу место, и итогом стала компромиссная композиция, в которой Аракчеев занимал одну, а александровские адъютанты – другую сторону от гроба[216]. Этот жест был вполне в духе Аракчеева, позиционировавшего себя как личного друга императора Александра I, а равным образом его отца императора Павла I[217]. Вместе с тем граф мог получить дополнительную мотивацию после шествия в Москве, во время которого, как уже отмечалось, московский военный генерал-губернатор проехал весь путь справа от колесницы с телом императора[218].

Примечательно, что в Харькове и Новгороде существенную роль в пересмотре устоявшейся иерархии сыграли административные структуры, возникшие в царствование Александра I, – руководство учебного округа и военных поселений соответственно. В последнем случае, впрочем, конфликт (а в равной мере и его результат) был предсказуем: система новгородского губернского управления столкнулась с настоящим анклавом – особым социокультурным пространством со своей законодательной базой, структурами административного и военного порядка[219], интересы которого при этом агрессивно лоббировал любимец императора граф А. А. Аракчеев. В Харькове же спор относительно приоритета и статусности, в который включились сразу епископ, губернатор и попечитель учебного округа, отражал, очевидно, существующие локальные представления и нормы.

На территории между Харьковом и Новгородом шествия Печального кортежа выстраивались совершенно иначе. Здесь мы не увидим острой борьбы вокруг позиционирования статуса той или иной группы в связи с открывшейся возможностью. Кроме того, структура шествий оказалась исключительно стабильной. Оценить эту особенность можно, сопоставив имеющиеся у нас описания с инструкциями, изданными позже с целью регламентировать региональные шествия за гробом вдовы Александра I, скончавшейся полгода спустя.

Как уже упоминалось, «Церемониалы для встречи и сопровождения тела Блаженной памяти покойной государыни императрицы Елизаветы Алексеевны» были сформированы как для губернских, так и для уездных городов[220]. В характерной для николаевского периода манере эти документы регулировали все до мельчайших подробностей, вплоть до времени начала колокольного звона и частоты пушечных выстрелов («Колокольный звон должен начаться за полчаса до церемонии и продолжаться до конца оной; также во время шествия должен быть пушечный выстрел каждую минуту»[221]). Церемония традиционно «обрамлялась» войсками и должна была состоять сразу из нескольких выстроенных определенным образом секций. В губернских шествиях одна за другой появлялись городские, уездные и собственно губернские структуры управления и представители разных социальных слоев. Первую часть шествия было предписано открывать «городским цехам», за которыми следовало купечество и магистрат, а завершать – членам градской думы и градскому главе. Уезд был представлен в церемониале учителями, стряпчим и землемером, а также членами земского и уездного судов. Самая репрезентативная часть действа – губернская – открывалась (как и в случае с уездом) с учителей, на сей раз губернской гимназии. Последнее достойно особого внимания: в установленной иерархической системе преподавательской корпорации учителям уездных училищ и губернских гимназий была отведена самая низшая ступень, которая в рамках городской секции шествия соответствовала цеховым. Согласно императорскому предписанию, на вершине «пирамиды» предсказуемо должен был оказаться гражданский губернатор, завершавший шествие. «Церемониал» сопровождения тела императрицы Елизаветы Алексеевны в уездах представлял собой усеченный вариант губернского плана, в котором тем не менее было предписано участвовать гражданскому губернатору и губернским предводителям дворянства.

Сравнение организованных вне прямого контроля Петербурга шествий за гробом императора Александра I с появившимися несколько месяцев спустя регламентами показывает, что шествия в Курской, Орловской, Тульской, Московской и Тверской губерниях – причем как в губернских, так и в уездных городах – почти полностью совпали с ожиданиями центральной власти. Здесь можно отметить выпадение или смещение отдельных элементов: так, в Мценске Орловской губернии в шествие был включен не отмеченный в более позднем предписании казначей[222], а в Серпухове описание не зафиксировало цеховых со значками, купцов, уездных землемера и стряпчего[223], которых власть хотела бы видеть в качестве участников церемонии. В этом случае, однако, речь могла идти об особенностях локального рассказа о церемонии. Но даже при появлении или, наоборот, отсутствии указания на какого-либо отдельного чиновника логика шествий на этой территории неизменно соотносилась с формально еще даже не зафиксированными установками власти. Иными словами, попытки пересмотреть конвенциональную систему здесь не предпринимались, а видение регионом себя совпадало с внешним образом.

Это наблюдение позволяет сделать более широкий вывод относительно социального контекста и действий губернской администрации территорий, через которые проезжал императорский кортеж. Если в случае с Харьковом и Новгородом и – шире – Слободско-Украинской и Новгородской губерниями речь могла идти о конкурентной борьбе, целью которой было укрепление статуса или повышение узнаваемости того или иного лица или группы, то региональная администрация остальных губерний, как правило, не спешила реализовать аналогичную возможность. Курск, Орел, Тула и Тверь также стремились обратить на себя внимание нового монарха, но выбирали для этого совершенно иные формы, при этом заведомо маркированные как приличествующие случаю. Они создавали грандиозные, эстетически выразительные катафалки или отправляли в Петербург детализированные описания шествий[224]. Подобный выбор стратегий презентации подтверждает специфику существования территорий Центральной России. Нельзя не согласиться с Дж. Ле Донном, утверждающим, что в XIX столетии, несмотря на неизбежные региональные различия, внутренние российские губернии достигли серьезного единообразия в принципах организации социальной жизни и функционирования управленческой системы[225]. Добавим также, что жители этих территорий были во многом едины в восприятии себя и в своем убеждении, что главной формой организации для них является государство.

Часть 3. Образы, репрезентация, властные установки

Марк А. Содерстром

«В стране, зарождающейся из многочисленных зародышей»

Регион и империя в «Историческом обозрении Сибири» П. А. Словцова[226]

В феврале 1825 года Петр Андреевич Словцов отправился по реке Лене из Иркутска в Якутск инспектировать училища. Для визитатора (инспектора) всех сибирских училищ это путешествие оказалось непростым. Десятью годами ранее, еще состоя в должности директора иркутских училищ, Словцов основал 16 приходских школ на просторах огромной Иркутской губернии. О процветании этого предприятия говорить не приходилось – училища не могли выжить без финансовой поддержки деревень, где они находились. Будучи осведомленным о сложном положении училищ, Словцов заручился поддержкой губернских властей в Иркутске, чтобы те принудили крестьян платить за содержание уже открытых школ. Но в 1824 году генерал губернатор Восточной Сибири А. С. Лавинский отказался от прежней политики, ссылаясь на то, что она не имеет правового основания. Крестьяне больше не обязаны были платить за содержание училищ, которые начали закрываться одно за другим[227].

Это очень огорчало и злило Словцова, привыкшего гордиться открытыми им школами. Вернувшись в Иркутск, он написал попечителю Казанского учебного округа М. Л. Магницкому: «Красивые, но пустые дома училищ, виденные мною на пути в пяти селениях, остаются свидетелями, но какой истинны свидетелями, трудно сообразить. Подлинно ли крестьянския общества искренно и в порядке желали отказаться от училищ, кроме которых едва ли где могут дети их научиться основаниям вероучения и грамоте? Если они и желали того, вопреки собственной пользы, вопреки церкви и добрых усмотров нашего Монарха-образователя; то обязывается ли губернское Начальство, и по каким уважениям, тотчас исполнять незрелыя желания крестьян?»[228]

Со своим другом И. Т. Калашниковым Словцов был более откровенен. По его словам, он хотел, выйдя в отставку, поселиться в Иркутске, но теперь даже мысль об этом была ему противна. Это означало бы, что Словцов будет жить в одном городе с Лавинским, «грубияном и невежею», который «вдруг, без всякой причины лишил все сельския училища жалованья, или, лучше сказать, уничтожил; а ни одного кабака не может ни уничтожить ни переместить»[229]. Основывая училища, Словцов считал, что действует от имени империи, проводя благотворные преобразования. Напротив, Лавинский, отказавшись использовать свое положение, чтобы воздействовать на крестьян, тем самым показал, что не понимает саму суть задач, стоящих перед империей.

Свои взгляды на положение дел Словцов изложил в статье, которая вышла в свет незадолго до его отъезда в Якутск, под названием «Тень Чингисхана». В ней автор сравнивает положение Сибири под властью монгольских государств и ее предполагаемое светлое будущее в Российской империи. Чингисхан, по мнению Словцова, не имел «обширной и своим успехам соответственной разум», а потому и не установил «что-нибудь в пользу изобилия, промышленности и образованности»[230]. Центральным во взгляде Словцова на Сибирь как особый регион в составе России было то, что Российская империя непременно должна строить что-то новое, руководствуясь некой общей идеей. В «Историческом обозрении Сибири» – книге, благодаря которой его будут помнить как первого историка из Сибири, – Словцов так описывал этот процесс: «Среди завоеваний и утрат, среди бедствий и успехов протекло больше, чем полвека, как держава России укореняется в Сибири и, укореняясь, расширяется… И русские, и племена подвластные начинали считать себя принадлежащими к одной великой семье… В стране, зарождающейся из многочисленных зародышей, хотя зародыши сии и не были еще мыслящи, не радостно ли предусматривать сложение будущей съединенной жизни, жизни небывалой»[231].

Стоит задуматься над тем, что «предусматривать сложение» будущей сибирской истории Словцову было «радостно». Его деятельность стала своеобразной точкой отсчета для будущего сибирского областничества, и в таком свете его видели еще первые «областники» XIX века. Так, Николай Ядринцев называл Словцова первым сибиряком, «у кого прорывалось первое теплое чувство к краю, кому стала понятна ея судьба»[232]. Григорий Потанин начинает свой труд «Областническая тенденция в Сибири» с замечания, что «…первым сибирским патриотом всегда считали Словцова, автора большого сочинения в двух томах: „Историческое обозрение Сибири“», и «образованные сибиряки смотрели на составление этой книги как на патриотический подвиг»[233]. В одном из исследований сибирского областничества «Историческое обозрение Сибири» названо «данью любви к родине и признанием того, что прошлое и настоящее Сибири уникальны и отличны от прошлого и настоящего России»[234]. В другом обзоре историографии Сибири Словцов «выступает в качестве убежденного сторонника строгого уважения обычаев и веры сибирских народов», которых полагает «соотчичами», а не «чужими инородцами»[235]. В недавней книге по истории Сибири Словцов даже ошибочно назван «участником» областнического движения, историком, «чьи труды показали, как петербургское правительство эксплуатирует Сибирь»[236].

Конечно, имя Словцова заслуженно ассоциируется с Сибирью, и основания считать его предшественником сибирских областников во многом очевидны[237]. Но стремясь написать историю региона, слишком легко исказить то, как эта территория виделась в прошлом. Обычно регионы определяют тем, что их отличает от других областей. В Сибири особенно часто видели «другого», то «ад», то «рай», по отношению к которому определяли, критиковали и воображали саму Россию[238]. Но та Сибирь, о которой мечтал Словцов, о которой ему было «радостно» думать, имела больше общего, нежели различного, с империей как таковой. Деятельность Словцова в Сибири и его книги о ней указывают на его особое место в истории региона. Но сам Словцов был сыном своего века и государства, в котором он жил, и, что особенно важно, которому служил как чиновник. Его концепция Сибири как региона неотделима от его деятельности на службе империи.

В этой статье мы покажем, что у региона как аналитической категории часто появляются субъективные оттенки значения, основанные на личном опыте. Рассматривая регион через призму биографического и микроисторического анализа, мы сможем не только обнаружить увлекательные исторические сюжеты, но и взглянуть на регион шире[239]. Для Словцова Сибирь была регионом, состоящим из множества территорий, каждая из которых отличалась обычаями, спецификой торговли, климатом, флорой и фауной, административным положением и т. д. Некоторые из этих территорий для Словцова имели особый смысл, например его родина на реке Нейва на Среднем Урале. Но все же важнее всего для него было увидеть Сибирь пространством, где Российская империя помогала «сложению будущей съединенной жизни» из ее «многочисленных зародышей». В ходе этого процесса огромное и разрозненное «пространство» становилось определенным «местом»[240].

«Я ГОВОРЮ НЕ ЗА СЕБЯ, А ЗА ДЕЛО»

Для словцовской идеи Сибири как региона очень важна тесная связь между историей Сибири и его собственной биографией[241]. К началу работы над «Историческим обозрением Сибири» самоощущение Словцова было неотделимо от его карьеры чиновника. Он был обязан образованием имперскому проекту и гордился тем, что мог служить империи и ощущать сопричастность к результатам ее политики. Работая впоследствии над историей Сибири и думая о том, как власть империи объединила регион, Словцов «радостно» рассуждал о сибирской истории во многом потому, что она совпадала с историей его собственного развития.

Петр Андреевич Словцов родился в 1767 году в маленьком поселке у Нижнесусанского завода, на восточных склонах Уральских гор. Он был младшим сыном сельского священника и единственным из его детей, отправившимся учиться в Тобольскую семинарию. Как один из лучших студентов, он был отобран для продолжения образования в только что организованной при Александро-Невской лавре Главной семинарии. Окончившие ее студенты должны были вернуться в свои провинциальные семинарии, чтобы пополнить ряды преподавателей, улучшая тем самым качество образования. Живя в Петербурге, Словцов следил за новостями из революционной Франции и читал философов эпохи Просвещения. Это навсегда определило его мировоззрение – не меньше, чем взгляды его однокурсника и близкого друга Михаила Сперанского. Вернувшись в 1793 году в Тобольск, Словцов произнес весьма радикальную проповедь, обличая с амвона монархические государства, в которых нет равенства перед законом. Он назвал их в своей речи «великия гробницы, замыкающия в себе несчастные стенящие трупы»[242]. Все это произошло лишь через несколько месяцев после казни Людовика XVI. Словцов был арестован и отправлен для допроса в Петербург, а потом сослан на год в Валаамский монастырь. После ссылки он вернулся в Петербург и начал преподавать в Александро-Невской семинарии. Словцов поступил на службу вместе со Сперанским и сменил ряд должностей, в итоге заняв важный пост в Министерстве коммерции. Его быстрый карьерный взлет, однако, прервался в 1808 году, когда он оказался замешан в деле о взятке и в наказание был переведен в Сибирь, в распоряжение сибирского генерал-губернатора Ивана Пестеля.

Следующие двадцать лет службы Словцова прошли в разъездах. Сосланный на родину, которую, казалось, он покинул навсегда, до 1815 года он по заданию Пестеля ездил по Уралу и Алтаю с инспекциями фабрик и шахт. Впоследствии Словцов перешел на службу в Министерство народного просвещения, сначала директором иркутских училищ, а потом визитатором (инспектором) всех сибирских училищ. С появлением этой должности профессорам Казанского университета больше не нужно было инспектировать школы и училища в сибирской части огромного учебного округа, занимавшего большую часть империи – от Поволжья до Тихого океана. Работа визитатора была нелегкой. После одной из поездок Словцов писал другу: «Восемь тысяч верст проехать в мои лети – не шутка»[243]. В 1828 году Словцов вышел в отставку и получил разрешение покинуть Сибирь, но предпочел поселиться в Тобольске, где провел последние пятнадцать лет в уединении и литературных занятиях.

В своих трудах Словцов нередко откровенно рассказывает о своей необыкновенной судьбе. Стиль его довольно странен: от настоящего он легко переходит к прошлому или будущему и обратно, а среди сухой хроники и статистических таблиц могут попасться лирические отступления[244].

Появившиеся после ссылки в Сибирь размышления о сибирской природе и геологии у Словцова часто связаны с тщетой всего предпринимаемого человеком. Описывая свои впечатления от Оби в 1810 году, например, он писал: «нельзя было без забывчивости смотреть на пучину, повелительно текущую и шумною гармониею, заглущающую все – и разговор и хохот. Так празднуют, думал я, свои именины (курсив Словцова. – Прим. авт.) большия реки! Я слышал как Екатерина Законодательница торжествовала Свое Царское двадцатипятилетие. Я видел, как великолепная столица Александра торжествовала первое свое столетие. Я читал, как Рым[245] праздновал при Августе новое, по повелению, столетие»[246]. В этих стоических размышлениях, несомненно, отразилась мизантропия Словцова, лишившегося карьеры в Петербурге.

В последующих работах Словцов уделял больше внимания победно-позитивному повествованию об истории империи. В 1834 году вышли в свет его «Прогулки вокруг Тобольска» – книга, жанр которой Словцов сам определил так: «перевязь чувств и усмотрений, с прибавкою сведений местных»[247]. Описать Тобольск во всех «микроскопических подробностях» ему было важно не потому, «что он поставлен Сибирским Учреждением во главу Западной Сибири, а для того, что в нем я первоначально учился Латинской Грамматике и Риторике»[248]. Латинский здесь упомянут не просто так: знание языка дало Словцову ключ к римской истории, а она стала одним из главных источников его идей. В предисловии к другой работе он с грустью отмечал популярность древнегреческих авторов у своих современников: «В Греции не было общности, как в Римской республике, не было такого средоточия, как Рим, эта пучина, к которой Римляне за одно неслись силами и духом, в которой они шумели, блистали и под час тонули, но тонули всегда с воззрением на город единственной»[249]. В Греции были «философы и секты, но нет политическаго просвещения»[250]. И сама греческая история для Словцова была слишком локальной для того, чтобы служить образцом для российских читателей: «Чтож тут важнаго, что поучительнаго для Рускаго, в политическом разуме Истории?»[251] И напротив, римская история вдохновляла своим имперским характером.

«Историческое обозрение Сибири» оказалось во многом непохожим на более ранние труды Словцова. Своему другу, сибирскому романисту И. Т. Калашникову, он объяснял, что для этой книги нужна «строгость, а не фантазия» и что работа над ней была совсем не похожа на сочинение исторического романа вроде тех, что писал его друг: «Нет, сударь, от истории требуют всевозможной верности… Я хочу только передать верныя сведения о Сибири»[252]. В итоге получился очень плотно написанный двухтомный обзор, полный списков, статистики и обширных цитат из «Полного собрания законов». «Строгость», которой так гордился Словцов, видна в пронумерованных абзацах текста и в почти комически точных названиях разделов в предложенной периодизации сибирской истории, например «Период II: с 1662 до 1709 ½ = 47 ½ лет».

И все же Словцов-историк не был так строг, как ему бы хотелось. Как и в предыдущих трудах, в «Историческом обозрении Сибири» много высокопарных рассуждений о том, в чем Словцов видел благотворный переход от не связанных друг с другом территорий к единому пространству под властью империи. В предисловии к первому тому он предлагал «охотникам до азиатских одежд и обычаев» отложить эту книгу, а остальным читателям «не ожидать от нас сказок об истории татарской»[253]. Заявляя, что его цель – «следить за русским устройством в Сибири», Словцов пояснял, что история Сибири «выходит из пелен самозабвения не ранее, как по падении ханской чалмы с головы Кучумовой»[254]. Хотя коренные народы Сибири вызывали у него любопытство и в тексте он мог выразить сочувствие им (например, описывая их «твердую встречу» с «духом ясака и грабежа»), но в нарративе о Сибири Словцов не отводит им места в качестве самостоятельного актора[255]. Рассуждая в целом о коренных народах Сибири, он характеризует их следующим образом: «Такая хаотическая смесь, если почтить татар исключением, смесь дикарей, существовавших звероловством и рыболовством, болтавших разными наречиями, следственно и принадлежавших разным странам и племенам, коих отчизны и места ими забыты, дикарей, скитавшихся за добычами по угрюмым ухожам, любивших, однако ж, ратную повестку сзыва, чувствительных к радости мщения, но неустойчивых, имевших какую-то связь с поколениями смежными, но вовсе не знакомых с понятиями порядка общежительного – эта сволочь человечества, скажите, не сама ли себя осудила на все последствия твердой встречи»[256].

И все же Словцов признает, что в его версии сибирской истории приглушены страдания коренных народов, подвергшихся русскому завоеванию. Отмечает он и то, что имперские проекты часто оказывались для Сибири серьезным бременем – от петровских рекрутских наборов, ударивших по деревням, до обеспечения провизией научных экспедиций, которое было столь тяжело для якутов. Но когда речь шла о создании нового, затраты отходили на второй план. О победе Петра под Полтавой Словцов писал так: «…история постыдила бы свой сан, опорочила бы перо, если бы… вздумала сетовать о жертвах. Жертвы, труды и народные испытания велики, невозвратны, но они принесены на святой жертвенник отечества»[257].

Словцов полагал, что придет время, когда бессмысленно станет говорить о какой-то отдельной сибирской истории. Это соответствовало его взглядам на историю в целом: «Если время для человека есть прогрессия опытов, а не выкладка мгновений протекших, то история должна быть знанием не обыденных происшествий, а опытов изведанных, опытов, выражающих истины, раскрытые среди известной страны. Отсюда выходит разность между летописью и историей, отсюда рождается еще вопрос: всегда ли Сибирь, доныне продолжающая свои летописи, будет иметь отдельную историю?»[258] На свой собственный вопрос Словцов ответил в предисловии ко второму тому «Исторического обозрения…»: «…история Сибирская есть добавка к Русской… Не трудно предвидеть время, когда законодательство и образованность умственная, поравняв Сибирь с Россиею, тем самым закончат отдельность здешней истории»[259].

В этой телеологической перспективе следует рассматривать и словцовскую периодизацию сибирской истории. Рассказывая читателю о том, что правительство относилось к Сибири с все возрастающей «заботливостью», Словцов указывал, что, по сути, вся история Сибири – это «летопись правительственной опеки над страною, так сказать, несовершеннолетнею»[260]. По мнению историка, государство не сразу осознало, в чем состоит его роль: «промышленность звериная познакомила Россию с северною полосою Восточной Азии», она «заманила Россию в Сибирь». «Правительство, – пишет Словцов, – с лишком полтора столетия, не иначе как по частной идее усвоения промышленности, управляло судьбою сей страны, не вдруг обратившей на себя лучшее воззрение»[261]. Таким образом, в первый (1585–1662) и второй (1662–1709½) периоды сибирской истории, по Словцову, главной задачей, реализовывавшейся здесь, был сбор ясака: в первый период – в основном «наобум», а во второй – все чаще «по направлениям начальств и самого даже правительства»[262]. В третий же период истории Сибири (1709½–1742, от Полтавской победы до восхождения на престол Елизаветы Петровны) возникли новые формы государственной опеки: «а) заботливость о распространении просвещения христианского и учебного, б) заботливость об улучшении образа управления, в) заботливость об умножении металлов извне и о домашнем распространении заведений металлических, г) заботливость об обеспечении сухой сибирской границы и об узнании границы приморской»[263]. Даже если какие-то из них были не во всем и не всегда эффективны, полагает Словцов, все виды «заботливости» способствовали переменам в регионе: «Народный характер русского поколения, некогда самовольный, дерзкий, необузданный, смягчился от частых наборов, налогов и от самих притеснений местной власти, то воинской, то воеводской. Замечаемые ныне в народе молчаливость и кротость есть плод практической школы»[264]. В четвертый период (1742–1765, от начала правления Елизаветы до разделения Сибири на губернии) все эти формы сохранялись и гуманизировались: «Законодательство, после милосердной отмены смертной казни, после отмены истинно бессмертной, становилось от времени до времени человеколюбивее и великодушнее»[265].

Итак, для Словцова магистральный вектор сибирской истории состоял в том, чтобы расширять представление о роли государства в этом регионе – и особенно в том, чтобы постепенно переходить от узкокорыстных целей к пониманию общего блага. Этот процесс не мог совершиться быстро: «Всеблагое Провидение постепенно ведет людей, племена и народы чрез цели частные, общественные и государственные к целям своего высшего порядка. Не вдруг, конечно, могло статься, чтобы Россия, предназначенная к духовному и потом умственному восхождению, осветила тьму северо-восточного материка»[266]. Расстояние между Сибирью и столицей превратило ее в «безгласную область», где чиновники могли почти бесконтрольно злоупотреблять властью: «воля человеческая вместо того, чтобы стремиться к уменьшению зол, нередко уносится в особенные беспорядки в дальнем краю, где она не подозревает надзора»[267]. Но и критикуя эти нарушения, Словцов не терял надежду на то, что история Сибири идет правильным путем. Он сравнивал тех, кто был объят «своеволием», с теми, кто честно служил государству, или действовал в соответствии с «промышленническим духом». «Верный слуга государя и государства» воевода А. Ф. Пашков заслужил похвалу Словцова своим «благоразумием», которое в XVII веке оказалось столь важно для укрепления российской власти над землями вокруг Иркутска и их жителями[268]. Полной противоположностью ему для Словцова был знаменитый Е. П. Хабаров, чьи экспедиции вниз по Амуру казались историку продиктованными исключительно корыстью: «Этот необыкновенный посадский, необдуманными обещаниями увлекший легкомысленного воеводу, по сие время не усчитан в уронах, в бедствиях, какие он нанес краю, всей Сибири и даже государству… при всеобщей неурядице, господствовал один дух ясака и грабежа»[269].

Стоит обратить внимание и на то, как эта картина сибирской истории выглядит на фоне собственной карьеры П. А. Словцова. Представляя историю как нравоучительный рассказ, в котором честные агенты империи сталкиваются и борются как с трудностями службы в отдаленном регионе, так и с сослуживцами-стяжателями, Словцов опирался и на собственный опыт. Находясь на службе Министерства народного просвещения в Сибири в 1810–20‐е годы, он часто имел дело со своеволием учителей. Размышлять об этих проблемах Словцову довелось в 1820 году, когда попечитель Казанского учебного округа попросил его составить должностную инструкцию для только что созданного поста визитатора всех сибирских училищ. Инструкция должна была «определить а) цель и способы просвещения Сибири, свойственныя ея положению б) обязанности Византатора и отношения его к [Казанскому] Университету и Попечителью»[270]. В составленном Словцовым документе основным требованием значилась необходимость свободы действий визитатора, в том числе в принятии решений. Еще в должности директора иркутских училищ Словцов испытал, что такое ждать приказа из Казани. По его мнению, визитатор должен иметь «собственное право угрозы». Если придется ждать, пока руководство учебного округа одобрит каждое действие визитатора, школы останутся в состоянии «безначальственности», а работе будут мешать постоянные задержки. Ведь университет «в праве будет донесения Визитатора равнять с оправданиями безпечных или не послужных училищных чиновников». Ожидая упреков в том, что он хочет изменить правила для собственного удобства, визитатор Словцов объяснял: «Я говорю не за себя, а за дело»[271].

Хотя взгляд на «просвещение Сибири», изложенный Словцовым в инструкции для визитаторов, можно интерпретировать как результат десятилетней работы в России «Библейского общества», из писем и более поздних трудов Словцова ясно, что историк был искренне убежден в необходимости интеграции светского и духовного образования[272]. В «Историческом обозрении Сибири» главными действующими силами сибирской истории он называл «Православие и Правосудие, неразлучные подруги народного благоденствия»[273]. В заключении же ко второму тому он утверждал, что эти «подруги» уже успели довольно сильно повлиять на жизнь в Сибири, но работа их продолжается: «Но кончится ли когда-либо у Церкви и Правительства сугубая борьба с духом мира, по-видимому побеждаемым и вечно воинствующим, история не вправе предсказывать, как Сибилла»[274].

То, что для Словцова нарратив сибирской истории имел особый смысл, ясно видно и в отсылках к собственному опыту в «Историческом обозрении Сибири». Словцов часто тепло отзывается о своей уральской родине, чаще всего упоминая ее пейзажи, полезные ископаемые и промышленность. Семейные воспоминания появляются гораздо реже и обычно туманны. Например, рассказывая об уральской металлургии, Словцов вставляет следующую сноску: «На Нижнесусанском заводе, да простит читатель эгоизму, я родился в 1767 году. Рассматривая причины своих погрешностей, я иногда покушаюсь спрашивать себя: не стук ли молотов, от колыбели поражавший мое слышание, оглушил меня надолго для кротких впечатлений самопознания?»[275] Столь метафорично Словцов комментирует одновременно и отличие своего образа жизни от более замкнутого существования его предков, и роль «Церкви и Правительства» в том, как изменилась его судьба: вначале эти агенты перемен заставили родителей отправить Словцова в Тобольскую семинарию, а затем открыли для него карьерные перспективы[276].

Большой нарратив сибирской истории, каким его видел Словцов, в какой-то степени определил и его взгляд на историю своей семьи. Берега реки Нейвы, на которых вырос автор, для него усеяны «перстию моих предков, которые за рубеж Урала первые перенесли Руския письмена и Евангельское просвещение»[277]. Но из приведенной выше сноски видно, что Словцов и сам понимал: просвещение для него стало возможно только вдали от семейного очага. С возрастом он все более увлекался позитивной ролью империи, которую исследовал в «Историческом обозрении Сибири». Вероятно, он также стремился включить в этот большой нарратив и собственную семью[278].

В «Историческом обозрении…» уральская родина Словцова показана как перевалочный пункт перед заселением Сибири: «Это пространство, само собою после насаждавшееся людьми, было рассадником для распространения русской населенности за Енисеем»[279]. Урал для Словцова – сердце «старой Сибири», в которой важную роль он отводит устюжанам и среди них видит своих предков. Именно устюжане, по его мнению, и помогли сделать Сибирь российской: «Сибирский говор есть говор устюжский, подражатель новгородский. Сибирь обыскана, добыта, населена, обстроена, образована все устюжанами и их собратией, говорившею тем же наречием. Устюжане дали нам земледельцев, ямщиков, посадских, соорудили нам храмы и колокольни, завели ярмарки, установили праздники Устюжских Чудотворцев, вошли как хозяева в доверенность у инородцев, скупали у них мягкую рухлядь на табак, на корольки и топоры, а к ним привозили серебряные кресты, перстни, запонки, финифтяные табакерки и прочие щепеткие изделия своей работы. По какому-то жребию единообразия, даже казачьи команды пополнялись из таких городов, где говорили тем же наречием. Стефан Великопермский, по плоти устюжанин, низлагая с 1383 по 1397 г. идолов Угры и Печоры, пермяков и зырян, кажется, с берегов Выми благословил путь к востоку своим землякам, даже до Баранова, перенесшего устюжскую образованность на берег Америки»[280]. Словцов завершает отступление о роли выходцев из Устюга в сибирской истории гиперболой: «Без устюжан в Сибири не обойдется некакое дело»[281].

Если Сибирь для Словцова – страна, возникшая из «многочисленных зародышей», то устюжане – лучшие из них. «Старая Сибирь» тем самым противопоставлена Иркутской губернии, которая «во многих отношениях общественного благоустройства далеко отстала против старой Сибири»[282]. В Иркутской губернии, подчеркивает Словцов, намного меньше переселенцев из Устюга. Напротив, ее просторы «заселены больше или меньше преступниками», и потому в «физиономии Ленских жителей, которых не раз я видел, еще отливается какая-то безотрадность, сказывающая о жалком их происхождении»[283]. Словцов даже утверждает, что русские переселенцы «старой Сибири» происходят от «крупного, высокого поколения людей», но стать их ухудшилась по мере того, как их роды смешивались с семьями более поздних переселенцев, рожденных от «невоздержных и болезненных родителей, происшедших от посельщиков или их приятелей»[284]. Легко заметить деградацию русских «зародышей» в Сибири, утверждает Словцов – достаточно просто проехаться по региону. Если «старую Сибирь» легко и в больших количествах заселили устюжане, то Иркутская губерния – «страна исправительная», куда «не переставала прибывать сволочь людей и где нехотя перенималось кое-что из жилья инородческого»[285]. В Сибири Словцов видел некий демографический переход: «естественная веселость русского, не скоро обуздываемая, дичала, бесчинствовала там, на новосельях, как между тем северные водворения… принимали характер единообразного остепенения, в котором отсвечивал образец устюжский»[286].

«Историческое обозрение Сибири», вероятно, осталось незаконченным. Хотя в подзаголовке второго тома и указан период «с 1742 по 1823 год», повествование доведено только до 1765 года. Том подготовлен к печати самим Словцовым: в феврале 1842 года он написал посвящение, а незадолго до смерти в марте 1843‐го включил распоряжения по поводу книги в завещание[287]. Внося в толстую рукопись последние поправки, Словцов пытался показать, что у большой истории Сибири есть личное измерение. Второй том он посвятил Сперанскому, который в 1823 году был сибирским генерал-губернатором, но что еще важнее, полвека оставался близким другом Словцова, и жизненные пути их во многом совпадали. Хотя второй том завершается событиями 1765 года (сам Словцов родился двумя годами позже), в заключении автор размышляет о том, как магистральный нарратив сибирской истории проходит через факты его собственной биографии. В это размышление вставлено личное воспоминание о сибирском губернаторе Денисе Чичерине. В последние годы его управления Сибирью (1763–1781) Словцов приехал учиться в Тобольскую семинарию. Губернатору Чичерину Словцов отводит место среди «достопамятных мужей»: его правление было «не бумажное, а самое дельное», «столь же величавое, сколь благонамеренное». Историк, пребывавший в последние годы этого правления «в отроческом возрасте», вспоминает о двух случаях, связанных с Чичериным[288]. Первый рассказ – о том, как губернатор, посещая семинарию, ответил на латинское приветствие студентов на том же языке. Второй – «каким образом в его губернаторство оканчивалась вечерняя заря в мае, июне и частию в июле, по отбитии барабана» на Троицком холме[289]. «Усладительное пение из кларнетов и скрипок» символизировало для Словцова не только начало новой эры сибирской истории, но и первые шаги самого автора как сознательного деятеля этой истории.

Примечательна концовка главного труда Словцова. Поскольку уральские приходы входили в Тобольскую епархию, Урал для Словцова «не отделял… Сибирь от России, политически или нравственно» и «не был гранью между государством и колонией»[290]. Однако создание двух сибирских наместничеств вскоре после окончания губернаторства Чичерина стало, по мнению историка, поворотным моментом: «слава Богу, сделало Сибирь недалекою от царя и верховнаго правительства… в умах нашего края нечувствительно отстоялась новая уверенность, показалось, что Урал упал, что между Тобольском и столицей открылась равнина»[291]. Можно сказать, что так империя дотянулась до родной деревни Словцова[292]. В этом городе идеалы империи открываются ее подданным как через дела чиновников, так и в самом городском пейзаже. Именно на этой ноте заканчивается «Историческое обозрение Сибири».

Личный опыт Словцова был важной точкой отсчета для эволюции его взглядов на сибирскую историю. Составляя должностную инструкцию для визитаторов, он утверждал, что говорит «не за себя, а за дело». Вероятно, он имел в виду «дело» не только в узком смысле профессиональной работы, но и в более широком – как «великое дело» Российской империи[293].

«ДА ОН ХОЧЕТ ИЗ ВСЕГО СВЕТА СДЕЛАТЬ ОДИН РИМ…»

Вернемся к той поездке Словцова в Якутск, когда он с грустью видел закрытые школы. Остановившись в Верхоленске, он рассуждал об увиденном по дороге: «Не без размышления смотрит туда и сюда едущий путешественник, когда видит и слышит, как Буряты разноименные посменно являются и исчезают при его пути»[294]. Буряты, в свою очередь, напоминали ему прошлые поездки по Сибири: «Было время, когда у сих прозаических пастухов, к которым нельзя приложить ни одного полустишия из эклог Виргилия, я кочевал целые недели. Ни воззрение на красоты усмехающейся природы, ни летнее, благорастворение воздуха, ни влияние русского соседства, ничто не может доныне тронуть, пробудить их к перемене отвратительного житья. Скорее можно надеяться поднять из-под лав Геркулана целый листок Тацита, нежели успеть провести новый штрих в цепенеющей голове бурята, оседлого по сю сторону Байкала»[295].

Как часто бывает в трудах Словцова, «размышления» быстро переходят от нынешних картин к прошлому, особенно к сравнительной истории империй. Бурятов, встречаемых на дороге, он сравнивает с «дребезгами» (обломками) «колоссальной статуи, некогда изумлявшей» – монгольской империи. Словцов «отведывал изъясняться с Бурятами и вызывать их к историческим воспоминаниям, но скоро удостоверился, что память их, так сказать, скорчившаяся в себе самих, не досягает даже начал личного своего существования»[296].

Описание встречи с бурятами очень красноречиво. Словцов выступает как гордый носитель и строитель имперской культуры, который, проезжая по сибирской территории, не может не надеяться, что все ее разнообразие – и вся Сибирь – преобразится по масштабному имперскому плану. Буряты для него – потерянный народ во многом потому, что они оказались зажаты между империями: «дребезги» давно ушедшей монгольской империи еще не успели найти свое место в империи российской, частью которой они теперь являлись. Рассказывая историю Сибири как историю Российской империи в ее постепенном становлении, Словцов считал, что делает важное общее дело – культивирует историческую память: «Отнимите, уничтожите все способы помнить, позади себя, о делах человеческих; и обитатель лучшей страны сделается Бурятом Кудинским или Верхоленским. Одни воспоминания изящного, благородного, высокого расширяют жизни нашу; настоящее мелькает в чаду, и если оно освещается размышлением, так больше по сравнению. Нет жизни совершенной без воспоминаний, чувствования не подарят свыше бытия животного»[297].

Сибирь и ее области для Словцова были отдельными регионами лишь условно. «Сибирь, – писал он, – рассматриваемая в качестве области политической, есть не иное что, как часть России, передвинувшаяся за Урал»[298]. Словцов с оптимизмом смотрел на строительство империи: оно со временем «поравняет» Сибирь с остальной Россией. История Сибири в таком случае – «добавка» к более обширной российской истории; добавка, которую в конце концов перестанут рассматривать отдельно от остального[299].

Широкий взгляд Словцова на историю основывался на его идее регионов, постепенно становящихся узлами политических, экономических, демографических и культурных отношений. Такой подход помогал внести порядок в хаотичную реальность, соединить субъективно выделенные, подвижные и противоречивые элементы в нечто единое и движущееся к общей цели. Словцов много путешествовал по Сибири и немало знал о материальных сторонах ее жизни, от окружающей среды – флоры, фауны, камней, минералов, бивней мамонтов и климата – до археологических находок, которые отсылают к рассказанным ранее историям и к интерпретациям этих находок. Иными словами, Словцов мог говорить об областях Сибири по-разному и понимал, что у большого нарратива имперской трансформации есть свои ограничения. Сравнивая сельское хозяйство в Римской империи и Сибири, он сухо замечает: «Но за Уралом – не Италия»[300].

Именно потому, что Словцов так детально знал и любил Сибирь, областники впоследствии считали его своим интеллектуальным предшественником. Но эти же качества подчеркивали его верность имперским позициям. Помещая словцовские идеи о Сибири в контекст его жизни и карьеры, мы лучше понимаем, как конструируется имперская культура и какое важное место она занимает в сознании подданных империи, даже тех, кого обычно считают «патриотами Сибири». Словцов всю жизнь провел в разъездах по империи – вначале пассивно, как объект приложения имперских проектов, а потом и как активный агент империи. Этот регион и был для него воплощением империи. Для Словцова Сибирь представляла собой Рим, и это помогло ему не только понять ее историю, но и разглядеть смысл в прихотливом течении собственной жизни. В этом Словцов почти напрямую признается в книге «Двое Сципионов Африканских», где он одновременно рассказывает историю из древнеримской жизни и косвенно оправдывает свое решение после выхода в отставку остаться жить в Тобольске, а не возвращаться в Петербург. Объясняя решение Сципиона Африканского поселиться вдали от столицы, в деревне, персонаж, словами которого Словцов выражает собственное мнение, отмечает: «…да он хочет из всего света сделать один Рим; следственно смерть его славна везде… Поверь, что, где бы ни находился сей муж, будет неразлучен с Римом»[301].

Амиран Урушадзе

Подготовленный провал

Сенатор П. В. Ган и административная реформа на Кавказе (1837–1841)[302]

В октябре 1847 года генерал В. О. Бебутов, который спустя месяц займет должность начальника гражданского управления Закавказским краем, писал первому кавказскому наместнику М. С. Воронцову: «Отвержение крепостного права за Кавказом и мысль, что у мусульман в провинциях живущих… не существует даже собственности, родилась в голове преобразователя Закавказского края барона Гана, под влиянием которого состояло тогда главное в здешнем крае управление, а потому сколько трудно теперь убедить Комитет (Кавказский комитет. – Прим. авт.) в противном – столько сие тягостно для правительства исправить зло, произошедшее от неосновательного на предмет взгляда, этого сановника, накинувшего черную тень на все отрасли управления за Кавказом (здесь и далее курсив мой. – Прим. авт.)»[303].

Имя барона Павла Васильевича Гана и для современников, и для историков стало синонимом провалившейся авантюры заведомого дилетанта, который ловкостью царедворца приобрел доверие императора Николая I, но был позорно разоблачен после неудачной попытки реформировать систему гражданского управления на Кавказе в 1841 году.

Наиболее влиятельным источником для подобных реконструкций являются записки М. А. Корфа[304]. Именно на их основе формируются оценки реформы П. В. Гана и в современной историографии[305]. Автору этих строк также приходилось писать о гановской реформе под влиянием М. А. Корфа, а точнее его нарративного свидетельства[306]. При этом исследователи иногда ограничиваются лишь ироничными замечаниями М. А. Корфа в адрес П. В. Гана, зачастую оставляя без внимания контекст реформы, который подробно зафиксирован в широко цитируемых корфовских записках. В итоге административная реформа 1841 года трактуется как замысел П. В. Гана, а сам он предстает убежденным сторонником управленческого централизма или административной русификации[307]. Но действительно ли все обстояло подобным образом? Насколько справедливо считать неудачу административной реформы провалом П. В. Гана? И кому в действительности давал оценку в своем письме В. О. Бебутов: сенатору П. В. Гану или преобразованиям, которые он пытался провести?

В этой статье будут предложены ответы на эти и другие вопросы, связанные с подготовкой и проведением административной реформы на Кавказе в 1841 году. В качестве эмпирической основы использованы материалы фонда Особенной канцелярии министра финансов по секретной части, в котором сохранились бумаги о работе П. В. Гана во главе комиссии для составления Положения об управлении Закавказским краем.

Прежде всего необходимо хотя бы кратко остановиться на истории формирования имперских административных институтов и практик в регионе. Восточная Грузия стала частью Российской империи в 1801 году. Согласно манифесту императора Александра I от 12 сентября 1801 года, вновь присоединенная провинция разделялась на пять уездов, а общее начальство осуществляли главнокомандующий войсками, правитель (с 1811 года – грузинский гражданский губернатор) и Верховное грузинское правительство[308]. Последнее состояло из четырех экспедиций (исполнительной, казенной, уголовной и гражданской), которые функционально соответствовали институтам общей губернской администрации. В экспедициях заседали русские чиновники, а также грузинские аристократы. Это была отнюдь не случайная управленческая конфигурация. Спустя семнадцать лет будет введен в действие «Устав образования Бессарабской области», определивший высшим институтом администрации Верховный совет, в состав которого также входили представители местного дворянства[309]. Для Александра I участие местной аристократии в управлении новыми территориями являлось важным символом законности их поглощения империей. Интеграция «инородческого» дворянства в имперские административные структуры подчеркивала добровольность вхождения Восточной Грузии и Бессарабии в политико-правовое пространство Российского государства.

Административная система, введенная манифестом Александра I, вскоре показала свои изъяны. По оценке С. С. Эсадзе, основными проблемами оказались два обстоятельства: многоступенчатость административно-правовых процедур и языковой барьер между русскими бюрократами и местным населением[310]. О многочисленных сложностях в организации управления и суда в Грузии писал Александру I главноуправляющий на Кавказе П. Д. Цицианов во всеподданнейшем рапорте от 13 февраля 1804 года. Грузинские князья отказывались выполнять требования российских чиновников, которые не принадлежали к известным фамилиям: «…слово закон не имеет для них никакого смысла, и они стыдятся повиноваться капитан-исправнику, родом и чином незнатному»[311].

Настойчивость П. Д. Цицианова заставила правительство пойти на некоторые изменения в системе управления Восточной Грузии. Весной 1805 года были обнародованы и вступили в действие «Дополнительные правила к Положению об управлении Грузией», которые свидетельствовали о централизации административной модели на южной окраине империи и вместе с тем временно ослабляли унификацию судебных практик. Во-первых, изменению подверглась структура Верховного грузинского правительства, которое теперь состояло из трех, а не четырех экспедиций, что произошло после слияния уголовной и гражданской экспедиций в одну – суда и расправы. Во-вторых, значительно расширялись функции уездной администрации. В-третьих, некоторые формальные процедуры российского суда временно отменялись, а местным жителям разрешалось подавать прошения на родном языке в любые российские присутственные места[312].

После присоединения в 1803–1810 годах новых южнокавказских (закавказских) территорий российская административная система потеряла даже иллюзию стройности и единообразия. Новые административные границы повторяли доимперские очертания княжеств, ханств и султанств. В ряде случаев империя отказалась от модернизации управленческих институтов и практик, доверив эти функции местным элитам, проявившим лояльность. Некоторые традиционные политические режимы сохранялись десятилетиями, в том числе в Абхазии и Мингрелии[313].

На неэффективность российских административных институтов в крае жаловался и А. П. Ермолов в письме к А. А. Закревскому от 24 февраля 1817 года. Коррупция пронизала Верховное грузинское правительство, в частности казенную экспедицию, а в полицейском ведомстве А. П. Ермолов нашел 600 нерешенных дел, а также делопроизводственную путаницу. Несмотря на решительность принимаемых мер, А. П. Ермолов признавал ограниченность собственных возможностей на фоне масштабных системных ошибок: «Не берусь я истребить плутни и воровство, но уменьшу непременно…»[314] Однако значимых изменений в этом отношении не последовало. В таком виде российская администрация на Южном Кавказе (Закавказье) просуществовала вплоть до реформы 1841 года.

Между тем Александр I и М. М. Сперанский руководствовались идеей унификации системы регионального управления окраинами России. В 1819–1820 годах активно разрабатывался проект российской конституции – «Государственной уставной грамоты Российской империи». Значительное место в этом документе было отведено реформе регионального управления. В историографии отмечалось, что из 191 статьи «Уставной грамоты» 70 посвящены вопросам устройства местного управления[315]. Первая статья «Уставной грамоты» провозглашала введение нового административно-территориального деления империи на 12 наместничеств. Каждое наместничество состояло из нескольких губерний (от трех до пяти), которые состояли из уездов и вновь учреждаемой самой мелкой административной единицы – округа. Практическая реализация этой масштабной реформы ограничилась созданием одного наместничества, объединившего пять губерний (Тульскую, Орловскую, Воронежскую, Тамбовскую, Рязанскую) и просуществовавшего до 1828 года.

Проекты М. М. Сперанского имели общие черты с наместнической реформой Александра I. По наблюдению Б. П. Миловидова, «Учреждение для управления Кавказской области» (1827), «Учреждение для управления Бессарабской области» (1828), а также административные регламенты сибирских губерний предусматривали особые областные советы при губернаторах и генерал-губернаторах из чиновников различных управлений[316]. Отметим, что создание подобных советов предусматривалось также «Уставной грамотой Российской империи» и «Проектом учреждения наместничеств».

Николай I также придерживался курса административной унификации. Эта позиция была сформулирована российским императором несколько раз. В 1844 году в качестве резолюции на докладе министра государственных имуществ П. Д. Киселева, который был посвящен анализу положения и путей преобразования вассальной Букеевской Орды: «В царстве другого царства быть не может»[317]. В 1846 году в разговоре с начальником канцелярии кавказского наместника С. В. Сафоновым: «Не судите о Кавказском крае, как об отдельном царстве. Я желаю и должен стараться сливать его всеми возможными мерами с Россией, чтобы все составляло одно целое. Я к этому стремлюсь и должен стремиться»[318].

В 1829 году началась сенаторская ревизия Закавказского края, которую возглавляли граф П. И. Кутайсов и обер-гауптман Е. И. Мечников. Ревизия была призвана не только расследовать злоупотребления ермоловского времени, но и оценить эффективность местной администрации. При этом сенаторы были сфокусированы на проблеме разнообразия судебно-административных порядков и должны были представить способы к его преодолению[319].

Эти задачи были обозначены во всеподданнейшем рапорте главноуправляющего в Грузии и командующего Отдельным Кавказским корпусом И. Ф. Паскевича от 16 мая 1829 года[320]. И. Ф. Паскевич признавал, что обратился к проблемам гражданского управления только после неожиданной смерти здорового и полного сил тифлисского военного губернатора Н. М. Сипягина. Основной причиной неэффективной работы административных учреждений И. Ф. Паскевич считал «чрезвычайное разнообразие в формах управления». Под разнообразием главноуправляющий подразумевал использование различных правовых норм и практик (российского законодательства, грузинского судебника Вахтанга VI), а также сосуществование несхожих форм организации власти в пределах Южного Кавказа (от окружных начальников до ханов). Управленческая мозаика стала, по мнению И. Ф. Паскевича, надежным прикрытием для систематической коррупции, кумовства и клановости. Все это уничтожало лояльность местного населения к империи и ее институтам: «Народ с ужасом видел, что он в судах не находил защиты, а в начальстве покровительства и, теряя доверенность к правительству, искал нередко удовлетворения самоуправством, а некоторые убегали в отчаянии за границу»[321], – отмечал главноуправляющий. Паскевич просил императора назначить в край сенаторскую ревизию, которая смогла бы покончить с беспорядками в гражданском управлении.

Сенаторская ревизия Южного Кавказа 1829–1831 годов стала одним из редких примеров почти полного единодушия ревизоров и местной администрации. В 1830 году И. Ф. Паскевич представил Николаю I очередной рапорт, в котором вновь обозначил наиболее серьезные изъяны имперской администрации на южной окраине империи. Всего их оказалось четыре, а именно: «1) Разнообразие и сама организация управления; 2) Неопределительность прав и обязанностей начальствующих лиц; 3) Смешение законов российских с грузинскими и обычаями мусульман; 4) Неуравнительность в податях и беспорядок финансового управления»[322]. Главноуправляющий отмечал, что в одной только Восточной Грузии столько разных форм управления, сколько уездов, то есть шесть. Столь же запутанной была и организация управления на территории Западной Грузии. В Имеретии командующий войсками возглавлял гражданское управление, а также ведал таможенными делами. Гурия управлялась советом местных князей, решающую роль в котором играл российский военный чиновник[323]. В «мусульманских провинциях» (Бакинской, Дербентской, Карабахской, Кубинской, Шекинской и Ширванской) управление было в руках военных начальников (комендантов) и местных элит, контролировавших гражданское судопроизводство[324]. При этом функции комендантов не были однозначно ограничены, и они стали «полными властелинами поступать самовольно и безотчетно»[325]. Контролировать администрацию «мусульманских провинций» мог только главноуправляющий, но, как признавал И. Ф. Паскевич, «надзор сей неудобен и затруднителен»[326].

Завершая обзор системы управления Закавказьем, И. Ф. Паскевич отметил, что административное устройство «заключает в себе самом источник беспорядков»[327]. Главноуправляющий видел единственную возможность исправления такого тяжелого положения в скорейшем «введении во всех Закавказских провинциях российского образа управления и законов»[328].

И. Ф. Паскевич предложил план нового административно-территориального устройства Южного Кавказа, который предусматривал разделение края на две губернии и одну область. При этом губернские присутственные места и должности начальников предлагалось назначить по общероссийскому образцу. В качестве исключения в мусульманских провинциях планировалось учреждение медиаторских судов, которые могли руководствоваться нормами шариата. По мысли И. Ф. Паскевича, унификация судебно-административных институтов и практик должна была обеспечить полноценную интеграцию местного населения в пространство империи: «Находясь под покровительством одних законов, пользуясь одинаковыми преимуществами, они менее будут отчуждены от прочих частей государства»[329]. Главноуправляющий понимал, что российское судопроизводство отличается медлительностью и формализовано до предела. Это вызывало недовольство населения, привыкшего к быстрому решению дел, но И. Ф. Паскевич рассчитывал, что справедливость российского суда докажет свою эффективность и в глазах жителей Закавказья. Николай I поручил рассмотреть проект И. Ф. Паскевича сенаторам-ревизорам – П. И. Кутайсову и Е. И. Мечникову.

Согласно всеподданнейшему рапорту И. Ф. Паскевича от 28 апреля 1831 года, обсуждение его проекта проходило совместно, и ревизоры согласились со всеми основными положениями будущей реформы гражданского управления Закавказья[330]. Проектировалось, что губернская система будет введена в крае лишь с одним крупным дополнением, которое заключалось «в учреждении на месте особого высшего правительства с полной властью по делам управления и суда»[331]. Этот властный институт был обозначен как «Верховное Закавказское правительство», а причинами необходимости его учреждения назывались следующие обстоятельства: «…отдаленность Закавказского края от верховного правительства в России; преграда, поставляемая самой природой Кавказскими горами; опасность путей, препятствующая скорому и беспрерывному сношению с высшими в России местами и новость российского здесь управления»[332].

В 1831–1832 годах этот план преобразований рассматривался в Государственном совете и был близок к утверждению, однако тогда против введения на Кавказе ординарного губернского управления решительно выступил новый глава кавказской администрации Г. В. Розен. Он считал, что «мусульманские провинции» еще не готовы к замене военной системы управления на гражданскую (губернскую) модель[333]. Дело затянулось до 1837 года, когда была учреждена особая комиссия во главе с сенатором бароном П. В. Ганом, с которым император рассчитывал провести наконец-то реформу гражданского управления Закавказья.

Барон П. В. Ган был опытным чиновником. В 1815–1822 годах он служил в дипломатическом ведомстве, представлял Россию в Италии. После возвращения в Россию занимал должности курляндского (1824–1827) и лифляндского (1827–1829) гражданских губернаторов. После конфликта с курляндским и лифляндским генерал-губернатором Ф. О. Паулуччи П. В. Ган вышел в отставку. Однако тихая жизнь отставника ему была явно не по душе: барон отправился в большое путешествие по Европе, в ходе которого успел послушать лекции в престижном Гейдельбергском университете. На службу П. В. Ган вернулся в феврале 1836 года, получив назначение в Министерство внутренних дел, а спустя год ему доверили завершение административной реформы Закавказья.

П. В. Ган и члены комиссии были снабжены инструкцией Николая I, в которой цель поставленной задачи определялась так: «В государстве обширном тем прочнее связи его частей, чем больше единства в их законах и особенно в формах управления. Тождество начал постигается не многими, единообразие понятно для большинства. При этом в главнейшем понятии различные части привыкают считать себя составом одного политического тела, облегчаются успехи общественной службы, сношения частных людей, сближение народов»[334]. Комиссия работала в два этапа: с июня 1837 года по февраль 1838‐го на Кавказе, а затем до 1840 года – в Петербурге. В ходе первого этапа чиновники изучали местные условия, в том числе проводя экспедиционные обозрения отдельных территорий. Вернувшись в столицу, П. В. Ган с участием статс-секретаря М. П. Позена и нового главноуправляющего на Кавказе Е. А. Головина дорабатывал первоначальный проект, будучи также в контакте со столичными чиновниками.

В современной историографии П. В. Гана иногда относят к сторонникам административной централизации. З. М. Блиева характеризует сенатора как агента русификаторских идей[335]. Однако реформа сенатора П. В. Гана строилась на основании хорошо известных принципов – централизации и единообразия. Об идеологии реформы можно судить по гановской «Записке о нынешнем состоянии Закавказского края с программой его улучшений», которая была представлена Николаю I в октябре 1837 года.

В ней автор прежде всего обращает внимание на сложность политического положения южной окраины империи, где военным и гражданским властям приходилось работать в обстановке постоянной военной тревоги. П. В. Ган отмечал, что кавказские начальники «не обращали наблюдения за правилами управления и формами судопроизводства и были в необходимости сосредотачивать в своих руках и отправлять всю власть»[336]. Такое положение П. В. Ган признавал губительным, и это его убеждение разделяли все столичные бюрократы, а главное – император Николай I. «Записка» П. В. Гана написана в прекрасном стиле, в ней не только переданы бюрократические задачи и трудности в планировании и проведении административной реформы, но вместе с тем описаны и концептуальные основания. «Различные части управления, образующие целое, расходясь от одного центра, как лучи солнечные, действуют сильно тогда только, когда их свойства, расположения и видоизменения проистекают из одного источника и направляются одним умом»[337], – отмечал П. В. Ган. Достаточно вспомнить уже приведенные выше слова Николая I из разговора с С. В. Сафоновым и станет очевидно, что этот тезис из гановской «Записки» полностью соответствовал представлениям императора об идеальной административной модели империи.

В своей записке П. В. Ган прямо указывал, что его деятельность неразрывно связана с предшествующими попытками провести административные преобразования. По словам П. В. Гана, сенаторы Е. И. Мечников и П. И. Кутайсов, а также И. Ф. Паскевич понимали крайнюю необходимость административных реформ на Кавказе, так как «были поражены несчастным его (Кавказского края. – Прим. авт.) положением и злоупотреблениями всех родов, проистекавшими от соединения власти, безотчетного произвола и отсутствия строгого наблюдения, которое бы не зависело от влияния местного правительства»[338].

Целью реформы П. В. Гана было создание такой системы управления, в которой «все власти будут действовать единодушно и сообразно с законами, каждая в своем определенном кругу, завися от центральной власти в С. Петербурге, будут подчинены строгой отчетности, не исключая даже вверяемой главноуправляющему власти по части полиции и распорядительной…»[339].

Таким образом, гановская реформа задумывалась в полном соответствии с духом и принципами административных проектов М. М. Сперанского, который сам активно участвовал в разработке административной реформы Закавказья в начале 1830‐х. Еще больше сходства проект П. В. Гана имел с предложениями Паскевича – Кутайсова – Мечникова. Как и его предшественники, П. В. Ган предложил разделить Закавказье[340] на две большие губернии – Грузино-Имеретинскую и Каспийскую. Единственным значительным отличием от проекта И. Ф. Паскевича была ликвидация самостоятельного административного статуса Армянской области и ее включение в Грузино-Имеретинскую губернию[341]. Сохранил П. В. Ган и идею И. Ф. Паскевича о Верховном закавказском правительстве: в новом проекте высший коллегиальный орган власти южной окраины империи именовался Главным управлением. В его состав должны были войти главноуправляющий, закавказский военный губернатор и представители министерств: внутренних дел, финансов, государственных имуществ, юстиции и иностранных дел. «Главное управление представляет собой соединенную власть всех министерств», – отмечалось в проекте Положения об управлении Закавказской Россией[342]. Здесь очевидно влияние административных проектов М. М. Сперанского, в которых совет при губернаторах и генерал-губернаторах играл ровно ту же роль, а именно обеспечивал «сквозную» министерскую вертикаль. Проект реформы предусматривал сохранение практики непрямого управления на некоторых территориях: например, в Мингрелии, Абхазии и Сванетии властные прерогативы передавались местным княжеским династиям[343]. Так, Мингрелия в статусе Мингрельского княжества формально входила в состав Редут-Кальского окружного начальства Грузино-Имеретинской губернии. Территория княжества разделялась на три участка под управлением участковых заседателей. Владетельный князь Н. Дадиани не только выступал официальным главой мингрельской администрации, но и председательствовал в ключевом комитете о повинностях. Дадиани имел право обращения «о всех надобностях» к высшей кавказской администрации через редут-кальского окружного начальника.

Абхазское княжество также входило в состав Редут-Кальского округа. В административном отношении княжество поручалось «ближайшему управлению» владетельного абхазского князя М. Г. Шервашидзе. Князь должен был действовать под неотлучной опекой «няньки» – штаб-офицера, которому планировалась в помощь специальная инструкция. Абхазия непосредственно примыкала к территориям непокорных адыгов Северо-Западного Кавказа, поэтому отдельные параграфы гановского проекта оговаривали ответственность князя М. Г. Шервашидзе за «недопущение сношений с неприятельскими народами и точное исполнение всех законных требований местного начальства»[344].

Сванетия в статусе Сванетского княжества входила в состав все того же Редут-Кальского окружного начальства Грузино-Имеретинской губернии. Управление княжеством вверялось двум князьям Дадешкелиани, при каждом из которых должен был постоянно находиться российский штаб-офицер. «Правители Сванетии под строгой ответственностью обязываются соблюдать спокойствие во всех владениях, отвращать всякие волнения и мятежи, сохранять границы от непокорных горцев, не пропускать их в российские пределы для хищничества и грабежа, составлять вспомогательные ополчения по требованию начальства»[345], – так определялся административный функционал сванетских князей.

В историографии отмечалось, что проект П. В. Гана вызвал критику со стороны столичных сановников, большинство которых предупреждало об опасности поспешного введения российского губернского образца в Закавказье[346]. Но все эти вопросы были и в фокусе внимания гановской комиссии, о чем свидетельствует документ под названием «Основания, принятые при составлении проекта Положения об управлении Закавказской Россией и причины к принятию их побудившие»[347]. Согласно этому тексту, комиссия на месте собирала сведения для ответов на следующие вопросы: «1) до какой степени гражданственности достиг народ в разных частях края?; 2) способен ли он уже принять управление благоустроенное?; 3) не будет ли введение такого управления новостью, могущей возбудить где-либо ропот, или даже ослушание?»[348]. Комиссия П. В. Гана пришла к закономерному выводу, что «степень гражданственности» населения Южного Кавказа разнится от одного субрегиона к другому. В качестве наиболее готовых к принятию нового административного стандарта были указаны примеры «жителя Тифлиса или его окрестностей» и «ахалцихского купца», обратным примером комиссия назвала хевсуров и население соседних с Хевсуретией горных обществ[349]. По мнению комиссии, в целом население Закавказья было готово к введению новых административных правил, риск крупных волнений исключался. Напротив, П. В. Ган писал, что скорее такой риск следовало связывать с сохранением старой модели управления, а не с введением новой.

Проект преобразований был рассмотрен и дополнен в ходе соответствующих заседаний Государственного совета, 10 апреля 1840 года его утвердил Николай I[350]. При этом учитывались не только мнения петербургской министерской элиты, но и докладные записки членов гановской комиссии. Внесенные изменения и дополнения коснулись не смысла реформы, но в большей степени частных вопросов. Поэтому к известному утверждению М. А. Корфа о том, что «прежние проекты Гана оказались совершенно неудовлетворительными, и все, от начала до конца, были переделаны Позеном»[351], следует относиться критически.

На территории Закавказья учреждалась Грузино-Имеретинская губерния и Каспийская область, которые в свою очередь подразделялись на уезды, а все уезды – на участки (очевидное сходство с административно-территориальными статьями «Уставной грамоты»). Высшее управление в Закавказье было представлено главноуправляющим, тифлисским военным губернатором и Советом главного управления. В Совет входили главноуправляющий, тифлисский военный губернатор и чиновники, назначаемые непосредственно императором. На Совет возлагались функции надзора за движением дел и контроля законности принимаемых решений.

Реформа вводилась в действие с 1 января 1841 года, и поначалу все шло по плану П. В. Гана, который в течение года успел получить щедрые награды от императора и находился в большом фаворе. Но вскоре с южной окраины стали приходить тревожные новости. Барон М. А. Корф так передал это в своих воспоминаниях: «Многое на деле оказалось не соответствующим местным нуждам, даже невозможным в исполнении; другое, противное нравам и навыкам жителей, возбудило ропот, недоразумения, вящие неустройства; партия приверженцев старого порядка полагала всемерные преграды введению нового, частью из личных видов; определенные после преобразования чиновники выказались, по большей мере, или неспособными, или безнравственными; народу, лишенному прежней быстрой азиатской расправы, опутанному неизвестными и чуждыми ему формами, подверженному новым притеснениям, стало еще хуже и тяжелее, чем когда-либо…»[352]

М. А. Корф был не одинок в своей оценке. Начальник VI (Кавказского) жандармского округа полковник В. М. Викторов «доносил не только об общем неудовольствии противу нового учреждения; о худом выборе чиновников; о разных частных беспорядках и злоупотреблениях, но также об опасном положении края»[353]. Однако можно ли однозначно доверять этим и другим свидетельствам тотального провала административной реформы?

Безусловно, работа гановской комиссии была поспешной, о чем красноречиво и справедливо писал М. А. Корф[354]. Сенатор П. В. Ган был человеком блестящего образования и «европейской учености», однако практических навыков ему действительно не хватало. Тревожные отзывы о его работе на Кавказе направлялись местным жандармским управлением в столицу еще в 1837 году (за три года до введения в действие гановской реформы): «…Ган не знает ни края, ни людей и ни одного из восточных языков; к несчастью он худо окружен из здешних, сколько заметить можно, при уме и при европейской учености, он крайне самонадеян, от сего впадает часто и явно в ошибки»[355]. Мнения П. В. Гана о Кавказе и местном социально-правовом укладе были зачастую поверхностными. Известно, что на замечания относительно специфики правовых обычаев мусульманского населения он отвечал, что «жителям мусульманских провинций вовсе не чужды понятия о выгодах нашего закона и они всегда готовы искать в нем правосудия. Местных же законов и обычаев у них вовсе нет, ибо ханы управляли не по законам, а по произволу, милуя и карая только по своей прихоти»[356].

Однако надо учитывать, что П. В. Ган фактически лишь завершил проведение давно разрабатываемой административной реформы, в основу которой были положены предшествующие проекты и конвенциональные для имперской элиты административные принципы. Реформа П. В. Гана на самом деле была и реформой М. М. Сперанского, и реформой И. Ф. Паскевича, и реформой сенаторов Е. И. Мечникова и П. И. Кутайсова, наконец, была она и реформой императора Николая I.

П. В. Ган не являлся убежденным сторонником административной русификации Кавказа, он лишь старался играть роль талантливого и трудолюбивого исполнителя монаршей воли. Вместе с тем он стал настоящим врагом для различных элитных группировок Закавказья, в том числе и влиятельных чиновников, с выгодой пользовавшихся отдаленностью края и спецификой его модели управления. Подобной репутации П. В. Гана сильно способствовало и широко известное его личное участие в падении кавказского главноуправляющего Г. В. Розена[357]. Во время поездки Николая I по Кавказу в 1837 году П. В. Ган представил императору многочисленные критические замечания в адрес главноуправляющего, при этом сделал это в присутствии последнего. В воспоминаниях М. А. Корфа этот эпизод описан так: «Ган читал свои замечания, а государь тут же требовал по ним объяснений от Розена, который не умел или не мог отвечать почти ни на одну обвинительную статью…»[358] Возможно, П. В. Ган был наслышан о негативных оценках деятельности Г. В. Розена в докладах III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии: «Хотя барон (Г. В. Розен. – Прим. авт.) старается обнять обстоятельства, хотя недостатки и упущения ему известны, но по нерешимости затрудняется, и не предпринимает полезного, опасаясь, чтобы переменою, или исправлением не нанести вреда. От сих разнообразных причин рождается в общем мнении жителей невыгодные понятия, сопряженные с неудовольством и расстройством»[359], – отмечалось в одной из самых лестных для кавказского главноуправляющего характеристик политической полиции. В этом контексте, бросая открытый вызов Г. В. Розену, П. В. Ган делал почти беспроигрышную ставку.

Однако у гановских преобразований нашлись и другие противники. Административная реформа грозила местным элитам и чиновничеству усиленным контролем центральных ведомств, сокращением полномочий местной администрации, введением обязательных правил и порядков. В этой связи необходимо упомянуть записки первого начальника VI жандармского округа А. А. Скалона, введенные в научный оборот Г. Н. Бибиковым. В 1840 году А. А. Скалон предупреждал шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа и военного министра А. И. Чернышева о существовании оппозиции административной реформе среди российского генералитета и грузинской аристократии: «Отъезд сенатора барона Гана из Тифлиса был сигналом восстания против проекта нового преобразования и против него самого. Кричали, что можно верить только сотой доле его изысканий; этот проект, говорили, стесняет власть главноуправляющего… Смешивая намерения враждебных горцев с мирными обитателями равнин, утверждали, что эти племена не могут быть управляемы законами и учреждениями империи»[360], – писал А. А. Скалон.

В явных и, видимо, тайных интригах против П. В. Гана участвовал главноуправляющий на Кавказе Е. А. Головин, о чем упоминает и М. А. Корф[361]. Реформа проходила на фоне неудачных военных действий генерала П. Х. Граббе в Чечне против имама Шамиля. Это раздражало Николая I, а противникам нового административного порядка давало повод говорить о необходимости сохранения военного управления и поспешности введения на Кавказе гражданских порядков.

В январе 1842 года на Кавказ снова отправилась ревизия, которую на этот раз возглавлял статс-секретарь М. П. Позен. Показательно, что он был уверен в успешности реформы П. В. Гана и ехал на южную окраину империи, убежденный в полном соответствии преобразований «всем вообще потребностям края»[362]. Вскоре после прибытия в Тифлис М. П. Позен расстался с частью прежних благодушных представлений. Его всеподданнейший рапорт свидетельствовал, что административная реформа была повсеместно введена в действие достаточно успешно и уже показала ряд преимуществ в отношении старого режима. Но вместе с тем М. П. Позен признавал, что новая модель управления не отвечает вполне нуждам жителей южной окраины империи. В ходе ревизии местное население неоднократно просило о восстановлении прежних, привычных порядков. М. П. Позен отмечал, что П. В. Ган и его комиссия преувеличили «степень гражданственности» населения края, а также недостаточно учли разнообразие социальных норм и правовых обычаев[363].

Сдержанный и в целом благоприятный для П. В. Гана рапорт М. П. Позена неожиданно вызвал гневливую реакцию императора. Николай I всю вину за неполный успех реформы возложил на П. В. Гана: «Нельзя без сожаления читать: так искажаются все благие намерения правительства теми лицами, на мнение и опытность которых, казалось, положить можно было»[364], – гласила царская резолюция на рапорте М. П. Позена. Это означало конец карьеры П. В. Гана. И М. П. Позен, и А. И. Чернышев пытались защитить реформатора, напоминая Николаю I, что реформа разрабатывалась десять лет и ее основные принципы разделялись всеми основными министрами. Все было тщетно: Николай I буквально назначил П. В. Гана единственным виновником провала административной реформы. Реформатор-неудачник еще прослужил в Государственном совете до 1847 года, когда его рапорт об отставке был с удовлетворением принят императором.

Чем же объясняется такое раздражение Николая I по отношению к П. В. Гану? Почему реформа, которая, казалось бы, отвечала управленческим идеалам императора, была так быстро предана и проклята? Можно предположить, что военные неудачи начала 1840‐х вкупе с пробуксовкой гражданских преобразований переменили мнение Николая I о стратегии инкорпорации Кавказа в пространство империи. Принцип административного единообразия и министерского контроля был потеснен идеей сильной и независимой администрации окраины. Подтверждением подобного дрейфа в представлениях российского самодержца может служить утвержденный в ноябре 1842 года «Наказ Главному управлению Закавказским краем»[365]. Согласно этому документу, значительно усиливалась власть главноуправляющего: «Ему поручены все без изъятия части управления, дано полное право надзора и разрешения всех случаев не требующих нового закона; предоставлено определять и увольнять всех чиновников, даже высших и высылать из края вредных лиц»[366]. Эти перемены дополнялись личным указанием царя, в соответствии с которым «при всех новых мерах определять в С. Петербурге только общую цель и главные основания, предполагаемой меры; разные же подробности предоставлять главному местному начальству»[367].

Расширение служебных прав и привилегий кавказской администрации, вероятно, рассматривалось Николаем I как временная мера, которая должна была способствовать преодолению очевидного военно-политического кризиса в регионе. Итогом смены курса от административной унификации к административной автономии Кавказа стало назначение графа М. С. Воронцова кавказским наместником, состоявшееся в конце 1844 года. Уже в следующем году, после служебного столкновения с первым кавказским наместником, в отставку был вынужден уйти статс-секретарь М. П. Позен. С его уходом вопрос о распространении общей губернской системы на Кавказе в царствование Николая I был отложен уже окончательно.

М. С. Воронцов управлял Кавказом эффективно, в его наместничество не только произошел перелом в Кавказской войне, но и проведена модернизация Южного Кавказа: города, и прежде всего Тифлис, приобрели европейский вид, был создан Кавказский учебный округ, учреждены научные и благотворительные общества, открыты первая публичная библиотека и опера. Но вместе с тем первый кавказский наместник, как и все его преемники на этом посту, вел бесконечные служебно-иерархические войны с петербургскими министрами, которые были уязвлены невиданной самостоятельностью провинциального начальника. В таком контексте П. В. Ган и его реформа были для наместника и его окружения своеобразным символом ненавистной петербургской бюрократии, опрометчивого столичного контроля, а главное, удобным пугалом: вот что ждет Кавказ, если лишить его особого статуса в империи. Значение реформы П. В. Гана выходит далеко за пределы биографии самого барона и истории реализации преобразований. Вокруг реформы сложился устойчивый миф о невозможности превращения Кавказа в простое продолжение внутренних российских губерний. Его с разным успехом повторяли почти все кавказские наместники и главноначальствующие, и он стал одной из причин того, что империя так и не смогла интегрировать край в общероссийские административно-правовые структуры.

Алексей Волвенко

Как «земля» стала «областью»

К истории переименования «Земли войска Донского» в «Область войска Донского» в 1870 году

Военный министр Д. А. Милютин в записке к Александру II от 26 апреля 1870 года предложил воспользоваться предстоящей реформой войскового правления (аналог губернского правления) для переименования территориально-административного образования «Земля войска Донского» в «Область войска Донского». В записке отмечалось, что «название Войскового правления войска Донского не соответствует действительному значению этого административного учреждения, так как до него не относится никаких собственно войсковых обязанностей, а все предметы его ведомства заключаются исключительно в гражданском управлении краем, причем и подведомственное ему народонаселение состоит более чем на 1/3 часть из лиц гражданского состояния. Поэтому… было бы удобнее переименовать Землю войска Донского в Область войска Донского и Войсковое правление в Областное правление… Дабы не издавать по этому предмету особого законодательного акта… не соизволите ли при поднесении из Государственного совета… проекта преобразования Войскового правления утвердить этот проект с Высочайшей резолюцией: „с тем, чтобы Земля войска Донского переименована в Область войска Донского и Войсковое правление в Областное правление войска Донского“». На записке Александр II собственной рукой начертал карандашом: «со-ъ» («согласен». – Прим. авт.[368]). Вскоре, однако, выяснилось, что император уже утвердил реформу войскового правления 23 апреля[369]. Это нарушило первоначальный замысел Д. А. Милютина, поэтому Военное министерство срочно подготовило проект Высочайшего указа Правительствующему сенату о переименовании, который Александр II и подписал 21 мая 1870 года[370]. В преамбуле указа его назначение определялось следующими словами: «для согласования наименования земли войска Донского и Войскового правления войска Донского с общепринятыми наименованиями в Империи»[371]. К реформе войскового правления, ставшей поводом для переименования, мы еще обязательно вернемся.

В день подписания указа в Новочеркасске – столице донского казачества – началось официальное празднование 300-летнего юбилея службы войска Донского Российскому государству. На праздник не приехал ни император (он весь май находился на лечении в Германии), ни военный министр Д. А. Милютин, в непосредственном ведении которого находились казачьи войска и их территориально-административные образования. Последний также находился в это время за границей, в итальянском Сорренто[372]. Таким образом, обязанности главного гостя легли на плечи атамана всех казачьих войск, наследника престола царевича Александра, прибывшего на Дон с супругой. С его согласия утром 21 мая войсковой наказной атаман войска Донского М. И. Чертков в присутствии видных представителей казачьего генералитета, офицерского корпуса и всех станичных атаманов зачитал перечень принятых законов, приуроченных к юбилею: о преобразовании войскового правления войска Донского; о введении «Положения об общественном (станичном) управлении в казачьих войсках»; о переводе срочных участков земли казачьих офицеров и чиновников в потомственную собственность и пр.[373] Однако о переименовании Земли войска Донского в Область войска Донского атаман в своей речи не упомянул. Нового названия не заметила и периодическая печать, освещавшая юбилейные торжества.

Иначе на факт переименования реагировали историки. Последний был не только отмечен, но и возведен в степень значимого события. В литературе на «политический характер» события первоначально указал донской историк и государственный деятель дореволюционной эпохи и эмигрантского периода С. Г. Сватиков. В своей книге «Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону» С. Г. Сватиков рассмотрел историю донского казачества в рамках колонизационной перспективы, главным образом через распространение на Дону имперского законодательства, нацеленного на ограничение автономистских казачьих правовых обычаев. Такой подход позволил историку интерпретировать акт переименования как проявление «политики объединения Донского края с Россией и уравнения его с другими местностями Империи». По мнению историка, «старинное наименование края „Земля войска Донского“ продолжало напоминать о том времени, когда вольная колония имела свое государственное бытие», а день празднования 300-летнего юбилея «…был избран для того, чтобы уничтожить историческое имя края». В переименовании С. Г. Сватиков увидел «несомненно, определенное политическое значение», а не «обычное и заурядное административное распоряжение»[374].

О том, что наименование и/или переименование в административной практике имеет политическую направленность, отлично продемонстрировали последствия двух великих революций 1789 и 1917 годов, воплотившихся в топонимике городского ландшафта Франции и коммунистической России. Советский лингвист В. А. Никонов, анализируя функции топонима, помимо номинативной (адресной) и дескриптивной (описание, характеристика объекта) выделял также идеологическую функцию[375]. По мнению исследователя, «идеологическая функция названия опирается на до-топонимическое (этимологическое) значение топонима. Но, отличаясь от дескриптивной, она может опираться не только на этимологическое значение, но и на новое, от-топонимическое значение»[376]. Очевидно, что это «новое» значение непосредственно связано с процедурой переименования. В свою очередь, мотивацией к переименованию (помимо стремления скорректировать существующую стилистическую модель) могут быть соображения, связанные с административной или политической ситуацией. С лингвистической точки зрения «Земля войска Донского» – хороним, причем трехсоставной. По классификации Н. В. Подольской, хороним – это собственное имя любой имеющей границы территории, административно-территориальной единицы или природно-ландшафтной области[377]. Так как хороним является одним из классов топонима, то он обладает всеми функциями последнего, включая реализуемые в процессе переименования[378].

Политическая функция названия в России впервые в полной мере обнаруживается уже в топонимии екатерининского времени[379]. В российской правовой практике XVIII века для обозначения места проживания донских казаков, как правило, использовались следующие словосочетания: в/на «земле Донских казаков», «земле Донского войска»[380]. Первая карта владений донских казаков, составленная в 1786 году под руководством Г. А. Потемкина, получила название «Пограничная карта земель войска Донского». Тем самым екатерининскому фавориту удалось облечь войсковую территорию в конкретные, пусть и формальные, границы[381]. Наличие «границ» не помешало донским казакам продолжать достаточно свободно распоряжаться своими землями на основе обычного права. Схожим образом устройство светлейшим князем местной казачьей администрации по примеру губернских учреждений не стало поводом для появления Донской губернии на административной карте Российской империи.

В 1793 году Екатерина II пожаловала донскому войску грамоту с приложением потемкинской карты 1786 года, которую лично подписала и закрепила печатью. В грамоте говорилось о монаршем «желании войску Донскому доставить бесспорное на вечные времена владение принадлежащими оному землями» (курсив мой. – Прим. авт.)[382]. Тем самым «войско Донское» провозглашалось легитимным правообладателем земли, очерченной высшей властью в пределах империи. Само название «Земля войска Донского» становилось одним из доказательств прав войска на определенную территорию, являясь владельческим топонимом. Такое название было единственным в списке губерний и наместничеств империи вплоть до 1870 года.

Отметим, что в картографической литературе рассматриваемого периода донские земли иногда объявлялись «областью в России». «Область донских казаков» фигурирует в «Атласе Российской Империи, содержащем в себе 51 губернию, 4 области, Царство Польское и Княжество Финляндское» (1835)[383] и в известном «Всеобщем географическом и статистическом словаре» (1843) князя С. П. Гагарина[384]. Вероятно, составители карт, по крайней мере до середины XIX века, использовали слова «земля» и «область» как синонимы и не вкладывали в них особый политический смысл.

Как мы уже отметили, Земля войска Донского – это продукт деятельности Г. А. Потемкина, который в 1770–80‐х годах активно занимался обустройством юга России и вопросами развития казачества. В это время не без его участия была ликвидирована Запорожская сечь, из‐за восстания Е. Пугачева яицкие казаки наказаны переименованием реки Яик в Урал, Яицкого городка – в Уральск и, соответственно, всего Яицкого войска – в Уральское. Русско-турецкая война 1787–1792 годов способствовала возрождению «войска верных запорожцев», которое после заключения Ясского мира получило от Екатерины II территорию левобережной Кубани и новое название – Черноморское казачье войско. Пополнить состав нового войска в 1792 году должны были 3 тысячи семейств донских казаков. Некоторые станицы оказали сопротивление переселению, но большая часть донского казачества осталась верной престолу[385]. Описанные события, на наш взгляд, дают основания увидеть в потемкинской карте Земли войска Донского и в грамоте Екатерины II целенаправленные шаги по укреплению лояльности донского войска, полностью оправдавшие себя в будущей Отечественной войне 1812 года.

Кючук-Кайнарджийский договор и Ясский мир создавали осязаемую буферную зону между Кавказом и Доном, заполняемую черноморскими и линейными казаками. Ее появление стало отчетливым стартом для постепенной смены статуса Земли войска Донского от окраинного образования к структуре, тяготеющей к центральным регионам империи, с их правильно устроенной с точки зрения имперской власти системой административных учреждений, принципами управления и общепринятым названием – область.

Иначе говоря, ответ на вопрос «Почему состоялось переименование?» необходимо искать прежде всего во внутреннем развитии Земли войска Донского в предшествующий период, в эволюции ее социально-экономического уклада, в первую очередь поземельных отношений.

Но начинала Земля войска Донского этот путь, сохраняя элементы собственного уклада, оцениваемые государственными деятелями второй половины XIX – начала XX века (а за ними и историками) как очевидные остатки былой «политической автономии» эпохи Московского царства. Эти элементы являлись ядром так называемых казачьих привилегий, которые признал имперский центр и которые, подвергаясь незначительной трансформации (причем как по инициативе сверху, так и снизу), просуществовали до отмены крепостного права. В 1861 году чиновники Управления иррегулярных войск при Военном министерстве к особенностям казачьего уклада отнесли следующие 4 пункта: 1) самоуправление – «они (казаки. – Прим. авт.) имеют собственную администрацию и судей по выборам (за исключением назначения главных начальников), свои финансы и свой бюджет. В войске Донском выборы распространяются даже на административные должности»; 2) «общая нераздельная собственность (на землю. – Прим. авт.) каждого войска в целом его составе, без права на частную поземельную собственность»; 3) «отдельная самобытность» (под этим понимается запрет на поселение иногородних и на выход из войскового сословия. – Прим. авт.); 4) «свобода от платежей государственных податей и от рекрутской повинности»[386]. Главным пунктом в этом списке было владение войсковой земельной собственностью, имевшее на Дону свою специфику.

Во второй половине XVIII – начале XIX века, пользуясь относительной свободой в землепользовании, отдельные представители донского казачьего офицерства (уравненные в правах с российским дворянством) и предприимчивые казаки, расширяя (захватывая) свои земельные владения, все чаще поселяли на них крестьян, превращаясь в помещиков. Действия властей по правовому регулированию таких захватов и прекращению их в дальнейшем привели к изменению природы казачьего землевладения, превращающегося из вольного и неограниченного в служилое и ограниченное. Так сформировалась система земельных пожалованных привилегий, за обладание которыми казаки были обязаны нести военную службу за свой счет. Она обрела свое юридическое воплощение в «Положении об управлении Донским Войском» 1835 года и сопутствующих дополнительных законодательных актах. Эти документы закрепляли две формы землевладения на Дону: общинное (станичное, паевое, войсковые свободные земли) и частновладельческое – поместное. Последнее было представлено неравномерно: явное меньшинство составляли крупные донские помещики, потомственные землевладельцы; большинство оставалось за беспоместными и мелкопоместными генералами, офицерами и чиновниками, владеющими так называемыми пожизненными (срочными) участками земли[387]. Иначе говоря, к середине XIX века формально общая донская войсковая земля фактически была распределена между разными внутрисословными группами казачества, а значит, переставала быть войсковой в точном смысле этого слова.

Что же касается характеристики других элементов особого донского уклада, то основу управленческого аппарата Земли войска Донского, причем не только гражданского, но и военного (за исключением высших должностей – войсковой наказной атаман, начальник штаба), составляли представители поместного и беспоместного донского дворянства, занимавшие свои места по результатам местных выборов или очередным порядком. Не казаки (иногородние) не участвовали в управлении, их права на проживание и деятельность в Земле войска Донского были существенно ограничены. Войти же в казачье сословие, как и перестать быть казаком, было практически невозможно.

С приходом в Военное министерство Д. А. Милютина при участии казачьих представителей в Управлении иррегулярных войск началась разработка концепции реформы, направленной в целом на «гражданское» развитие казачества. Она предполагала утверждение в казачьих войсках полной частной собственности на землю, открытие границ казачьих территориально-административных образований для притока иногородних жителей и капиталов, свободный вход и выход из казачьего сословия, постепенный перевод казачьих войск на конскрипционную систему отбывания воинской службы, которая разделила бы казаков на служилых и не служилых («войсковых граждан») и пр. Такая программа удовлетворяла интересы преимущественно донских казаков-помещиков, крупных потомственных землевладельцев. Последние были серьезно обеспокоены своим имущественным положением и экономическими перспективами после отмены крепостного права. Они выступали за изменение существующей войсковой системы землевладения для того, чтобы получить свои земельные имения в полную (частную) собственность с правом их продажи. Противниками таких планов оказались владельцы срочных участков земли, которые чувствовали себя обделенными в сравнении не только с родовитыми помещиками, но даже и с бывшими крепостными крестьянами. В середине XIX века донские крестьяне составляли почти 1/3 от всего населения Земли войска Донского[388]. Отмена крепостного права давала возможность местным крестьянам получить положенные им наделы земли в полноценное владение после истечения срока временнообязанного состояния, приходившегося на 1870 год. Таким образом, потенциальных прав на землю у владельцев срочных участков оказывалось меньше по сравнению даже с донскими крестьянами. В то же время именно подобные владельцы составляли абсолютное большинство в местной дворянской корпорации, образуя условный «средний класс» казачества и формируя основной костяк офицерского корпуса, а также служащих в разных войсковых отраслях управления и хозяйства. Материальное благосостояние многих дворянских семей напрямую зависело от того или иного решения земельного вопроса, поэтому значительная их часть задумывалась о юридическом закреплении верховенства войсковой собственности на землю, недопущении иногородних на территорию войска, сохранении замкнутости казачьей общины и пр. Подобные идеи, подкрепленные желанием соблюсти (возродить) войсковые исторические традиции, в начале 1860‐х годов продвигались и в периодической печати. В это время в «Донских войсковых ведомостях» и даже в центральной прессе развернулись настоящие интеллектуальные сражения между «прогрессистами», поддерживающими реформы, и занимавшими консервативные позиции «казакоманами»[389].

Военное министерство сознательно отдало инициативу в деле подготовки проектов новых войсковых положений (на основе рекомендаций Управления иррегулярных войск) на места. Однако донская администрация во главе с войсковым наказным атаманом П. Х. Граббе (героем Кавказской войны с декабристским прошлым) предпочла учесть мнение большинства. В проекте нового войскового положения, который был разработан в 1863 году Новочеркасским комитетом, рекомендациям центральной власти практически не нашлось места. Напротив, в документе недвусмысленно закреплялся принцип «нераздельности» войсковой собственности на землю с общинным и частным правом ее использования и с продажей только лицам казачьего сословия. Проект также предусматривал передачу срочных участков земли их владельцам в потомственную собственность. Права иногородних расширены не были, выход из казачьего сословия разрешался, но вход в него значительно ограничивался. Принцип комплектования чиновного состава органов гражданского и военного управления (от станичного уровня до общевойскового) оставался прежним – выборным, а в подготовке «управленческих» статей авторы проекта руководствовались «коренным правилом войскового положения о замещении должностей по внутреннему управлению войска только лицами казачьего сословия». В Военном министерстве проект был признан несоответствующим «новейшему законодательству». Это послужило поводом для переноса в Санкт-Петербург процесса разработки ключевых реформ в казачьих войсках, намеченных еще в начале 1860‐х[390].

В 1866–1872 годах образованный при Управлении иррегулярных войск Временный комитет по пересмотру казачьих законоположений последовательно вносил на высочайшее утверждение различные инициативы, проигнорированные в донском проекте. В 1868 году иногородние получили законное право «селиться и приобретать собственность в землях казачьих войск», с 1869 года казачьи офицеры и чиновники освобождались от обязательной службы, казаки могли выходить из сословия или поступать на службу в другие войска, а иногородние, напротив, могли рассчитывать на зачисление в казачество[391]. Закон «О поземельном устройстве в казачьих войсках» (1869) подтверждал правило неотчуждаемости станичных (общинных) земельных владений и регламентировал назначение войсковых свободных земель, но при этом совершенно не оговаривал условия использования частновладельческих земель. Дело в том, что годом ранее по инициативе нового донского войскового наказного атамана А. Л. Потапова, пользующегося особым доверием Александра II, донские помещики получили право на продажу своих имений иногородним (1868)[392]. Современники отмечали, что А. Л. Потапов «строго держался идеи полного права собственности»[393], поэтому он настаивал на передаче срочных участков земли в потомственную собственность их владельцам. Кроме того, А. Л. Потапов придавал большое значение качеству чиновного состава войсковой администрации, считая, что служащие по выбору донские чиновники не всегда компетентны в решении местных административно-хозяйственных вопросов. А. Л. Потапов лично участвовал в составлении проекта реформы войскового правления. В его основу был положен губернский образец организации власти с занятием чиновниками должностей по назначению, а не по выборам. И именно об этой реформе говорится в записке Д. А. Милютина, приведенной нами в начале статьи.

Напомним, что предложение военного министра сменить название правления с «войскового» на «областное» и, соответственно, переименовать Землю войска Донского в Область войска Донского обуславливалось расширением функциональных обязанностей правления. Реализуемые в 1860‐х годах реформы значительно преобразили социально-экономическую и демографическую ситуацию на Дону. Теперь войсковой администрации было необходимо более плотно заниматься проблемами освобожденных от опеки донских помещиков крестьян, составляющих 1/3 населения Земли войска Донского. К тому же с открытием для иногородних территориальных и сословных границ доля лиц невойскового сословия с каждым годом только увеличивалась, их обустройство и контроль над деятельностью также вменялись в обязанности донских властей. Конечно, когда Д. А. Милютин писал о том, что войсковое правление не исполняет «никаких собственно войсковых обязанностей», он явно преувеличивал. Но тем самым министр акцентировал внимание на технической, функциональной стороне инициативы, которая с переименованием органа власти автоматически вела к переименованию и управляемой территории.

И вот здесь уместно задаться следующими вопросами. Чем руководствовался Д. А. Милютин, принимая решение о смене названия, какие цели он при этом преследовал, почему выбрал в качестве повода реформу войскового правления для реализации задуманного? Ответы на эти вопросы помогут нам, во-первых, выяснить функциональный характер нового топонима, то есть являлся ли он номинативным, дескриптивным и/или идеологическим (по классификации В. А. Никонова), во-вторых, раскрыть мотивацию данного переименования и, в-третьих, дать оценку словам С. Г. Сватикова о «политическом значении» превращения Земли войска Донского в Область войска Донского.

Как нам представляется, идея переименования отвечала духу административной политики, проводимой в 1860‐х годах центральной властью в отношении казачества. Изменения в системе управления решали главную задачу: «объединить, сколько возможно, казачье сословие с другим, совместно с ним обитающим, населением под одним общим гражданским управлением, сохранив отдельность только в военном устройстве казаков, в собственном хозяйстве войсковом и военной администрации»[394]. В это время большинство казачьих войск занимали пространства в крупных территориально-административных образованиях империи, находясь в соседстве (плотно или чересполосно) с гражданским неказачьим населением. Такими образованиями, например, являлись Кубанская и Терская области, созданные в 1860 году на территориях бывших Черноморского и Кавказского линейного казачьих войск, переименованных тогда же соответственно по названию областей. В 1869 году была проведена реформа структуры управления Кубанской и Терской областей – с учетом опыта организации власти в 1865 году в Оренбургской губернии и находившемся в ее границах Оренбургском казачьем войске[395]. С отменой крепостного права и допуском иногородних ситуация в Земле войска Донского становилась такой же, как и в других казачьих регионах, и требовала, по мнению властей, адаптации органов войскового управления к меняющимся условиям.

Следует также отметить, что 23 апреля 1870 года, то есть за три дня до подачи милютинской записки, Александр II утвердил «Положение об обеспечении генералов, штаб и обер-офицеров и классных чиновников Донского войска». Документ вступал в силу «со дня обнародования», приуроченного к 300-летнему юбилею войска, и, как мы уже отмечали, был зачитан новым войсковым наказным атаманом М. И. Чертковым утром 21 мая 1870 года. Согласно положению, срочные участки поступали в полную и потомственную собственность их владельцам без выкупа. Это был, пожалуй, главный монарший «подарок» к юбилею, временно закрывающий земельный вопрос на Дону, дискуссии по которому шли с начала 1860‐х. Думается, что не только Д. А. Милютин, имевший исчерпывающую информацию по данному делу, но и многие представители центральной власти, местной администрации и донского дворянства отлично понимали, что с принятием данного положения принцип «общей нераздельной войсковой собственности на землю» как важный элемент казачьего особого уклада явно вступал в противоречие с действительностью. Таким образом, предлагаемое название «Область войска Донского» лучше отражало складывающийся донской административный и социально-экономический порядок и, как нам представляется, более точно соответствовало дескриптивной (описательной) функции нового топонима (хоронима) на карте Российской империи.

Между тем, по нашему мнению, в переименовании просматривается и «политический» подтекст. Прежде всего обращает на себя внимание бюрократическая непроработанность предложения Д. А. Милютина о смене названия с привязкой к проекту реформы, который, как оказалось, уже приобрел форму закона. Это говорит о возможной спонтанности в принятии решения о переименовании и личной заинтересованности Д. А. Милютина. Также совершенно очевидно, что своеобразное «растворение» вопроса о получении нового названия в указе о реформе местного органа власти было намеренным приемом – для того чтобы «не издавать по этому предмету особого законодательного акта» (а именно так, напомним, говорилось в записке).

Нежелание военного министра осуществить переименование с помощью отдельного закона объясняется тем, что Д. А. Милютин и, вероятно, его ближайший помощник в казачьих делах начальник Управления иррегулярных войск Н. И. Карлгоф предполагали, что для части донского казачества открытое, не завуалированное переименование будет иметь негативный символический смысл и породит непредсказуемую реакцию. Фактов, которые прямо свидетельствовали бы об этом, у нас нет. Источников, которые бы указывали на факты активного обсуждения этой темы в обществе, на страницах периодической печати с 1870 года и вплоть до конца XIX века мы не обнаружили.

Вместе с тем показательно, что Н. И. Карлгоф еще в начале 1870 года высказывал опасение, что планируемую смену названия станичного «сбора» на «сход» (название низового крестьянского органа управления в империи) в готовившемся новом «Положении об общественном (станичном) управлении в казачьих войсках» донские казаки встретят «несочувственно» из‐за сравнения с податным населением. В связи с этим Н. И. Карлгоф потребовал максимально ускорить подготовку реформы, для того чтобы специально приурочить ее к 300-летнему юбилею, что и было сделано[396]. Сам Д. А. Милютин был хорошо знаком с многочисленными примерами «неправильной» с точки зрения власти интерпретацией тех или иных правительственных распоряжений отдельными казачьими представителями[397]. Через некоторое время после состоявшегося переименования в одном из писем, посвященных ходу подготовки реформы казачьей военной службы, Д. А. Милютин упомянет о наличии на Дону «лиц, относящихся весьма недружелюбно ко всяким изменениям старых порядков». Министр, конечно, верил в успех нового преобразования, но при условии «соединенных усилий Военного министерства и местных деятелей, посредством возможных компромиссов как с той, так и с другой стороны»[398]. Обращает на себя внимание и то, что экономические интересы потенциальных критиков переименования – владельцев срочных участков земли, «среднего класса» донского казачества – оказались очень вовремя удовлетворены властью.

Н. И. Карлгоф надеялся с помощью юбилейных торжеств и ожидаемого всплеска монархических чувств у основной массы казаков-станичников погасить их возможное «несочувствие» к появлению крестьянского термина в документе, регулирующем станичное самоуправление. Как нам кажется, Д. А. Милютин, напротив, не хотел такой привязки, и даже тогда, когда понял, что без отдельного законодательного акта все же не обойтись. Напомним, что царский указ о переименовании датируется 21 мая 1870 года, являясь «именным, данным Сенату, распубликованным 8 июня»[399]. Однако Д. А. Милютин в своих мемуарах недвусмысленно напишет: «12 мая объявлено было также Высочайшее повеление о наименовании Земли войска Донского Областью»[400]. Первоначально мы увидели в этой дате простую ошибку или опечатку министра (а может быть, и издателей его воспоминаний) и посчитали ее свидетельством того, что история с донским переименованием для Д. А. Милютина не имела большого значения. Однако «Донские областные ведомости» в номере, вышедшем через месяц после юбилея, также сообщали, что переименование произошло 12 мая[401]. Едва ли Д. А. Милютин в своих воспоминаниях, написанных в 1880–90‐х годах, фиксируя дату «рождения» Области войска Донского, руководствовался заметкой в донской газете. Можно предположить, что Д. А. Милютин, уезжая 9 мая в заграничный отпуск, был уверен, что Александр II подпишет срочно подготовленный в Военном министерстве проект указа о переименовании Земли войска Донского 12 мая. Эту же дату мог упомянуть и прибывший в Новочеркасск заместитель начальника Управления иррегулярных войск, местный уроженец генерал А. П. Чеботарев, который привез с собой уже утвержденные императором положения о срочных участках и о преобразовании войскового правления для предстоящего официального их объявления народу[402]. Но, видимо, у Александра II по этому поводу оказались другие планы, и подписание было перенесено на 21 мая.

Конечно, не следует преувеличивать опасения Д. А. Милютина и руководства Управления иррегулярных войск вызвать переименованием негативную реакцию донского казачества. В конце концов, и не такие резонансные мероприятия центральная власть проводила в казачьих войсках как до, так и после 1870 года. Едва ли у потенциальных критиков нового названия мы сможем найти стройную политически мотивированную позицию, аналогичную сформулированной С. Г. Сватиковым. Несмотря на то что в дискуссиях «прогрессистов» и «казакоманов» 1860‐х годов некоторые современники находили автономистские и даже сепаратистские тенденции, на самом деле исторический нарратив, эксплуатирующий тему потери донскими казаками своего особого уклада жизни, еще только складывался.

В начале XX века в Области войска Донского вокруг девиза «Дон для донцов» (кстати, инициированного властью в лице войскового наказного атамана Ф. Ф. Таубе) формируется казачий консервативный, националистический дискурс[403]. Он акцентирует внимание на казачестве как на «настоящем» собственнике донской земли. Апелляция к историческому прошлому становится повсеместной в дискуссиях между сторонниками и противниками разных вариантов развития казачества. Так, для будущего атамана первого и единственного казачьего государства – Всевеликого войска Донского – П. Н. Краснова в 1910 году становится очевидным, что «название „Донская область“, „Область Войска Донского“ пора заменить старым, так много говорящим казакам, названием „Земля донских казаков“»[404]. Земельный вопрос на Дону в предвоенные годы был одним из самых сложных, а П. Н. Краснов находился на острие общественно-политической борьбы на Дону. Ее непосредственным свидетелем был С. Г. Сватиков, создававший в то время свои первые труды по истории Донской земли и, вероятно, впитавший в себя актуальный политический дискурс[405]. Впрочем, у М. А. Шолохова в «Тихом Доне», в котором, по признанию многих историков, адекватно передается атмосфера дореволюционной эпохи на Дону, «Земля войска Донского» не упоминается ни разу, а вот «Область», «Область войска Донского» – неоднократно[406].

1917 год предоставил П. Н. Краснову возможность возродить старое название Донской области. Однако на Большом кругу в мае 1918 года в Новочеркасске атаман, предлагая новое наименование для молодого казачьего государства, апеллировал к допетровским временам, когда «казаки были вольными людьми» и существовало «Всевеликое войско Донское»[407]. Это название одобрили все присутствующие делегаты круга. Для многих из них было слишком очевидно, что донская земля уже не принадлежала только одному войску Донскому.

Сергей Любичанковский

Образ оренбургского края

В отчетах его гражданских губернаторов (конец XIX – начало XX века)[408]

Образ региона как научная проблема в фокусе российской исторической науки возник только в постсоветских условиях[409]. Обращение к этой проблематике позволяет существенно дополнить и усилить понимание внутренних тенденций развития Российской империи как сложносоставного государства. В настоящее время очевидно, что образ региона, хоть он и выстраивался в умах элит и общественности на основе объективных параметров развития территории, являлся разным для разных групп населения и акторов. Это зависело от стоящих перед ними целей и задач, от идей, которые в неявном виде присутствовали в коллективном сознании. В итоге один и тот же регион мог иметь несколько образов, которые частично пересекались или, напротив, противоречили друг другу. Этот процесс борьбы за доминирующий образ во многом определял развитие реальной ситуации, поскольку речь шла о доминировании той или иной стратегии развития территории или выборе роли, которую брали на себя региональные политики и общественные деятели.

Применительно к Оренбургскому краю середины – третьей четверти XIX века (до 1881 года, когда было упразднено Оренбургское генерал-губернаторство) исследование образа территории было проведено К. Мацузато[410]. Историк выделил пять основных позиций, которые разделяли центральная и местная элита с середины до второй половины XIX века: «Великий Оренбург» – это «плацдарм в Центральную Азию», «объект эксплуатации с огромными ресурсами», «опытный полигон для реформ», «цитадель цивилизаторов» и полностью противоречащий этим установкам образ «беспросветной провинции». Не трудно заметить, что эти образы выносили на передний план разное понимание миссии Оренбургского края в империи (вплоть до полного отказа от нее в рамках пятого образа). В заключение своего исследования К. Мацузато ставит вопрос: «когда же это территориальное восприятие (Великий Оренбург. – Прим. авт.) заменилось восприятием более маленьких территорий, таких как Южный Урал и Западный Казахстан?»[411].

В настоящей статье мы попытаемся подойти к решению этого вопроса путем исследования территориальных образов, которые продуцировала управленческая элита Оренбургской губернии после упразднения Оренбургского генерал-губернаторства в 1881 году и вплоть до начала XX века. Источником исследования являются отчеты оренбургских гражданских губернаторов, сохранившиеся достаточно полно, что открывает возможность использования контент-анализа. Этот метод, направленный на изучение структуры текста (его отдельных смысловых единиц), обеспечивает формализацию анализируемых документов до уровня, достаточного для обоснованного сравнения их между собой.

В рамках проведенного исследования было проанализировано 25 отчетов с 1885 по 1914 год. Материалы за 1889, 1891, 1899, 1901, 1902 годы обнаружить не удалось[412]. В тексте были идентифицированы как оценки губернии в целом, так и позиции, выраженные в отношении отдельных социальных и этнических групп, отраслей хозяйства и управления. Выбор этих составляющих определялся внутренней логикой документа, его формуляром.

Оренбургская губерния в 1913 году (Карта из книги: Россия. Географическое описание Российской Империи по губерниям и областям с географическими картами. СПб.: Тип. «Бережливость», 1913. С. 29)

Логично предположить, что если гражданский губернатор имел намерение продуцировать какие-то обобщающие образы вверенной ему губернии на уровень правительства и самого императора, уместнее всего это было сделать в рамках структуры своего ежегодного отчета, потому что именно институт всеподданнейших губернаторских отчетов был гарантированным постоянным каналом обратной связи между губернаторами и верховной властью.

Таблица 1. Количественные результаты контент-анализа ежегодных отчетов оренбургских гражданских губернаторов императору (1885–1914)

Представленные сведения показывают, что динамика обобщающих оценок как о губернии в целом, так и о ее отдельных ипостасях носит убывающий характер. Большая часть таковых оценок относится к периоду до начала революции 1905–1907 годов. На наш взгляд, само наличие в текстах отчетов определений, которые призваны представить некую цельную картину, говорит о стремлении сконструировать/поддержать определенный образ региона, а уменьшение их количества свидетельствует о снижении (либо в отдельные годы – о полном отсутствии) у руководителей Оренбургской губернии стремления к позиционированию особости своей территории. Вместо этого имел место уход в прагматику, технические детали развития региона. В отчетах за отдельные годы нами не обнаружено вообще ни одной обобщающей оценки хоть какого-нибудь аспекта развития губернии: таков, например, отчет за 1909 год. В отчетах за 1906–1908 и 1910 годы содержатся по 1–2, а в отчетах за 1911–1913 годы – по 3 обобщающих позиции за каждый год. Отчеты за 1913–1914 годы, напротив, содержат большее количество оценочных суждений. В этом случае, однако, следует учесть, что оба отчета были поданы в Петербург в 1915 году, то есть были написаны в условиях возникновения новой для страны исторической ситуации, связанной с глобальным военным конфликтом. Видимо, к концу рассматриваемого периода (до начала Первой мировой войны) губернская власть все меньше ощущала себя представителем особого, исторически сложившегося региона. И только «обрушившаяся» на плечи местной власти в период Первой мировой войны особая ответственность за экстренное решение самых различных кризисных ситуаций заставила быть свободнее в выражении собственных оценок и суждений, обосновывающих местные управленческие неудачи и объективные проблемы особыми региональными условиями.

Этот вывод подтверждается выявленными в отчетах оценками Оренбургской губернии в целом. Как было указано выше, таковых за изученный период было выявлено всего 4, причем после 1894 года подобные оценки из отчетов исчезают. На наш взгляд, это и была примерная граница той инерции, которая позволяла еще некоторое время поддерживать в оренбургском обществе воображение о себе как о наследнике и продолжателе «Великого Оренбурга» после упразднения генерал-губернаторства[413].

В содержательном плане обобщающие оценки Оренбургской губернии в отчетах ее гражданских губернаторов сводятся всего к двум тезисам: «огромные пространства» и «хлеборобнейший край». Иными словами, губернаторы опирались в выстраивании образа своего региона на его самые очевидные с точки зрения экономической географии черты. Это свидетельствует, на наш взгляд, об отсутствии стремления создания образа региона-феномена, каковым по отчетам оренбургских генерал-губернаторов являлся Оренбургский край до 1881 года.

Фактически отказавшись от такого рода самопрезентации, оренбургские гражданские губернаторы тем не менее оперировали обобщениями при анализе отдельных сторон жизни губернии. Анализ показывает, что основной упор был сделан ими на ситуацию в системе управления и суда (36 позиций), а также в экономике (34 позиции). Это выглядит вполне естественным с учетом функционала губернатора, отвечавшего перед верховной властью в первую очередь за указанные сферы. Однако следующей по популярности темой обобщающих оценок для оренбургских губернаторов неожиданно стала система образования (27 позиций). От них значительно отстают вопросы здравоохранения и положения основных социальных групп населения (16 позиций), а количество обобщающих оценок относительно этнической компоненты края сводится всего к 10 суждениям. Последнее выглядит особенно необычно с учетом устоявшегося к середине XIX века образа Оренбургского края, в рамках которого этноконфессиональная специфика всегда выходила на первый план.

В целом взаимное тематическое соотношение обобщений, содержавшихся в отчетах оренбургских гражданских губернаторов за четверть века (конец XIX – начало XX века), позволяет сделать вывод о том, что руководители губернии выстраивали перед верховной властью образ Оренбуржья не столько как территории необычной (феноменальной), сколько как типичной внутренней периферии. При этом устойчивым трендом являлось представление населения губернии как активно стремящегося к получению образования. Это соответствовало общеимперской установке на развитие просвещения, а значит, типологически сближало выстраиваемый образ региона с образом «обычных» внутренних губерний. Однако здесь одновременно возникал «мостик» с одним из распространенных в 1860–70‐х годах образов «Великого Оренбурга» как «цитадели цивилизаторов».

Для полноты картины следует отметить, что в отчетах оренбургских гражданских губернаторов время от времени присутствовали обобщающие оценки по сюжетам, не связанным напрямую с формуляром. Таких тем было пять: переселенцы, пути сообщения, соляные озера, питейное дело и православное миссионерство. Эти позиции были ситуационными и поэтому не стали составной частью образа Оренбуржья.

Говоря о содержательной части установок, высказанных оренбургскими гражданскими губернаторами в своих отчетах перед верховной властью в 1885–1914 годах, следует отметить, что в целом их можно разделить на «позитивные» и «негативные» в отношении сложившейся в регионе ситуации. Соответственно, образ территории рисовался не только как положительный. Он мог быть и весьма критическим: все зависело от баланса такого рода оценок.

Образ региональной системы управления и правосудия в отчетах гражданских губернаторов выглядит двойственным. С одной стороны, применительно к системе управления отмечалось, что «должностные лица стоят на высоте своего положения» (1885), «личный состав весьма удовлетворителен» (1887), «усердие в деле народного образования» (1890), «серьезное отношение должностных лиц к общим интересам» (1893), «улучшение состава волостных и сельских лиц» (1896), «крестьянские учреждения добросовестно исполняют свои обязанности» (1900). С другой стороны, губернаторы указывали на «недостаток инициативы» (1885), «зависимость крестьянских должностных лиц от писарей» (1886), «недостаток грамотности должностных лиц» (1887), «недостаток образованности и необходимого сознания общественного долга» в среде городских должных лиц (1900), «перегруженность крестьянских учреждений многочисленными и сложными обязанностями» (1912).

Схожим образом описывалась и судебная система: «весьма близкий, дешевый и доступный для крестьян» суд (1885) в регионе, где «к волостным судам население относится с доверием и с большой охотою» (1887), был одновременно далек от идеала: «власть в суде писарей» (1885), «волостные суды не на высоте по причине малограмотности и слабого развития судей» (1895).

Легко заметить, что обобщающие оценки системы управления и суда вообще не затронули структур собственно государственных (например, полиции, напрямую подчинявшейся губернаторам), которые очевидным образом имели гораздо большее значение для общего образа региональной власти, чем органы самоуправления. Видимо, здесь сыграло свою роль своеобразное понимание корпоративной этики, в соответствии с которой давать оценки представителям Министерства внутренних дел и Министерства юстиции означало создавать конфликт с соответствующими ведомствами.

Все обобщения, связанные с судопроизводством (за единственным исключением), относятся к концу XIX в. В начале следующего столетия управление и суд даже в части общественного самоуправления были вообще исключены губернаторами из выстраиваемого для верховной власти образа региона. Это могло быть связано с царящим в государственных структурах империи высокомерным отношением к выборным органам власти, особенно крестьянским и особенно в условиях активизации революционного процесса. Важно отметить, что пока эти оценки присутствовали в отчетах оренбургских гражданских губернаторов, образ региона в них приобретал большую выразительность за счет наличия таких элементов, как «довольный крестьянин» и «систематическая борьба с бюрократией».

Иначе выстраивался образ регионального народного хозяйства. Большинство оценок в этой сфере было связано с земледелием, причем оно характеризовалось во всех отчетах как «развивающееся от года к году», имеющее «первенствующее положение», «главная основа благосостояния» населения края и т. п. Вместе с тем в отчетах регулярно возникала и тема ведущей роли скотоводства, и если посмотреть на содержащиеся в анализируемом массиве отчетов обобщающие оценки, то возникает впечатление, что в региональном руководстве не было единогласия относительно земледельческих и скотоводческих перспектив губернии: в отчете 1890 года «главной основой благосостояния» населения края названы сразу и земледелие, и скотоводство, в отчете 1893 года отмечается «заметное развитие скотоводства» (в отличие от земледелия), в отчете 1894 года скотоводство охарактеризовано как «занимающее второе место в экономической жизни губернии», в отчетах 1903, 1904 и 1911 годов – как главное занятие для башкир края, а в отчетах 1912–1913 годов – как «вторая важная отрасль сельского хозяйства, теперь уже не только у башкир», но и у крестьян и казаков. Таким образом, из отчетов следует, что образ земледельческой губернии трансформировался за исследуемый период в более сложный образ земледельческо-скотоводческой периферии.

Представление об Оренбуржье как аграрном регионе ретранслировалось путем выражения оценок, касающихся прежде всего переселенческой политики и положения переселенцев: «движение не прекращается» (1886), «прочное водворение переселенцев» (1887), «переселенческое движение усиливается» (1887), «переселенческий элемент представляет разнообразную массу и трудно поддается правильной регламентации» (1887), «являются в край нищими, волей-неволей должны скитаться по губернии» (1887), переселенческое дело «развивается в последовательном порядке и прочно завоевывает свое положение среди аборигенов края» (1903), «не имеют прочных связей с землею и считают свое проживание в губернии временным» (1904). После 1904 года обобщения такого рода из губернаторских отчетов пропадают. Приведенные выше суждения позволяют говорить об эволюции оценок переселенчества от условно-позитивного до в целом негативного фактора для аграрного развития Оренбургской губернии.

Удивительно, но в выстраивании перед правительством образа экономически успешного региона губернаторами практически совершенно не были задействованы позиции, связанные с указанием на развитие местной промышленности. Хотя объективно тут было чем гордиться: к 1914 году население Оренбурга составило 100 тысяч человек, а столица края стала самым крупным по числу жителей городом Урала и вошла в число 28 наиболее крупных городов Российской империи. Это было достигнуто благодаря развитию в регионе заводов и фабрик, среди которых значительную часть составляло производство, в котором были задействованы пятьсот и более человек. Однако отчеты губернаторов совершенно игнорировали эти вполне позитивные факты. Среди обобщающих определений, связанных с оценкой этой сферы, преобладает негатив: говорится о «хищнике-лесопромышленнике» (1885), о «непредприимчивости русских капиталистов» и нежелательности преобладания иностранцев в промышленности (1898), о «сокращении горнопромышленной деятельности» (1903), «упадке горного дела» (1905). Только в двух отчетах была сформулирована общая положительная тенденция в развитии региональной промышленности: имеющие место «технические усовершенствования и новые сооружения» (1894), «переход от ручных приисков к заводам» (1904). Обобщающие оценки, касающиеся производства в регионе, пропадают из отчетов после 1905 года, что, вероятно, следует рассматривать как своего рода реакцию на развернувшееся в стране революционное движение. Без сомнения, такой выбор был крайне недальновидным: местная губернаторская власть не дала возможности правительству увидеть активную модернизацию оренбургского региона.

К обобщающим оценкам в отношении местной промышленности примыкает суждение относительно развития в крае путей сообщения: «железнодорожная линия имеет в будущем весьма важное значение в экономической жизни» (1893). Это разовое упоминание, однако, не нашло своего развития ни в одном из последующих губернаторских отчетов – несмотря на то что в Оренбургской губернии шло активное строительство железнодорожной сети, как в рамках Транссиба, так и в рамках проведения Оренбург-Ташкентской железной дороги.

Фактически в отчетах оренбургских гражданских губернаторов экономический образ региона был сознательно искажен: на уровне обобщающих суждений край был представлен в качестве аграрного, об успехах индустриализации замалчивалось. Причины такого подхода требуют специального исследования, однако в качестве гипотезы можно выдвинуть предположение, что губернаторы региона, являясь по должности еще и наказными атаманами Оренбургского казачьего войска, стремились демонстрировать правительству попечение об интересах прежде всего аграрной сферы.

Как уже было подчеркнуто выше, неожиданно важную роль в конструировании образа региона в отчетах гражданских губернаторов играли оценки местной системы образования. В отличие от многих других составляющих образа региона, этот аспект стабильно присутствовал в отчетах с конца XIX века, что придает ему фундаментальное значение. Как и в других случаях, характеристики системы образования разделяются на положительные и отрицательные, но позитивные явно доминируют: «видное место в городах» (1888), «значительный успех» (1893), «прогрессивное стремление особенно сельских жителей к просвещению» (1893), выдающаяся просветительская деятельность «попечительств о народной трезвости» (1895), «возрастает стремление простого народа к образованию» (1898), «сознание необходимости изучения русской грамотности продолжает заметно развиваться и среди инородцев» (1898), «народное просвещение начинает заметно проникать и в фанатичную замкнутую среду сектантов» (1900), «важность совместного обучения русских и мусульманских детей» (1900), «население уже не довольствуется первоначальной грамотностью и стремится к более широкому развитию и ремесленному образованию» (1904), «усилился спрос на училища со стороны башкирского населения, которое стало осознавать необходимость дать своим детям начальное образование» (1913), «весьма сочувственное отношение населения к церковно-приходским школам» (1913), «церковно-приходские школы пользуются наибольшим сочувствием крестьянского населения» (1914).

Негативные характеристики этой сферы, впрочем, не были абсолютизированы и не представляли собой свидетельства недостатка образования как такового. Они появлялись в отчетах скорее с целью продемонстрировать образ территории, где государственные ресурсы не могли удовлетворить спрос местного населения на образование: «число школ по-прежнему недостаточно» (1895), «недостаток начальных школ» (1897), «общее количество школ далеко не отвечает потребностям села» (1900), «недостаток хорошо подготовленных учителей, как русских, так особенно инородческих» (1903), «недостаток учителей, особенно – для инородческих школ» (1904), «недостаток хорошо подготовленных учителей» (1905), «потребность в специально подготовленных учителях» (1906), «недостаток хорошо подготовленных учителей» (1908). Только в одном из отчетов оренбургских гражданских губернаторов за весь исследуемый период негативно характеризуется само население: «малокультурность населения» (1908). Здесь же стоит отметить упоминания в отчетах борьбы с пьянством. Решение этой проблемы виделось губернаторам прямо зависящим от общего развития культуры и образованности. Отмечались «сочувственное отношение населения ко всем просветительским начинаниям комитетов народной трезвости» (1898), «разумные и полезные развлечения, которых народ ранее не имел и которые оказывают благотворное влияние на воспитание народа, развивая в нем культурные потребности» (1900). Эти оценки также рисуют образ населения, стоящего на пути культурного развития.

В целом губернаторскими отчетами конца XIX – начала XX века целенаправленно формируется образ Оренбуржья как региона, население которого, не исключая и представителей национальных и конфессиональных меньшинств, активнейшим образом стремится к повышению своего образовательного и – шире – культурного уровня.

Эти оценки звучат некоторым диссонансом с теми обобщающими суждениями, которые оренбургские гражданские губернаторы посвятили местному здравоохранению. Казалось бы, стремление населения к образованию должно коррелировать с повышением санитарно-гигиенической культуры, однако высказанные авторами отчетов оценки позволяют скорее говорить об обратном: «несоблюдение населением гигиенических и санитарных правил» (1885), «недоверие к рекомендованным гигиеническим и санитарным мерам» (1885), «несоблюдение низшим классом населения элементарных гигиенических и диетических требований» (1887), «недостаток врачебного персонала и сельских лечебных заведений» (1897), «численный состав врачей на селе недостаточен» (1898), «существенная нужда сельского населения в медицинской помощи» (1903).

Фактически у читателей отчетов выстраивался двусмысленный образ населения Оренбургской губернии как стремящегося к грамотности и образованности, но при этом отрицающего культуру гигиены. Основная доля обобщающих оценок роли и качества местного здравоохранения, впрочем, относится к периоду до 1903 года, в более поздних отчетах они появляются исключительно редко. Таким образом, к середине 1900‐х противоречие было снято.

Особняком по отношению к группе суждений о развитии местного здравоохранения стоят обобщающие оценки, высказанные в отчете 1894 года относительно Илецких соляных озер: «уже давно известны за пределами губернии», «полезнейший лечебный курорт». Эти суждения, подчеркивающие уникальность имевшего место в крае бальнеологического ресурса, вносили в образ региона эксклюзивные, уникальные черты. Однако разворачивание территориального образа в этом направлении, несмотря на имеющуюся возможность, осуществлено не было – в последующих отчетах эта тема не затрагивалась.

Интересным выглядит набор установок, которые оренбургские гражданские губернаторы высказывали относительно основных социальных групп, проживающих в регионе. Во-первых, речь идет об определенной выборке – упомянутыми оказались далеко не все социальные группы. Так, только два раза за исследуемый период в отчетах (с точки зрения обобщающих оценок) были отмечены купцы и предприниматели. При этом они были упомянуты в явно негативном свете: «несостоятельное влияние на городские думы» (1885), «непредприимчивость русских капиталистов» (1898). Разово упомянуты мещане: «в большинстве своем – малоразвитые, безграмотные, недобросовестно относящиеся к общей пользе» (1893). Это позволяет сделать вывод, что образ региона строился в отчетах оренбургских гражданских губернаторов с позиций либо негативного отношения к тем силам, которые в эпоху капитализма выходили на первый план, либо полного умолчания о них, что также является формой негативной оценки.

С другой стороны, местный рабочий класс в отчетах оренбургских гражданских губернаторов характеризовался как угнетаемый, но постепенно улучшающий свое положение: «крайне тягостные условия» (1885), «крайне тяжелое положение» (1885), происходит «улучшение быта… рабочих» (1894), «усиливается спрос на ремесленников» (1897), «крайне тяжелые экономические условия» (1900), «принимают живейшее участие в деле управления больничными кассами, приучаясь к порядку и согласованию своей деятельности с законом» (1913). Оренбургские губернаторы, таким образом, в противопоставлении «капиталистов» и «пролетариата» свои симпатии отдавали последним. Причины такого подхода могли быть совершенно различными: например, чтобы подчеркнуть перед правительством свою неаффилированность с местными промышленными группами, или из‐за консерватизма и патриархально-попечительского отношения к населению со стороны губернаторов.

Как и следовало ожидать, в отчетах доминируют характеристики самой большой по численности группы населения края – крестьян: «бедственное положение» (1890), «зажиточные домохозяева обеднели» (1890), «не в состоянии произвести посевы своими средствами» (1892), «возрастающее стремление к образованию» (1897), «традиционное недоверие крестьян к медицине начинает уступать правильному понятию» (1898), «привычка к деятельному труду и деятельная жизнь» (1900), «экономическое и нравственное преуспеяние» (1900). Из приведенного перечня типичных высказываний видно, что образ оренбургских крестьян претерпел определенную эволюцию: настойчивое указание на бедность этой социальной группы сменилось рассказами о ее активном развитии. Однако этот образ, выстроенный к 1900 году, полностью исчезает из губернаторских отчетов в начале XX века, когда обобщающие оценки в отношении крестьян пропадают из документов.

Несколько иначе обстояло дело с казачеством: в отчетах оренбургских гражданских губернаторов, являвшихся одновременно и наказными атаманами Оренбургского казачьего войска, обобщающие суждения в отношении этой особой социальной группы присутствуют эпизодически и только в конце исследуемого периода: «наплыв в среду казаков иногородних отразился неблагоприятно на их экономической жизни» (1911), «неопределенность взаимоотношений крестьянских товариществ и войсковой администрации» (1913). Казачество, таким образом, оказывалось представлено находящимся в сложных, зачастую конкурентных отношениях с другими социальными группами, главным образом крестьянами.

Согласно губернаторским отчетам, население Оренбургской губернии составляли преимущественно крестьяне, причем они активно стремились к социальному развитию и росту, порой затрагивая интересы казачества (оказавшегося, таким образом, в позиции «обижаемых»). Местный рабочий класс, согласно этому типу документов, также встал на путь прогресса, хотя и испытывает неправомерное притеснение со стороны неэффективных местных предпринимателей.

В этническом разрезе население Оренбургской губернии в губернаторских отчетах конца XIX – начала XX века предстает удивительным образом несоответствующим реальному положению дел[414]. В проанализированном массиве отчетов обобщающие оценки в отношении русских, казахов и татар появляются лишь однократно. При этом башкиры упоминаются с заметной регулярностью. Русские оценены в отчетах совершенно ожидаемо – как «цивилизованное, оседлое» население (1885), татары – как обладающие «достойной энергией в труде», «аккуратностью… предусмотрительностью и трезвостью», при этом «фанатически исповедуют ислам» и являются «главным оплотом поддержки и пропаганды ислама» (1885). В отношении казахов обобщающая оценка сводилась к тому, что своих детей они посылают в школы «весьма охотно» (1897). Представленные оценки дают достаточно адекватный образ двух прочно укорененных в крае сил (русских и татар), цивилизационно (религиозно) различных и противостоящих друг другу, и их «младшего брата» (казахов), самостоятельной силой не являющегося, но стремящегося к росту культурного уровня.

В отношении башкир палитра оценочных суждений гораздо шире: «благосостояние племени далеко ниже [русских крестьян]» (1885), «нищета и совершенно примитивное и скудное удовлетворение самых ограниченных потребностей» (1885), «не только полный застой, но и вымирание» (1885), «фаталистическая беспечность кочевника» (1885), «полудикие» (1885), «неустройство поземельного быта» (1886), «мало склонные к земледельческому труду» (1896), «невежество и легковерие» (1896), «отсталость некультурного состояния» (1900), «фаталистическая беспечность натуры этого полукочевого племени, не имеющего правильных понятий о сельскохозяйственном труде и благосостоянии семьи» (1900), «башкиры по своей малокультурности не могут бороться за свои права» (1904), «отсталость» (1905), «башкирским землям в деле дальнейшей колонизации края предстоит еще видная роль» (1905), «возрастающее стремление к занятию земледелием» (1910). По сути, созданный местными губернаторами образ живущих в Оренбургской губернии башкир сводился к образу дикого аборигена, объекта приложения цивилизаторских усилий со стороны русского населения (распространение оседлости и занятие земледелием).

Совершенно очевидно, что рассматриваемые нами в данной статье в качестве единого массива отчеты оренбургских гражданских губернаторов императору за 1885–1914 годы подготовлены в недрах губернаторской канцелярии, аппаратом губернатора, а не самими губернаторами. Учитывая малую сменяемость кадров в губернских структурах власти в исследуемый период, можно сказать, что речь идет об образе региона, созданном чиновничьей элитой края (губернатором и его сотрудниками, готовившими всеподданнейшие отчеты), реальными управленцами, в чьих руках находились основные административные рычаги.

Однако в то же время необходимо учитывать, что подписывающие анализируемые отчеты должностные лица – гражданские губернаторы Оренбургской губернии – менялись на своем посту чаще, чем подчиненные им чиновники[415]. Их влияние на внесение в отчет каких-либо особых деталей, в том числе и обобщающих оценок, нельзя оставлять за скобками. В этой связи представляется важным проанализировать существовавшую корреляцию между кадровым составом оренбургских губернаторов и направленностью обобщающих суждений, зафиксированных в их отчетах. При проведении анализа необходимо учесть, что отчет губернатора за тот или иной год, как правило, окончательно оформлялся и направлялся в Министерство внутренних дел в течение полугода или года после окончания отчетного периода. В ряде случаев составленный за отчетный период документ подписывался уже новым губернатором.

Судя по представленным данным, наибольшее количество обобщающих суждений содержится в отчетах губернаторов Н. А. Маслаковца, В. И. Ершова и Я. Ф. Барабаша (1886–1905). После 1905 года губернаторы (даже те, кто управлял губернией относительно долго, такие как В. Ф. Ожаровский и Н. А. Сухомлинов) старались избегать оценочных суждений. Вполне очевидным является поиск причин этого обстоятельства и в политической плоскости: в ситуации быстрых изменений между двумя российскими революциями губернаторы действительно могли сознательно «осторожничать». Однако в аналогичной ситуации 1860‐х годов, не менее сложной и неоднозначной с точки зрения масштабных политических изменений, генерал-губернаторы тем не менее не шли по пути отказа от высказывания собственного мнения относительно роли и места края в империи. На наш взгляд, попытка уйти от трансляции в центр образа губернии может говорить о том, что сами губернаторы перестали воспринимать подчиненную им территорию в качестве цельного региона.

В 1880‐е – начале 1890‐х годов для губернатора Н. А. Маслаковца ключевыми аспектами транслируемого им образа региона являлись особенности этнического состава, экономики, управления и суда, здравоохранения; для губернаторов В. И. Ершова и Я. Ф. Барабаша, которые управляли территорией до начала революционных волнений в столице, – особенности социального состава, экономики, управления и суда, образования; для губернатора В. Ф. Ожаровского – особенности экономики и образования; для губернатора Н. А. Сухомлинова – особенности экономики и социального состава. Таким образом, инвариантной основой образа региона в отчетах оренбургских губернаторов конца XIX – начала XX века являлась структура экономики – на наш взгляд, не самый оптимальный вариант для выстраивания территориального образа, поскольку речь шла о стандартных формах экономического развития, не позволяющих придать Оренбургской губернии какие-либо уникальные черты. Без них территория могла стать только частью чего-то более крупного (например, частью макрорегиона «Центральная Россия»), но не могла претендовать на «самость» как отдельный регион. Подводя итоги анализа, хотел бы отметить, что в общем и целом отчеты оренбургских гражданских губернаторов периода после упразднения Оренбургского генерал-губернаторства позволяют реконструировать выстроенный в них образ региона как скромной (без амбициозных и эксклюзивных проектов), больше не обладающей уникальными чертами сельскохозяйственной (земледельческо-скотоводческой) провинции, в каком-то смысле противостоящей новейшим тенденциям развития предпринимательства и индустриализации или по меньшей мере не одобряющей их; территории со смешанным в этническом плане населением (и наибольшей неустроенностью башкир), всячески стремящимся к повышению своего культурно-образовательного уровня. Край фактически перестал позиционироваться как нечто особое, феноменальное, утрачивая тем самым признаки самодостаточного региона в принципе – признаки, которые ранее в отчетах оренбургских генерал-губернаторов всячески педалировались и превращались в упомянутые во введении к этой статье «образы», имеющие свое неповторимое своеобразие в системе регионов империи. Ничего подобного уже не было в позднеимперский период, когда единый ранее регион распался на несколько самостоятельных административных единиц, которые по отдельности оказались как бы «поглощены» образом «обычной» губернии, что в данном случае означало – губернией центральной части России. Вероятно, в этом и заключалась основная тенденция эволюции Оренбургской губернии с точки зрения внутреннего развития империи, ее миссии по постепенному подтягиванию окраин до стандартов государственного «ядра». Нивелирование «образа» Оренбургского края как чего-то особого очень хорошо укладывается в эту логику и позволяет говорить об успешности имперского проекта на территории своей южноуральской периферии.

Таблица 2. Корреляция ежегодных отчетов оренбургских гражданских губернаторов и их персонального состава (1885–1914)

Часть 4. Региональное управление: закон и справедливость

Иван Попп

«Безусловные похвалы,

высказанные… в отношении волостных судов… сделаны людьми, смотревшими на дело с одной только теоретической стороны»: власть и местное судопроизводство в России во второй половине XIX века[416]

С отменой крепостного права в России был введен волостной суд, формировавшийся из представителей крестьянского сословия и разбиравший в рамках обычно-правовых норм незначительные проступки и мелкие имущественные споры. Практика волостной юстиции сразу вызвала общественный резонанс. Противники ее введения – как современники, так и позднейшие исследователи – критиковали новое судебное учреждение из‐за «неписаного» права, отмечая, что обычно-правовые нормы не внушали доверия при разборе судебных дел, а неграмотные судьи принимали самые разнообразные решения применительно к одной категории дел. В рамках этой позиции крестьяне рассматривались как неспособные к самоуправлению, нуждающиеся в тотальном контроле со стороны государства и «образованной» части общества[417]. В свою очередь, основными аргументами апологетов волостной юстиции являлись доступность, выборность и дешевизна крестьянского суда, возможность в рамках крестьянской общины относительно просто разрешить малозначительные проблемные ситуации[418].

Примечательна позиция исследователя российской правовой системы Дж. Бурбэнк, назвавшей волостные суды «триумфом имперского государства»[419]. Цепь рассуждений, итогом которых стал этот вывод, начиналась указанием на то, что управление таким огромным государством, как Российская империя, не могло основываться лишь на военной силе, необходимой на начальном этапе присоединения новых территорий. Важным фактором роста российского имперского государства стало масштабное рассредоточение скромных ресурсов на большой территории. В практическом отношении для поддержания контроля и порядка в стране была выстроена особая структура, основанная на множественных стандартах, позволявших инкорпорировать установившиеся в том или ином регионе нормы и обычаи в общероссийскую правовую систему[420]. Эти меры, по мнению Бурбэнк, позволяли эффективно утвердить верховенство российской власти на территории империи. При этом население великорусских губерний получало достаточно широкие полномочия для самостоятельного управления на местах. Российским политическим элитам приходилось мириться с автономизацией региональных правовых систем в связи с отсутствием у власти необходимых ресурсов (административных, демографических, финансовых и др.) для осуществления общей координации социальной жизни имперской периферии. По мнению историка, деятельность волостных судов являлась уникальным явлением с точки зрения вовлечения всех слоев населения в созданную государством правовую систему, основанную на особой дихотомии «обычай – закон»[421]. Созданная система позволяла безграмотным крестьянам принимать активное участие в общественной жизни, формируя среду, укреплявшую «и собственное достоинство человека, и государственную власть, связывая их в единый, двухсторонний процесс общественного развития»[422].

Интереснейшая работа Дж. Бурбэнк основывается на анализе большой политической картины развития империи и охватывает значительный в хронологическом отношении период. На уровне макроанализа сложно не согласиться с мнением Дж. Бурбэнк об отсутствии у российской власти достаточных ресурсов для внедрения единообразных законодательных стандартов по контролю населения на огромной территории и решения последней задачи в том числе за счет введения системы волостных судов, позволявших с минимальными затратами инкорпорировать неформальное крестьянское судопроизводство в государственную систему судопроизводства. К тому же это позволило сохранить крестьянскую общину, обладавшую с этого момента полномочиями для самостоятельного управления, как структуру, признававшую верховенство власти и платившую налоги и подати.

Но действительно ли волостной суд был «необычайно удачной» инициативой, «превратившей закон в часть повседневной жизни для большинства населения Российской империи»[423]? Отметим сразу, что если изменить масштаб и привлечь источники, отложившиеся на региональном уровне, то взгляд на реализацию реформы и достигнутые результаты может существенно измениться.

Огромный массив материалов, хранящихся в региональных российских архивах, свидетельствует: процессы «принятия» волостного суда не только профессиональным судебным сообществом, интеллигенцией и властью, но самим крестьянством проходил очень сложно. Идеальный образ самоуправления и суда, существовавшего, с одной стороны, по своим нормам и правилам, а с другой, эффективно взаимодействующего с органами государственной власти в вопросах социального и экономического развития территорий империи, в действительности был мало соотносим с реальностью.

КРИТИКА ГУБЕРНАТОРОВ

Реализация «Общего положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» рассматривалась властью как процесс сложный и потенциально конфликтный. Ожидали возникновения проблем и в связи с введением волостных судов. Именно поэтому в апреле 1861 года Главный комитет об устройстве сельского состояния определил, что «возникавшие при введении в губерниях Положений о крестьянах недоразумения и вопросы должны быть передаваемы по принадлежности в местные губернские по крестьянским делам присутствия, которые, в случаях встреченных ими сомнений, представляют о том, чрез начальников губерний, министру внутренних дел для дальнейшего направления сих дел»[424]. Иными словами, при возникновении сложностей вопрос мог выноситься через посредство губернаторов прямо в министерство.

Обращения в органы исполнительной власти в связи с деятельностью волостных судов быстро стали массовыми. Министерствам юстиции и внутренних дел приходилось почти в ежедневном режиме отвечать на простые и сложные вопросы об организации деятельности волостного суда.

Министр внутренних дел П. А. Валуев был хорошо осведомлен о проблемах в новом крестьянском учреждении. Всего через несколько месяцев после определения процедуры он начал получать предметные запросы от губернаторов. Так, в августе 1861 года санкт-петербургский военный генерал-губернатор П. Н. Игнатьев обратился к П. А. Валуеву с просьбой пояснить, на год или на три года избираются волостные судьи. Аналогичные вопросы возникли у оренбургского, пензенского и полтавского губернаторов[425]. Валуев посоветовал опираться на ст. 93 «Общего положения» и избирать волостных судей сроком на год. Подобных курьезных прецедентов в рамках изучения в известном смысле рамочного закона о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости, было множество: министерство и различные ведомства перманентно отвечали на вопросы, замечания и предложения представителей общественных и властных кругов разных регионов Российской империи. Неудивительно поэтому, что П. А. Валуев во всеподданнейшем отчете по реализации крестьянской реформы 1861 года прямо признал наличие многочисленных проблем при создании и функционировании волостной юстиции[426].

На формирование отрицательного мнения высокопоставленных чиновников по этому вопросу оказывали влияние и «вести с полей», то есть отчеты, письма, прошения, а также обсуждения работы волостных судов в прессе. В начале 1864 года П. А. Валуев получил 39 отзывов начальников российских губерний, посвященных пореформенной системе крестьянского самоуправления. 24 губернатора заявили о несостоятельности волостного суда, 8 руководителей губерний не выразили мнений о крестьянской юстиции, 3 начальника отметили и позитивные, и негативные стороны нового судопроизводства. Большинство губернаторов признали волостную юстицию «несостоятельной»: лишь 4 из 39 руководителей губерний «положительно отозвались» о крестьянских судах[427]. Примечательно образное выражение владимирского губернатора А. П. Самсонова в отношении последней категории лиц: «Безусловные похвалы, высказанные до сих пор в отношении волостных судов, всего вероятнее, сделаны людьми, смотревшими на дело с одной только теоретической стороны»[428].

Круг основных претензий, высказанных губернаторами, можно свести к пяти основным позициям. Во-первых, новое официальное «судилище» представляло собой искусственное объединение разнородных сельских обществ для выполнения судебно-полицейских функций и выступало неудачной альтернативой настоящим народным судам «стариков» или «мирским сходкам», на которых традиционно решалось большинство имущественных споров крестьян в рамках обычного права. Во-вторых, удаленность волостных правлений, где проходили очередные коллегиальные заседания судей, от разбросанных на больших пространствах сельских обществ снизило мотивацию избранных на общественные должности судей; последние исполняли свои обязанности «вяло и неохотно», что усилило административное влияние волостных старшин и писарей, которые беззастенчиво диктовали свою волю неграмотным служителям крестьянской Фемиды. В-третьих, непонимание судебных функций, «невежество» и постоянная смена крестьянских судей (при коротком сроке исполнения обязанностей), выбранных к тому же из разных селений и часто по остаточному принципу, вели к перманентному «превышению» их полномочий, «бессмысленности», «пристрастности» и «несправедливости» в производстве судебных дел. В-четвертых, безвозмездная деятельность «безнравственных» стражей закона воспринималась ими в качестве «повинности» и определяла рост коррупционной составляющей – общепризнанным фактом становилось «угощение вином», превращавшее «волостной суд в увеселительное заведение». И наконец, в-пятых, безапелляционность волостного суда, решения которого были окончательными и не подлежали обжалованию, противоречила принципам объективности рассмотрения дел и справедливости судопроизводства[429].

Выводы тверского, тульского, орловского, нижегородского и волынского губернаторов завершали общую характеристику пореформенной волостной юстиции: «Волостные суды, пользуясь своей бесконтрольностью в решениях своих, весьма часто оставляя в стороне и закон писаный, и закон обычный, увлекаются произволом, решая дела в пользу лиц более или менее близких к судьям, или, руководствуясь влиянием волостного старшины и волостного писаря, или, наконец, просто под влиянием ведра водки»[430]. Тульский губернатор П. М. Дараган прямо заявил в своем отзыве: «верно то, что волостные суды решительно не удались, точно также как они не удались и в казенных селениях, где номинально существуют уже несколько десятков лет»[431]. Ему вторил орловский губернатор Н. В. Левашов: «ожидания, возникшие в литературе, что эти суды будут служить проводниками в жизнь обычного права, живущего в народном сознании, оказались преувеличенными»[432]. Начальники губерний признавали, что через два с половиной года после проведения реформы в некоторых волостях новый суд вообще не начинал своей деятельности. Волынский губернатор М. И. Чертков привел даже некоторую статистику: «Крестьяне двух третей общего итога селений не обращались к волостному суду»[433]. С ним был согласен глава Нижегородской губернии А. А. Одинцов: «До сих пор крестьяне чаще обращаются к разбирательству своих стариков или сельских сходов, или приносят просьбы мировым посредникам, или местам и лицам, до которых дела их не относятся»[434].

Высказывание нижегородского губернатора нуждается в отдельном комментарии. Неоднозначное положение волостных судов в системе иерархии пореформенных местных судов по малозначительным проступкам и имущественным спорам приводило к попыткам членов крестьянских общин заменить волостные суды «домашними судами», «судами стариков» и даже сельскими сходами «по давно принятому и вкоренившемуся обычаю». «Самосуд» присутствовал в крестьянской повседневной жизни на протяжении многих столетий, и волостной суд, организованный правительством, для них не имел большого значения. Попытки власти вывести «из тени» многовековую традиционную систему обычного права за счет внедрения специального суда в крестьянском самоуправлении не давали желаемого эффекта. В первые пореформенные годы община оказывала молчаливое сопротивление, отстаивая право на собственный устный «самосуд».

Губернаторы прибегли к вполне эмоциональному описанию недостатков едва возданной системы, указывая, что «так называемое обычное право в них играло самую последнюю роль». Псковский губернатор В. Н. Муравьев сообщал, что часто слышал от крестьян: «Не дай бог нашего мужицкого суда»[435]. Калужский губернатор Э. В. Лерхе возмущался двойными наказаниями за один и тот же проступок[436]. Орловский губернатор призывал «умерить резкость приговоров, составляемых по обычному праву»[437]. Волынский губернатор писал о явных нарушениях волостными судами действовавшего законодательства в отношении женщин[438].

Надо сказать, что у волостного суда среди губернаторов были и адвокаты, впрочем, как уже упоминалось, весьма немногочисленные. Так, комментируя суровые наказания женщин, имевшие место в волостном суде, казанский губернатор М. К. Нарышкин отмечал: «Если один из мировых посредников… и находит, что решения волостных судов при разборе семейных ссор не беспристрастны относительно осуждения женщин, то подобный факт (если он и существует) следует отнести не к пристрастию судей, а к существовавшему и существующему в народе верованию, что жена должна постоянно состоять под управлением и властью мужа и с терпением переносить хотя бы и незаслуженные от него обиды: „Так Бог ей судил“ – говорит голос народа, и в этом случае трудно осудить волостных судей за пристрастное осуждение женщины, когда осуждение это вытекает из их религиозных верований и из убеждений, выработанных многими поколениями»[439].

Анализ этих записок показывает, что начальники губерний, в целом понимавшие необходимость введения волостного суда, инкорпорировавшего большую часть населения империи в правовое поле и обеспечивавшего устойчивость власти в регионах, критично относились к отсутствию унитарных подходов в решении одинаковых судебных дел и избранию на роль судей людей, которые были неподконтрольны даже на уровне низовой структуры местного управления.

При этом, критикуя организацию волостного суда, губернаторы не предлагали действенных «рецептов» по исправлению сложившейся ситуации в системе взаимодействия «волостного начальства». Показательно в этом отношении обсуждение вопросов, связанных с вмешательством волостных старшин, писарей и сельских старост в процесс судопроизводства. Обративший внимание на этот аспект рязанский губернатор П. Д. Стремоухов отмечал, что «нередко старшины и старосты, вопреки Положения участвуют в разборе дел, и, как начальники, имеют безусловное влияние на направление решения. Были примеры, что старшины созывали старост или стариков и в таком виде присваивали себе власть волостных судей»[440]. Однако при всем понимании логики, представленной губернатором, остается вопрос: каким образом можно было исключить волостного старшину, писаря и даже старосту из деятельности волостных судей? Старшины – фактические главы волостей – часто сами инициировали судебные дела, писари сопровождали судебные процессы, а старосты выступали лидерами крестьянских общин, поэтому являлись самыми необходимыми свидетелями.

Спустя два десятилетия вопрос деятельности волостных судов все еще был актуален. В июне 1883 года в рамках работы особой комиссии для составления проектов местного управления под председательством члена Государственного совета, действительного тайного советника М. С. Каханова (так называемая Кахановская комиссия) министр внутренних дел Д. А. Толстой издал секретный циркуляр «О доставлении соображений и заключений по вопросам, касающимся предположений об изменении в местных учреждениях». Один из вопросов циркуляра касался реформирования волостного суда. Сама формулировка запроса свидетельствовала о признании огромных проблем и о стремлении взять курс на преобразования в этой сфере: «Каким изменениям должны быть подвергнуты существующие крестьянские суды, нужна ли для них высшая кассационная или ревизионная инстанция, и какая именно?»[441] Отвечавшие на эти вопросы главы регионов Российской империи подтвердили необходимость более эффективного контроля деятельности независимого волостного суда. Мнения на сей раз 30 губернаторов нашли отражение в комплексных проектах преобразования волостной юстиции. Последние предлагали самый широкий спектр изменений – от введения апелляционных инстанций до объединения судебной и административной ветвей власти на волостном уровне, от усиления надзора за волостными судьями со стороны «специальных начальников» до издания специального судебного устава по обычному праву или признания деятельности неформальных судебных структур в крестьянских общинах («сельские суды», «суды общины», «суд стариков») и их закрепления в качестве первичных инстанций волостных судов. Обсуждался также и вопрос подчинения волостной юстиции судебно-мировым учреждениям. Самые радикальные предложения поддерживали идеи полной ликвидации «неисправимого» волостного суда[442].

РЕГИОНАЛЬНЫЕ «ПРОСЬБЫ» КАК ФАКТОР ДАВЛЕНИЯ НА ЦЕНТРАЛЬНУЮ ВЛАСТЬ

Представители российского общества того времени мечтали о постепенном объединении крестьянского и земского самоуправлений, дальнейшей эмансипации крестьян, создании всесословной волости и объединении волостной и мировой юстиций в единый местный суд[443]. Такое развитие событий, если смотреть на возможности с макроперспективы, требовало колоссальных ресурсов. На первый взгляд всем было очевидно, что если такой вектор и был бы выбран, то усилия по интеграции такого рода должно было прикладывать государство. Однако «объединительная» логика иногда срабатывала совершенно независимо.

Одним из подобных примеров стал разбор случая, произошедшего в Рязанской губернии в 1862 году и начавшегося с конфликта между двумя крестьянами – временнообязанным дворовым Игнатием Матвеевым и крестьянином Мефодием Ефимовым, у которого первый «поранил» лошадь. Это дело должен был разрешить Суйский волостной суд. Вина Игнатия была доказана, но ответчик, не дожидаясь решения волостных судей, сбежал к помещику Петру Украинцеву для защиты от «произвола» крестьянского суда, который приговорил Матвеева к уплате вознаграждения истцу в размере 15 рублей и штрафа 50 копеек «за неуважение к суду». Помещик Украинцев вместе с ответчиком собрал копии с решений Суйского волостного суда и направил жалобу в местный мировой съезд о несогласии Матвеева судиться в волостном суде. Пронский мировой съезд, основываясь на законодательстве, оставил в силе решение крестьянского суда. Однако помещик обратился с эмоциональной жалобой уже в Рязанское губернское по крестьянским делам присутствие, полагая, что «дать этим судам полную свободу еще не время, что неосновательным и нелепым их домогательствам нет конца, что доказывать этого не нужно». Члены присутствия прислушались к доводам защитника Матвеева. Основанием для этого стала ст. 96 «Общего положения о крестьянах», где указывалось на решение волостным судом дел между крестьянами, а «в настоящем же деле участвует дворовый человек и нет прямого удостоверения в том, что последний действительно изъявил согласие судиться в волостном суде», поэтому последовала отмена решения Пронского мирового съезда и передача дела «на рассмотрение и постановление нового решения» в соседний Сапожковский мировой съезд, «который, точно также как Пронский съезд и само губернское присутствие, не имеет ни малейшего права ни входить в разбирательство нравственного или юридического достоинства решения суйского волостного суда, ни отменить состоявшийся в нем приговор»[444]. В итоге дело попало на стол к министру внутренних дел.

Отметим, что пересмотр и отмена крестьянских судебных решений были одним из наиболее сложных вопросов деятельности волостной юстиции. Еще в 1861 году глава Калужской губернии сообщал во всеподданнейшем отчете, что крестьянские суды «нередко впадали в ошибки и принимали к разбору неподсудные им дела», поэтому местное губернское по крестьянским делам присутствие сразу же поставило перед Министерством внутренних дел ряд основополагающих вопросов, касавшихся обжалования решений волостного суда: 1) куда подлежат жалобы на превышение власти и нарушение порядка волостным судом; 2) кто имеет право кассации его решений; 3) какие принять основания для кассации и какой должен быть последующий ход дела? Этим сообщением заинтересовался император Александр II, поставив на листах всеподданнейшего отчета Высочайшую Его Императорского Величества резолюцию «На чем остановилось?»[445]. Началась длительная бюрократическая межведомственная переписка. Министр внутренних дел «признал необходимым предварительно истребовать заключения некоторых губернских по крестьянским делам присутствий. По доставлении и рассмотрении всех затребованных сведений министр вошел по означенному вопросу с представлением в Главный комитет об устройстве сельского состояния»[446].

Одним из таких дел и стал случай с Игнатием Матвеевым. Рассмотрев его дело, П. А. Валуев не поддержал отмену приговоров рязанских волостных судей и, кроме того, «для руководства на будущее время» постановил «сообщить Рязанскому губернскому присутствию и подведомственным ему мировым учреждениям, что на основании ст. 96, 97, 98 и 108 „Общего положения“ решения и приговоры волостных судов, состоявшиеся по делам, подлежащим их ведению или предоставленным им по желанию тяжущихся сторон и не выходящие из указанных законом для сих судов пределов власти, считаются окончательными и не могут подлежать обжалованию»[447]. При этом подобное решение было вынесено министром несмотря на то, что Суйский волостной суд явно нарушил закон: на суде присутствовало лишь двое судей и (вместо еще одного судьи) двое старост, не имевших права участвовать в процессе[448].

По итогам рассмотрения этого дела 12 июля 1862 года было издано министерское распоряжение с разъяснением «пределов власти» волостных судов: «Решения и приговоры волостных судов… считаются окончательными и не могут подлежать обжалованию»[449]. Например, власть запретила вмешиваться в дела волостных судов, пересматривать их приговоры, что обусловило фактическую независимость волостной юстиции не только от волостных администраций, но и от уездных и губернских органов исполнительной власти.

Выход мелкого гражданского дела между крестьянами на уровень министерства и его решение П. А. Валуевым в так называемом ручном режиме, безусловно, влияло на общественное мнение о вновь созданном крестьянском судебном учреждении. Действительно, в конце 1860‐х в печати начали появляться издания с конкретными замечаниями мировых посредников и судей, земских и губернских деятелей, представителей окружных судов и судебных палат – всех тех, кто ежедневно сталкивался с волостной юстицией. Мнение этих практиков в большинстве случаев носило резко негативный характер в отношении крестьянских судов – такой, что «нельзя не изумляться, что люди, столь разносторонне направленные и развитые, и из самых отдаленных и разнообразных местностей, могут в мнениях и суждениях своих так близко с собой сходиться»[450].

Запрет на апелляционную и кассационную деятельность губернских по крестьянским делам присутствий и уездных мировых съездов в отдельных случаях приводил к прямому разорению крестьянских хозяйств. Так, в декабре 1862 года мировой посредник пятого участка Сердобского уезда Саратовской губернии представил местному губернатору очень примечательное дело: крестьянин села Нарышкина Сердобского уезда Михаил Калякин снял у управляющего имением Шипилова место для пчельника по 25 копеек с улья. Место это на господском поле располагалось в двух верстах от крестьянских пчельников. Когда Михаил стал перевозить туда свои ульи, то некоторые из крестьянских бортников воспротивились. Калякин объявил управляющему Шипилову, что вынужден отказаться от договора. Шипилов, в свою очередь, справедливо ответил, что крестьяне не имеют права препятствовать деятельности арендатора. Уверившись в своей правоте, пчеловод поставил свой пчельник на указанном ему месте. Не готовые сдаться жители села Нарышкина подали на Калякина жалобу в волостной суд. Последний назначил своим решением самое высокое наказание в 100 рублей в пользу истцов[451].

Мировые посредники обратили внимание губернатора, что из‐за упомянутого циркуляра Министерства внутренних дел от 12 июля 1862 года это возмутительное решение волостного суда не могло быть отменено в съезде мировых посредников. Крестьянину Калякину в жалобе было отказано. В представлении губернскому присутствию также указывалось, что «дело это вполне несправедливое, сопровождалось… полным разорением крестьянина Калякина», и мировой посредник, «представляя его в подлиннике, просил обратить внимание на описываемый факт»[452].

На похожие проблемы обращали внимание и мировые посредники из Пермской губернии. Они указывали на большое количество справедливых крестьянских жалоб на решения местных судов и одновременно на невозможность апелляций в таких случаях[453]. Мыслящих людей возмущало, что в Российской империи жалобы и апелляции допускались применительно ко всем инстанциям судопроизводства, за исключением волостных судов. Констатация фактов перманентного «превышения власти» в волостных судах[454] вынуждала мировых посредников, членов губернских по крестьянским делам присутствий действовать самостоятельно и в соответствии с субъективными воззрениями справедливости, что, естественно, приводило к разнообразию в решениях, основанных тоже не на законе, а на суждениях представителей образованного класса относительно каждой конкретной ситуации.

Несмотря на запреты, случаи успешного – хотя при этом совершенно незаконного – обжалования решений волостных судов на местах существовали. И их число было не так уж мало. Например, в 1862 году только в Симбирской губернии из 1532 было обжаловано 19 приговоров. Каким образом и на основе каких формальных установок происходил процесс «обжалования», в данном случае неизвестно[455]. Вероятно, в большинстве регионов пользовались «рецептом» вологодского губернатора, который подробно описал возможную процедуру отмены решений волостных судов в уездных съездах мировых посредников с трехдневным сроком выдачи копии приговора и десятикопеечным сбором в пользу писаря[456]. Эти положения, конечно, не были законодательно закреплены и применялись исключительно на местном уровне в связи с острой необходимостью обжалования некоторых постановлений судов.

Какова была логика власти в центре и на местах? Чем мотивировался запрет на пересмотр дел в волостных судах – и параллельно стремление, осознанное даже на губернаторском уровне, обойти его?

Очевидно, что власть как в центре, так и в регионах считала необходимым сохранение статуса волостной юстиции как сферы, существующей автономно по отношению ко всей системе судопроизводства. Для обеспечения каждого крестьянина доступным судом по «писаному» праву на местном уровне не хватало ресурсов. Любое принятое решение потребовало бы больших человеческих и финансовых ресурсов. Мировые посредники не смогли бы справиться с потоком исков по мелким кражам, мошенничествам, обидам, оскорблениям, имущественным делам. Возможное введение апелляционного рассмотрения жалоб поставило бы трех – четырех мировых посредников каждого уезда перед непосильным объемом работы и необходимостью рассматривать «по закону» судебные дела, решенные «по обычаю».

Важно отметить, что, судя по всеподданнейшим отчетам начальников губерний за 1861 и 1862 годы, саму идею распространения судебной власти на крестьянское сословие они считали благодеянием. Зачастую избегая открытого анализа ситуации и возникавших проблем, чиновники неизменно подчеркивали особые привилегии освобожденных крестьян: «Одним из важнейших прав, дарованных временообязанным крестьянам… есть, без всякого сомнения, право иметь свой собственный суд»[457].

Несмотря на понимание ситуации, региональные элиты систематически инициировали пересмотр статуса волостного суда. Как мы видели выше, реальные практики управления на местах (допустимость формально незаконного пересмотра решений волостных судов) фактически уже осуществляли работу по интеграции волостной юстиции в структуру российского судопроизводства. В результате система включила своего рода механизм саморегуляции.

Из регионов в Министерство внутренних дел постоянно поступали жалобы с просьбами и предложениями о реформировании крестьянской юстиции и «разрешении вопроса о порядке принесения и рассмотрения жалоб на превышение власти со стороны волостных судей», которые подавали мировые посредники, уездные земские собрания, мировые съезды, губернские по крестьянским делам присутствия[458]. На протяжении 1864–1865 годов в министерство за разъяснениями «о пределах подсудности волостных судов» также обращались калужский, вологодский, тверской и орловский губернаторы[459]. Министерские круги, занимавшие долгое время выжидательную позицию, старались не давать четких указаний в регионы.

К середине 1865 года земский отдел Министерства внутренних дел представил своеобразную аналитическую записку по результатам постановлений разных губернских по крестьянским делам присутствий и ходатайствам начальников Вологодской, Калужской, Костромской, Новгородской, Оренбургской, Орловской, Рязанской, Саратовской и Тверской губерний[460]. Составители документа указывали, что в рамках губернских инициатив наметились два пути решения вопроса. Одни полагали предоставить мировым посредникам право в апелляционном порядке отменять неправильные постановления волостных судов, а волостных судей привлекать к ответственности установленным порядком наравне с прочими должностными лицами, другие, напротив, считали необходимым рассматривать жалобы в уездных мировых съездах, которые, «не касаясь ни в каком случае решения», должны были обсуждать только вопросы организации судопроизводства, то есть рассматривать жалобы в кассационном порядке[461]. Земский отдел просил министра Валуева определиться с мнением в этом сложном вопросе: «Из вышеприведенных случаев видно, что волостные суды иногда принимают к своему рассмотрению и решению споры гражданские и проступки, ведению их не подлежащие, а также допускают отступления от указанного в положениях порядка производства дела в сих судах и при назначении меры наказаний за проступки, выходят из пределов предоставленной им власти. Между тем порядок принесения и рассмотрения жалоб на такие неправильные действия волостных судов в положениях не указан»[462]. В результате острых дискуссий в 1866 году власть сделала шаг в сторону выхода из проблемной ситуации и предоставила возможность обжалования решений волостных судов в кассационном порядке[463].

И хотя выбранный властью вариант не решил всех проблем (ведь тяжущиеся чаще всего обращались с просьбами о пересмотре дела «по существу», то есть в апелляционном порядке), само движение было показательным. Попытка обсуждения вопросов кассации и апелляции судебных постановлений волостных судей вынудила элиты обратить пристальное внимание на традиции и правовые обычаи, столетиями формировавшиеся в безграмотном крестьянском мире. Включение общинных судебных учреждений в систему волостного самоуправления и даже местных судов (за счет кассационных обжалований приговоров) позволило крестьянам ощутить себя частью империи с установленным законодательством. Так, пермский губернатор Б. В. Струве сообщал в 1867 году: «Круг действий волостных судов в минувшем году значительно увеличился, и они успели заслужить в глазах крестьян сравнительно большее доверие к своей беспристрастности и знанию дела, чем прежде, так что в течение 1867 г. волостными судами решено было дел 12 460. Наибольшее же против прежнего времени расположения крестьян к посредству волостных судов, зависит главным образом от того, что крестьяне уже не боятся, как это было прежде, неотменяемости решений волостных судов, в случаях нарушения ими порядка и правил превышения власти»[464].

Именно в этот период можно отметить стремление некоторых крестьян рассматривать судебные дела по нормам общероссийского позитивного права, ссылаться на сельский судебный устав и активно использовать систему кассационных обжалований в отношении приговоров безграмотных волостных судей. Пытаясь добиться отмены решений волостных судов и передать дела в мировой суд, действовавший на основе «Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями», некоторые ответчики специально указывали на увеличивающие вину обстоятельства совершенных ими преступлений.

В целом анализ взаимодействия региональных высокопоставленных чиновников с Министерством внутренних дел по вопросу развития кассационного обжалования решений волостного суда показывает пример возможного урегулирования проблем на уровне «регион – центр». В запросах губернаторов присутствовали четкие и довольно объективные факты без приукрашивания дел на местах; при этом они сопровождались предложениями о возможном реформировании сложившейся системы волостной юстиции. Ощущалось своеобразное давление со стороны регионов на столицу и в отношении изменения законодательства и усиления контроля за автономией крестьянского суда. Если на первом этапе министр П. А. Валуев строго запретил вмешиваться в деятельность волостных судов, то резкое увеличение запросов и записок о «положении дел» со стороны губернаторов, а также рост числа случаев самостоятельного пересмотра протоколов волостных судов заставили Министерство внутренних дел изменить ранее принятое решение. Власть была вынуждена прислушаться к губернаторам и законодательно закрепить в 1866 году кассацию приговоров волостных судов.

СЛУЧАЙ ПЕРМСКОЙ ГУБЕРНИИ

Пермская губерния Российской империи была регионом, обладавшим несомненной спецификой. Она занимала «громадное пространство (около 276 661 кв. верст[465]), в котором могло бы уместиться несколько государств Западной Европы»[466]. В Российской империи она находилась на 3‐м месте по площади, уступая лишь Астраханской и Вологодской губерниям. В 1882 году в губернии проживало более 2,5 миллиона человек. По количеству населения она входила в число лидеров (уступала лишь Вятской губернии – 2,7 миллиона человек). Для сравнения: в центральных губерниях России число жителей не превышало 2,3 миллиона человек[467]. При этом регион был слабо заселен: в северных уездах на 0,83 кв. версты приходился 1 человек. Территория губернии была значительно удалена от центра и имела плохо развитую дорожную сеть.

Уральские горы разделяли губернию на две неравномерные по величине и различные по развитию половины: западную в европейской и восточную в азиатской части России. Приуральская часть (Красноуфимский, Кунгурский, Осинский, Оханский, Пермский, Соликамский, Чердынский уезды) была заселена крестьянами «в главной массе бедными и мало предприимчивыми». Зауральская часть (Верхотурский, Екатеринбургский, Ирбитский, Камышловский, Шадринский уезды) обладала «более тучной почвой» и «богатыми залежами разных минеральных богатств». Дворянство Пермской губернии было относительно малочисленным. Основное же население, состоявшее из горнозаводских мастеровых и бывших государственных крестьян, «отличалось промышленным и торговым даром, большой сравнительно разбросанностью и, в значительной массе, довольно зажиточно»[468].

Уральцы уже в XIX веке хорошо осознавали своеобразие региона, в котором проживают. Один из корреспондентов еженедельной газеты «Екатеринбургская неделя» так описывал особенности социальной композиции региона: «Горнозаводской Урал, как известно, имеет свои особенности, отличающие его от остальной России. Особенности эти все находятся в зависимости от того, что большинство населения существует горнозаводским промыслом. Громадная масса рабочего люда принимает непосредственное участие в заводских заготовках, занимаясь рубкой дров, выжигом угля, добычей руды и флюсовых и иных ископаемых, перевозкой дров, угля, руды и флюсов, разработкой золотых приисков, поиском цветных камней, работой на горных заводах»[469].

Преобладание однородного в этническом отношении (русского) населения и наличие развитого бюрократического аппарата в губернии предопределили проведение либеральных реформ 1860–70‐х годов в полном объеме. Развитие государственных учреждений и включение губернии в общую систему социально-экономического, политического и культурного взаимодействия демонстрируют полную сопричастность процессам, разворачивавшимся на общероссийском уровне. Особенностью Пермской губернии в сфере реализации Положения от 19 февраля 1861 года стало введение волостного самоуправления и суда не только в деревне, но и на многочисленных уральских заводах. В результате волостная юстиция охватывала все слои горнозаводского населения. Иными словами, волостной суд действовал в довольно густонаселенных районах, население которых не занималось сельским хозяйством и не имело общинных взаимоотношений, характерных для центральных российских губерний.

На первый взгляд ситуация с волостным судом была на Урале схожа с тем, что мы видим в Центральной России – одни и те же дела, разобранные исходя из разных представлений, оканчивались порой противоположными решениями судей. Так, в 1884 году жалобу крестьянина Клементия Мальгина, которого волостные судьи присудили к наказанию 15 ударами розог за нанесение словесного оскорбления крестьянке Лукерье Чуприной, члены уездного присутствия не стали рассматривать, несмотря на вполне справедливую ссылку Клементия на 515-ю статью дореформенного сельского судебного устава о наказании за такой проступок денежным штрафом. Мотивация при этом была следующей: «Волостным судам не вменено в прямую обязанность руководствоваться сельским судебным уставом при наложении на крестьян взысканий за маловажные проступки»[470]. Одновременно эти же члены уездного присутствия рассмотрели дело Антоновского волостного суда о наказании 15 ударами розог крестьянина Степана Запекина за нанесение словесных оскорблений крестьянину Леонтию Лебедкину. Принятое решение было противоположным и выносилось с опорой именно на сельский судебный устав[471]. Таким образом, при решении одинаковых судебных дел члены Ирбитского уездного присутствия по-разному использовали сельский судебный устав для государственных крестьян: в одних случаях этот устав предоставлял повод к отмене решений волостных судов, в других – нет.

После 1866 года, как уже отмечалось, власть поручила контролировать решения волостного суда мировым съездам, а потом уездным по крестьянским делам присутствиям. Однако все эти правительственные учреждения действовали также по своеобразному обычаю, сложившемуся в короткий срок. Например, в Ирбитском присутствии применялись двойные стандарты в отношении передачи судебных дел на повторное рассмотрение в мировой суд. Так, одни и те же члены уездного присутствия в одном случае приняли решение, что «оценка свидетельских показаний и суждение о их достоверности принадлежит волостному суду, а не уездным крестьянским учреждениям»[472], а в другом – напротив, согласились рассмотреть свидетельские показания, делая заключения об «увеличивающих вину обстоятельствах»[473]. Решение зависело от субъективных обстоятельств и мнений сначала конкретных мировых посредников, а потом и членов уездных по крестьянским делам присутствий. К сожалению, в протоколах мировых съездов и уездных по крестьянским делам присутствий не всегда отражались конкретные мотивы людей, принимавших решения об отмене приговоров волостных судов. В кассационных инстанциях не существовало однозначных подходов даже к решению аналогичных судебных дел в крестьянских судах.

И все же обращает на себя внимание примечательный факт: пермские волостные суды часто обосновывали свои решения исходя из норм действовавшего законодательства, а не из традиции, которая существовала в достаточно закрытых и небольших крестьянских общинах Урала. Равным образом те, кто подавал в суд или требовал пересмотра приговора, часто не апеллировали к позициям крестьянского мира. Так, из 73 жалоб на постановления волостных судей в Ирбитском уезде Пермской губернии за сентябрь – декабрь 1884 года только 7 заявлений имели ссылки на сельский судебный устав[474]. Этот вывод подтверждается и конкретными случаями. В июне 1883 года крестьянин Барневской волости Шадринского уезда Пермской губернии Михаил Кутыгин подал жалобу в местное уездное по крестьянским делам присутствие. Заветной мечтой крестьянина стала передача дела в мировой суд, но просьба так и осталась «без последствий»[475]. Одновременно в этом же присутствии рассматривалась жалоба Матвея Горшкова о неправильном «арестовании его на двое суток за ослушание сельскому начальству». Крестьянин считал, что его проступок попадал под действие «Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями», поэтому должен рассматриваться в этом судебном учреждении[476].

Региональные архивохранилища хранят материалы, которые показывают, что крестьяне, в том числе и горнозаводское население, демонстрировали активное недовольство волостной юстицией, постоянно обращаясь в уездные присутствия с просьбой передать решенные волостными судьями малозначительные дела на повторное рассмотрение в судебно-мировые учреждения[477]. Учитывая непредсказуемость процесса, такие жалобы подавались либо исходя из стремления добиться справедливости любой ценой, либо для того, чтобы затянуть решение дела.

В Государственном архиве Свердловской области сохранилась книга «для записки решений» Ирбитского уездного по крестьянским делам присутствия Пермской губернии за период с 22 января по 24 сентября 1888 года. Из 170 рассмотренных уездным присутствием жалоб в 19 кассациях поднимался вопрос о передаче рассмотрения судебных вопросов мировым судьям[478], причем 15 жалоб были удовлетворены[479]. При этом члены уездного присутствия отмечали, что «Правительствующий Сенат в многократных указах своих разъяснил, что дела о крестьянах между крестьянами, совершенные в ночное время, то есть при увеличивающих вину обстоятельствах, изымаются из волостной подсудности, хотя бы цена похищенного не превышала суммы в 30 рублей, и подлежат ведению судебно-мировых учреждений»[480].

Это положение трактовалось порой настолько однобоко, что процесс кассационного обжалования доходил до абсурда. Например, в один из морозных февральских дней 1888 года жена крестьянина Степана Кручинина, некая Марина, «самовольно» сбежала ночью с крестьянином Голяковым, забрав при этом принадлежащие ей вещи. Через три дня Краснослободский волостной суд постановил решение: «Солдатку Марину Кручинину за самовольный и беспричинный убег от мужа подвергнуть общественным работам на пять дней, а крестьянина Голякова за способствование к побегу подвергнуть аресту при волостном правлении на шесть дней, – с обязательством возвратить найденные у него вещи Степану Кручинину». Обманутый муж Степан был недоволен таким «мягким» решением суда и обратился с кассацией в Ирбитское уездное по крестьянским делам присутствие, которое отменило решение волостного суда, сославшись на ночную кражу с отягчающими обстоятельствами, и передало дело мировому судье[481].

Часто простые семейные проблемы становились достоянием общественности и передавались из волостного суда в «высокие» судебные инстанции. Так, сотский Ирбитской волости и завода Афанасий Пудов летом 1888 года переночевал у крестьянки Анастасии Черепановой, за что Ирбитский волостной суд приговорил «крестьянку Настасью Черепанову, как известную уже женщину развратную, выдержать под арестом при волостном правлении семь дней». На это решение Черепанова жаловалась в местное присутствие, обратив внимание на неподсудность волостному суду этого дела. В рамках кассационного процесса была подчеркнута значимость такого рода преступления, как «прелюбодеяние». По жалобе «оскорбленного в чести супруга подлежит ведению общих судебных мест», поэтому решение волостного суда было «уничтожено»[482].

Для безграмотных сельских жителей и даже горнозаводских рабочих оформить кассацию на постановление суда было довольно сложным и затратным делом: «Если будет жаловаться, то надо на прошение марки и за писание уплатить, а потом, кто знает, оправдают ли еще»[483]. Кроме того, жалобы на решения волостных судов подлежали гербовому сбору, поэтому некоторые мировые посредники задумывались о снижении крестьянских расходов на судопроизводство и уточняли у Пермского губернского по крестьянским делам присутствия возможность использования «простой бумаги» для подобных прошений[484]. Несмотря на это, поток претензий сельских обывателей именно на решения волостных судей был огромен. Уездные и губернские присутствия были перегружены работой, связанной с разбором подобных жалоб. Так, за сентябрь 1883 года Шадринское уездное по крестьянским делам присутствие рассмотрело 79 дел по жалобам на решения волостных судов, из которых только 6 были кассированы[485]. За февраль – декабрь 1884 года Ирбитское уездное по крестьянским делам присутствие зарегистрировало 252 крестьянских жалобы, из которых 137 заявлений (54 %) касались протоколов волостных судей, при этом члены уездного присутствия отменили 38 судебных решений (27 %)[486]. В январе – сентябре 1888 года все 170 дел Ирбитского уездного присутствия оказались жалобами на волостные суды, 58 из которых (34 %) были признаны справедливыми[487].

Если уральцы не получали желаемого на уровне уездного присутствия, они отправлялись искать правду в губернский город. Нам удалось проанализировать журналы Пермского губернского по крестьянским делам присутствия за период с 12 октября по 30 декабря 1878 года. Здесь под председательством губернатора В. А. Енакиева рассматривались жалобы «сельских обывателей» на действия местных мировых посредников и решения уездных мировых съездов Пермской губернии по вопросам организации и деятельности крестьянского самоуправления[488]. Только за эти два с половиной месяца члены губернского присутствия вынесли определения по 434 обращениям крестьян. К вопросам кассации решений волостных судов относились 170 дел (39 % от общего числа), из которых лишь 16 жалоб (менее 10 %) были признаны справедливыми и отправлены на пересмотр.

Таким образом, в восточных уездах Пермской губернии, так называемом уральском регионе, со значительным количеством горнозаводского населения, не имевшего традиционной структуры крестьянской общины, выявились особенности становления и кризиса волостной юстиции. Развитие промышленности, вольнонаемного труда, снижение экономической зависимости от сельского хозяйства, относительно высокая плотность населения в горнозаводских поселках влияли на мировоззрение сельских жителей Урала, которые на ментальном уровне не воспринимали субъективные доводы избранных из их же среды волостных судей в решении имущественных споров и уголовных проступков. Тренды экономического развития в регионе позволяли даже деревенскому населению ориентироваться на писаные законы в судопроизводстве и требовать перехода в ведомство мирового суда, действовавшего на основе судебных уставов 1864 года.

Законодательство 1861 года, распространенное на территорию всей империи, определяло переходный этап развития отсталой сельской местности, ориентировалось на крестьян, только что вышедших из крепостной зависимости, проживавших в замкнутых крестьянских общинах с традициями и установками, малопонятными для других сословий. Уральский регион не подходил под параметры, определенные этой законодательной базой, по этой причине здесь сформировался огромный поток обжалований решений волостных судей и нарастали попытки уральцев оспорить приговоры. Возникало множество «ходатаев», которые «помогали» малограмотным людям писать запросы «по инстанциям», развивалась судебная казуистика, способствовавшая затягиванию процессов разными способами или выходу на решение того или иного дела в «высшей инстанции».

Рамочное законодательство, отсутствие строгого позитивного права, слабость надзорных органов вынуждали мировых посредников, их съезды, а затем – уездные по крестьянским делам присутствия самостоятельно принимать решения по спорным вопросам. Из-за колоссального потока прошений в большинстве случаев члены мировых съездов и присутствий пытались отстраниться от разбирательств, оперируя разными поводами для уклонения от кассаций приговоров. Все это рождало недоверие не только к крестьянскому самоуправлению и суду, но и пореформенной системе местного управления, что особенно явно проявилось в начале 1880‐х годов, когда возникла необходимость обсуждения кардинальных реформ в Кахановской комиссии.

Волостная юстиция не удовлетворяла потребности местного населения, которое порой чрезвычайно активно, как в случае с Пермской губернией, искало возможности выхода из устроенного властью принципа суда «в изоляции». Интересно, что подобное видение совпадало с позицией части региональной элиты, также активно высказывавшей недовольство этой системой и обсуждавшей возможность создания единой интегрированной системы судопроизводства. Очевидно, однако, что материальные и кадровые ресурсы власти были в этом отношении ограничены. Сыграл свою роль и консервативный, в известном смысле сословный стиль мышления.

Все это позволяет поставить под сомнение высказанные в современной историографии положения, согласно которым волостной суд стал «триумфом» имперского государства. Анализ конкретного регионального материала дает возможность иначе взглянуть на повседневность волостных судов с быстротой, простотой и доступностью судебных процессов для простых крестьян, но одновременно с бессистемностью, субъективностью и безапелляционностью местного суда, что формировало особую, во многом исключительно ситуационную структуру взаимодействий истцов, ответчиков, судей, свидетелей, надзорных органов, а также волостей, уездов, губерний и, наконец, имперского центра.

Евгений Крестьянников

Пространства vs Империя

Локализация окружных судов в позднеимперской Сибири[489]

Судебная реформа 1864 года значительно по сравнению с прежним временем приблизила правосудие к населению, сделав доступность юстиции гарантом скорого, правого и справедливого судопроизводства. Это достигалось в первую очередь распространением на российскую глубинку выборного института мировых судей, занимавшихся рассмотрением незначительных дел. Некое умозрительное единство судебной власти и общества демонстрировали и окружные суды, в чьи обязанности входили определения по основной массе более серьезных юридических дел: расположенные, как правило, в губернских центрах и потому пространственно более далекие от большей части населения, они вполне символично включали в свой состав присяжных заседателей.

Уставы Александра II вводились в Сибири законом от 13 мая 1896 года[490]. Однако с момента начала Великих реформ прошло немало лет, и ко второй половине 1890‐х годов принципы, отвечавшие либеральным «требованиям, которые предъявляются к суду в правовом государстве»[491], были существенно пересмотрены. Реакцией правительства на независимые действия судебной организации в пореформенной России стала охранительная и чрезвычайно противоречивая судебная политика[492], втянувшая в итоге высшую имперскую власть «в состояние войны с собственной судебной системой»[493]. Вместе с тем по мере распространения судебной реформы 1864 года, судебная практика все чаще вступала в противоречие с традиционным правосознанием подданных различных частей страны и все сложнее приспосабливалась к условиям имперского разнообразия. В 1894–1899 годах при Министерстве юстиции под председательством его главы Н. В. Муравьева трудилась знаменитая «муравьевская комиссия». Она рассматривала возможность отказа от либеральных судебных институтов, полагая снять таким образом напряженность между опередившими время правовыми формами и социальной средой, а также рационализировать и унифицировать судоустройство и судопроизводство с тем, чтобы привести их в соответствие с региональными особенностями, существовавшими в Российской империи[494].

Сделать это министерские чиновники намеревались путем «приближения» суда к населению, «упрощения правосудия», установления «бдительного и строгого» правительственного «воздействия» на него, выстраивания судебной системы, которая была бы проникнута «безличным правительственным началом», и, наконец, «удешевления» судопроизводства для населения «без лишнего отягощения казны»[495]. Одновременно с «муравьевской комиссией», разрабатывавшей эти планы, при том же министерстве трудилась другая группа, готовившая под руководством товарища министра П. М. Бутовского судебное преобразование в Сибири, и ею, как писал во всеподданнейшем отчете Н. В. Муравьев, «были приняты в соображение… производящиеся общие работы по пересмотру Судебных уставов»[496]. Иными словами, положения сибирской судебной реформы конца XIX века диктовались общим курсом на изменения судоустройства и судопроизводства в стране. В Сибири, где отсутствовал суд присяжных и не был реализован принцип выборности мировых судей, это было осуществлено за счет многофункциональности органов правосудия и чрезвычайной подвижности судебных учреждений, позволивших значительно снизить стоимость сибирского суда, о чем министр не замедлил сообщить Государственному совету и самому Николаю II[497]. Применительно к организации деятельности окружных судов это выражалось в том, что на территории Сибири последним предписывалось совершать не только выездные сессии в рамках собственных полномочий, но и исполнять функции отсутствовавших в сибирской провинции съездов мировых судей[498].

Региональные особенности устройства судебной власти в Сибири вызывали необходимость задуматься о месторасположении органов юстиции. Здесь, как нигде в России, следовало обратить пристальное внимание на обеспечение кратчайшего пути между представителями судебной системы и населением. Требовалось точно «считать» сигналы, подававшиеся территорией одновременно огромной, малонаселенной[499] и разнообразной в природно-географическом отношении. В противном случае судебные учреждения остались бы так же далеки от населения, как сибирские подданные российского императора – от ресурсов, доступных жителям других регионов. 2 июля 1897 года высокие чиновники из российской иерархии судебной власти, открывая новые сибирские суды, в своих речах подчеркивали эти обстоятельства и указывали на верность разработанных для Сибири правил судоустройства и судопроизводства. К примеру, председатель Казанской судебной палаты А. Н. Щербачев в Тобольске уверял собравшихся, что отныне «суд будет ближе к народу», в том числе потому, что окружные суды станут рассматривать дела на выездных сессиях[500].

1897 год ознаменовался установлением единственной в Сибири Иркутской судебной палаты, а окружные суды расположились исключительно в административных центрах губерний и областей края: Тобольске, Томске, Красноярске, Иркутске, Чите, Благовещенске, Якутске и Владивостоке[501]. Совершать выездные сессии комиссия П. М. Бутовского предполагала для шести сибирских окружных судов из восьми (не планировались разъезды для Благовещенского и Якутского окружных судов)[502], при этом, как будет показано ниже, рекогносцировка судебных округов и определение их центров не опирались на надежные и исчерпывающие сведения о географической, экономической, демографической и транспортной обстановке в Сибири. В данном случае Министерство юстиции продемонстрировало немалую степень умозрительности и, в некоторых случаях, плохое понимание региональной специфики.

Вызывает сомнение правильность первоначальной локализации как минимум одного сибирского окружного суда. Если в большинстве регионов выбора не имелось, и упомянутые судебные структуры разместились в наиболее значимых региональных центрах, то в Тобольской губернии дело обстояло иначе. Ведь данные переписи населения 1897 года крупнейшим городом здесь признавали окружную (а затем уездную[503]) Тюмень, в то время как Ишимский, Курганский и Тюкалинский округа с наибольшим числом жителей помещались на значительном расстоянии к югу от Тобольска (таблица 1), а именно их потребности в правосудии окружному суду предстояло решать чаще всего. Севернее же Тобольска располагались только малонаселенные районы вокруг Сургута и Березова, куда окружной суд почти не выезжал (за десятилетие деятельности реформированных судов это случилось лишь однажды – в 1905 году[504]).

Таблица 1. Население округов и окружных городов Тобольской губернии (1897)[505]

Комиссия П. М. Бутовского, вопреки географической и социальной реальности, явно преувеличила значимость Тобольска как транспортного центра. Утверждалось, что крупнейшие города края «расположены на судоходных реках» и вообще имели с губернским городом «удобное сообщение»[506]. На самом деле ситуация была иной. В частности, регулярное судоходство вблизи города Ишим в принципе отсутствовало, поскольку одноименная мелководная река, которую называли «мельничной» (слишком застроенной соответствующими гидротехническими сооружениями), для крупных судов не подходила. Речное сообщение по Тоболу было возможным лишь вниз по течению от устья Туры[507], а располагавшиеся выше Ялуторовск и Курган вообще не сообщались реками с Тобольском. Тюкалинск стоял на Тюкале, правом мелководном притоке Иртыша, и находился также в речной транспортной изоляции.

Значение главного транспортного узла региона и даже всей Сибири исторически закрепилось за Тюменью[508]. Отсюда начинался речной путь по огромному Обь-Иртышскому бассейну; через город проходила важнейшая сухопутная артерия региона – Сибирский тракт, заходивший в Ялуторовск, Ишим и Тюкалинск, куда окружному суду предстояло совершать регулярные выезды; в 1885 году город связался с Европейской Россией железнодорожным сообщением[509]. В то же время Тобольск, уже давно обойденный Сибирским трактом, после прокладки железных дорог на юге губернии (особенно прошедшего через Курганский округ Транссиба) неуклонно утрачивал не только транспортное, но и общее экономическое значение[510]. В 1897 году по объемам фабрично-заводского производства Тюмень (1 206 835 рублей) с отрывом была на первом месте в губернии, многократно опережая Тобольск (200 587 рублей)[511]. Данные об общих расстояниях до уездных городов от Тобольска и Тюмени фиксируются также не в пользу губернского центра: последняя почти на 600 верст[512] была ближе к крупнейшим населенным пунктам (таблица 2).

Таблица 2. Расстояние от Тобольска и Тюмени до городов Тобольской губернии, исключая Березов и Сургут (в верстах)[513]

Неудивительно поэтому, что предложение разместить окружной суд в Тюмени было озвучено почти сразу. Тюменцы считали, что его расположение в городе будет более «выгодным и удобным» не только для них, но и для всей губернии. В 1897 году горожане организовали депутацию в Курган, в котором некоторое время находился министр юстиции Н. В. Муравьев, и подали последнему ходатайство о необходимости перенесения судебного учреждения из Тобольска в Тюмень, предлагая даже внушительную сумму на постройку специального здания[514]. Однако миссии изначально грозил провал: петиция, по сути, указывала на недостатки осуществляемого в те дни преобразования, когда глава министерства в своих речах повсеместно хвалил безупречность положений реформы. Последние, по его заверению, обуславливались «глубоко обдуманными соображениями первостепенной государственной важности»[515]. В результате бюрократического упорства членам Тобольского окружного суда на протяжении двадцати лет приходилось преодолевать огромные расстояния, чтобы донести правосудие до населения южных районов губернии.

Томск играл важнейшую роль в жизни своей губернии, однако и его географическое положение было уязвимо: он располагался на самом севере административно подведомственной территории. Соответственно, установленному в городе окружному суду все выездные сессии предстояло совершать в южном направлении. Из-за расположения на границе территориальной единицы расстояние, которое должны были преодолевать члены судебного учреждения, являлось всегда существенным. Это стимулировало появление проектов организации окружных судов в Барнауле и Новониколаевске (современный Новосибирск), располагавшихся ближе к целому ряду городов Томской губернии (таблица 3). К тому же на 1897 год в удаленных от Томска районах Алтая проживало большинство населения этой административной единицы. По данным переписи, население Барнаульского, Бийского, Змеиногорского и Кузнецкого округов составляло 69 % жителей губернии[516].

Таблица 3. Расстояние от Томска, Барнаула и Новониколаевска до городов Томской губернии (в верстах)[517]

Развитие средств и путей сообщения в Томской губернии имело свою особенность. С одной стороны, сюда была проложена железная дорога, а с другой, этот путь являлся для Томска лишь ответвлением Транссибирской магистрали и ее тупиком, что предопределяло городу малоперспективное с точки зрения значимости в регионе положение. Транссиб пролег по северу губернии и напрямую связал только города в ее равнинной части (Томск, Каинск, Мариинск), создав условия для формирования нового крупного города на пересечении с Обью – Новониколаевска. До ввода в эксплуатацию Алтайской железной дороги (1915)[518] южный сектор провинции использовал прежнюю систему сухопутных дорог и речных путей. А ведь именно этот район, как было уже доказано, представлял для Томского окружного суда наибольшую нагрузку в части организации выездных сессий[519].

По сравнению с западносибирской ситуацией, локализация Красноярского окружного суда с точки зрения учета социальных и пространственных факторов была безукоризненной. Учреждение находилось в крупнейшем и центральном городе Енисейской губернии, бывшем к тому же главным транспортным узлом региона. Удобства выездных сессий здесь определялись развитыми путями сообщения до Минусинска, Енисейска, Канска[520] и Ачинска. Первые два города располагались в противоположных направлениях от Красноярска (Енисейск – север, Минусинск – юг) и стояли на судоходном Енисее. С западной стороны от административного центра находился Ачинск, а с восточной – Канск, так же как и Красноярск, стоявшие на Транссибе и Сибирском тракте. Сведения о заседаниях Красноярского окружного суда вне губернского города в начале ХХ столетия показывают вполне благополучную картину (таблица 4). На протяжении десятилетия с середины 1900‐х по середину 1910‐х годов число выездов распределялось по городам достаточно ровно, пропорционально численности населения: к 1911 году в Минусинском уезде проживало 265 тысяч, Канском – 237 тысяч, Ачинском – 184 тысячи, Енисейском – 76 тысяч человек[521]. Общее число выездов имело тенденцию к увеличению, но этот процесс едва ли следует расценивать как указание на ухудшение ситуации.

Таблица 4. Выездные сессии Красноярского окружного суда в 1906–1915 годах[522]

Положение Красноярского окружного суда, однако, резко ухудшилось, когда в результате установления протектората над Урянхайским краем южнее Енисейской губернии к ней присоединилась обширная территория, на которую распространялась юрисдикция российской судебной власти. В графике командировок выездных составов суда из Красноярска в 1916–1917 годах теперь значились села Усинское и Белоцарское (современный Кызыл), путь до которых был дальним и сложным. Это привело к появлению «круговых» сессий, когда за одну командировку члены суда посещали сразу несколько населенных пунктов (либо Минусинск и Усинское, либо Белоцарское и Усинское). Подобная практика являлась настоящим злом для сибирских окружных судов – работа таких сессий ставилась в зависимость от погодных условий, наличия помещений[523], состояния транспорта и путей сообщения; обычно резко вырастало и время, которое чиновники проводили в длительных и изнурительных разъездах. Неудивительно, что глава губернской юстиции Б. И. Кгаевский жаловался енисейскому губернатору Я. Г. Гололобову на внедренный порядок, поскольку тот чрезвычайно затруднил судебную деятельность: дорога не обеспечивалась регулярным сообщением, и можно было полагаться только на случайных («вольных») ямщиков; помимо этого, в Усинском существовали сложности с поиском достаточно вместительного помещения для проведения судебных заседаний[524].

Локализация окружных судов далее на восток Сибири также имела свои сложности. Так, Иркутский окружной суд всегда совершал выездные сессии в северном направлении, пользуясь всеми доступными видами транспорта. В 1910 году чиновники могли позволить себе регулярные поездки в Балаганск и Нижнеудинск с известным комфортом. Первый город, как и Иркутск, находился на реке Ангаре; второй – хотя и расположенный значительно дальше – был частью железнодорожного сообщения. Иначе обстояло дело с севером и северо-востоком губернии, где одним «круговым» выездом охватывались Верхоленск, Киренск и Бодайбо. Добираясь туда на самых разнообразных транспортных средствах, судьи могли почувствовать все тяготы перемещения по Сибири. Большая часть путешествия проходила в направлении Якутска: до Верхоленска (272 версты от Иркутска), который находился уже вне бассейна Енисея[525], путь пролегал исключительно по суше; дальнейшее перемещение, с остановкой в Киренске (996 верст по суше), могло совершаться на лодке и пароходе, зимой – в санях по льду замерших рек. Поворот в юго-восточную сторону делался у селения Витим (1413 верст по воде)[526], откуда вверх по одноименной реке путешествовавшие судьи могли добираться до Бодайбо.

В этом случае географические условия диктовали распорядок выездных сессий, создавая при этом безальтернативный маршрут. На единственно возможный путь «нанизывались» города и фиксировалась территория, потребности которой обслуживал окружной суд. Вряд ли было разумным и экономически оправданным определять Верхоленск конечным пунктом поездки: количество дел для разбора здесь было невелико, к тому же после преодоления водораздела Енисея и Лены открывалась перспектива более удобного передвижения. Будет безошибочным предположить, что вариации в очередности сессий (к Бодайбо или от Бодайбо) могли диктоваться потребностями судопроизводства, возможностями транспортной системы (например, расписанием пароходов) или сезонными изменениями погоды (таблица 5).

Таблица 5. График проведения выездных сессий Иркутским окружным судом в Бодайбо (1910)[527]

Проблема продолжительной и изнурительной для чиновников Иркутского окружного суда бодайбинской «круговой» сессии могла быть решена за счет создания отдельного судебного округа. В данном секторе губернии быстро формировался мощный промышленный район (только вдоль реки Бодайбо прииски растянулись на 300 верст), а сам Бодайбо уже представлял собой довольно значительное по меркам Сибири поселение, насчитывавшее 5 тысяч жителей и 500 жилых зданий[528]. В случае создания здесь окружного суда[529] его юрисдикцию можно было распространить на прилегающие к Иркутской губернии и отдаленные от своих административных центров территории Якутской и Забайкальской областей, члены окружных судов которых также оказались перегруженными преодолением огромных расстояний.

В целом, конструируя систему правосудия для областей Восточной Сибири и Дальнего Востока, комиссия П. М. Бутовского проявила явную недальновидность. Она не предусмотрела, как уже говорилось, выездные заседания для окружных судов в Якутской и Амурской областях «ввиду крайней отдаленности окружных городов» и «полного отсутствия там устроенных дорог». Для выездов Читинского окружного суда Забайкальской области были назначены Верхнеудинск, Троицесавск и Сретенск, а для Владивостокского Приморской области – только Хабаровск (резиденция генерал-губернатора) и село Никольское[530].

Время и обстоятельства сформировали на практике иную картину. К концу первого десятилетия ХХ века в Якутской области окружной суд заседал обыкновенно в трех населенных пунктах, а в 1910 году их количество выросло до шести. Судьи на санях, пароходах и верхом на лошадях добирались до городов Вилюйска (530 верст от Якутска) и Олекминска (657), а также до селений Мархинского (775), Сунтара (867), Нохтуйского (902) и Хачинской инородной управы (961). По закону 3 июня 1911 года на севере области вводился мировой суд[531], что для Якутского окружного суда в качестве съезда мировых судей означало посещение в ближайшей перспективе других дальних поселений. Не скрывая ужаса, глава учреждения В. К. Сальмонович в докладной записке от 18 октября того же года на имя Н. П. Еракова сообщал о намечаемых вдобавок к уже совершаемым выездных сессиях в Верхоленске (900), Булуне (1200) и Средне-Колымске (2315)[532].

Число мест, предназначаемых для выездов Владивостокского окружного суда, также отличалось от запланированного комиссией П. М. Бутовского. По данным на 1910 год, владивостокские судьи вместо двух были вынуждены посещать пять населенных пунктов: Никольск-Уссурийский, Иман, Хабаровск, Николаевск-на-Амуре и пост Александровский на Сахалине[533]. Месторасположение окружного суда в Приморской области усиливало зависимость судебной деятельности от расстояний. Владивосток стоял на крайнем юге вытянутой по меридиану территории, на роль естественного географического центра которой напрашивался Хабаровск. Как раз через последний и проезжали члены окружного суда из Владивостока (716 верст по Уссурийской железной дороге[534]), направляясь в северные районы области. Хабаровску, однако, не хватало железнодорожного сообщения в западном направлении (им могла обеспечиваться скорая связь с Иркутской судебной палатой), но с перспективой ввода в эксплуатацию Амурской железной дороги город становился исключительно привлекательным для размещения крупного судебного учреждения.

Ситуация Забайкальской области также потребовала большей, чем намечалось, командировочной активности окружного суда. Последний на рубеже первого и второго десятилетий ХХ века выезжал из Читы до 30 раз ежегодно, проводя сессии в пяти населенных пунктах[535]. Накануне падения империи учреждение трудилось в режиме 23–25 выездов каждый год. Это количество обуславливалось наличием девяти селений, где суд отправлял правосудие, и систематическим проведением в них примерно по две сессии ежемесячно[536]. Хотя в своей области Чита занимала центральное положение, вопрос осуществления судебной миссии в регионе был также затруднен из‐за сложного географического ландшафта и бездорожья. Горные хребты и бескрайняя тайга, которые лишь узкой полосой пронизывал комфортный для передвижения Транссиб, делали многие местности труднодоступными. Характерное описание состояния сухопутных путей сообщения около города Баргузин на северо-западе области оставил мировой судья 20‐го участка М. Ф. Чапас: «Эти тракты – не дороги в прямом смысле этого слова, а узенькие тропы, составляющие следы от конских копыт; езда по ним возможна только верховая и притом шагом, самое большое – ступью или переступью»[537]. Недаром в 1913 году возникла идея создать на западе территории еще один окружной суд, в Верхнеудинске, сделав судебную систему ближе к населению дальних районов, в том числе Баргузинского уезда[538].

Бурная командировочная деятельность сибирских окружных судов, сопряженная с необходимостью преодолевать гигантские расстояния, определялась установкой власти на централизацию и предписанием соотносить локализацию судебных структур с административным центром.

Сформировавшаяся таким образом практика создавала тяжелейшие для осуществления правосудия условия и вызывала значительные нарушения, которые наносили ущерб скорости и законности судопроизводства. При этом задача приблизить суд к сибирякам отнюдь не была реализована. К примеру, на выездных сессиях Тобольский и Томский окружные суды не рассматривали апелляционные производства, назначая их к слушанию исключительно в губернских городах[539]. В разных углах Сибири замечалась практика формирования выездных составов окружных судов с привлечением местных мировых судей[540] и даже судебных следователей[541], что делало такой «суррогатный» суд не совсем полноценным.

Из-за интенсивных разъездов чиновников жители часто не могли обнаружить окружные суды в местах их «стационарного» месторасположения. По данным В. К. Сальмоновича, когда малочисленный Якутский окружной суд (состоял из трех членов суда и председателя) уезжал в Олекминский и Вилюйский уезды, около двух месяцев ежегодно в самом Якутске было некому отправлять правосудие. Глава учреждения указывал на вопиющие случаи, когда фактическое заведование судом передавалось в руки местного мирового судьи. В Забайкальской области уголовное отделение окружного суда выезжало настолько часто, что в Чите лишь 90 дней в году удавалось организовывать рассмотрение уголовных дел[542]. Уголовное судопроизводство приостанавливалось во время командировок в крупном Тобольском окружном суде, когда все члены уголовных отделений были вынуждены покидать Тобольск одновременно[543]. Порядок выездных сессий замедлил даже досудебное производство по делу о томском погроме 1905 года, предварявшее один из крупнейших в дореволюционной истории Сибири уголовный процесс[544]. 18 августа 1908 года прокуратура передала материалы расследования в Томский окружной суд, но тот смог их рассмотреть на своем распорядительном заседании лишь 24 октября. Председатель суда М. А. Подгоричани-Петрович объяснил двухмесячную проволочку тем, что производство поступило в неудачное время, «когда состав суда находился в разъезде»[545].

Слабая приспособленность сибирской судебной системы к географическим условиям края вызывала дополнительные служебные перегрузки и волокиту, прочно вошедшие в жизнь сибирской юстиции. Согласно одной из ранних оценок практики реализации закона 13 мая 1896 года, члены местных окружных судов «изнемогали под бременами неудобоносимыми»[546]. Медленность судопроизводства и перегруженность служащих судов делами находила особенно заметное статистическое отражение в западносибирских губерниях: в начале первого десятилетия ХХ века Томский окружной суд по количеству нерешенных уголовных дел находился впереди всех окружных судов империи; в конце десятилетия окружные суды Западной Сибири по медленности ведения таких же дел располагались на третьем и четвертом местах в России[547].

Нерациональная и исключительно затратная система сибирского судопроизводства вызывала вопросы и сомнения даже в столице. Как считал министр юстиции И. Г. Щегловитов, время на выездные сессии в Сибири затрачивалось «совершенно непроизводительно»[548]. Система действительно требовала корректировки. Сибирские судебные чиновники предлагали исправить первоначальные просчеты в локализации судебных органов и рационализировать их работу двумя способами: введением новых небольших по составу окружных судов[549] или созданием в уездных городах «филиалов» судов с постоянным местопребыванием одного из судей (таким образом судебное делопроизводство находилось бы всегда на месте)[550]. Применительно к первому предложению речь вовсе не шла о каком-то исключительном новшестве. На ближайшей к Сибири с запада территории Европейской России в губерниях давно имелось по два окружных суда: в Вятской губернии они располагались в Вятке и Сарапуле, в Пермской – в Перми и Екатеринбурге. Юрисдикции окружных судов в Оренбурге и Троицке распространялись одновременно на районы Оренбургской губернии и Тургайской области, не ограничиваясь административными границами последних[551].

Однако для того, чтобы установить в сибирской провинции добавочно окружные суды, требовались немалые финансовые средства, которые на нужды правосудия края правительство традиционно выделяло крайне неохотно и умеренно[552]. Медленность и непоследовательность, с какими решалась проблема расширения сети судебных учреждений на территории от Урала до Тихого океана, в целом подтверждают данное правило. До падения империи в регионе появилось всего лишь два новых окружных суда – в Барнауле и Петропавловске на Камчатке, хотя тем или иным образом на это претендовали еще полдесятка городов.

Обстоятельства учреждения Барнаульского и Петропавловского окружных судов демонстрируют вариативность правительственных подходов к решению проблемы. Алтай чрезвычайно сильно нуждался в собственном суде, о чем заявляли барнаульские власти[553] и представители регионального судейского сообщества[554]. На рубеже XIX – ХХ веков численность населения уездов этой части страны росла исключительно бурно, приблизившись в 1910 году к 2,5 миллиона человек. Наиболее значительный рост наблюдался в Барнаульском уезде (таблица 6). Последний занимал центральное географическое положение на юге Томской губернии, к тому же сам Барнаул являлся значимым транспортным узлом. 22 апреля 1910 года был издан закон об установлении в Барнауле окружного суда с распространением его полномочий на Барнаульский, Змеиногорский, Кузнецкий и Бийский уезды[555]. Развертывание деятельности нового учреждения быстро обнаружило степень востребованности юстиции для подданных этого района: общее число возникших уголовных дел в Томской губернии после открытия суда на Алтае мгновенно выросло в 1,4 раза[556].

Таблица 6. Население южных уездов Томской губернии в 1897 и 1910 годах (в тыс. чел.)[557]

Петропавловский окружной суд создавался согласно закону 26 июня 1912 года. Это произошло через три года после образования Камчатской области с центром в Петропавловске[558], отстоявшем от Владивостока на 2 366 верст морем[559]. Являясь малочисленным (всего три члена), новый орган юстиции тем не менее потребовал внушительных затрат: в частности, 45 тысяч рублей на введение в действие, «по постройке зданий для помещения» и «для квартир служащих сего суда» – 185 тысяч рублей[560]. Выделенные деньги были потрачены по назначению, и в маленьком городе появился целый комплекс сооружений из шести небольших зданий[561]. Сомнения в целесообразности установления окружного суда в Петропавловске высказывались еще на стадии рассмотрения соответствующего законопроекта в Государственной думе. Оппозиции в парламенте потребность в новой структуре была неочевидна[562]. Сибирская пресса разделяла это недопонимание: неужели из‐за 11 дел в год имело смысл организовывать судебное учреждение[563]? Население области оставалось мизерным и фактически не росло, составляя в 1897 году 34 658 человек, а в 1910‐м– 36 012 человек[564]. Кроме того, по свидетельству председателя Петропавловского окружного суда, коренные жители, «запуганные историческими условиями жизни», редко прибегали к помощи судебных органов[565].

Образование суда в Петропавловске действительно было мало связано с нуждами в правосудии как таковыми. Скорее речь шла об административных и внешнеполитических интересах, которые потребовали укрепления позиций империи на дальневосточных рубежах. Правительство увеличивало внимание к этой окраине после Русско-японской войны: по мнению А. В. Ремнёва, именно тогда «стало ясно, что прежняя политика забвения может привести к экономической и даже политической утрате Камчатки, Чукотки и Командорских островов, а мирное экономическое проникновение туда американцев и японцев грозит повторением судьбы Русской Америки»[566]. Империя по-прежнему укрепляла дальние форпосты[567], вопреки необходимости благоустройства других сибирских территорий, что подтверждается открытием Петропавловского окружного суда в момент, когда в ближних пределах существовали неразрешенные проблемы с развитием сети судебных учреждений.

Когда же введением новых окружных судов надлежало удовлетворить конкретные запросы населения и правосудия, имперская бюрократическая система пасовала. Совершенно непреодолимы оказались препятствия в виде административно-территориальных границ, что видно из переписки Н. П. Еракова и Л. М. Князева относительно возможности открытия окружного суда в Бодайбо. Обсуждая идею включения в новый округ уездов из разных губерний и областей, первый охарактеризовал задумку как преждевременную, поскольку «соединение в один судебный округ местностей, входящих в состав различных административных единиц, само по себе представляло значительные неудобства»[568]. Видимо, принцип единства и нерушимости административных территорий оставался применительно к Сибири непоколебим.

Лишь накануне Первой мировой войны Министерство юстиции приступило к решению вопроса о создании второго окружного суда в Тобольской губернии. Этому способствовало развитие транспортной инфраструктуры. Ввод в эксплуатацию железнодорожной линии из Тюмени до Омска обозначил на юге территории удобный город для окружного суда – ставший железнодорожной станцией Ишим. 29 мая 1914 года был составлен «Проект министра юстиции об учреждении окружного суда в г. Ишиме Тобольской губернии и об изменении штата Тобольского окружного суда»[569]. Однако началась война, и нужный краю судебный орган так и не появился.

Следует отметить, что даже введение Барнаульского окружного суда не решило потребностей Томской губернии. В центре региона обозначился населенный пункт, который являлся естественным местом для расположения окружного суда – Новониколаевск. Превратившись за пару десятков лет в один из крупнейших городов Сибири, он стал важнейшим железнодорожным узлом, через который после постройки Алтайской железной дороги сообщались все территории региона. Неудивительно, что Новониколаевская дума, без оглядки на военные обстоятельства, в 1915–1916 годах заявила о необходимости разместить здесь судебное учреждение. Гласные полагали, что применявшиеся режимы выездных сессий Томского и Барнаульского окружных судов (первый ездил в сам Новониколаевск, а через него – в Каинск; второй посещал крупное село Бердское в считаных верстах от Новониколаевска) не удовлетворяли потребностям правосудия района и были сопряжены с «непроизводительной затратой времени и денег»[570].

По сути, российским властям не удалось разобраться с целым рядом проблем судоустройства и судопроизводства в Сибири, предопределенных географией этого громадного региона. Их пришлось решать правительственным структурам, сформированным после падения империи. Уже в первое свое появление в Тобольской губернии (конец 1917 – пять первых месяцев 1918 года) Советы попытались организовать переезд главных административных и судебных учреждений из Тобольска в Тюмень[571]; Новониколаевский окружной суд был создан по постановлению Временного Сибирского правительства 12 октября 1918 года[572]; значение окружного суда на Камчатке оставалось ничтожным, и в годы Гражданской войны из‐за бездеятельности инициировался его перевод в Николаевск-на-Амуре[573].

Приспосабливая судебную систему к пространствам Сибири, власть попала в ловушку собственных установок и логических построений. Принципы размещения судов на обширных просторах края продемонстрировали отсутствие гибкости, высветив недостатки позднеимперской властной модели в целом. Практика концентрации судебной власти в административных центрах незначительных по площади губерний Европейской России далеко не во всех случаях оказывалась пригодной для огромной территории Азиатского Зауралья. Мыслившийся столичными чиновниками универсальным, этот способ в Сибири отторгался расстояниями и не удовлетворял интересам автономной региональной юстиции. Территориальное устройство сибирских судов, подчиненное привычным для империи административным приоритетам, препятствовало миссии скорого и доступного правосудия, к выполнению которой власть на декларативном уровне так стремилась.

Часть 5. Свой/чужой и свое/чужое

Дарюс Сталюнас

Северо-западный край в ментальных картах

имперских властей и недоминирующих этнических групп

Постколониальная теория, постмодерная география, конструктивистский и этносимволический подходы в изучении национализма, а в более широком смысле – вся литература по изучению ментальных карт свидетельствуют о том, что географические представления, выходящие за рамки индивидуального познания, являются идеологическими конструктами, которые используются как инструменты влияния.[574] В этой статье я рассмотрю участие политической и интеллектуальной элит Российской империи в создании концепции Западного края и использовании этого конструкта для региональной самоидентификации этнических групп, проживавших на этой территории. Кроме того, в этом тексте я попробую ответить на вопрос, насколько это географическое представление о Западном крае (а точнее, об одной из его частей – Северо-Западном крае) вместе с официальным административно-территориальным делением империи воздействовали на концептуальное освоение географического пространства интеллигенцией недоминирующих этнических групп (евреев, поляков, белорусов, а в первую очередь – литовцев).

В этой статье я утверждаю, что существование конкурирующего – польского – нарратива об этом регионе стало главным стимулом для изобретения концепции Западного края имперскими правящими и интеллектуальными элитами. При этом антипольская составляющая всегда напоминала о возможности воспринимать указанный регион альтернативно по отношению к указанным установкам. Неудивительно поэтому, что имперские власти с опаской относились к возможности появления региональной самоидентификации, не говоря уже о том, что это воображаемое географическое представление почти не находило отклика среди упомянутых этнических групп.

ИЗОБРЕТЕНИЕ ЗАПАДНОГО КРАЯ

Согласно сложившейся практике интеграции присоединенных к Российской империи новых территорий, после трех разделов Польско-Литовского государства в конце XVIII века вся территория бывшего Великого княжества Литовского была разделена на губернии, названия которых, как и их границы, впоследствии неоднократно менялись. Для нашей темы важнее то, что в конце XVIII века бывшие земли Великого княжества Литовского, как и Правобережная Украина, в официальной риторике чаще всего назывались «присоединенными от Польши губерниями», что по сути означало отсылку к историческому факту[575]. Так же стоит интерпретировать распространенную в это время формулировку «польские губернии»: речь шла не об этнических или культурных характеристиках, а о констатации того факта, что эта территория раньше принадлежала Польше. Губернии, созданные из территорий, присоединенных после Первого раздела в 1772 году, в официальной переписке стали называться белорусскими, тем самым указывая на этноконфессиональную близость к России. Вскоре после Третьего раздела имперские власти начали именовать всю территорию бывшего Великого княжества Литовского (вместе с Правобережной Украиной) «краем, возвращенным от Польши», а губернии – «возвращенными от Польши». Некоторое время эти губернии в государственных документах одновременно назывались и «присоединенными», и «возвращенными», однако после подавления восстания 1830–1831 годов второй термин стал преобладать, просуществовав до 1840‐х годов. Подобное наименование территории, хотя и указывало на исторические и этноконфессиональные претензии царской России на бывшие земли Великого княжества Литовского и Правобережную Украину, постоянно напоминало, что эти земли несколько столетий принадлежали другой державе[576]. Именно поэтому правящая элита стремилась найти наименование, которое позволило бы изменить существующие коннотации.

В 1830‐х годах по инициативе министра народного просвещения С. С. Уварова известный историк Н. Г. Устрялов разработал историческую концепцию, согласно которой Великое княжество Литовское являлось еще одним русским государством, соседствовавшим с Киевской Русью: «Литовское государство, при первых преемниках Гедимина, представляло такую же систему княжеств, какую мы видим в Московском государстве до Ивана III. Там все было Русское, и вера, и язык, и гражданские уставы; самые князья Литовские, рожденные от Русских княжен, женатые на Русских княжнах, крещенные в православную веру, казались современникам потомками Владимира Святого»[577]. По мнению Устрялова, только Люблинская уния с Польшей в 1569 году изменила траекторию развития этого государства по отношению к правильному пути: «…Западная Русь сделалась добычею иезуитов, старавшихся истребить в ней все Русское, и к концу XVII века она действительно утратила многие черты своей национальности: Русские законы уступили место Польским; язык был искажен; нравы и обычаи изменились; уния поколебала и веру православную»[578]. Из приведенных цитат видно, что Н. Г. Устрялов называет Великое княжество Литовское Западной Русью. Скорее всего, эта историческая концепция и подтолкнула имперскую бюрократию к переименованию самого региона. С 1830‐х годов в официальном дискурсе эта территория стала называться Западной Россией (или Западной Русью), а губернии – именоваться западными.

Итак, вне зависимости от того, как в официальном российском дискурсе называли этот регион – «присоединенный», «возвращенный» или Западный край, в представлении о нем важное место играло прошлое, события которого в восприятии российской правящей и интеллектуальной элиты принесли вред местному населению, которое воспринималось и/или маркировалось как русское. Этот вред состоял не только в том, что поляки даже после «воссоединения» сохранили положение доминирующей экономической и культурной силы Западного края. Подлинная «русскость» местных белоруссов и малороссов, считавшихся частью триединой русской нации, была искажена[579]. Как рассуждал в начале XX века один виленский чиновник, «колыбель русского народа» – это «внутренние ее губернии», где «самобытные особенности русского народа укреплялись в своем историческом развитии на вполне устойчивой и прочной почве русского самосознания, вне всякого иноплеменного вмешательства», однако «в ином положении находятся окраины России, как искони принадлежавшие ей, но на продолжительное время отторгнутые от нее», особенно девять западных губерний, народ которых, «находясь и развиваясь под влиянием разноплеменных исторических начал, не может быть отождествляем с общей массой православного люда коренных русских губерний, в смысле признания его воспитания на прочной почве русского самосознания»[580].

После 1831 года имперские власти приложили много усилий, чтобы при помощи сбора статистических данных и этнографических описаний утвердить (как в самой империи, так и за рубежом), что Западный край – это «исконно русские земли» или, согласно современной научной терминологии, русская «национальная территория», а не только часть империи Романовых[581]. Западный край с 1843 года включал девять губерний – Виленскую, Ковенскую, Гродненскую, Минскую, Витебскую, Могилевскую, Киевскую, Подольскую и Волынскую. При этом антипольское законодательство, особенно после подавления восстания 1863–1864 годов, традиционно применялось по отношению ко всему Западному краю[582], что поддерживало восприятие этого региона как единого целого. Однако это не значит, что данная территория воспринималась российскими властями как гомогенная.

С середины XIX века властные институции начали все чаще выделять два субрегиона – Северо-Западный край, в который входили шесть первых губерний, и Юго-Западный с Киевской, Подольской и Волынской губерниями. Последний в российском дискурсе считался в большей степени русским и наименее испорченным польским влиянием[583].

Шесть губерний Северо-Западного края объединяло не только историческое прошлое (эта территория до конца XVIII века входила в состав Великого княжества Литовского), но и принадлежность к генерал-губернаторству. В 1860‐е годы под властью виленского генерал-губернатора оказались все шесть так называемых северо-западных губерний. Подчинение этой территории одному генерал-губернатору определялось установкой властей на системную борьбу против польского влияния. В то же самое время Юго-Западный край находился под контролем киевского генерал-губернатора. Из этих двух региональных центров имперские власти и вели координированную антипольскую политику.

Хотя с 1870‐х годов в подчинении виленского генерал-губернатора остались лишь три губернии, с точки зрения политической стабильности самые проблематичные (Виленская, Ковенская и Гродненская), традиция именовать все шесть указанных губерний Северо-Западным краем не исчезла. По сути, она сохранилась до конца существования империи. Как и в 1860‐е годы, их объединяла власть попечителя Виленского учебного округа, хотя, конечно, эта институция в глазах имперской бюрократии не обладала символическим капиталом, сопоставимым с генерал-губернаторством.

Впрочем, в начале XX века мы можем обнаружить случаи, когда имперские чиновники называли Северо-Западным краем только три губернии под властью виленского генерал-губернатора, маркируя все остальные как белорусские[584]. Само название «белорусские губернии» не было неким новым изобретением. Как уже отмечалось, территории, присоединенные к России после Первого раздела Польши, именовались белорусскими. К этой категории в течение XIX века все чаще присоединяли и Минскую губернию, территория которой вошла в состав империи после Второго раздела (1793). Однако особенность этого периода заключалась в том, что белорусские губернии в ментальных картах имперской бюрократии «выпали» из состава территорий Северо-Западного края. Так территория, которая в воображении имперской бюрократии прямо ассоциировалась с пагубным польским влияниям, начала сужаться.

СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ КРАЙ КАК ОБЪЕКТ РЕГИОНАЛЬНОЙ (САМО)ИДЕНТИФИКАЦИИ

Для распространения этой концепции имперские структуры использовали разные инструменты: например, публикации на исторические или этнографические темы. Однако самую значительную роль сыграла система образования. Так, по мнению некоторых местных русских деятелей, молодое поколение их земляков «нередко может встретить в обществе тенденциозное или даже совсем превратное толкование исторических фактов»[585]. Иными словами, имперские власти и российская интеллектуальная элита видели свою задачу в том, чтобы распространить на этой территории, в первую очередь на учащихся, «правильный» исторический нарратив, а не «превратное» польское толкование, полагавшее Великое княжество Литовское частью польского политического и культурного пространства[586].

Во второй половине XIX века большая часть информации в общих учебниках по истории касалась Восточной или Северо-Восточной (Московской) Руси. Вполне закономерно, что имперские чиновники предпринимали попытки вывести Западную Россию на первый план в программе обучения. Еще в 1864 году виленский генерал-губернатор М. Н. Муравьев озаботился «правильным преподаванием в здешних учебных заведениях Русской истории, и в особенности истории Западного края»[587]. Муравьев обратился в Московский университет с просьбой организовать конкурс на написание учебника «Русской истории собственно для здешних учебных заведений» и указал требования: внимание в этом учебнике должно быть сосредоточено на «судьбе русской народности» в Северо-Западном крае, особенно ее борьбе с «польским шляхетством, навязывающим здешнему народу чуждые ему нравы». Виленский генерал-губернатор также напомнил, что «Вся Западная Русь… искони принадлежала к общей русской семье», поскольку «край этот не имел и не может иметь ничего общего с Польшею» и «все это должно находиться в тесной связи с историей остальной России, но главное место в оном должна занимать История здешнего края»[588].

Аналогичные задачи ставили перед собой в конце XIX века местные власти и местная русская интеллигенция Северо-Западного края, полагавшие, что в учебниках и учебных программах уделяется недостаточное место истории Западной Руси[589]. Звучали призывы к публикации новых учебников, схожих в содержательном отношении с книгой Арсения Турцевича, работавшего преподавателем как в Виленской гимназии, так и в Виленской римско-католической духовной семинарии[590]. Много говорили о необходимости обращать дополнительное внимание на изучение местной истории[591]. В то же самое время в рассуждениях как имперских чиновников, так и местной русской интеллигенции можно услышать и некоторые опасения, связанные с особым вниманием к истории Западного края. Уже упоминавшийся Турцевич предупреждал своего читателя, что «история Западной и Юго-Западной Руси» «не чуждая нам», то есть это не история Польши, но в то же самое время она и «не местная, а общеруская»[592].

Из формулировки подобного рода следует не вполне отчетливое, но все же сомнение, что без интеграции истории Западного края в «общерусскую историю» она может стать основой для некой «местной», или региональной, самоидентификации. Эти опасения стали значительно более явными в дискуссиях первых лет следующего столетия.

В последние десятилетия существования империи Романовых, как и прежде, местные административные власти и провластная интеллигенция стремились к тому, чтобы ученики получали дополнительные знания об истории края[593]. Существовали, однако, и более радикальные предложения, которые предусматривали выделение истории края или губернии как отдельного объекта изучения. В 1907 году на съезде преподавателей русского языка и истории средних учебных заведений Виленского учебного округа учитель двух гродненских гимназий Евстафий Орловский предложил при прохождении курса отечественной истории добавить 3–4 урока по истории конкретной губернии[594]. Из его более ранних текстов можно предположить, что он был последователем концепции Устрялова[595]. Другой участник – преподаватель Белостокской женской гимназии Петр Александров – предложил обратить внимание не на конкретные губернии, поскольку деление на губернии «слишком случайное», а на «края и области, так как при этом принимаются во внимание действительно существенные отличия в историческом, физическом и этнографическом отношениях»[596]. Предложения, впрочем, не получили поддержки ни от других участников съезда, ни от руководителей учебного округа. Одну из причин подобного положения дел изложил участник съезда, преподаватель истории и географии Гомельской мужской гимназии Иван Максимов, подчеркнувший, что подобное внимание к местной истории может «породить в умах учащихся ложное представление, будто родная местность представляет собой нечто особое наряду со многими областями России, а не есть такая же страна, как и другие части государства»[597].

Итак, создавая нарратив по истории Западного края, имперские чиновники и часть местной проимперски настроенной интеллигенции столкнулись с труднореализуемой задачей. С одной стороны, представляя «правильную» версию истории Западного края, они были вынуждены бороться с польской интерпретацией локальной истории. С другой стороны, они опасались, что этот нарратив станет основой для создания особой региональной идентичности.

С похожей дилеммой имперские власти столкнулись и в сфере определения административно-территориального деления указанного региона. Как отмечалось выше, расширение территории, подвластной виленскому генерал-губернатору, с трех до шести губерний в начале 1860‐х годов было связано со стремлением властей более эффективно бороться с «польским мятежом» и его последствиями. Однако уже в 1869–1870 годах по решению имперских властей три белорусские губернии (Могилевская, Витебская и Минская) были изъяты из подчинения виленскому генерал-губернатору. Одной из главных причин такого решения было стремление имперской администрации уменьшить «число губерний, составляющих как бы особый край в Империи»[598]. Стоит отметить, что нарекания по отношению к существованию генерал-губернаторств в Западном крае не стихали и в последние десятилетия существования империи Романовых. В бумагах министра внутренних дел И. Л. Горемыкина сохранилась записка «По вопросу о необходимости дальнейшаго сохранения Ген[енерал-]Губернаторскаго управления в шести губерниях Сев[еверо-]Западнаго края», в которой утверждалось: «Другим и при том не менее важным благоприятным результатом упразднения генерал-губернаторских управлений в шести западных губерниях является прекращение официальной обособленности этих губерний от остальных местностей России. До сего времени означенные губернии в глазах многих лиц, преимущественно польского происхождения, представляются не настоящею Россиею, а каким то отдельным, от Польши присоединенным краем»[599]. В бюрократической переписке не раз подчеркивалось, что упразднение Виленского генерал-губернаторства определяется существовавшими различиями территорий «между собою по племенному составу и религии»[600]. Неудивительно поэтому, что центральные власти приняли решение об упразднении Виленского генерал-губернаторства с 1912 года. При этом Совет министров указал, что описания территории, выраженные в терминах «Западный край» и «Северо-Западный край», должны быть заменены в законопроекте на конкретное наименование губерний[601]. Это указание трудно интерпретировать иначе, нежели как стремление царской бюрократии уменьшить возможность самоидентификаций с указанным регионом.

Ментальная география, впрочем, не могла быть отменена в одночасье. В 1914 году центральные власти решили созвать в Санкт-Петербурге совещание губернаторов бывшего Виленского генерал-губернаторства, чтобы обсудить меры борьбы «с полонизацией Северо-Западной России»[602]. Это показывает, что, несмотря на все стремления к перекодировке, перед началом Первой мировой войны Северо-Западный край воспринимался николаевской бюрократией как регион с преобладающим польским влиянием.

Важно отметить и значение концепта Западная Русь. В исторической литературе «западнорусскостью» традиционно обозначают представителей интеллигенции, которые жили и работали в Западном крае или в Петербурге и активно продвигали идею, с одной стороны, принадлежности этой территории русскому пространству, а с другой – инакости этого края по отношению к так называемой внутренней России. Самыми яркими представителями этой группы были авторы, публиковавшие свои тексты в 1860–70‐е годы в «Вестнике Западной России», издававшемся первоначально в Киеве под названием «Вестник Юго-Западной и Западной России», а затем перенесенном в Вильну[603]. Заметную роль в этой группе играл профессор Санкт-Петербургской духовной академии Михаил Коялович. Здесь не приходится говорить о какой-то сплоченной группе, имевшей четко обозначенную идеологию. Как верно заметил М. Д. Долбилов, Коялович не издавал свои тексты в «Вестнике Западной России»[604].

Описать концепцию региональной идентификации, оперирующую категорией «западнорусскость», сложно даже в случае одного М. Кояловича – настолько разноплановые объяснительные позиции он использует. И все же можно выделить некоторые главные элементы концепции. Сторонники западнорусскости утверждали, что Западный край, несмотря на различия между Малороссией, Белоруссией и Литвой, составляет единое целое в историческом, этнокультурном и географическом отношениях. Для сторонников этой концепции Великое княжество Литовское – это русско-литовское государство. Однако, в отличие от Н. Г. Устрялова, у М. Кояловича на первый план был выведен народ, а не элиты. В его понимании западнорусскость, по словам М. Д. Долбилова, имела и четко выраженное социальное измерение[605]. До восстания 1863–1864 годов, которое в российском дискурсе обычно называлось мятежом, некоторые сторонники этой концепции даже высказывались в пользу большего поощрения развития местных языков (малорусского, белорусского и литовского), что могло бы позволить выстроить противовес польскому влиянию. Главной заботой этой группы было выявление русскости Западного края и ограничение польского влияния как в бытовой жизни, так и в рамках артикуляции интеллектуальных нарративов. Отсюда – многочисленные публикации по историческим, этнографическим и религиозным темам. Однако в то же самое время представители этого направления подчеркивали инаковость этого края по отношению к «Восточной России» и горячо критиковали имперских чиновников, которые, проводя политику русификации, игнорировали местные особенности[606].

На мой взгляд, западнорусскость у М. Кояловича определялась через этнические и конфессиональные категории: «Западнорусская историческая жизнь есть просто жизнь народа, отстаивающего свою народность и веру и ищущаго свободного их развития»[607]. Появляющиеся иногда определения западнорусскости как категории региональной, скорее всего, вызваны потребностью указать на целостность Западного края с акцентом на категорию народ, притом что ряд этнических групп (литовцы) по конфессиональному и языковому параметрам не вписывались в концепцию триединой русской нации. Востребованность обращений к концепции западнорусскости пришлась на 1860‐е годы. В последующие десятилетия ее влияние сильно ослабло – указания на инакость Западного края могли вызвать подозрения в сепаратизме[608]. В то же время возможность восприятия концепции Западного края как «своего» в среде недоминирующих этнических групп претерпела другие метаморфозы.

ИМПЕРСКИЙ РЕГИОН И НЕДОМИНИРУЮЩИЕ ЭТНИЧЕСКИЕ ГРУППЫ

В первой половине XIX века польскоязычное дворянство Литвы все еще часто описывало пространство при помощи границ воеводств, существовавших до конца XVIII века. Именно такое деление территории использовалось в программных документах восстаний 1830–1831 и 1863–1864 годов[609]. Параллельно при описании территории имели хождения и отсылки к официальному административно-территориальному делению на губернии, введенное имперскими властями. Такое подразделение территории имело и прагматические мотивы, да и старые границы воеводств забывались.

Исследования последнего времени показали, что в ментальных картах польскоязычного общества на территории бывшего Великого княжества Литовского в первой половине XIX века существовало несколько географических понятий Литвы: «историческое», «популярное» и «настоящее». Литва в популярном контексте описывалась как территория пяти, а после 1843 года и создания Ковенской губернии – шести губерний. Она во многом напоминала Великое княжество Литовское, то есть «историческую» Литву, но в то же самое время отражала новые реалии. Так, это понятие Литвы уже не включало в себя территорию бывшего Августовского воеводства, до разделов входившего в состав Великого княжества Литовского, а с начала XIX века ставшего частью Царства Польского. «Настоящая» Литва – это этническая территория литовцев, ставшая основой средневекового литовского государства[610].

Постепенно имперское административно-территориальное деление проникало и в ментальные карты евреев. Так, например, структурные подразделения не хасидских евреев из Восточной Европы, собиравшие средства на переселение в Палестину с середины XIX века, были организованы уже не по традиционным еврейским регионам, сформировавшимся до разделов, а по губерниям[611]. Одно из двух географических понятий Литвы (Лите на идише) было тождественно шести губерниям Северо-Западного края[612]. Следует иметь в виду, что в ментальных картах евреев эти географические понятия имели культурные, а в некоторых случаях религиозные, а не политические коннотации.

Литовская интеллигенция зачастую прибегала к использованию номенклатуры территорий, предлагаемой властями. В 1900 году инженер Антанас Мацияускас издал «Карту Литовско-Латышского края». Издание было конфисковано, поскольку Мацияускас использовал латинские буквы, запрещенные применительно к литовским текстам с 1860‐х годов. Важно отметить, что при подаче жалобы о компенсации за понесенные убытки Мацияускас назвал свое издание, отказавшись от оригинального заголовка, «картой некоторых губерний Западного и Прибалтийского края» или «географической картой литовских губерний Северо-Западного края», то есть употребил официальную терминологию, более понятную чиновникам[613].

Другой пример связан с революцией 1905 года и меморандумом литовской интеллигенции, который был адресован председателю Совета министров С. Ю. Витте. В этом документе литовцы требовали «широкой автономии для своей родины», которая обнимала «так называемые „литовские губернии“ Северо-Западного края: Виленскую, Ковенскую, Гродненскую, часть Курляндской и причисленную со времен Венского конгресса к Царству Польскому Сувалкскую губернию»[614]. При рассмотрении этого документа важна не только установка на использование официальных названий («так называемые „литовские губернии“ Северо-Западного края»), но и то обстоятельство, что в конце XIX – начале XX века литовские националисты определяли территорию будущей автономной или независимой Литвы в границах более узких, нежели те, что были очерчены в меморандуме[615]. Можно предположить, что и в этом документе мы видим попытку литовской интеллигенции приспособиться к официальной терминологии, чтобы сделать свои требования понятными для властей.

В конце XIX – начале XX века официальное административно-территориальное деление стало привычной системой координат, при помощи которой польская, литовская, еврейская или белорусская интеллигенция описывала пространство не только в обращениях к властям, но и в коммуникации с народом, ведь границы губерний (или уездов) существовали реально, а не только в воображении отдельных индивидов. Например, нелегальная литовская католическая газета «Žemaičių ir Lietuvos Apžvałga» («Обзор Жемайтии и Литвы», 1889–1896) в рубрике с корреспонденцией чаще всего указывали не епархию или деканат, в котором находилась одна или другая местность, что было бы логично для католического издания, но уезд или губернию. Даже тогда, когда эта интеллигенция объясняла, где, например, находится этнографическая Литва или этнографическая Беларусь, она часто указывала на конкретные губернии или уезды[616].

Leon Wasilewski [Леон Василевски]. Litwa i jej ludy [Литва и ее народы]. Warszawa: Skł. gł. w Księgarni Naukowej, 1907

Для польской интеллигенции выстроить подобную коммуникацию оказалось проще всего: в территориальном отношении эта группа идентифицировала себя не только с Польшей в границах 1772 года, но и с «малой родиной» – Литвой, понимаемой как шесть губерний Северо-Западного края[617]. Здесь очевидно и влияние имперского административно-территориального деления. При этом показательно, что, с одной стороны, речь идет о губерниях, а не о воеводствах, а с другой – нельзя не отметить, что в состав этого региона[618] уже не попадали те земли Великого княжества Литовского, которые, как уже упоминалось, вошли в состав Царства Польского[619]. Для польской интеллигенции губернии Северо-Западного края – это в первую очередь бывшие земли Великого княжества Литовского, или историческая Литва, воспринимавшаяся как часть Польши.[620]

Valerijonas Verbickas [Валериан Вербицкас]. Lietuvos žemlapis su etnografi jos siena [Карта Литвы с этнографической границей]. СПб., 1911

Об официальном административно-территориальном делении Литвы напоминали как некоторые литовские учебники по географии, так и карты, изданные литовскими активистами[621].

В 1909 году конкурс на лучший учебник по географии, объявленный Литовским научным обществом (Lietuvių mokslo draugija), выиграл Йюзас Гарбрис-Паршайтис[622], который, описав официальное деление территории с ее губернскими и уездными центрами[623], отметил и другую важную географическую единицу – «край, населенный литовцами»[624]. Говоря про Вильнюс, автор учебника напомнил читателю, что этот город был столицей государства во времена, «когда Литва была свободным и независимым государством», а сейчас является центром литовской деятельности. Лишь затем город был представлен как центр генерал-губернаторства. Отметим, что Гарбрис-Паршайтис не указал, какое именно пространство подчинено этому местному центру власти, и не касался вопроса о Северо-Западном крае[625]. Схожие цели преследовала и изданная еще в 1905 году книга о Литве Ядвиги Юшките. На карте, опубликованной в этом издании, тоже были изображены как границы губерний, так и границы воображаемой этнолингвистической Литвы, представленные намного ярче[626].

Jadvyga Juškytė [Ядвига Юшките]. Vaikų skaitymeliai su Lietuvos žemėlapiu [Детская книга для чтения с картой Литвы]. Vilnius: «Vilniaus žinių» sp., 1905 (карта в книге)

Наименьшее внимание официальному административно-территориальному делению уделялось в литовских учебниках по географии, издававшихся нелегально и не предназначавшихся для преподавания в официально действующих учебных заведениях. Так, в 1898 году в книге, посвященной географическому описанию Литвы, один из лидеров литовского национального движения Петрас Вилейшис утверждал, что Литва – это край, «населенный литовцами», бóльшая часть которого находится в составе Российской империи, а меньшая – Германии. Маркерами территории Литвы для Вилейшиса предсказуемо являются географические объекты (море, населенные пункты), а не официальные границы губерний или уездов[627]. На карте, включенной в эту книгу, мы видим яркие границы этнографической Литвы и трудно замечаемую российско-немецкую государственную границу[628].

С другой стороны, для интеллигенции недоминирующих этнических групп официальное административное деление не только служило удобной системой координат, но было важным и при обсуждении некоторых практических задач. Например, большинство литовских общественных деятелей поддерживали идею отторжения всей Сувалкской губернии (или по крайней мере ее литовскоязычной части) от территории Привислинского края (Царства Польского). Основанием для таких рассуждений было стремление объединить все литовское население Российской империи и не допустить, чтобы литовцы этой губернии попали в состав проектируемой автономии Польши[629]. Примечательно, что в литовском дискурсе подобная реформа именовалась присоединением Сувалкской губернии к Литве[630] или к литовским губерниям[631], а не присоединением Сувалкской губернии к Виленскому генерал-губернаторству (до 1912 года)[632] или включением ее в состав Северо-Западного края.

Еще один случай, высветивший значение официальной административно-территориальной структуры, был связан с дискуссией в литовской печати в начале XX века, посвященной определению центра литовского движения, на роль которого претендовали Вильнюс и Каунас. Одним из аргументов, впрочем, не первого ряда, было указание на то, что Вильнюс является административным центром всего региона и здесь размещаются все основные властные структуры, и если власти дадут разрешение на учреждение университета, то он появится только здесь[633]. Это означает, что при решении практических задач этнические элиты вполне осознавали значение имперских структур, в том числе административно-территориальных.

Итак, официальное административно-территориальное деление было частью ментальных карт этнических элит. Границы уездов или губерний, определявшие политическую реальность, были всем известны. Вместе с населенными пунктами и географическими объектами (городами, реками, морем) они служили удобной системой координат для описания пространства. Представители недоминирующих этнических групп также хорошо понимали, что эти административно-территориальные структуры влияли на общественную жизнь. Именно поэтому нам известны просьбы или требования об изменении границ, как в случае с проектом, предполагавшим изменение территориального статуса Сувалкской губернии. Все это можно объяснить простым прагматизмом. В то же самое время сложно найти какое-то более значимое проникновение концепции Западного или, в более узком смысле, Северо-Западного края в ментальные карты этих этнических групп, особенно литовцев. Хотя уже упомянутая в этом тексте газета «Žemaičių ir Lietuvos Apžvałga» помогала читателю с локализацией одной или другой местности, указывая на уезд или губернию, корреспонденция из остальной части империи Романовых попадала в рубрику «из‐за рубежа». Евреи постепенно стали отождествлять Литу (Литву) с Северо-Западным краем, но этот географический образ для евреев не имел каких-то исторических или политических коннотаций. Для поляков Северо-Западный край – это земли исторической Литвы, которая, в свою очередь, является частью Польши. Иными словами, даже в тех случаях, когда границы шести губерний для той или другой этнической группы были важны, они никак не соотносились с Северо-Западным краем – одним из регионов России. Это, впрочем, едва ли может удивлять: как указывалось выше, применительно к этой территории имперские власти опасались формирования региональной самоидентификации и часто маргинализировали установки, связанные с функционированием категории «(Северо-)Западный край».

Сёрен Урбански

«Китайская чума»

Cинофобские дискурсы во Владивостоке, Сан-Франциско и Сингапуре в конце XIX – начале XX века[634]

«Они неплохо следят за своей внешностью, но дома, дети, собаки и кошки у них до крайности грязные. Вонь в их жилищах стоит такая, что европеец едва может ее выдерживать, а выгребные ямы и канавы во дворе даже и при самом здоровом климате стали бы рассадниками холеры. Китаец убирает дом своего работодателя так, что и пылинки в нем не останется, а в это время его семья живет в страшной грязище, где кишат сотни паразитов. Как они могут возвращаться из блестящих чистотой хозяйских магазинов или изысканных гостиных, чтобы переночевать и поужинать в жутких условиях, – вот тайна, разгадать которую я пока не смог»[635].

Эта предполагаемая дихотомия чистоты и грязи у сингапурских китайцев волновала не только баптистского священника Рассела Конуэлла, рассуждавшего о ней в книге «Почему китайцы эмигрируют» (1871). Будущий первый президент филадельфийского университета Темпл сделал эти наблюдения во время поездки по Азии и западному побережью США в конце 1860‐х годов. Американец, достаточно жестко отзывавшийся о гигиене жилищ китайцев, однако, отнюдь не считал, что представители этой этнической группы отвратительны во всем. Сравнивая их с малайцами – коренным населением Сингапура, Конуэлл считал китайцев ценной и необходимой частью населения колонии Стрейтс-Сетлментс.

Замечания Конуэлла повторяли и другие авторы. Пятнадцать лет спустя, в 1885 году, Уиллард Фаруэлл процитировал приведенный выше фрагмент, добавив, что слова Конуэлла о сингапурских китайцах «с той же долей справедливости можно применить и к обычаям китайцев, живущих в Сан-Франциско»[636]. Фаруэлл сам был мигрантом: в двадцать лет он перебрался из Массачусетса в Сан-Франциско в годы золотой лихорадки, а затем стал председателем городского совета Сан-Франциско и выдвигал свою кандидатуру на должность мэра. В книге «Китайцы у себя дома и за границей» он, крайне преувеличивая, описал грязь, скученность и плохое эпидемическое положение в китайском квартале. Книга Фаруэлла вышла в тот момент, когда нападения на китайцев по политическим и экономическим причинам в Калифорнии вышли на пиковый уровень. В ксенофобских памфлетах, статьях и других публикациях, где выдумки часто выдавались за факты, китайцы расчеловечивались, изображались больными, морально ущербными и несущими угрозу чистоте белой расы.

Страх перед китайцами, живущими в «европейском» городе (а именно так воспринимался в то время Сан-Франциско), возникал, однако, не только здесь. Петербургский писатель и публицист Михаил Гребенщиков в середине 1880‐х годов работал секретарем Переселенческого управления и примерно так же описывал китайцев, живших в российском городе на берегу Тихого океана: «Что правда, так это то, что китайцы страшно нечистоплотны. На чердаке, где был обыск, я нашел такую грязь, пред которой даже трущобы Сенной площади – образцы опрятности. Белья китайский рабочий не признает, и спит на голом полу, постлав одну или несколько звериных шкур или циновок. Когда полицейские рылись в их неприхотливых ложах, подымались целые столбы пыли: очевидно, что постели никогда не вытряхаются… Нужно удивляться, как до сих пор китайские жилища не сделались источником заразы во Владивостоке. Летом они своею вонью заражают весь китайский квартал, по которому в жаркую погоду можно ходить лишь зажав нос»[637].

В последующие десятилетия отрицательное отношение к китайцам не изменилось. Владимир Граве, уполномоченный Министерства иностранных дел, состоявший при Амурской экспедиции, полагал, что привычки и стиль жизни китайцев делают сосуществование их и европейцев на российском Дальнем Востоке невозможным: «Приобретенная с малых лет привычка жить в грязи, в ужасных санитарных условиях, в небольших жилищах, подчас переполненных до невозможности, заставляет китайца равнодушно относиться к окружающей его обстановке, он не понимает необходимости соблюдения элементарных санитарных правил, в нем совершенно не развито чувство брезгливости, нет боязни заболеть, заразившись в каких-нибудь вертепах, где он ютится… Помещения китайцев, в особенности в ночное время, когда все они возвращаются на ночлег, представляют из себя как бы большие ящики с полками, на которых вплотную спят желтые люди. Грязь и запах в этих помещениях невыносимы»[638].

Во многих городах на берегу Тихого океана китайцев считали более значимой культурной и социальной угрозой, чем любую другую группу иммигрантов. Описывая условия жизни и обычаи китайцев в трех тихоокеанских портах – Сингапуре, Сан-Франциско и Владивостоке, авторы часто прибегали к стереотипу о полных грязи и заразы трущобах. Вновь и вновь демагоги-синофобы видели в гражданах Цинской империи двойную проблему: и сама их раса, и условия их жизни загрязняли города и развращали людей. Иными словами, китайцы воспринимались как явная угроза моральной и физической безопасности европейцев, живущих в этих городах.

В работе исследуются антикитайские настроения в трех упомянутых тихоокеанских портах в конце XIX – начале ХХ века. Именно в это время российский Дальний Восток стал частью глобального мира, приток мигрантов в регионе значительно усилился, а идеи расовой иерархии получили свое распространение. Именно на эту территорию российское правительство проецировало распространившиеся в мире политические установки, в рамках которых китайцам уделялось особое внимание. Именно здесь китайцы выступали в роли «чужого» (или «другого»), появившегося на востоке империи, и одновременно становились связующим звеном между Российской империей и другими имперскими проектами. Сравнивая Владивосток с Сингапуром и Сан-Франциско в рамках трансграничного подхода, я ставлю перед собой цель определить сходства и различия в стратегиях дискриминации китайской диаспоры. Акцент будет сделан на проблемах жилищных условий, гигиены и заболеваемости, то есть на аспектах, которые вызывали наиболее сильный всплеск антикитайских настроений в контексте городской жизни[639]. Анализируя антикитайские дискурсы в трех разных тихоокеанских городах, я покажу, что, несмотря на значительное сходство, формы стигматизации китайской диаспоры все же не были одинаковы.

КСЕНОФОБСКИЙ ДИСКУРС И ЕГО ВЛИЯНИЕ

Об антиазиатских дискурсах и идее «желтой опасности» написано немало, но большей частью эти работы посвящены лишь одному периоду и региону – США начала XX века[640]. Принято думать, что идея «желтой опасности» возникла на пересечении целого ряда исторических и социальных факторов, но, на мой взгляд, ее не следует связывать с какой-либо конкретной территорией. Продуктивнее рассматривать эту идею как часть бесконечно ускользающего дискурса, определявшего понимание идентичностей и различия между ними. Сравнивая разные регионы и страны, можно точнее увидеть процессы, которые определяли этот дискурс, а также понять, к каким последствиям привело сосуществование китайцев и европейцев на одной территории.

Прежде всего, отметим, что сама идея «желтой опасности» связана с понятием расы и укоренена в расовых иерархиях, как их понимают на Западе. Желтый цвет приписывался азиатским народам в таксономических проектах врачей XVIII века, а впоследствии это наименование переняли этнографы[641]. Хотя этот дискурс возник относительно недавно, он появился не в культурном вакууме. Ему предшествовали представления об Азии как о таинственном, опасном и, в сущности, чужеродном европейцу континенте, что показал в своих исследованиях Э. Саид. В культурном отношении Азия задолго до того стала для Европы «другим» и ассоциировалась с жестокими завоевателями или эпидемиями смертельных болезней[642]. Иногда это ощущение непреодолимой чуждости превращало Азию в объект фетишистского вожделения европейцев. Азия также виделась как мир утонченности и экзотики, передать который европейцы стремились в определенных предметах и архитектурных стилях, таких как, например, шинуазри эпохи Просвещения[643].

В конце XIX века дискурс «желтой опасности» стал мировым трендом. В США синофобские настроения первоначально затронули китайских иммигрантов, однако после атаки на Перл-Харбор в декабре 1941 года установки такого рода были развернуты против японцев, включая уже родившихся в Америке[644]. В том, как к китайцам – жителям Сан-Франциско относились во время Второй мировой войны, можно усмотреть некоторое смягчение стереотипов, за которым последовала смена отношения к американцам азиатского происхождения, заметная в последние десятилетия[645]. В годы Холодной войны антиазиатские стереотипы проявлялись в страхе перед коммунистическими странами – Китаем, Северной Кореей и Вьетнамом[646]. В 1980‐е годы «желтую опасность» стали видеть в экономическом успехе Японии. Когда китайская экономика и военная мощь начали стремительно расти, «желтая опасность» появилась вновь, на сей раз под новым наименованием – «китайская угроза»[647].

В России идея «желтой опасности» развивалась иначе: угроза, которую соотносили то с Китаем, то с Японией, в значительной степени определяла понимание Дальнего Востока как одного из российских регионов. Именно в связи с этими позициями идея «желтой опасности» стала частью культурного дискурса – например, в виде панмонголизма в понимании философа Владимира Соловьева. Сюда же следует отнести характерные для конца XIX века опасения, что бесконтрольная китайская миграция в Сибирь и на Дальний Восток принесет с собой серьезные экономические и демографические последствия. Еще более сильную тревогу провоцировали военные столкновения в регионе.

Ихэтуаньское (Боксерское) восстание и его кульминация – китайский погром в Благовещенске (1900) – стали поворотным пунктом в истории антикитайских настроений на российском Дальнем Востоке. Последовавшая вскоре Русско-японская война 1904–1905 годов, в свою очередь, оживила спор о японской экспансии. Популярность мифа о «желтой опасности» выросла, а вместе с ней и подозрения, что азиаты намерены захватить весь азиатский континент[648]. Когда в 1931 году Япония оккупировала китайскую Маньчжурию, близость вооруженного противника стала триггером к новым опасениям. В следующий раз это произошло в 1960‐х годах, когда Китай из союзника превратился в противника СССР. С падением СССР в 1991 году коннотации, связанные с идеей «желтой опасности», вновь поменялись: как и столетием ранее, актуализировались страхи, что Китай и китайцы будут экономически и демографически господствовать на восточных окраинах России[649].

В Юго-Восточной Азии антикитайский дискурс развивался по-своему. Здесь синофобия имела долгую историю, связанную с колониальными проблемами и давней иммиграцией китайцев. Начиная с XVIII века Испания и Голландия боролись здесь с китайским присутствием с помощью репрессивного законодательства, погромов и высылок. В последующие периоды соседскому проживанию представителей разных рас мешали возрастающее экономическое неравенство, конфликты населения и этнических меньшинств, а также процесс формирования национальных идентичностей в ходе деколонизации[650].

На протяжении истории синофобские дискурсы делали особый акцент на ряде предполагаемых проблем китайской диаспоры: отсутствии гигиены, расовом кровосмешении, высокой преступности и хищническом отношении к природе.

Однако насколько различия процессов формирования антикитайского дискурса определяют то, как китайцев воспринимали и как обращались с ними во Владивостоке, Сан-Франциско и Сингапуре? Этот вопрос остается открытым. Российский Дальний Восток, Запад США и Юго-Восточная Азия – очень разные регионы, и выбор такой группы для сравнительного исследования отнюдь не очевиден. В культурном, экономическом и политическом отношении их отличия бросаются в глаза, хотя есть здесь и нечто общее – например, их удаленность от метрополии. Нельзя не отметить и то, что модели китайской иммиграции в эти регионы, особенно в крупные города, были поразительно схожи. Поэтому удивительно, насколько невелик был и остается интерес исследователей к изучению китайской иммиграции и антикитайских настроений именно в транстихоокеанской перспективе[651]. Очевидно, такая установка определяется тем, что эти регионы традиционно изучают специалисты, обладающие особой регионоведческой и лингвистической подготовкой, но разделяющие позиции той или иной национальной историографии, что не позволяет увидеть, в чем типичны или едины социальные практики дискриминации китайских мигрантов в разных национальных или имперских контекстах.

В литературе антиазиатские настроения обычно интерпретируют по материалам в прессе, научных журналах и художественной литературе[652]. Иными словами, за редким исключением[653] анализируется пропагандистский нарратив. Однако остается неясным, как эти настроения влияли на повседневную жизнь азиатских мигрантов, как ксенофобия определяла зоны конфликта между иммигрантами из Азии и белым большинством и какой ответ на страхи большинства давали азиатские диаспоры, борясь с расовой стигматизацией.

Ответ на эти вопросы можно найти, анализируя динамику антиазиатских стереотипов. При этом особое значение приобретает выход за пределы интеллектуальных и политических споров на общенациональном уровне. Я полагаю, что все сложности отношений между белым и китайским населением на региональном уровне видятся четче. Именно в региональной перспективе (то есть на уровне определенной территории или города) можно обнаружить непосредственный контекст, в котором зарождаются устойчивые представления, маркирующие китайскую диаспору определенным образом. Сравнивая положение дел в регионах, входящих в разные государственные образования, можно выделить позиции, которые при кажущейся уникальности оказываются на поверку универсальными. Сравнение может также подчеркнуть многоуровневость синофобских нарративов, а также их сходство с палимпсестом, где более поздний уровень «написан поверх» более раннего. В рамках этой работы я предлагаю подход, который сочетал бы исследование «желтой опасности» как глобального феномена и изучение его проявлений в региональных контекстах. Такой подход не ограничится тем, что подчеркнет сходства или различия в стереотипизации китайцев: он создаст новый контекст для региональных исторических споров. Мой анализ будет ограничен концом XIX – началом XX века, когда борьба с «желтой опасностью» в Сингапуре, Владивостоке и Сан-Франциско достигла своего пика.

Активная миграция китайцев в Юго-Восточную Азию началась в первые десятилетия XIX века, на тихоокеанское побережье США – в середине того же столетия, а на российский Дальний Восток – в его конце[654]. В отличие от столиц всех трех государств – Российской и Британской империй и США, здесь, на их тихоокеанской периферии, в «желтой опасности» видели не абстрактную фразу в газете, а дискурс, который активно влиял на каждодневную реальность. Ход миграции и ее формы, как указывалось выше, были одинаковыми: во всех трех случаях китайцы направлялись в большие города, где занимали свою нишу в отраслях, связанных с использованием тяжелого физического труда. Схожи во всех трех случаях были и структуры китайских общин и семей: Чайна-тауны Владивостока, Сан-Франциско и Сингапура были чрезвычайно плотно заселены и сыграли важную роль в истории и культуре иммигрантов – этнических китайцев. В них в основном жили мужчины – персонал и владельцы магазинов и ресторанов, торговцы и рабочие по найму. Скученность и внутренняя сегрегация китайского населения приводила к тому, что в Чайна-таунах начинали видеть источник «желтой опасности». Внутри самих Чайна-таунов китайцы поддерживали те аспекты родной им культуры, которые помогали конструировать расовое отличие. В ответ как на формальные, так и неформальные попытки маргинализировать жителей китайских кварталов Чайна-тауны только укреплялись. В них стали видеть живое доказательство того, что расовые характеристики неизменны, что китайцы везде несут с собой инфекцию, болезни, загрязнение окружающей среды и (из‐за высокой доли мужского населения) моральные пороки.

Но несмотря на столь схожее восприятие Чайна-таунов, страх перед «желтой опасностью» не был единым: на каждой территории к нему добавлялось что-то свое. С самого начала этот дискурс был гетерогенным, многослойным и внутренне противоречивым. Эти различия заставляли китайских иммигрантов бороться со стереотипами и противостоять стигматизации по-разному в разных условиях.

ЭТНИЧЕСКИЕ ГЕТТО

Сингапур, Сан-Франциско и Владивосток быстро стали центрами китайских диаспор. Британская колония Сингапур показала пример организованного китайского гетто. Современный Сингапур – остров на крайнем юге Малайского полуострова – был основан в 1819 году как фактория британской Ост-Индской компании. Планируя заселение города, колониальные чиновники отвели отдельные территории для каждой из этнических групп его жителей. Китайцев примерно поровну разделили по провинциям, из которых они происходили. Таким образом, раздельные общины появились в городе уже согласно самому первому его плану, подготовленному основателем Сингапура и Британской Малайи Томасом Стэмфордом Раффлзом еще в 1822 году[655]. В 1826 году Сингапур вошел в состав колонии Стрейтс-Сетлментс и быстро стал важным транзитным пунктом на торговом пути между Цинской империей и Европой. К 1900 году в Сингапуре проживало 225 тысяч человек. Путешественники часто отмечали, насколько несхожи английский, малайский, индийский и китайский районы города: «В английском районе кварталы упорядочены, посажены деревья; в китайском деловая суета, улицы широкие, дома все одинаковые, выкрашены в желтый цвет так, что кажутся оштукатуренными. Спереди у них арки на столбах, дающие хорошую защиту от солнца и дождя. Внутри эти дома выглядят хуже, чем мы могли бы ожидать, глядя на их фасад. En passant (проходя мимо. – Прим. авт.) я часто видел грязные забитые людьми комнаты, как свойственно этому населению»[656]. Даже в XX веке китайцы еще нередко селились в этих кварталах в центре города, по обоим берегам реки Сингапур.

В 1846 году США аннексировали Калифорнию, которая ранее была частью Мексики. Через год маленькое поселение Йерба-Буэна у северо-восточной оконечности полуострова Сан-Франциско переименовали в Сан-Франциско. Население города резко выросло за годы золотой лихорадки, и даже когда бум золотоискательства закончился, город продолжал расти. Новым стимулом к бурной динамике стало окончание строительства трансконтинентальной железной дороги в 1869 году. К концу XIX века население города составляло более 300 тысяч человек. Как и в других городах США, Чайна-таун в Сан-Франциско появился спонтанно в 1850‐х годах. Первые китайские иммигранты снимали или строили себе дома, сдавали их внаем и открывали магазины и рестораны. Со временем вновь прибывающие в город мигранты из Срединной империи заселили соседние улицы. В конце 1870‐х городская администрация своим решением закрепила за китайцами заселенную ими территорию. Кварталы, прилегающие к Гранд-авеню и Стоктон-стрит, стали единственной территорией в городе, где за китайцами было признано право проживать и наследовать жилье. Для выходцев из Китая этот район останется основным местом проживания до первых десятилетий ХХ века[657].

Во Владивостоке и других городах российского Дальнего Востока, напротив, попытки городских властей регулировать расселение китайцев с самого начала были малоуспешны[658]. Владивосток был основан позднее Сингапура и Сан-Франциско – в 1860 году. Двумя годами ранее по Айгунскому договору Цинская империя уступила России левый берег Амура, а в том же 1860 году, после подписания Пекинского договора, – Уссурийский край. Россия преобразовала эти территории в Амурскую и Приморскую область соответственно[659]. В отличие от Сан-Франциско и Сингапура, экономическое значение Владивостока было относительно невелико. Только с завершением строительства Транссибирской железной дороги в конце XIX века город с населением в 50 тысяч человек стал расти и развиваться.

Поселения маньчжуров и китайцев существовали в бассейне Уссури еще до появления Российской империи на этой территории. Место, где сейчас расположен Владивосток, в период династии Цин было известно под названием Хайшенвей. В первые годы после установления здесь российской власти китайцы были рассредоточены по всему городу, но скоро начали концентрироваться в отдельных районах[660]. Первый китайский рынок Владивостока – Манзовский рынок (русские называли «манзами» как ханьцев, так и маньчжуров Цинской империи) – существовал уже в конце 1860‐х. Он был расположен в заливе Золотой Рог, куда было удобно приставать китайским лодкам и баржам. Через несколько лет после открытия рынка его окрестности тесно заселили китайцы. Вскоре городские власти уже были обеспокоены тем, что дома в округе и рыночные прилавки содержатся в нечистоте и могут стать источником эпидемий[661]. В начале XX века рынок был закрыт, но к тому времени на берегу Амурского залива уже появилось новое место торговли – Семеновский рынок. На рубеже веков китайцы стали заселять район на востоке города, который из‐за плотного расселения скоро превратился в неофициальный владивостокский Чайна-таун[662].

После перемещения городского рынка от Золотого Рога к Амурскому заливу большая часть китайцев жила на Миллионке. К востоку от нового рынка в конце века началось строительство жилых домов, и территория, заселенная китайцами, в итоге оказалась ограничена с запада берегом Амурского залива, с юга – Американской (Светланской) улицей, с востока – Алеутской улицей, а с севера – городскими бойнями.

Таблица 1. Население Владивостока[663]

Постоянно менявшееся число жителей, немалое число сезонных мигрантов и тех, кто избегал учета, – все эти факторы позволяют нам говорить лишь о приблизительных цифрах[664]. Тем не менее мы можем увидеть, что с конца 1890‐х по начало 1920‐х годов от трети до половины жителей Владивостока принадлежали к азиатским диаспорам, а самой большой группой всегда были китайцы. Колебания численности этой этнической группы во Владивостоке зависели от разных причин. В 1880‐е годы – после того как российские власти ввели для китайцев визы – число последних уменьшилось. Когда на рубеже веков была открыта Транссибирская магистраль и город стал развиваться быстрее, число китайцев среди его жителей, напротив, резко возросло. В 1911 году рост диаспоры снова замедлился: генерал-губернатором Приморской области был назначен Николай Гондатти, который предпринял активные действия для реализации императорского указа, запрещавшего брать на работу китайцев и корейцев.

Как в Сингапуре и в Сан-Франциско, китайская диаспора во Владивостоке была самой большой из азиатских, и при этом ей была свойственна высокая степень гендерного дисбаланса. Сколько бы китайцев ни проживало во Владивостоке в этот период, мужчин среди них было во много (до 40) раз больше, чем женщин. Эта проблема, хотя и в меньшей степени, затронула корейскую и японскую диаспоры. Наконец, гендерный дисбаланс существовал и среди русских – за счет присутствия в городе сухопутных войск и Тихоокеанского флота.

Во всех трех городах китайские кварталы располагались в центре города, в самых густонаселенных районах: очевидна тенденция к расселению по расовому признаку. В Сингапуре этому способствовал изначальный план поселения, в Сан-Франциско – более позднее создание этнических гетто. Во Владивостоке это произошло вопреки предоставленной свободе проживания. Этническую гомогенизацию городских территорий и их сегрегацию усиливало стремление мигрантов селиться там, где уже существовали институционализированные структуры их поддержки или экономические ниши, которые они могли занять. Сыграв важную роль в истории и культуре китайских иммигрантов, Чайна-тауны во всех трех городах устойчиво воспринимались как источник «желтой опасности» – иммигранты из империи Цин считались не поддающимися ассимиляции и вследствие этого опасными. Негативное отношение «белых» горожан к китайцам было вызвано еще и тем, что гендерный дисбаланс в диаспорах заставлял думать, что китайцы считают себя всего лишь временными жителями города.

ПЛОТНОСТЬ ЗАСЕЛЕНИЯ

Одной из главных причин отрицательного отношения к китайцам были ужасные условия, в которых многим из них приходилось жить. В Сингапуре китайцы строили в основном «в длину», а не «в высоту»: при необходимости расширить дом они не надстраивали этаж, а строили новое сооружение во дворе. Впоследствии дома соединялись друг с другом при помощи небольших надстроек длиной в целый квартал. Примером такого постоянного уплотнения может служить четырехэтажное жилое здание, занимавшее весь квартал между Саго-стрит и Саго-лейн: «Изначально оно состояло из двух отдельных домов, построенных спиной к спине… Один из них, по адресу Саго-стрит, д. 20-3, выходил фасадом на Саго-стрит, а другой, соответственно, на Саго-лейн и имел номер 18 по этому переулку. Сейчас же вход на первый этаж здания – с Саго-лейн, а на второй, третий и четвертый – только с Саго-стрит»[665]. Этот стиль застройки препятствовал попаданию в комнаты солнечного света и свежего воздуха, мешал вентиляции и вывозу нечистот, почему и считался опасным для здоровья[666].

В отличие от Сингапура, в Сан-Франциско и Владивостоке дома для китайцев строили по проектам европейских архитекторов. Но тот факт, что китайцы жили в трех-четырехэтажных домах, которым был не страшен пожар, не гарантировал, что условия жизни будут достойными. В Сан-Франциско, как писал один из современников, «многие дома в Чайна-тауне построены из кирпича и по правилам американской архитектуры», но жить в них все равно невозможно. «Когда китайцы поселяются в доме, они начинают его перестраивать и переделывать фасад… так что уже через несколько месяцев дом выглядит так, словно построен сто лет назад. Стены стоят черные, грязные, потерявшие свой изначальный цвет»[667]. Английский поэт, прозаик и журналист Редьярд Киплинг в сборнике эссе о его путешествии по Азии и США «От моря до моря» писал, что в сан-францисском Чайна-тауне в каждый дом «запихали… по сотне душ, которые влачили там жалкое существование в грязи и убожестве. Оценить последнее можете только вы, живущие в Индии»[668].

Как следует из текста того же Киплинга, в Сан-Франциско наблюдателю в целом было о чем поразмыслить, зайдя в Чайна-таун: «…Я наткнулся на четырехэтажное здание, переполненное китайцами, и нырнул в эту нору. Говорят, что подобные обиталища строятся по принципу айсберга, то есть на две трети они спрятаны под землей. …Кто-то попросил cumshaw и проводил меня в нижний подвал, где воздух был густ, как масло; горящие лампы прожигали в нем дыры не более квадратного дюйма в поперечнике. …До чего приятно видеть витрины магазинов и электрический свет!»[669]

Не важно, в какую сторону расширялись китайские дома – вертикально, под землю, как в Сан-Франциско, или горизонтально, как в Сингапуре: дефекты проектирования усугублялись тем, что на каждом этаже было множество крохотных комнаток без окон, куда не попадал ни солнечный свет, ни свежий воздух снаружи.

Журналист и писатель Томас Нокс вспоминал, как полицейский провел его по китайским ночлежным домам (несколько таких зданий стояло на Джексон-стрит в Сан-Франциско начала 1870‐х): «Мы с ним вошли в большое четырехэтажное здание, разделенное на крохотные квартирки, в которых китайцев было что пчел в улье. Он сказал, что тут их более шестисот человек ночует каждый день, все бедняки. Перед зданием в тротуаре есть узкая щель, в которую спускается узкая лесенка – по ней пройти может только один человек. Она ведет в подземные миры, и по этой лесенке он побежал, как крыса, только крикнув, чтобы мы следовали за ним и берегли головы. Скоро я понял, что надо было к нему прислушаться. В низу лестницы он снова зажег свечу и пройдя через низкое отверстие в стене, показал нам проход под улицей. Здесь в полной темноте ютились двадцать самых жалких бедняков, которым негде было переночевать… Пахло как в склепе: отвратительно воняли грязные лохмотья, но те, на ком они были надеты, пахли еще отвратительнее и выглядели хуже, чем узники Черной Калькуттской дыры. С потолка все время сочилась вода, стены были покрыты плесенью и огромными пятнами густой слизи. Как может человек здесь спать и умирать? За пять минут наша одежда промокла и пропиталась вонючими испарениями»[670].

Многие наблюдатели, например английская романистка Мэри Энн Харди (леди Дуфус Харди), поражались тому, как тесно было в китайских ночлежках: каждой комнаты в длину хватает на то, чтобы в ней лечь, а в ширину – чтобы вместить две койки и пространство для открытия двери. Но еще хуже, чем эта внушающая клаустрофобию теснота, жуткая вонь и грязь повсюду: «Здесь нет никакой вентиляции, и сюда не попадает ни дуновения воздуха, – если только через подвал, откуда мы вошли, и даже этот воздух предварительно проходит через парикмахерскую и ломбард»[671].

Чтобы решить эту проблему, власти Сан-Франциско приняли ряд мер. Например, в 1870 году было выпущено постановление об объеме воздуха. Согласно ему, на каждого жильца или постояльца должно было приходиться не менее 500 кубических футов (14,1 кубического метра) воздуха. За нарушение постановления ответственность в одинаковой мере несли и домовладельцы, и квартиросъемщики. Само по себе это постановление носило дискриминационный характер: полиция проверяла его соблюдение только в Чайна-тауне. Китайцы называли его «самым непростительным из всех законодательных актов Калифорнии»[672].

В Сингапуре и Владивостоке теснота, плохая вентиляция и антисанитария также беспокоили муниципальные власти. Владивостокский санитарный врач Повратов постоянно критиковал положение дел в центре города. Проведя в сопровождении полицейского и медицинского чиновника инспекцию жилищного фонда в 1910 году, он пришел к выводу, что все здания с нарушением жилищного режима в центральной части Владивостока населены исключительно китайцами. Санитарный врач указал, что к таким зданиям относятся дома на Корейской улице (№ 46), Фонтанной улице (№ 12 и № 16) и на Пекинской улице (№ 11). Главную же проблему, по его мнению, представляла Семеновская улица. В доме № 5, например, было 59 квартир, в которых жили 300–350 человек. Он отмечал, что многие китайцы снимали крохотные комнатушки без окон в мансарде, с потолком на уровне полутора метров от пола. В доме № 12 на той же улице положение было еще сложнее. В домовом журнале этого «тесного и грязного здания» перечислены около 500 жильцов 94 квартир. На самом деле жильцов было в два раза больше. В квартире № 2, в комнате размером менее 10 квадратных метров ночевало восемь человек. Уличные уборные подтекали, а весь задний двор был занят маленькими магазинчиками, пекарнями, трактирами, мастерскими, парикмахерскими, публичными домами и оперными притонами. Почти все они работали без лицензии[673].

Европейцы чаще всего объясняли их печальное состояние тем, что такова природа китайцев, их неотъемлемые расовые черты. Речь не шла о том, что скученность, духота и грязь – последствия социального неравенства. Даже те, кто возлагал вину за санитарное состояние китайских кварталов в трех портовых тихоокеанских городах на правительство и местных муниципальных чиновников и призывал ликвидировать скученность, сделав китайские кварталы более светлыми и чистыми, указывал на ответственность самих китайцев, обвиняя их в нечистоплотности. Таким образом, грязь и болезни в публичном дискурсе превращались в естественное проявление расовых особенностей, никак не связанное с социально-политическим контекстом жизни мигрантов. Видя причину болезней и высокой смертности в культурных особенностях китайского быта, чиновники системы здравоохранения избегали связывать смертность и болезни с бедностью и отсутствием доступа к экономическим благам и не задавались вопросом о социально-экономических условиях жизни мигрантов в городах. В сравнении с другими районами Владивостока, Сингапура и Сан-Франциско китайские кварталы оставались почти без внимания городских властей. Тот факт, что они находились в центре, ничего не менял.

Выступая на заседании совместного комитета обеих палат Конгресса в 1876 году, доктор медицины Артур Снаут, член комитета по здравоохранению Сан-Франциско, заступился за китайцев. Он заявил, что именно городские власти должны обеспечивать санитарную безопасность в Чайна-тауне: «Китайский квартал ненамного больше запущен, чем другие подобные ему части города. Он действительно выглядит неприятно, но это потому, что он перенаселен, а заботятся о нем меньше. Если бы городские власти приняли надлежащие меры и наладили уборку улиц и ливневую канализацию, я думаю, китайский квартал был бы не намного грязнее, чем район на вершине Телеграф-хилл, где я был пару дней назад… Все обвинения против китайцев сильно преувеличены. Я не хочу сказать, что чистоты в китайском квартале добиться нельзя. Там было бы чисто, если бы жителей принуждали содержать его в чистоте, а городские власти при этом исполняли бы свои обязанности»[674].

Еще одна причина антисанитарии, в которой жили китайцы, заключается в том, что подобное положение дел было выгодно домовладельцам. Во всех трех городах к концу XIX века сами китайцы составляли большинство среди застройщиков китайских кварталов; китайцы же арендовали здесь жилье. Лишь немногие из домовладельцев беспокоились о том, чтобы улучшить жилищные условия проживавших. Например, в Сан-Франциско дела обстояли следующим образом: «В Чайна-тауне недвижимость… сдавали с условием, что ремонт должен делать сам жилец. Контракт аренды жилья подписывали те, кто не жил в доме постоянно, арендаторами же были содержатели ночлежек, которые, как и другие домовладельцы, хотели только получить свои деньги, белые риелторы брали с них все, что можно взять, при этом сам белый домовладелец в доме вообще не появлялся… Когда менялось руководство комитета по здравоохранению, вновь назначенные чиновники ставили на голосование вопрос об очистке Чайна-тауна от грязи. В квартал приезжала команда с белилами и фумигаторами. Но китайцы быстро поняли: „Чистят там, где не платят“, и стали платить полиции, чтобы их не трогали. Эти судорожные попытки что-то улучшить длились годами, и ни одного белого домовладельца так и не смогли заставить обеспечить чистоту, хотя в других частях города они были обязаны это делать»[675].

Вплоть до вспышки бубонной чумы, которая разразилась в Сан-Франциско в 1900 году, у городских властей не получалось заставить домовладельцев китайского квартала нести ответственность за состояние недвижимости, которой они владели. Только после эпидемии здания стали приводить в порядок, а в Чайна-таун провели канализацию[676].

«КИТАЙСКИЕ» БОЛЕЗНИ

Будучи портовыми городами, Сингапур, Владивосток и Сан-Франциско особенно страдали от инфекционных заболеваний. Летом 1911 года городской голова Владивостока Василий Петрович Маргаритов так описывал исключительное положение своего города по сравнению с остальными в Российской империи: «Город Владивосток, как крепость, военный порт и порт торговый, имеющий соприкосновение с многочисленными странами Востока и Запада, с моря и со всех суши окружен некультурным народом, у которого ежегодно свирепствуют какие-либо эпидемии, или чума, или холера, тиф, скарлатина, дифтерит и другие…»[677]

Во всех трех городах показатели смертности сильно разнились в зависимости от расы. С азиатским населением, особенно с китайцами, ассоциировались вспышки инфекционных заболеваний, например холеры. Это убеждение подкрепляла и статистика по районам города: те кварталы, где холера и другие болезни, связанные с антисанитарией, сильнее всего поражали жителей, были населены китайцами[678].

Во время эпидемии чумы в Сан-Франциско (1900–1904) от этой болезни умерло 118 человек (подтвержденное число смертей), среди них большинство были китайцами[679]. Жители Сан-Франциско европейского происхождения считали китайцев угрозой экономическому, социальному и культурному благосостоянию всего города[680]. Стигматизация китайцев как нежелательных иностранцев была широко распространена. Подобные представления разделяли врачи и чиновники системы здравоохранения второй половины XIX века, доказывавшие в своих работах, что этническое происхождение – важнейший фактор при выявлении и лечении заболеваний и контроле за пандемиями[681]. Таким образом, предубеждение получало статус научного факта.

С приходом пандемии в 1900 году в Чайна-тауне Сан-Франциско несколько раз вводился карантин. Жители китайского квартала страдали не только от неприкрытого расизма самого карантина, но и от его экономических последствий[682]. Даже когда режим ограничений был снят, в печати регулярно появлялись синофобские высказывания о Чайна-тауне и его обитателях. Так, в декабре 1902 года автор статьи в «Сан-Франциско Хроникл» утверждал: «Они живут как свиньи, а потому их обиталища скорее напоминают хлев, чем человеческое жилище»[683]. Стигматизируя китайцев и выставляя их в публичном дискурсе переносчиками заразы, врачи, политики и другие городские элиты требовали вообще избавиться от Чайна-тауна или хотя бы перенести его куда-нибудь на окраину[684].

Во Владивостоке власти предлагали выселить из города подданных империи Цин еще в середине 1880‐х годов. В отличие от Сан-Франциско и Сингапура, Владивосток находился близко к Китаю, что сильно облегчало миграцию китайских чернорабочих и импорт мяса и скота из Маньчжурии на российский Дальний Восток. С самого начала российские власти осознавали, какой риск для них представляет в значительной степени открытая сухопутная граница и короткий морской путь в Китай.

Начиная с 1886 года холера ежегодно приходила из Японии и Кореи в прибрежные области России. В 1889 году мощная вспышка болезни произошла во Владивостоке. В 1895 году холеру в город вновь занесли китайские рабочие, но благодаря принятым мерам предосторожности ее распространение удалось ограничить. Городская полиция изолировала дома, в которых были зараженные. Китайские жители Владивостока, не доверяя российским докторам, отказывались сообщать властям о случаях заражения холерой.

После вспышки холеры в 1890 году специальная комиссия осмотрела жилища китайцев, еще раз подтвердив «крайную скученность и невозможную санитарную обстановку в городских квартирах китайцев»[685]. Никаких мер по их выселению в этот момент принято не было[686]. Эпидемия чумы в Маньчжурии в 1911 году оказалась более значимой для китайской диаспоры: до 1914 года рынок труда в Российской империи был для них официально закрыт. Границы снова открыли лишь после начала Первой мировой войны. Несмотря на это ограничение, значительную часть населения Владивостока по-прежнему составляли китайцы. Летом 1913 года, «принимая во внимание антисанитарные условия, в которых живут китайцы и опасность того, что в случае вспышки инфекционных заболеваний возникнет угроза медицинского характера всему городу», военный губернатор Приморской области М. М. Манакин потребовал, чтобы городские власти руководствовались интересами безопасности города, а не отдельных домовладельцев[687]. Уполномоченный Министерства иностранных дел и глава Амурской экспедиции В. В. Граве призвал как можно скорее разрешить этот вопрос, так как «во Владивостоке китайцы проживают в самом центре города… по улицам, параллельным главной артерии города – Светланской, вблизи главных базаров города… Обойдя лично эти улицы и заходя внутри дворов в лавки, бани и даже на чердаки и в подвалы, я был удивлен той картиной, которая открылась передо мной. Грязь, ужасный запах, скученность населения мне напомнили самые худшие кварталы Китайской части города Пекина…»[688]

Китайский ночлежный дом «Глобус» на Джексон-стрит в сан-францисском Чайна-тауне. На карикатуре из иллюстрированного еженедельного журнала «Thistleton’s Illustrated Jolly Giant» показаны комнаты с койками в несколько ярусов, маленький оспенный изолятор, подземное китайское кладбище и другие помещения, которые часто ассоциировали с домами, в которых жили китайцы[689]

Хотя после окончания эпидемий столь крайние мнения в прессе уже не высказывались, культурные особенности китайского быта по-прежнему оставались популярной темой в публичном дискурсе всех трех городов. Для горожан с европейским культурным бэкграундом китайские кварталы Сан-Франциско, Владивостока и Сингапура оставались инородным телом внутри города. Городские газеты не переставали предупреждать о том, что в городе по-прежнему живут китайцы, создавая своим присутствием опасность для здоровья граждан. Так, российская «Далекая окраина» сообщала в 1907 году своим читателям: «Тысячи утомленных, грязных, бедно одетых сынов Китая наводнили Владивосток… и захватили всю торговлю и все профессии… Чистота вашего двора и роскошь одежды не предохранят вас от холеры. Вас заразит этот ужасный гость через заднее крыльцо, через кухонных вшей, через посредство дешевых поваров, нянек и лакеев»[690]. В рамках общественных представлений вспышки чумы и других заболеваний начала века еще сильнее закрепили существовавшие оценки китайской диаспоры[691].

* * *

В тихоокеанских портовых городах люди европейского происхождения жили в постоянном контакте с китайскими соседями. Острые политические дискуссии о здравоохранении, гигиене и жилищных условиях подпитывались подозрениями, что представители китайской общины – это скрытые носители инфекционных заболеваний. Для жителей трех тихоокеанских городов «улучшить здравоохранение» часто означало «изгнать китайцев» из центра. Даже в ХХ веке журналисты, политики и популисты на азиатской и американской сторонах Тихого океана в брошюрах, эссе и газетных статьях часто озвучивали старые предрассудки и делали китайцев средоточием порока. В целом сходство структурных ограничений, которые не давали китайцам переселиться за пределы городских гетто в Сингапуре, Владивостоке и Сан-Франциско, формировали вполне универсальные антикитайские стереотипы в этих трех региональных контекстах.

Список сокращений

АКАК – акты, собранные Кавказской археографической комиссией

ГАИО – Государственный архив Иркутской области

ГАКК – Государственный архив Красноярского края

ГАНО – Государственный архив Новосибирской области

ГАОО – Государственный архив Оренбургской области

ГАПК (Владивосток) – Государственный архив Приморского края

ГАПК (Пермь) – Государственный архив Пермского края

ГА РФ – Государственный архив Российской Федерации

ГАСО – Государственный архив Смоленской области

ГАТ – Государственный архив в г. Тобольске

ГАТО (Томск) – Государственный архив Томской области

ГАТО (Тула) – Государственный архив Тульской области

ГАШ – Государственный архив в г. Шадринске

ГИАОО – Государственный исторический архив Омской области

ИРЛИ РАН – Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук

ГА РТ – Государственный архив Республики Татарстан

НИУ ВШЭ – Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

НСБ РГИА – научно-справочная библиотека Российского государственного исторического архива

ОР РГБ – отдел рукописей Российской государственной библиотеки

ОР РНБ – отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи

РГАДА – Российский государственный архив древних актов

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

РГИА – Российский государственный исторический архив

РГИА ДВ – Российский государственный исторический архив Дальнего Востока

РИО – Российское историческое общество

LVIA – Lietuvos valstybės istorijos archyvas (Литовский государственный исторический архив)

Об авторах

Екатерина Михайловна Болтунова – профессор, заведующий Международной лабораторией региональной истории России Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»

Владислав Викторович Боярченков – ассоциированный сотрудник Международной лаборатории региональной истории России Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»

Алексей Александрович Волвенко – доцент, заместитель директора по научной работе Таганрогского института имени А. П. Чехова (филиал Ростовского государственного экономического университета)

Ольга Евгеньевна Глаголева – независимый исследователь

Евгений Адольфович Крестьянников – профессор, руководитель Лаборатории исторической и экологической антропологии Тюменского государственного университета

Сергей Валентинович Любичанковский – профессор, заведующий кафедрой истории России Оренбургского государственного педагогического университета, ведущий научный сотрудник Самарского федерального исследовательского центра

Кэтрин Пикеринг Антонова – профессор Куинс-колледжа Городского университета Нью-Йорка

Иван Александрович Попп – доцент, начальник Управления научно-образовательной и проектной деятельностью Уральского государственного педагогического университета

Виллард Сандерленд – научный руководитель Международной лаборатории региональной истории России Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»; профессор Университета Цинциннати

Марк А. Содерстром – профессор, заведующий кафедрой истории Орорского университета

Дарюс Сталюнас – старший научный сотрудник Института истории Литвы

Сёрен Урбански – директор Тихоокеанского регионального отделения Германского исторического института в Вашингтоне

Амиран Тариелович Урушадзе – научный сотрудник Южного научного центра Российской академии наук

Сноски

1

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ. Перевод с английского Владимира Макарова.

2

The US National Geographic Society // https://www.nationalgeographic.org/maps/united-states-regions/ (дата обращения: 10.06.2021).

3

Defending Australia and Its National Interests. Defense White Paper (Australian Government, Department of Defense, May 2013). P. 7 // https://www.globalsecurity.org/military/library/report/2013/australia-wp-2013.pdf (дата обращения: 10.06.2021). См. также: Wilkins T. S. Australia and the Indo-Pacific: A Region in Search of a Strategy, or a Strategy in Search of a Region? // Instituto per gli Studi di Politica Internazionale (04.06.2018) (https://www.ispionline.it/it/pubblicazione/australia-and-indo-pacific-region-search-strategy-or-strategy-search-region-20694) (дата обращения: 10.06.2021).

4

Abadi M. Even the US Government Can’t Agree on How to Divide up the States into Regions // Insider. 10.05.2018 (https://www.businessinsider.com/regions-of-united-states-2018-5#lastly-the-petroleum-administration-for-defense-uses-this-map-of-five-regions-originally-drawn-up-in-1942-to-ration-the-countrys-gasoline-10) (дата обращения: 10.06.2021).

5

Stuch S. Regionalismus in Sibirien im frühen 20. Jahrhundert // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2003. № 4 (51). P. 550.

6

Van Langenhove L. What is a Region? Towards a Statehood Theory of Regions // Contemporary Politics. 2013. № 4 (19). P. 2.

7

Ayers E. L., Onuf P. S. Introduction // All Over the Map: Rethinking American Regions (ed. by E. L. Ayers, P. Nelson Limerick, S. Nissenbaum, P. S. Onuf). Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1996. P. 5.

8

Об указе 1764 года и ранней истории Новороссии см.: Nolde B. La formation de l’empire russe: Études, notes et documents. Vol. 2. Paris: Princeton University Press, 1953. P. 242–258; Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775–1800 гг. М.: Изд. Академии наук СССР, 1959; и Le Donne J. P. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princeton: Princeton University Press, 1984. P. 299–306. Об имперском обычае давать новым регионам имена старых с добавлением «Новый» см.: Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. New York: Verso, 1983. P. 187–188. Американский специалист по топонимам Дж. Стюарт полагает, что начало этому положила Испания, назвав Мексику «Новой Испанией» и тем самым открыв «новый способ наименования» (Stewart G. Names on the Land: A Historical Account of Place-Naming in the United States. Boston: Houghton Mifflin Company, 1967. P. 23).

9

Castelnau G. de. Essai sur l’histoire ancienne et moderne de la Nouvelle Russie. Vol. 1. Paris: Rey et Gravier, 1820. P. 11. О развитии Новороссии в начале XIX века см.: Дружинина Е. И. Южная Украина в 1800–1825 гг. М.: Наука, 1970. См. также: Herlihy P. Odessa: A History 1794–1914. Cambridge: Harvard University Press, 1986. P. 21–141; и Martin T. The Empire’s New Frontiers: New Russia’s Path from Frontier to Okraina // Russian History/Histoire Russe. 1992. № 1–4 (19). P. 181–201.

10

Скальковский А. А. Сравнительный взгляд на Очаковскую область в 1790 и 1840 годах // Записки Одесского общества истории и древностей. 1844. Т. 1. С. 257–258.

11

Gorizontov L. The «Great Circle» of Interior Russia: Representations of the Imperial Center in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 (ed. by J. Burbank, M. v. Hagen, A. Remnev). Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 69.

12

Акунин Б. История Российского государства. Т. 1. От истоков до монгольского нашествия. Часть Европы. М.: АСТ, 2013. С. 3. Интересную критику государственнического подхода Акунина см.: Герасимов И. L’État, c’est tout: «История Российского государства» Бориса Акунина и канон национальной истории // Ab Imperio. 2013. № 4. С. 219–230.

13

Маяковский В. В. Прочти и катай в Париж и в Китай // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. В 13 т. Т. 10. М.: Художественная литература, 1955. С. 257.

14

Более широкий обзор того, как национальная история обесценивает региональный взгляд, см.: Applegate C. A Europe of Regions: Reflections on the Historiography of Sub-National Places in Modern Times // American Historical Review. 1999. № 4 (104). P. 1157–1182.

15

О том, как советское правительство в хрущевский период развивало местное и региональное историческое знание как фактор усиления патриотизма, см.: Donovan V. «How Well Do You Know Your Krai?» The Kraevdenie revival and Patriotic Politics in Late Khrushchev-Era Russia // Slavic Review. 2015. № 3 (74). P. 464–483.

16

Западные окраины Российской империи (под ред. М. Д. Долбилова и А. И. Миллера). М.: Новое литературное обозрение, 2006; Сибирь в составе Российской империи (под ред. Л. М. Дамешек и А. В. Ремнёва). М.: Новое литературное обозрение, 2007; Северный Кавказ в составе Российской империи (под ред. В. О. Бобровникова и И. Л. Бабич). М.: Новое литературное обозрение, 2007; Центральная Азия в составе Российской империи (под ред. С. Н. Абашина, Д. Ю. Арапов и Н. Е. Бекмахановой). М.: Новое литературное обозрение, 2008; Кушко А., Таки В. Бессарабия в составе Российской империи (1812–1917). М.: Новое литературное обозрение, 2012. Критическое осмысление целей, достижений и ограничений серии см. в комментариях в журнале Ab Imperio (2008. № 4. P. 358–519).

17

Gorizontov L. Anatolii Remnev and the Regions of the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2015. № 4 (16). P. 908.

18

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca: Cornell University Press, 2004. P. 47.

19

В докладе П. Д. Киселева акцент был сделан на казахской Букеевской Орде, которая в XIX веке располагалась в широком пространстве между Волгой и Уралом. Более подробно об интересном докладе Киселева и об управлении этим регионом в позднемосковский и имперский период см.: Трепавлов В. В. «В царстве другого царства быть не может»: Вассальные владения в составе России (XVII – начало XX в.) // Российская история. 2015. № 3. С. 3–14.

20

Об этом см.: Scott J. C. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven: Yale University Press, 1998.

21

Pickering Antonova K. Discovering Russian Regions: Fruits of the Archival Turn in Imperial Russian History // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2020. № 4 (21). P. 892. Несколько новейших работ по теме на английском языке: Lounsbery A. Life Is Elsewhere: Symbolic Geography in the Nineteenth-Century Russian Novel. Ithaca: Northern Illinois University Press, 2019; Russia’s Regional Identities: The Power of the Provinces (ed. by E. W. Clowes, G. Erbslöh, A. Kokobobo). New York: Routledge, 2018; Smith-Peter S. Imagining Russian Regions: Subnational Identity and Civil Society in Nineteenth-Century Russia. Leiden: Brill, 2018.

22

Saunders D. Regional Diversity in the Later Russian Empire // Transactions of the Royal Historical Society. 2000. Vol. 10. P. 144.

23

О ценности межрегионального подхода в контексте истории Российской империи см. новаторские труды А. И. Куприянова: «Культура городского самоуправления русской провинции. Конец XVIII – первая половина XIX в.» (М., 2009) и «Выборы в русской провинции (1775–1861 гг.)» (М., 2017).

24

Ремнёв А. В. Региональный нарратив в новой имперской истории // Вестник Омского университета. 2004. № 4. С. 7.

25

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ.

26

Л. Р. [Лаврский К. В.] Из воспоминаний казанского студента // Первый шаг: Провинциальный литературный сборник. Казань, 1876. С. 406–413; Смирнов И. В Казанском университете. 1860–1861. (Страничка из жизни и мечтаний 60‐х годов) // Русские ведомости. 1905. № 45.

27

Чернышев Е. И. Предисловие: Щапов А. П. Неизданные сочинения // Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. 1926. Т. 33. Вып. 2–3. С. 1.

28

Щапов А. П. Общий взгляд на историю великорусского народа // Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. 1926. Т. 33. Вып. 2–3. С. 13–14.

29

Григорьев А. А. [рец. на: ] Костомаров Н. И. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. СПб., 1863 // Время. 1863. № 1. С. 93; Бестужев-Рюмин К. Н. Сочинения К. Д. Кавелина. Статья I // Отечественные записки. 1860. № 4. С. 75–76; Бестужев-Рюмин К. Н. Философия истории и Московское государство // Отечественные записки. 1860. № 11. С. 8.

30

Щапов А. П. Великорусские области и смутное время // Щапов А. П. Сочинения. В 3 т. СПб.: Изд. М. В. Пирожкова, 1906. Т. 1. С. 653–654; Щапов А. П. Земские соборы в XVII столетии. Собор 1642 г. // Там же. Т. 1. С. 710.

31

Starr F. S. Decentralization and Self-Government in Russia, 1830–1870. Princeton: Princeton University Press, 1972. P. 90–106.

32

РГИА. Ф. 777. Оп. 26. Д. 69. Л. 4.

33

Валуев П. А. Дневник министра внутренних дел. В 2 т. М.: Изд-во АН СССР, 1961. Т. 1: 1861–1864. С. 138.

34

Кавелин К. Д. [рец. на: ] Соловьев С. М. История отношений между князьями Рюрикова дома. М., 1847 // Кавелин К. Д. Сочинения. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1897. Стб. 277.

35

Щапов А. П. Общий взгляд на историю великорусского народа. С. 12; Он же. Великорусские области и Смутное время. С. 648.

36

Он же. Общий взгляд на историю великорусского народа // Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. 1926. Т. 33. Вып. 2–3. С. 17.

37

Щапов А. П. Областные земские собрания и советы // Сборник статей, недозволенных цензурою в 1862 году. СПб.: Тип. Морского министерства, 1862. Т. 1. С. 31–32.

38

Костомаров Н. И. О значении критических трудов Константина Аксакова по русской истории. СПб.: Тип. Н. Тиблена и комп., 1861. С. 4.

39

Там же. С. 28.

40

Павлов П. В. О некоторых земских соборах XVI и XVII столетий // Отечественные записки. 1859. № 3. С. 151.

41

Он же. Тысячелетие России // Месяцеслов на 1862 год. СПб., [1861]. С. 4–5.

42

К. Б. Р. [Бестужев-Рюмин К. Н.] [рец. на: ] Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1858. Т. 8. // Отечественные записки. 1858. № 8. С. 55.

43

Бестужев-Рюмин К. Н. Сочинения К. Д. Кавелина. Статья I // Отечественные записки. 1860. № 4. С. 75–76, 83.

44

Он же. Сочинения К. Д. Кавелина. Статья II // Отечественные записки. 1860. № 5. С. 23.

45

Дмитриев Ф. М. [рец. на: ] Сочинения Кавелина. М., 1859. В 4 ч. // Московские ведомости. 1860. № 185. С. 1464.

46

Бестужев-Рюмин К. Н. [рец. на: ] Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1851–1859. Т. 1–9; СПб., 1860. Т. 10 // Отечественные записки. 1860. № 9. С. 6–9.

47

Он же. Философия истории и Московское государство // Отечественные записки. 1860. № 11. С. 8–9.

48

Дмитриев Ф. М. Ответ г. Бестужеву-Рюмину // Московские ведомости. 1860. № 209. С. 1657.

49

Бестужев-Рюмин К. Н. Философия истории и Московское государство // Отечественные записки. 1860. № 11. С. 1–2.

50

Соловьев С. М. [рец. на: ] Киевлянин: [альманах] (изд. М. Максимович). Киев: Университетская тип., 1841 // Москвитянин. 1844. № 12. С. 517. Ср.: Погодин М. П. [рец. на: ] Козловский А. Взгляд на историю Костромы. М.: Тип. Н. Степанова, 1840; Иванчин-Писарев Н. День в Троицкой Лавре. М.: Тип. А. Семена при Медико-хирург. акад., 1840; Он же. Вечер в Симоновом монастыре. М.: Тип. Н. Степанова, 1840; Он же. Утро в Новоспасском. М.: Тип. А. Семена при Медико-хирург. акад., 1840; Снегирев И. М. Путевые записки о Троицкой Лавре. М.: Тип. А. Семена при Медико-хирург. акад., 1840; Крылов И. З. Достопамятные могилы в Московском Высоко-Петровском монастыре. М.: Тип. Лазаревых ин-та вост. яз., 1841 // Москвитянин. 1841. Ч. 2. С. 481.

51

Інститут рукопису Національної бібліотеки України ім. В. І. Вернадського. Ф. 22. Д. 457. Л. 1.

52

Б. [Бестужев-Рюмин К. Н.] Владимирский сб.: Материалы для статистики, этнографии, истории и археологии Владимирской губернии. Собр. К. Н. Тихонравов. М., 1857 // Московские ведомости. 1857. № 67. Он же. Различные направления в изучении русской народности. Пермский сб. Повременное изд. Кн. 2. М., 1860 // Отечественные записки. 1860. № 3. С. 24–44; Щапов А. П. Великорусские области и Смутное время. С. 653.

53

Дмитриев Ф. М. [рец. на: ] Сочинения Кавелина. М., 1859. В 4 ч. // Московские ведомости. 1860. № 185. С. 1465.

54

Он же. Ответ г. Бестужеву-Рюмину // Московские ведомости. 1860. № 209. С. 1656; Костомаров Н. И. Вступительная лекция в курс русской истории, читанная проф. Н. И. Костомаровым в Имп. Санкт-Петербургском университете // Русское слово. 1859. № 12. С. II, VI–VII.

55

Дмитриев Ф. М. [рец. на: ] Сочинения Кавелина. М., 1859. В 4 ч. // Московские ведомости. 1860. № 185. С. 1465.

56

Бестужев-Рюмин К. Н. [рец. на: ] Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1851–1859. Т. 1–9; СПб., 1860. Т. 10 // Отечественные записки. 1860. № 9. С. 7.

57

Дмитриев Ф. М. Ответ г. Бестужеву-Рюмину // Московские ведомости. 1860. № 209. С. 1657.

58

Бестужев-Рюмин К. Н. Философия истории и Московское государство // Отечественные записки. 1860. № 11. С. 15–16.

59

Бестужев-Рюмин К. Н. [рец. на: ] Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1851–1859. Т. 1–9; СПб., 1860. Т. 10 // Отечественные записки. 1860. № 9. С. 7.

60

Кавелин К. Д. [рец. на: ] Погодин М. П. Историко-критические отрывки. М., 1846 // Кавелин К. Д. Сочинения. Стб. 233.

61

Бестужев-Рюмин К. Н. Философия истории и Московское государство // Отечественные записки. 1860. № 11. С. 16.

62

Костомаров Н. И. Вступительная лекция в курс русской истории, читанная проф. Н. И. Костомаровым в Имп. Санкт-Петербургском университете // Русское слово. 1859. № 12. С. XI–XII.

63

Бестужев-Рюмин К. Н. [рец. на: ] Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1851–1859. Т. 1–9; СПб., 1860. Т. 10 // Отечественные записки. 1860. № 9. С. 7–9.

64

[Щапов А. П.] Строенье русской земли. Статья. Корректура журнала «Современник» // ИРЛИ РАН. Рукописный отдел. Ф. 628. Оп. 2. Д. 218. Л. 1.

65

Щапов А. П. Великорусские области и Смутное время. С. 652.

66

Костомаров Н. И. Мысли о федеративном начале в древней Руси // Костомаров Н. И. Собр. соч. Исторические монографии и исследования. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1903. Кн. I. Т. 1. С. 10–13.

67

Щапов А. П. Общий взгляд на историю великорусского народа. С. 15–16.

68

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 96–98.

69

Фуко М. Что такое просвещение? // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью (пер. с фр. С. Ч. Офертаса под общ. ред. В. П. Визгина и Б. М. Скуратова). М.: Праксис, 2002. Ч. 1: Статьи и интервью 1970–1984. С. 335–359.

70

Перевод с английского Владимира Макарова.

71

Mendels F. F. Proto-Industrialization: The First Phase of the Industrialization Process // Journal of Economic History. 1972. № 31. P. 269–271. Статья основана на диссертации Мендельса, написанной в 1969 году. Протоиндустриализацию он определяет как товарное производство, включающее также сбыт продукции за пределами региона. Производство при этом ведет квалифицированная и специализирующаяся на определенном виде работы рабочая сила, которая действует скоординированно.

72

Пока для этого сделано крайне мало. Обзор существующих исследований протоиндустриализации см. в изд.: European Proto-Industrialization: An Introductory Handbook (ed. by Sheilagh Ogilvie and Markus Cerman). Cambridge University Press, 1996.

73

См.: Blackwell W. L. The Beginnings of Russian Industrialization, 1800–1860. Princeton: Princeton University Press, 1968; Gestwa K. Proto-Industrialisierung in Russland: Wirtschaft, Herrschaft und Kultur in Ivanovo und Pavlovo, 1741–1932. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1999; Melton E. Proto-Industrialization, Serf Agriculture and Agrarian Social Structure: Two Estates in Nineteenth-Century Russia // Past & Present. 1987. № 115. P. 69–106; Rudolph R. L. Agricultural Structure and Proto-Industrialization in Russian Economic Development with Unfree Labor // Journal of Economic History. 1985. № 1 (45). P. 47–69; Wallace D. Entrepreneurship and the Textile Industry: From Peter the Great to Catherine the Great // Russian Review. 1995. № 54. Из работ на русском языке см. фундаментальные труды А. В. Чаянова, а также следующие публикации: Пажитнов К. А., Мешалин И. В. Текстильная промышленность крестьян Московской губернии в XVIII и первой половине XIX века. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1950. Обзор последующей дискуссии см. в работе: Волков В. В. Спор о русской промышленности XVIII – первой половины XIX века: два проблемных вопроса отечественной историографии // Вестник Челябинского государственного университета. 2007. № 3. С. 115–122.

74

Ричард Рудольф говорит даже об индустриализирующемся «севере» и сельскохозяйственном «юге», вероятно, перенося на Россию модель американской истории. О регионах и региональном развитии в России см.: Smith-Peter S. Imagining Russian Regions: Subnational Identity and Civil Society in Nineteenth-Century Russia. Leiden: Brill, 2018; Russia’s Regional Identities: The Power of the Provinces (ed. by E. W. Clowes, G. Erbslöh, A. Kokobobo). New York: Routledge, 2018; Lounsbery A. Life Is Elsewhere: Symbolic Geography in the Nineteenth-Century Russian Novel. Ithaca: Northern Illinois University Press, 2019. В исследовании Кэтрин Евтухов о Нижегородской губернии показано, как в отдаленных деревнях (в основном на каменистом и покрытом лесами севере губернии) существовала специализация в отношении ремесел, продукцию которых сбывали далеко от места производства через Нижегородскую ярмарку. Наиболее интересный пример – нынешний Семеновский район, где делали деревянные ложки. Ремесленного текстильного производства там не было, хотя существовало несколько мануфактур, устроенных помещиками. Нижегородская ярмарка помогала продавать разные виды вышивки по всей империи. См.: Evtuhov C. Portrait of a Russian Province: Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011. P. 60.

75

По оценке Б. Горшкова, в центральных российских губерниях (Костромской, Тверской, Владимирской и Ярославской) было более ста «больших протоиндустриальных и торговых деревень», которые «превосходили» многие города «по числу жителей и по экономическому развитию» (A Life Under Russian Serfdom: The Memoirs of Savva Dmitrievich Purlevskii, 1800–1868 (transl. and ed. by B. Gorshkov). Budapest: CEU Press, 2005. P. 15–16). См. также работу К. Евтухов (Evtuhov C. Portrait of a Russian Province: Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod) о ремесленных деревнях в Нижегородской губернии. На Урале и в Донбассе существовали не только «домашние» «индустрии до индустриализации». Об организации вязального производства и сбыте его продукции см. работы Ирены Турнау, скрупулезно собравшей мелкие отсылки и упоминания о нем во множестве российских источников, повествующих о торговле и промышленности. В целом в таких источниках редко обращают внимание на чулки и подобные «мелочи». См., например: Turnau I. Aspects of the Russian Artisan: The Knitter of the Seventeenth to the Eighteenth Century // Textile History. 1973. № 1 (4). P. 9.

76

В статье, посвященной торговле лесопродукцией в принадлежавшем графине Ливен костромском поместье, Эдгар Мелтон уделяет внимание специфическому региональному контексту этого производства. К последним относится близость поместья к Волге, делавшая производство непрерывным. Назвать его «протоиндустриальным» вряд ли возможно, поскольку ремесла были лишь частью всего процесса, в основном сосредоточенного на производстве и сбыте древесины. См.: Melton E. The Magnate and her Trading Peasants in Serf Russia: Countess Lieven and the Baki Estate, 1800–1820 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1999. № 47. P. 40–55.

77

Эта аргументация наиболее подробно изложена в кн.: Kolchin P. Unfree Labor: American Slavery and Russian Serfdom. Cambridge: Belknap Press, 1990.

78

См.: Пикеринг Антонова К. Господа Чихачёвы. Мир поместного дворянства в николаевской России. М.: Новое литературное обозрение, 2019; прежде всего гл. 3. В последние три десятилетия крепостного права у Чихачёвых было от 300 до 500 крестьян.

79

О полностью индустриализированном производстве в Иваново написано много работ, но они чаще всего затрагивают период после отмены крепостного права и посвящены политической истории или истории рабочей силы, а не текстильному производству как таковому. Важным исключением стала работа Алисон Смит о сложном переходе от крепостного производства к промышленности современного типа (Smith A. A Microhistory of the Global Empire of Cotton: Ivanovo, the Russian Manchester // Past and Present. 2019. № 244. P. 163–193). Дэйв Претти также делает акцент на периоде окончательной индустриализации производства, но в историческом обзоре раннего периода производства хлопковых тканей в России отмечает, что оно выросло из существовавшего ранее производства льняных тканей. Этому процессу способствовало отсутствие внимания государства, которому нужна была шерстяная и льняная продукция для нужд армии: «отсутствие государственного заказа означало, что спрос регулировался исключительно рыночными средствами, а это придавало хлопковой промышленности гибкость, которой никогда не могли похвастаться конкуренты в других областях текстильной индустрии» (Pretty D. The Cotton Textile Industry in Russia and the Soviet Union // The Ashgate Companion to the History of Textile Workers, 1650–2000. London: Routledge, 2010. P. 421–448). Однако Претти опирается прежде всего на те же источники, проблема которых, как было показано выше, – в неточном понимании технологий, а также в телеологичности оценок (см. работы: Blackwell W. L. The Beginnings of Russian Industrialization; Gestwa K. Proto-Industrialisierung in Russland; Пажитнов К. А., Мешалин И. В. Текстильная промышленность крестьян Московской губернии в XVIII и первой половине XIX века). Аргументация идет по кругу: хлопковая промышленность развивалась успешно благодаря своей «гибкости», потому что гибкость – залог успеха. На самом деле гораздо большее значение имело то, что она возникла в удачный момент и задействовала определенные технологии. В статье Претти также утверждается, что хлопок вытеснил лен, потому что цены на импортный хлопок упали, но автор совершенно не замечает, что лен как местный материал никогда не был дорогим сырьем. Хлопковое и льняное производство различались по технологическим условиям подготовки волокна и работы с пряжей. Даже в Британии подготовку и прядение хлопка механизировали намного раньше, чем аналогичные операции со льном. Кроме того, из этих двух типов ткани получалась абсолютно разная продукция. Набивные льняные ткани средней плотности действительно уступили место набивным хлопковым, как только стало возможным импортировать плотную британскую хлопковую нить. Но грубые (например, холст или марля) или узорчатые льняные ткани (например, камка/дамаст или шотландка) по-прежнему производились на ручных ткацких станках из спряденных вручную нитей. Претти утверждает, что запрет на экспорт британских станков для текстильной промышленности, существовавший до 1842 года, означал, что «прядильное производство в России было неконкурентоспособно» (Pretty D. The Cotton Textile Industry in Russia and the Soviet Union. P. 425–426), но это верно, лишь если сравнивать позиции России и Британии на международном рынке и только применительно к хлопковым тканям.

80

Подробнее о текстильном производстве в поместьях Чихачёвых см.: Pickering Antonova K. The Thickness of a Plaid: Textiles on the Chikhachev Estate in 1830s Vladimir Province // The Life Cycle of Russian Things: From Fish Guts to Faberge, 1600-present (ed. by T. Starks, M. Romaniello, A. K. Smith) (готовится к публикации в 2021 году) и Pickering Antonova K. «Prayed to God, Knitted a Stocking»: Needlework on a Nineteenth-Century Russian Estate // Experiment: A Journal of Russian Culture. 2016. № 22. P. 1–12. О семействе Чихачёвых см.: Пикеринг Антонова К. Господа Чихачёвы: Мир поместного дворянства в николаевской России.

81

Даже те авторы, что изучили всего один или два кейса, склонны делать широкие выводы, опираясь на крайне недифференцированные противопоставления регионов (например, Черноземье/Нечерноземье).

82

Урожаи в сельском хозяйстве и способы уплаты оброка довольно сильно различались в пределах одной и той же Владимирской губернии. См.: Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. 6. Ч. 2 (Владимирская губерния) и Статистическое управление Владимирской области. Народное хозяйство Владимирской области: Статистический сборник. Горький: Гос. статистическое изд-во, 1958; а также: Пикеринг Антонова К. Господа Чихачёвы, гл. 1.

83

Военно-статистическое обозрение. Т. 6. Ч. 2. С. 149, 159.

84

В Китае и Индии самопрялки появились намного раньше (около 1000 года н. э.), при этом независимо друг от друга. Они использовались для прядения хлопковой нити. «Большое колесо» – самый ранний тип самопрялки в Европе – было приспособлено для работы с шерстяной или хлопковой нитью. К 1480 году был изобретен и приводной механизм, а к 1524 году – ножная педаль для вращения колеса. Вращаясь, колесо пряло из волокна нить, которая сразу наматывалась на катушку, экономя таким образом усилия пряхи. Со временем самопрялки стали использовать и для другого сырья, но существовали ограничения: самопрялка была настроена на волокна определенных параметров. Даже на сегодняшних колесных прядильных устройствах не получается так плотно скручивать нити (для основы в ткацком производстве), как если прясть их на веретене. См.: Hart P. Wool: Unraveling an American Story of Artisans and Innovation. Atglen: Schiffer Publishing Ltd., 2017. P. 32; White L. Jr. Medieval Technology and Social Change. New York: Oxford University Press, 1966. P. 119; Franquemont A. Respect the Spindle. Loveland: Interweave Press, 2009. P. 6–47.

85

См., например, работы Ирены Турмау, скрупулезно исследовавшей доиндустриальное текстильное производство в Восточной Европе (Turnau I. The History of Knitting before Mass Production. Warsaw: Institute of the History of Material Culture, Polish Academy of Sciences, 1991; The History of Dress in Central and Eastern Europe from the Sixteenth to the Eighteenth Centuries. Warsaw: Institute of the History of Material Culture, Polish Academy of Sciences, 1991).

86

Сложно в сжатом виде описать, какие станки наиболее успешно работали с тем или иным сырьем. Непросто также определить, когда и для производства каких тканей они появились в той или иной стране. См.: Hart P. Wool: Unraveling an American Story of Artisans and Innovation. P. 58–60; Cookson G. The Age of Machinery: Engineering the Industrial Revolution, 1170–1850. Woolbridge: Boydell Press, 2018 (особенно Введение); и Mohanty G. F. Labor and Laborers of the Loom: Mechanization and Handloom Weavers, 1780–1840. New York: Routledge, 2006 (особенно гл. 9). Барбара Хан объяснила, в чем проблема телеологического подхода к истории технологий в текстильном производстве (Hahn B. Spinning through the History of Technology: A Methodological Note // Textile History. 2016. № 2 (47). P. 227–242). Она отмечает, что историки технологий слишком часто «задают вопросы о распространении или использовании какой-либо технологии, но не о том, как ее изобрели». Хан подчеркивает, что, когда в центр нарратива ставят изобретение, используется следующая логика: есть некая технологическая проблема, она требует определенного и единственного решения, последнее в конце концов оказывается найденным. На деле же «фабрика возникает из нескольких источников и служит в итоге множеству целей, включая контроль за рабочими, управление рисками и контроль качества» (Hahn B. Spinning through the History of Technology: A Methodological Note 2. P. 233). О тесно связанной с этим проблеме противопоставления «ремесла» и «науки» см. введение к кн.: Ways of Making and Knowing: The Material Culture of Empirical Knowledge (ed. by P. Smith, A. R. W. Meyers, H. J. Cook). Ann Arbor: University of Michigan Press, 2014.

87

Первая в России хлопкопрядильная фабрика, где использовались паровые машины, была основана в 1798 году в Петербурге. О раннем периоде индустриализации в России см.: Струмлин С. Г. Очерки экономической теории России и СССР. М.: Наука, 1966. Чтобы точнее понимать историю механизации текстильного производства, нужно помнить, что до конца XIX века по практическим соображениям она была полностью введена только в связи с переработкой хлопка, и это совершенно не означало, что слабо механизированное или вовсе не механизированное производство льняных, шелковых или шерстяных тканей тем самым становилось устаревшим или бесполезным. Разная продукция делалась для разных целей, и каждая из тканей производилась способом, наиболее эффективным в тот или иной момент времени.

88

Подробнее о том, почему веретено «в час производит меньше, а в неделю – больше» (по выражению антрополога Эдуарда Франкмона), см.: Andean Spinning // Handspindle Treasury: Spinning around the World (comp. by A. C. Moore, L. Good). Loveland: Interweave Press, 2000. P. 14; Pickering Antonova K. The Thickness of a Plaid.

89

Khmeleva G., Noble C. R. Gossamer Webs: The History and Techniques of Orenburg Lace Shawls. Loveland: Interweave Press, 1998. P. 11–12.

90

Там же.

91

См.: Bertucii P. Artisanal Enlightenment: Science and the Mechanical Arts in Old Regime France. New Haven; London, 2017; Voskuhl A. Androids in the Enlightenment: Mechanics, Artisans, and Cultures of the Self. Chicago: University of Chicago Press, 2013. О ремесленном производстве в России в целом см.: Вергинский В. С. Иван Иванович Ползунов, 1729–1766. М.: Наука, 1989; Он же. Черепановы. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1987; Он же. Замечательные русские изобретатели Фроловы. М.: Машгиз, 1950; Раскин Н. М. Иван Петрович Кулибин, 1735–1818. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1962.

92

Khmeleva G., Noble C. R. Gossamer Webs: The History and Techniques of Orenburg Lace Shawls. P. 11–12.

93

Лаврентьева Л. С. Кружева в коллекциях отдела Европы и их собиратели // Научные исследования и музейные проекты МАЭ РАН в 2012 году (под ред. Ю. К. Чистова). СПб.: МАЭ РАН, 2013. С. 188–197; Давыдова С. А. Русское кружево. Узоры и сколки. СПб., 1909; Альбом узоров русских кружев // Тр. комиссии по исследованию кустарной промышленности в России. СПб., 1885; Руководство для преподавания рукоделий в школах. СПб., 1887; Русское кружево и русские кружевницы. СПб., 1892.

94

Textiles: 5,000 Years (ed. by J. Harris). New York: Harry N. Abrams, 1993. P. 236. Несмотря на эту отсылку к производству кружев в помещичьих хозяйствах, в книге говорится, что сложная ручная работа по ткани выполнялась в России главным образом в церковной среде. На мой взгляд, точнее было бы сказать, что в этой среде сохранилось больше всего примеров подобной работы. Автор упоминает, однако, и о том, что «к началу XVII века в каждом региональном центре существовали мастерские, где производилась церковная вышивка на продажу» (Textiles: 5,000 Years. P. 236). На с. 241 приводится изображение изящной шелковой вышивки по льняной ткани с подписью «Южная Россия, конец XVIII – начало XIX века», явно произведенной для светских нужд. Также указано, что вышивка мелким жемчугом была характерна для традиций архангельского, новгородского и олонецкого искусства – то есть регионов, где добывали речной жемчуг (Textiles: 5,000 Years. P. 237).

95

См. цитируемые выше западные и российские работы об индустриализации. В каждой из них, но в особенности в работе К. А. Пажитнова и И. В. Мешалина, затрагивается история московского текстильного производства.

96

Подробнее о временных рамках этого производства, его масштабах и продукции, а также заказах императорской семьи см.: Turnau I. Aspects of the Russian Artisan: The Knitter of the Seventeenth to the Eighteenth Century. P. 7–25; и работу К. А. Пажитнова и И. В. Мешалина.

97

Turnau I. Aspects of the Russian Artisan: The Knitter of the Seventeenth to the Eighteenth Century. P. 7–25.

98

Вязаные шелковые чулки и перчатки пользовались большим спросом у того же круга покупателей, что и шелковые ткани. Вместе с тем в целом перчатки и чулки гораздо чаще вязали из шерсти для более широкой и менее платежеспособной категории. Кроме того, чулки шились из льна, однако это было совершенно отдельное производство с центром прежде всего в кластере Иваново – Тейково.

99

Термин «terroir» обычно применяется к потребительским товарам, прежде всего вину и сыру (см., например: Bundel R., Tregear A. From Artisans to «Factories»: The Interpenetration of Craft and Industry in English Cheese-Making, 1650–1950 // Enterprise & Society. 2006. № 4 (7). P. 705–739; Whited T. L. Terroir Transformed: Cheese and Pastoralism in the Western French Pyrenees // Environmental History. 2018. № 4 (23). P. 824–846), но я полагаю, что его можно распространить и на весь ряд региональных факторов, определяющих свойства определенной текстильной продукции и спрос на нее. Существует и схожий термин «волокнораздел» (fibershed, по аналогии с «водоразделом»), автором которого является Ребекка Берджесс, эколог и активистка защиты трудовых прав. «Волокнораздел» описывает большую территорию, на которой возникает устойчиво развивающееся производство текстиля определенных видов. См. введение к кн.: Burgess R., White C. Fibershed: Growing a Movement of Farmers, Fashion Activists, and Makers for a New Textile Economy. White River Junction: Chelsea Green Publishing, 2019.

100

Иконопись – еще один пример рано возникшей и мало изменявшейся в дальнейшем специализации труда. Известно, что существовали, например, квалифицированные иконописцы, писавшие только лики или руки святых, и те, кто делал медные и серебряные оклады для икон. Организация иконописания и сбыта готовой продукции не предполагала ни механизации, ни «стадий» развития производства.

101

См.: Alternative Modernities (ed. by D. Gaonkar). Durham: Duke University Press, 2001; Eisenstadt S. Comparative Civilizations and Multiple Modernities. Leiden: Brill, 2003; Parthasarathi P. Why Europe Grew Rich While Asia Did Not: Global Economic Divergence, 1600–1850. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

102

О том, как историки критикуют саму концепцию феодализма, см.: Brown E. A. R. The Tyranny of a Construct: Feudalism and Historians of Medieval Europe // American Historical Review. № 4 (79). P. 1063–1088; Reynolds S. Fiefs and Vassals: The Medieval Evidence Reinterpreted. Oxford: Oxford University Press, 1994.

103

Khmeleva G., Noble C. R. Gossamer Webs: The History and Techniques of Orenburg Lace Shawls; Русское кружево и русские кружевницы.

104

ПСЗ. Первое собрание. Т. 17. № 12801. СПб., 1830. С. 1092.

105

Цитируемые в данной статье документы Уложенной комиссии 1767–1774 годов публикуются в изд.: Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. В 4 т. (под ред. О. Е. Глаголевой, И. Ширле). М.: Политическая энциклопедия, 2021 (Россия и Европа. Век за веком). Т. 3: Провинциальное дворянство второй половины XVIII века по материалам Уложенной комиссии 1767–1774 годов. Документы и материалы. С. 47.

106

Smith-Peter S. Imagining Russian Regions: Civil Society and Subnational Identity in Nineteenth-Century Russia. Leiden: Brill, 2018. P. 63, 66, 96–134. Ту же идею Смит-Питер развивает в своем докладе: Смит-Питер С. Регионы и региональная перспектива в России: сравнительный аспект. Международная конференция «Регионы Российской империи: идентичность, репрезентация, (на)значение». Международная лаборатория региональной истории России Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», 21–24 октября 2019 г. (https://www.youtube.com/watch?v=JlAKsJDWxUg&list=UUDxaokXxXZ-oWfvYPmjk3tg&index=25) (дата обращения: 10.06.2021).

107

Evtuhov C. Portrait of a Russian Province. Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2001. P. 5, 11, 228, etc. (перевод мой. – Прим. авт.).

108

Эти данные были накоплены в ходе реализации исследовательского проекта «Культура и быт русского дворянства в провинции XVIII в.: по материалам Орловской, Тульской и Московской губерний» (Германский исторический институт в Москве, 2009–2015 гг. Научный руководитель проекта – О. Е. Глаголева). Материалы проекта представлены на одноименном сайте по адресу http://adelwiki.dhi-moskau.de/ (дата обращения: 10.06.2021). В ходе реализации проекта в базе данных были накоплены сведения о почти 10 тысячах дворян трех упомянутых регионов, созданы персональные страницы на почти 6 тысяч дворян, а также собраны данные о 2,5 тысячах дворянских имений и усадеб.

109

ПСЗ. Первое собрание. Т. 18. № 12948. СПб., 1830. С. 183. Опубликован в день открытия Уложенной комиссии, 30 июля 1767 года.

110

Там же. С. 183.

111

Подробнее см.: Кондакова Л. М. Административно-территориальное устройство Орловского края (вторая половина XVIII – начало XIX века) // Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 1: Провинциальное дворянство второй половины XVIII века (Орловская и Тульская губернии). Словарь биографий. Часть 1 (А – В). С. 57–64; Кузнецова Е. И. Тульская губерния во второй половине XVIII века: социально-экономический обзор // Там же. С. 133–167.

112

В 1715 году вдова А. Ф. Ивашкина и ее сын Иван заняли у управителя тульских железных заводов И. Т. Баташева 30 рублей в залог двух дворов в селе Кузнецово Соловского уезда. Дело разбиралось в Тульской провинциальной канцелярии по челобитной Баташева в 1724 году (ГАТО (Тула). Ф. 55. Оп. 1. Д. 840. Л. 1 – 4 об.); в 1783–1785 годах в Вотчинной коллегии разбиралось спорное дело о наследстве имения, оставшегося после стольника кн. С. И. Милославского «разных городов, в том числе в Соловском уезде». При утверждении имений за А. В. Зерновым в 1785 году перечисляются земли в «Соловском и Крапивенском» уездах (Там же. Ф. 819. Оп. 7. Д. 1415. Л. 18 – 20 об.). См. также: ГАТО (Тула). Ф. 55. Оп. 1. Д. 3604, 6646; Оп. 2. Д. 3497 и др.

113

Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 3. С. 218, 551 и др.

114

Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 3. С. 514, 515.

115

Подробнее см.: Акельев Е. В., Борисов В. Е., Глаголева О. Е. Дворянские выборы в Уложенную комиссию 1767–1774 годов в уездах Орловского и Тульского краев: Источниковедческий обзор документов // Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 1. С. 324–358.

116

Веретенников В. И. К истории составления дворянских наказов в Екатерининскую комиссию 1767 года // Записки Харьковского Университета. 1911. Кн. 4. С. 9–12; Флоровский А. В. Состав законодательной комиссии 1767–1774 гг. Одесса: Тип. «Техник», 1915. С. 261–272; Dukes P. Catherine the Great and the Russian Nobility. A Study Based on Materials of Legislative Commission 1767. Cambridge: Cambridge University Press, 1967. P. 68–69.

117

ПСЗ. Первое собрание. Т. 1. № 12259. СПб., 1830. С. 926–932; Екатерина II. Законодательство Екатерины II (под ред. О. И. Чистякова, Т. Е. Новицкой). В 2 т. М.: Юридическая литература, 2000. Т. 1. С. 343–351.

118

ГАТО (Тула). Ф. 1334. Оп. 1. Д. 808. Л. 2 – 5 об.

119

Там же.

120

В Ведомости упоминаются владельцы с рангами, которые они имели на период 3‐й ревизии: Антон Яковлевич Молчанов показан коллежским асессором, следующий ранг надворного советника он получил 13.08.1764; Андрей Федорович Марков показан прапорщиком, стал им 09.04.1763, 17.12.1766 вышел в отставку подпоручиком; Иван Алексеевич Максимов назван поручиком, но был подпоручиком в 1762 году, став капитаном 01.01.1764 (Там же. Л. 15, 14 об., 13 об. – 14).

121

ГАТО (Тула). Ф. 1334. Оп. 1. Д. 808. Л. 2.

122

Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 3. С. 264.

123

Там же. С. 309.

124

Здесь не анализируются процент явки дворян на выборы и подписание наказов и причины неявки. По мнению В. Е. Борисова, исследовавшего этот вопрос применительно к выборам в трех изучавшихся регионах, более трети всех имевших возможность принять участие в выборах (не учитывая бывших на действительной службе, живших в других регионах и т. п.) воспользовались этим правом, что составило относительно высокий процент по сравнению с явкой на дворянские выборы конца XVIII века (Борисов В. Е. Дворяне на выборах в Уложенную комиссию 1767–1774 годов: модели поведения и процесс составления наказов в уездах Московской, Орловской и Тульской губерний // Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 4: «Ревнуя ко общей всево Отечества ползе и спокойствию»: Провинциальное дворянство России по материалам Уложенной комиссии 1767–1774 годов (готовится к изданию).

125

О концепциях «общества», «общины» и «сообщества» применительно к России XVIII века подробнее см.: Глаголева О. Е. Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века: Подходы и методы изучения // Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII в. (под ред. О. Глаголева и И. Ширле). М., 2012. С. 9–48.

126

Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 3. С. 322.

127

Куда перешло по новой реорганизации Каширского уезда в 1777 году и имение А. Т. Болотова (РГАДА. Ф. 383. Оп. 1. Д. 40).

128

Подробнее см.: Глаголева О. Е. Локальные дворянские сообщества в русской провинции второй половины XVIII в. (Итоги проекта «Культура и быт русского дворянства в провинции XVIII в.») // Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 4 (готовится к изданию).

129

Подсчеты автора по материалам: ГАТО (Тула). Ф. 1334. Оп. 1. Д. 808. Л. 1 об., 9 – 26 об.

130

ГАТО (Тула). Ф. 382. Оп. 1. Д. 6. Л. 21 – 431 об.

131

Имел более 60 тысяч душ крестьян (Баранов П. И. Шереметев, Петр Борисович // Русский биографический словарь А. А. Половцова. Т. 23: Шебанов – Шютц. СПб.: Тип. Главного Упр. Уделов, 1911. С. 187–190).

132

Сборник РИО. Т. 43. СПб., 1885. С. 42; Т. 107. СПб., 1900. С. 227.

133

ГАТО (Тула). Ф. 382. Оп. 1. Д. 6. Л. 24; РГАДА. Ф. 400. Оп. 11. Д. 478. Л. 81; Сб. РИО. Т. 4. СПб., 1869. С. 19, 235; Т. 93. СПб., 1894. С. 134.

134

Названный в ведомости артиллерии штык-юнкером Петр Ионович Темяшев, бывший в 1767 году подпоручиком артиллерии, владел в Веневском уезде 135 душами мужского пола. ГАТО (Тула). Ф. 1334. Оп. 1. Д. 808. Л. 10; Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 2: Провинциальное дворянство второй половины XVIII века (Орловская и Тульская губернии). Словарь биографий. Часть 2 (Г – Я). С. 442.

135

Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 2. С. 461.

136

Там же. С. 160.

137

Например, Грецов Степан Антипович (24 души мужского пола в Тульской провинции), Никитин Семен Михайлович (39 душ м. п.), Хрущов Дмитрий Михайлович (108 душ м. п.). Там же. С. 26, 290, 504.

138

Например, полковник Алексей Васильевич Исленьев (681 душа м. п. в Тульской провинции); действительный статский советник Федор Петрович Квашнин-Самарин (155 душ м. п.); полковник князь Петр Михайлович Волконский (170 душ м. п.); лейб-гвардии капитан-поручик Петр Егорович Пашков (157 душ м. п. в Тульской провинции, 1252 души м. п. в Центрально-Черноземном регионе России); лейб-гвардии поручик Николай Дмитриевич Пашков (455 душ м. п. в Тульской провинции) и др. (РГАДА. Ф. 248. Оп. 109. Д. 158. Л. 456, 474 об., 477, 481 об., 484; Черников С. В. Дворянские имения Центрально-Черноземного региона России. Рязань, 2003. С. 227).

139

Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 1: Провинциальное дворянство второй половины XVIII века (Орловская и Тульская губернии). Словарь биографий. Часть 1 (А – В). С. 373–379.

140

Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 2. С. 343–351.

141

Там же. С. 503–516.

142

Там же. С. 508–509.

143

Исключение составляет участие столичных вельмож в выборах и подписании наказа от дворянства Волоколамского уезда. Подробнее см.: Глаголева О. Е. Локальные дворянские сообщества в русской провинции второй половины XVIII в. (Итоги проекта «Культура и быт русского дворянства в провинции XVIII в.») // Культура и быт дворянства в провинциальной России XVIII века. Т. 4.

144

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ. Автор благодарит за помощь в сборе материала Н. А. Бересневу и М. О. Иванову.

145

Торжественное ввезение в Царское Село и в столицу, и погребение тела в Бозе почившаго императора Александра Павловича // Отечественные записки. 1826. № 25. С. 543–544.

146

Там же. С. 525–528.

147

Cortège funèbre de feu Sa Majesté l’Empereur Alexandre. Saint-Pétersbourg, 1826. P. 1–4.

148

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 5. Л. 21, 77; Cortège funèbre de feu Sa Majesté l’Empereur Alexandre. P. 15.

149

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 5. Л. 265, 270.

150

Миролюбова Г. А. Последний путь // Александр I. «Сфинкс, не разгаданный до гроба…». Каталог выставки. СПб.: Славия, 2005. С. 17.

151

Подробнее о практиках легитимации этого периода см.: Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1. От Петра Великого до смерти Николая I. М.: ОГИ, 2004. С. 336–435.

152

Кортеж двигался с юга на север империи. Выехав из Таганрога, процессия пересекла Екатеринославскую и Слободско-Украинскую губернии и, проехав через несколько губерний центральной части страны (Курскую, Орловскую, Тульскую), добралась до Москвы. Сделав более длительную, нежели обычно, остановку в древней столице, Печальный кортеж пересек Тверскую и Новгородскую губернии и, наконец, добрался до Санкт-Петербурга. С момента отъезда из Таганрога прошло ровно два месяца.

153

Миролюбова Г. А. Последний путь. С. 179; М. О. Логунова указывает на сумму 822 тысячи рублей (Логунова М. О. Печальные ритуалы императорской России. М.: Центрполиграф, 2001. С. 192).

154

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 5. Л. 42 – 43 об.

155

Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига // Русский архив. 1880. Кн. 3. № 1. С. 283; Печальная комиссия постановила сделать корону и послать ее в Таганрог. Выносить золотую корону во время процессий было поручено князю Никите Волконскому (Там же. С. 283, 286–287; Миролюбова Г. А. Последний путь. С. 160–161).

156

Получая описания шествий и рисунки катафалков, император был в меньшей степени проинформирован относительно других аспектов поминовения. В отличие от Петербурга, где было принято решение отказаться от надгробной речи (Печальная комиссия сообщила Николаю I, что подобное случалось в русской истории только раз, при похоронах Петра Великого, но «с того времени при погребении усопших государей надгробных слов говорено не было» (РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 5. Л. 139а – 139а об.)), в регионах митрополиты достаточно часто говорили «речи при гробе» монарха. См., например, речи архиереев Московской и Курской епархий: Филарет (Дроздов). Слово при гробе в Бозе почившаго Государя императора Александра Павловича (1826 г.) // Сочинения Филарета, митрополита Московского и Коломенского. Слова и речи. Т. 3 (http://stsl.ru/lib/book13/chap111.htm) (дата обращения: 10.06.2021); РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 20.

157

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 5. Л. 42 – 42 об., 45; Д. 8. Л. 92.

158

Цит. по: Миролюбова Г. А. Последний путь. С. 165.

159

Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига. С. 288.

160

Там же. С. 283–284.

161

Там же. С. 289–290.

162

Там же. С. 290.

163

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 23. Л. 405–406.

164

Спустя месяц после похорон в Петербурге в Варшаве, столице Царства Польского, входившего в состав Российской империи с 1815 года, было проведено особое поминовение, так называемые символические похороны Александра I. В Польше траурные церемонии по Александру длились более двух недель (7–23 апреля 1826 года по григорианскому календарю) и завершились огромным шествием, организованным вокруг пустого гроба, водруженного на катафалк (Opis żałobnego obchodu po wiekopomney pamięci Nayiaśnieyszym Alexandrze I, Cesarzu Wszech Rossyi Królu Polskim w Warszawie, w dniach 7, 9, 10, 11, 12, 13, 17, 19, 23, kwietnia 1826 roku uroczyście odbytego. Warszawa: nakł. i drukiem N. Glücksberga, 1829).

165

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 18, 25.

166

Там же. Л. 22.

167

Там же.

168

Там же. Л. 26.

169

Там же. Л. 25 об.

170

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 23. Л. 144.

171

См., например, описание шествия в Харькове: Там же. Л. 152.

172

Катафалки, устроенные в церквях и соборах по пути движения Печального кортежа, разбирали отнюдь не сразу. Так, в Новгороде катафалк было приказано оставить в соборе до погребения тела Александра I в Петербурге (Церемониал к встрече и сопровождению в Новгороде тела в Бозе почившего императора Александра I. СПб., 1826. С. 5). На местах катафалков впоследствии возникали особые мемориалы. Например, в 1826 году в имении главы петербургской Печальной комиссии А. Б. Куракина, которое находилось, что примечательно, в Орловской губернии, в церкви села Преображенское у запертых западных дверей был сооружен помост, на котором установили «монумент лепной работы под мрамор и на оном таковым же искусством изображение мертвеннаго вида Его императорского величества Александра Первого» (РГИА. Ф. 796. Оп. 209. Д. 556. Л. 547). Конструкция маркировала место стоявшего в церкви катафалка Александра I (Там же. Л. 548). В 1829 году вопрос запертых дверей церкви заинтересовал Священный Синод, который провел в этой связи отдельное разбирательство. Объяснение мемориального значения находившегося в церкви сооружения, впрочем, быстро сняло все вопросы, и Синод приказал: «если при совершении церковных церемоний никаких препятствий от сего не будет, то оставить оную дверь в настоящем положении» (Там же. Л. 548 – 548 об.). Сохранению катафалков способствовало и то, что территории и люди, оставшиеся в стороне от движения монаршего кортежа, зачастую стремились стать сопричастными событию. Так, петербургский купец первой гильдии Сергеев испросил разрешение забрать временный катафалк из Казанского собора в Олонец, чтобы установить его в планируемую к строительству церковь (РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 5. Л. 303). Аналогичную просьбу подал в Печальную комиссию действительный камергер Всеволжский – катафалк из собора он намеревался поставить в будущей церкви в своем имении в 17 верстах от Петербурга, «где по истории и преданиям лежат кости убиенных воинов за веру и отечество во время Святого благоверного князя Александра Невского» (РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 11. Л. 489).

173

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 67.

174

Там же. Д. 23. Л. 152.

175

Там же. Л. 156 об.

176

Там же. Д. 6. Л. 36.

177

Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига. С. 288.

178

Там же. С. 288, 290; РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 23. Л. 145 об.

179

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 219 об. – 220.

180

По отношению к последней группе Н. И. Шениг использовал широкий термин «профессора». Судя по описанию церемонии, однако, он не имел в виду собственно профессоров Харьковского университета, которые размещались в секции, удаленной от центра процессии (Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига. С. 288).

181

Асессорами выступили коллежские советники Алтуфьев и Конвинский (РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 23. Л. 157). Традиция, однако, требовала, чтобы орден Св. Георгия выносили военные. См. для сравнения описание церемоний в Харькове и Новгороде (Там же. Л. 152; Церемониал к встрече и сопровождению в Новгороде тела в Бозе почившего императора Александра I. С. 9).

182

Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига. С. 291.

183

Там же. С. 285.

184

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 7. Л. 267–285.

185

Там же. Л. 178 об., 183; Миролюбова Г. А. Последний путь. С. 166, 171.

186

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 7. Л. 5 – 5 об.; Д. 8. Л. 384.

187

Церемониал печальной процессии во время прибытия в столичный град Москву тела Государя императора Александра I. М.: Тип. П. Кузнецова, 1826; РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 7. Л. 267–285.

188

Интересно, что чаще всего применительно к московскому шествию воспроизводилась литография, изображавшая Печальный кортеж на Красной площади у Кремлевской стены напротив Сенатского дворца, то есть именно там, где в советские времена будет построен мавзолей В. И. Ленина. Это демонстрирует, что указанное место воспринималось как в визуальном отношении знаковое еще в первой четверти XIX столетия.

189

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 7. Л. 12, 29, 31.

190

Вклад в организацию московского шествия внес и московский митрополит Филарет (Дроздов), составивший особую записку об устройстве церемонии и оформлении собора (Там же. Л. 134).

191

Там же. Л. 276 – 277 об.

192

Николай I не согласился с пожеланием вдовствующей императрицы Елизаветы Алексеевны выставить тело в Успенском соборе Московского Кремля на 7 дней (Там же. Л. 33; Миролюбова Г. А. Последний путь. С. 167). Очевидно, новым монархом двигало желание отделить создаваемую таким образом мемориальную зону от будущего коронационного пространства, локализованного в Успенском соборе.

193

О титуле Александра I см.: ПСЗ. Первое собрание. Т. 33. № 25875. СПб., 1860. С. 195.

194

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 7. Л. 281 – 284 об.

195

В печатном «Церемониале» были особенно выделены «те из них кои всемилостивейше пожалованы покойным императором кафтанами» (Там же. Л. 281).

196

Церемониал к встрече и сопровождению в Новгороде тела в Бозе почившего императора Александра I. С. 5.

197

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 66 об. – 67; Д. 23. Л. 151 об. – 152.

198

Церемониал к встрече и сопровождению в Новгороде тела в Бозе почившего императора Александра I. С. 10–12; РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 18 – 20 об., Л. 67 об.

199

Там же. Д. 23. Л. 152, 155.

200

Там же. Д. 6. Л. 67.

201

Там же. Л. 29.

202

Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига. С. 287. Об этом см. также: Цубенко В. Л. К вопросу об участии военных поселян в церемониале погребения императора Александра I // Династия Романовых: 400 лет в истории России: материалы международной научной конференции (под ред. В. М. Доброштана, С. И. Бугашева, А. С. Минина). СПб.: Санкт-Петербургский государственный университет технологии и дизайна, 2013. С. 345–348.

203

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 19, 66; Д. 23. Л. 137б.

204

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 5. Л. 120.

205

Там же. Д. 23. Л. 156 об.; Д. 6. Л. 66–68.

206

Там же. Д. 23. Л. 151 об. – 152.

207

Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига. С. 288.

208

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 23. Л. 151 об.

209

Там же. Л. 137а – 137а об.

210

Там же. Д. 6. Л. 30 об.

211

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 7. Л. 285.

212

Церемониал печальной процессии во время прибытия в столичный град Москву тела Государя императора Александра I.

213

В составе шествия значились чины врачебной управы и почтовой конторы, традиционно появлявшиеся только в губернских действах. Отдельно было оговорено, что в церемониал вошли «помощник надзирателя питейного сбора; соляной и винный… форштмейстер, бухгалтер казначейства, казначей, надзиратель питейного сбора» (РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 120).

214

Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига. С. 291.

215

Церемониал к встрече и сопровождению в Новгороде тела в Бозе почившего императора Александра I. С. 8.

216

Шениг Н. И. Воспоминания Николая Игнатьевича Шенига. С. 291.

217

В описании новгородского имения А. А. Аракчеева можно обнаружить многочисленные отсылки такого рода. Согласно описанию, оставленному П. П. Свиньиным, в храме, который находился в его новгородском имении Грузино, напротив алтаря у западной стены был поставлен образ Андрея Первозванного. Рядом с ним был расположен портрет Петра I, под которым был изображен герб А. Д. Меншикова и надпись, указывающая, что «Грузинская вотчина… пожалована Государем Императором Петром Первым в 1705 году князю Александру Даниловичу Меншикову». С другой стороны от образа располагался портрет Павла I, рядом с которым можно было увидеть герб Аракчеева и доску, надпись на которой имела сходное послание: в 1796 году император Павел даровал графу Аракчееву имение Грузино. История с передачей вотчинных земель давала Аракчееву возможность выстроить определенную логику самопрезентации, поместив себя в категорию «сподвижник» и «первое лицо при государе» и сопоставив свою роль при Павле I с той, которую играл при Петре Великом А. Д. Меншиков. Впрочем, этим граф не ограничился – в соборе также находился портрет Александра I, рядом с которым хранился ковчег с рескриптом императора, выражающий благодарность за благоустройство имения Грузино. Таким образом, создавались не две, а три пары (Петр I – Меншиков, Павел I – Аракчеев и Александр I – Аракчеев) (Свиньин П. П. Поездка в Грузино // Дворянские усадьбы Новгородской губернии. Обзор помещичьих усадеб Новгородской губернии. Усадьба Грузино графа А. А. Аракчеева. Сборник. СПб.: Алаборг, 2010. С. 15–116).

218

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 7. Л. 284 об.

219

О военных поселениях, включая территорию Новгородской губернии, см.: Ячменихин К. М. Армия и реформы: военные поселения в политике российского самодержавия. Чернигов: Северянская думка, 2006; Гриббе А. К. Новгородские военные поселения // Русская старина. 1885. Т. 45. № 1. С. 127–152.

220

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 23. Л. 405–406.

221

Там же. Л. 406.

222

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 71–72.

223

Там же. Л. 35–36.

224

РГИА. Ф. 472. Оп. 8. Д. 6. Л. 149–150, 174–175, 187–194а, 196 – 196 об., 198 об., 201 об. – 202, 203 об. – 204, 219 об. – 220, 221 об. – 222, 223 об. – 224, 228 об. – 229, 233 об. – 234, 235 об. – 236, 237 об. – 238.

225

Le Donne J. P. Russian Governors General, 1775–1825: Territorial or Functional Administration? // Cahiers du Monde russe. 2001. № 1 (42). P. 30.

226

Перевод с английского Владимира Макарова.

227

РГИА. Ф. 737. Оп. 1. Д. 35. Л. 23–29.

228

ГА РТ. Ф. 92. Оп. 1. Д. 1683. Л. 75 – 75 об.

229

ИРЛИ РАН. Ф. 120. Оп. 1. Д. 101. Л. 44 – 45 об.

230

Словцов П. А. Тень Чингисхана // Вестник Европы. 1822. № 17. С. 44–45.

231

Словцов П. А. История Сибири. От Ермака до Екатерины II. M.: Вече, 2006. С. 97. В этой главе книга Словцова цитируется по изданию 2006 года, где она вышла под измененным заглавием. Первое издание состояло из двух томов: Словцов П. А. Историческое обозрение Сибири. Кн. 1. С 1585 до 1742 года. М.: Тип. А. Семена при Медико-хирург. акад., 1838; Словцов П. А. Историческое обозрение Сибири. Кн. 2. C 1742 по 1823 год. СПб.: Тип. Карла Крайя, 1844.

232

Ядринцев Н. М. Судьба сибирской поэзии и старинные поэты Сибири // Литературное наследство Сибири. Новосибирск: Западное-Сибирское книжное изд-во, 1980. С. 83.

233

Потанин Г. Н. Областническая тенденция в Сибири. Томск: Паровая типо-литография Сибирского товарищества печатного дела, 1907. С. 1.

234

Watrous S. D. Russia’ s «Land of the Future»: Regionalism and the Awakening of Siberia, 1819–1984. PhD Dissertation, University of Washington, 1970. P. 57.

235

Мирзоев В. Г. Историография Сибири: Домарксистский период. М.: Мысль, 1970. С. 179.

236

Hartley J. Siberia: A History of the People. New Haven: Yale University Press, 2014. Р. 180.

237

О сибирском областничестве см.: Rainbow D. Siberian Patriots: Participatory Autocracy and the Cohesion of the Russian Imperial State, 1858–1920. PhD Dissertation, New York University, 2013; Watrous S. D. Russia’ s «Land of the Future».

238

Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture (ed. by G. Diment, Y. Slezkine). New York: St. Martin’s Press, 1993. См. также: Bassin M. Inventing Siberia: Visions of the East in the Early Nineteenth Century // American Historical Review. 1991. № 3 (96). P. 763–794; Сибирь в составе Российской империи (под ред. Л. М. Дамешек и А. В. Ремнёва). М.: Новое литературное обозрение, 2007.

239

Полезную дискуссию о микроистории и биографии см. в: Lepore J. Historians Who Love Too Much: Reflections on Microhistory and Biography // Journal of American History. 2001. № 1 (88). P. 129–144. См. также сборник статей, где российская история исследуется сквозь призму биографических микроисторий: Russia’s People of Empire: Life Stories from Eurasia, 1500 to the Present (ed. by S. М. Norris, W. Sunderland). Bloomington: Indiana University Press, 2012.

240

О «пространстве» и «месте» см.: Tuan Yi-Fu. Space and Place: The Perspective of Experience. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1977; Casey E. S. Getting Back into Place: Toward a Renewed Understanding of the Place-World. Bloomington: Indiana University Press, 1993; Cresswell T. Place: A Short Introduction. Malden: Blackwell, 2004. Из недавних работ, где российская история рассматривается в этом свете, см.: Space, Place, and Power in Modern Russia: Essays in the New Social History (ed. by M. Bassin, C. Ely, M. K. Stockdale). DeKalb: Northern Illinois University Press, 2010; The City in Russian Culture (ed. by P. Lyssakov, S. M. Norris). New York: Routledge, 2018.

241

О биографии Словцова см.: Soderstrom M. A. Enlightening the Land of Midnight: Peter Slovtsov, Ivan Kalashnikov, and the Saga of Russian Siberia. PhD Dissertation, Ohio State University, 2011; Беспалова Л. Г. Сибирский просветитель. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд-во, 1973.

242

Три проповеди П. А. Словцова // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1874. Кн. 3. Отд. 5. С. 151.

243

ИРЛИ РАН. Ф. 120. Оп. 1. Д. 100. Л. 30 об.

244

О стиле трудов Словцова см.: Анисимов К. В. Проблемы поэтики литературы Сибири XIX – начала XX века: Особенности становления и развития региональной литературной традиции. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2005. С. 103–123.

245

Автор имеет в виду Рим.

246

[Словцов П. А.] Письма из Сибири // Азиатский вестник. 1825. Кн. 7. С. 49–50.

247

Словцов П. А. Прогулки вокруг Тобольска в 1830 г. М.: Тип. Семена Селивановскаго, 1834. С. iii.

248

Там же. С. iii.

249

Словцов П. А. Двое Сципионов Африканских. СПб.: Тип. Х. Гинце, 1835. С. iv.

250

Там же. С. vii.

251

Там же. С. v.

252

ИРЛИ РАН. Ф. 120. Оп. 1. Д. 103. Л. 19 об.; Д. 104. Л. 6 об. – 7 об.

253

Словцов П. А. История Сибири. С. 47, 52.

254

Там же. С. 52–53.

255

О том, как в России в целом смотрели на коренные народы Сибири, см.: Слёзкин Ю. Л. Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

256

Словцов П. А. История Сибири. С. 59, 94.

257

Там же. С. 239.

258

Там же. С. 279–280.

259

Там же. С. 280.

260

Там же. С. 280.

261

Словцов П. А. История Сибири. С. 52.

262

Там же. С. 121–122.

263

Там же. С. 187.

264

Там же. С. 247.

265

Там же. С. 484.

266

Там же. С. 117.

267

Там же. С. 154.

268

Там же. С. 86, 93.

269

Там же. С. 94.

270

ОР РНБ. Ф. 702. Оп. 1. Д. 29. Л. 4–6; ГА РТ. Ф. 92. Оп. 1. Д. 886. Л. 49 – 53 об.

271

ГА РТ. Ф. 92. Оп. 1. Д. 1598. Л. 23 – 32 об.

272

Дж. Флинн называет этот период «десятилетием „Библейского общества“». См.: Flynn J. T. The University Reform of Tsar Alexander I, 1802–1835. Washington: The Catholic University of America Press, 1988.

273

Словцов П. А. История Сибири. С. 490.

274

Там же. С. 490.

275

Там же. С. 211.

276

Эту тему я развиваю в работе: Soderstrom M. A. «And so lived our ancestors…»: Peter Slovtsov’s Urals Childhood and Its Meanings // Sibirica. 2015. № 3 (14). P. 28–45.

277

[Словцов П. А.] Письма из Сибири // Азиатский вестник. 1825. Кн. 6. С. 404–405.

278

Soderstrom M. A. «And so lived our ancestors…»

279

Словцов П. А. История Сибири. С. 72.

280

Там же. С. 109.

281

Там же. С. 437.

282

Там же. С. 244.

283

Там же. С. 135.

284

Там же. С. 294.

285

Там же. С. 483.

286

Там же. С. 482–483.

287

ОР РНБ. Ф. 702. Оп. 1. Д. 1. Л 3.

288

Словцов П. А. История Сибири. С. 490–491.

289

Там же. С. 491.

290

Там же. С. 322.

291

Словцов П. А. Прогулки вокруг Тобольска. С. 130–131.

292

В Тобольске, по мнению Словцова, идеалы империи открываются ее подданным как через дела чиновников, так и в самом городском пейзаже. Подробнее об этом см.: Soderstrom M. A. Siberia’s City on a Hill: Tobol’sk at the Apogee of Empire // The City in Russian Culture (ed. by P. Lyssakov, S. M. Norris). New York: Routledge, 2018. Р. 15–39.

293

[Словцов П. А.] Похвальное слово царю Иоанну Васильевичу. СПб.: Медицинская тип., 1807. С. 72–73.

294

Словцов П. А. Письма из Сибири 1826 года. М.: Тип. Семена Селивановскаго, 1828. С. 4–5.

295

Там же. С. 5.

296

Словцов П. А. Письма из Сибири 1826 года. С. 5.

297

Там же. С. 5–6.

298

Словцов П. А. История Сибири. С. 155.

299

Там же. С. 280.

300

Там же. С. 71.

301

Словцов П. А. Двое Сципионов Африканских. С. 37–38.

302

Исследование выполнено за счет средств Российского научного фонда (РНФ) проект № 17-78-20117.

303

РГАДА. Ф. 1261. Оп. 4. Д. 165. Л. 46.

304

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа // Русская старина. 1900. Т. 101. Вып. 1–3. С. 25–56.

305

См., например: Северный Кавказ в составе Российской империи (под ред. В. О. Бобровникова, И. Л. Бабич). М., 2007. С. 186, 191; Блиева З. М. Кавказская реформа сенатора П. В. Гана // Вестник Северо-Осетинского гос. ун-та им. К. Л. Хетагурова. 2018. № 4. С. 7–11.

306

Хлынина Т. П., Кринко Е. Ф., Урушадзе А. Т. Российский Северный Кавказ: исторический опыт управления и формирования границ региона. Ростов-на-Дону: ЮНЦ РАН, 2012. С. 51–52.

307

Блиева З. М. Кавказская реформа сенатора П. В. Гана. С. 8.

308

ПСЗ. Первое собрание. Т. 26. СПб., 1830. С. 784.

309

Кушко А., Таки В. Бессарабия в составе Российской империи (1812–1917). М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 124.

310

Эсадзе С. С. Историческая записка об управлении Кавказом. Т. I. Тифлис: Тип. «Гуттенберг», 1907. С. 56–57.

311

АКАК. Т. 2. Тифлис: Тип. Главного управления наместника кавказского, 1868. С. 46.

312

ПСЗ. Первое собрание. Т. 28. СПб., 1830. С. 1042–1044.

313

Подробнее см.: Цуциев А. А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774–2004). М.: Европа, 2006. С. 16–17.

314

Ермолов А. П. Кавказские письма. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2014. С. 56.

315

Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержавия. Политическая история России первой половины XIX столетия. М.: Мысль, 1990. С. 56.

316

Миловидов Б. П. М. М. Сперанский и реформы гражданского управления на Кавказе в 1820–1830‐е гг. // Доклад на заседании научного семинара «Россия в Новое время (XVIII – начало ХХ в.): государство и общество». 30 мая 2019 г. Санкт-Петербургский институт истории РАН.

317

Цит. по: Трепавлов В. В. «В царстве другого царства быть не может». Вассальные владения в составе России (XVII – начало XX в.) // Российская история. 2015. № 3. С. 4.

318

Архив князя Воронцова. Кн. 38 (ред. П. И. Бартенев). М.: Университетская тип., 1892. С. 387.

319

Блинов И. Ревизия сенаторами Мечниковым и гр. Кутайсовым Закавказского края (начата в 1829 г.) // Журнал Министерства юстиции. 1913. № 6. С. 230.

320

АКАК. Т. VII. Тифлис: Тип. Главного управления наместника кавказского, 1878. С. 18–20.

321

АКАК. Т. VII. С. 19.

322

АКАК. Т. 7. Тифлис: Тип. Главного управления наместника кавказского, 1878. С. 35–39; РГИА. Ф. 1377. Оп. 1. Д. 5. Л. 2.

323

Там же. Л. 5.

324

Рассмотрением уголовных дел занималось российское военное начальство.

325

РГИА. Ф. 1377. Оп. 1. Д. 5. Л. 4.

326

Там же. Л. 3.

327

Там же.

328

Там же. Л. 6.

329

Там же. Л. 8.

330

АКАК. Т. VII. С. 53.

331

РГИА. Ф. 1268. Оп. 1. Д. 671а. Л. 22.

332

АКАК. Т. VII. С. 53.

333

Лисицына Г. Г. «Гражданское управление краем, самое трудное…» // Кавказ и Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность. Начало XIX – начало XX в. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2005. С. 217.

334

РГИА. Ф. 561. Оп. 1. Д. 206. Л. 549.

335

Блиева З. М. Кавказская реформа сенатора П. В. Гана // Вестник Северо-Осетинского гос. ун-та им. К. Л. Хетагурова. 2018. № 4. С. 8.

336

РГИА. Ф. 561. Оп. 1. Д. 177. Л. 4.

337

РГИА. Ф. 561. Оп. 1. Д. 177. Л. 10.

338

Там же. Л. 6.

339

Там же. Л. 27.

340

В проекте П. В. Гана территория Южного Кавказа именовалась «Закавказской Россией».

341

РГИА. Ф. 561. Оп. 1. Д. 206. Л. 24.

342

Там же. Л. 33.

343

Там же. Л. 201.

344

РГИА. Ф. 561. Оп. 1. Д. 206. Л. 207.

345

Там же. Л. 208.

346

См. например: Лисицына Г. Г. «Гражданское управление краем, самое трудное…» // Кавказ и Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность. Начало XIX – начало XX в. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2005. С. 218–219.

347

РГИА. Ф. 561. Оп. 1. Д. 206. Л. 249–254.

348

Там же. Л. 247.

349

Там же. Л. 248.

350

ПСЗ. Второе собрание. Т. 15. СПб., 1841. С. 237–256.

351

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 37.

352

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 40.

353

РГИА. Ф. 1268. Оп. 1. Д. 671а. Л. 32.

354

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 35.

355

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1156. Л. 9.

356

Эсадзе С. С. Историческая записка об управлении Кавказом. С. 72.

357

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 34–35.

358

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 34–35.

359

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1156. Л. 3.

360

Цит. по: Бибиков Г. Н. Создание жандармских учреждений на Кавказе в конце 1820‐х – начале 1840‐х гг. // Российская история. 2018. № 3. С. 148.

361

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 47–48.

362

РГИА. Ф. 1268. Оп. 1. Д. 671а. Л. 33.

363

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа. С. 43.

364

Там же. С. 46.

365

Наказ Главному управлению Закавказским краем. СПб., 1842.

366

РГИА. Ф. 1268. Оп. 1. Д. 671а. Л. 42.

367

Там же. Л. 42.

368

РГВИА. Ф. 330. Оп. 1. Д. 134. Л. 1–2, 19.

369

ПСЗ. Второе собрание. Т. 45. № 48276. СПб., 1874. С. 512–514.

370

Там же. № 48387. С. 670.

371

Там же.

372

Милютин Д. А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1868 – начало 1873 г. М.: РОССПЭН, 2006. С. 264.

373

Празднование трехсотлетнего юбилея Войска Донского, май 1870 года. Описание составлено и издано Х. Поповым. С приложением фотографического снимка с одной из юбилейных картин. Новочеркасск: Войсковая тип., 1870. С. 7–8.

374

Сватиков С. Г. Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону. Белград: Издание Донской исторической комиссии, 1924. С. 350.

375

Никонов В. А. Введение в топонимику. М.: Изд-во ЛКИ, 2011. С. 62.

376

Там же. С. 63.

377

Подольская Н. В. Словарь русской ономастической терминологии. М.: Наука, 1978. С. 160.

378

В современной историографии на эти свойства топонимики обратил внимание известный специалист по истории Российской империи А. В. Ремнёв. В его интерпретации топонимика является важным символическим ресурсом в политике «обрусения» колонизуемой территории и в ее национальном «присвоении». Среди регионов, которые особо подверглись влиянию «топонимического национализма», он выделяет Сибирь, Приморье, Приамурье, Казахстан и Туркестан. А. В. Ремнёв разбирает случаи топонимических переименований с XIX века, оставляя открытым вопрос о том, насколько эта политика была целенаправленной и постоянной. См., например: Ремнёв А. В. Империя расширяется на восток: «топонимический национализм» в символическом пространстве Азиатской России XIX – начала XX века // Ofiary imperium. Imperia jako ofiary. 44 spojrzenia. Warsawa: IH PAN, IPN, 2010. S. 153–168; Ремнёв А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX – начала XX веков. Омск: Изд-во ОмГУ, 2004. С. 31, 144.

379

См., например: Никитин С. А. Лингвистические аспекты переименований географических объектов в России. Диссертация. М., 2003. С. 65.

380

Однако стоит отметить, что в императорском титуле Романовых встречаются «Новагорода низовские земли», «Карталинския и Кабардинския земли», но донские земли или земли войска Донского отдельно не упоминаются, скорее всего, находя свое место в «иных», «и прочая, и прочая, и прочая…», которыми титул оканчивался.

381

Болотина Н. Ю. Потемкин. М.: Вече, 2014. С. 200–202. В картографической литературе потемкинская карта Земли войска Донского впервые появилась в «Российском атласе…» А. Вильдбрехта в 1792 году. См.: Российский атлас, из сорока четырех карт состоящий и на сорок два наместничества империю разделяющий. СПб., 1792. С. 46.

382

ПСЗ. Первое собрание. Т. 23. № 17126. СПб., 1830. С. 430.

383

Атлас Российской Империи, содержащий в себе 51 губернию, 4 области, Царство Польское и Княжество Финляндское. СПб.: Военно-топографическое депо, 1835. С. 60.

384

Гагарин С. П. Всеобщий географический и статистический словарь. М.: Тип. А. Семена, 1843. Ч. 2. С. 73.

385

Урушадзе А. Т. Вольная вода. Истории борьбы за свободу на Дону. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 50–89.

386

ОР РГБ. Ф. 169. Карт. 23. Д. 20. Л. 2–3.

387

Наделение офицеров и чиновников и их семейств срочными (временными) участками обуславливалось невысоким размером жалованья и отсутствием пенсионных выплат. Как правило, сдавая в аренду свои участки, чиновники, таким образом, компенсировали недостатки материального обеспечения. См.: Волвенко А. А. Власть и казачество в эпоху «Великих реформ» Александра II (1860–70‐е гг.). Часть I. На пути к «гражданственности». Таганрог: Изд-во Волошина О. И., 2019. С. 90–91.

388

Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Земля войска Донского (сост. Н. Краснов). СПб.: Тип. Департамента генерального штаба, 1863. С. 223, 227–230.

389

См. подробнее: Волвенко А. А. Казакоманство. Донской случай (1860‐е гг.). Ч. II // Русская старина. 2015. № 2 (14). С. 94–107; Он же. Казакоманство. Донской случай (1860‐е гг.). Ч. III // Русская старина. 2015. № 3 (15). С. 194–207. Лидер «прогрессистов», влиятельный генерал И. И. Краснов в рукописном варианте своей знаковой статьи «О народности в войске Донском» (1862), критикуя позиции «казакоманов», называя их «партизанами замкнутости», писал: «Для чего область, населенную людьми чисто русскими или совершенно обруселыми, которые говорят русским языком и исповедуют русскую веру, для чего держать ее таким особняком, заграждать всякие пути из нее к отечеству и обратно и уничтожать связи, которые могут ближе скрепить наш родственный с ним союз?» (РГВИА. Ф. 203. Оп. 1. Д. 35. Л. 33 об.). Для нас очевидно, что И. И. Краснов сознательно использовал слово «область» применительно к казачьим владениям, тем самым подчеркивая, что земли, занимаемые донскими казаками, являются не эксклюзивными и принадлежащими только им, а частью русского мира в терминологии обустроенного имперского административного пространства.

390

Перетятько А. Ю. К истории одного текста: «Положение об управлении Донского войска» // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2018. Т. 23. № 2. С. 100–110.

391

Volvenko A. A. Interim Committee On Revision Of The Cossack Statutes: Organization, Structure, Activity (1865–1872) // Былые годы. 2018. № 47 (1). С. 286–287.

392

ПСЗ. Второе собрание. Т. 43. Ч. 1. № 45448. СПб., 1873. С. 78–79.

393

Донской вестник. 1868. № 36 (11 марта). С. 3.

394

Столетие Военного министерства: 1802–1902. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. СПб.: Синод. тип., 1902. Т. 11. Ч. 1. С. 428.

395

Мальцев В. Н. Административные реформы в казачьих областях Северного Кавказа во второй половине XIX в. // Проблемы истории казачества. Волгоград: Изд-во Волгоградского гос. ун-та, 1995. С. 94–106.

396

РГВИА. Ф. 330. Оп. 13. Д. 389. Л. 5 об., 32.

397

Особенно много таких примеров дала ситуация на Дону в начале 1860‐х годов. Оценивая дискуссии между «прогрессистами» и «казакоманами», Д. А. Милютин в последних увидел «партию людей», которая сделала своим органом «официальную Донскую газету, не допускает в печать ни какие мнения, не подходящие к образу ее мыслей, едко нападает на все появляющиеся в других периодических изданиях такие же статьи о Донском войске, искажая смысл их самым недобросовестным образом и вообще стремится к тому чтобы посредством официальной газеты овладеть общественным мнением на Дону и управлять им по своему произволу и для своих целей» (РГВИА. Ф. 330. Оп. 7. Д. 109. Л. 1 – 1 об.).

398

РГВИА. Ф. 330. Оп. 1. Д. 166. Л. 39 об. – 41.

399

ПСЗ. Второе собрание. Т. 45. Ч. 1. № 48387. СПб., 1874. С. 670.

400

Милютин Д. А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. С. 258.

401

Донские войсковые ведомости. 1870. № 26. С. 1.

402

РГВИА. Ф. 330. Оп. 1. Д. 116. Л. 26. А. П. Чеботарев остался в Новочеркасске для наблюдения за подготовкой организации юбилея. В силу должностных обязанностей он, несомненно, знал обо всех эпизодах в ситуации с переименованием и пользовался личным доверием Д. А. Милютина.

403

Корниенко Б. С. Правый Дон: казаки и идеология национализма (1909–1914). СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2013. С. 73–109.

404

Там же. С. 100–101.

405

Маркедонов С. М. С. Г. Сватиков – историк и общественный деятель. Ростов-на-Дону: Изд-во Северо-Кавказского научного центра высшей школы, 1999.

406

Показателен приведенный М. А. Шолоховым диалог между двумя казачьими офицерами, беседующими «о сознании долга и ответственности перед родиной» простых казаков: «Ведь что такое для них родина? Понятие, во всяком случае, абстрактное: „Область войска Донского от фронта далеко, и немец туда не дойдет“ – так рассуждают они» (Шолохов М. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 2. Тихий Дон. М.: Художественная литература, 1985. С. 101).

407

Краснов П. Н. Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Т. 5. Берлин: Слово, 1922. С. 203.

408

Исследование выполнено в рамках реализации персональной стипендии губернатора Оренбургской области для молодых докторов наук в 2021 году.

409

См., например: Родигина Н. Н. «Другая Россия»: Образ Сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX – начала XX в. Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2006; Образы России, ее регионов в историческом и образовательном пространстве: материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 75-летию Новосибирского государственного педагогического университета (под ред. В. А. Зверева). Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2010; Кавказский регион: пути стабилизации. Доклады международной научной конференции (под ред. Ю. Г. Волкова). Ростов-на-Дону: Изд-во РГУ, 2004; Серебренников Н. В. Опыт формирования областнической литературы (под ред. А. П. Казаркина). Изд-во Томского ун-та, 2004; Дружинин А. Г. Юг России конца XX – начала XXI в. (экономико-географические аспекты). Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 2005.

410

Мацузато К. Управляя пространством: Урало-Каспийский регион и проблемы регионального управления империи // Местное управление в пореформенной России: механизмы власти и их эффективность. Сводные материалы заочной дискуссии. Екатеринбург; Ижевск: Изд-во УИИЯЛ УрО РАН, 2010. С. 428–450.

411

Там же. С. 450.

412

ГАОО. Ф. 10. Оп. 1 Д. 201а; Д. 233/1. Л. 71 – 72 об.; Д. 247/3; Д. 248/1; Д. 278/1. Л. 61–62; Д. 293/2. Л. 153–155; Д. 299/1. Л. 81 – 83 об.; Д. 315/1. Л. 28–33; Д. 318/1; Д. 331/1. Л. 66–68; Д. 350/1. Л. 62 – 65 об.; Д. 377/2. Л. 63 – 65 об.; Ф. 10. Оп. 2. Д. 50; Д. 57. Л. 199а – 220; Д. 60. Л. 258 – 282 об.; Д. 61. Л. 310–337; Д. 70. Л. 308 – 327 об.; Д. 86. Л. 374–404; Д. 93. Л. 82 – 88 об.; Д. 94. Л. 165 – 177 об.; Д. 100. Л. 120–131; Д. 108. Л. 78–86; Д. 111. Л. 71 – 79 об.; Д. 145.

413

Здесь важно пояснить, что само наличие Оренбургского генерал-губернаторства фиксировало наличие в структуре Российской империи огромного региона со своими границами, административным и военным центрами (Оренбург и Уфа), внутрирегиональной инфраструктурой в самых разных сферах (от экономики до просвещения), внутренней структурой в виде входящих в состав генерал-губернаторства губерний и иных территорий. После ликвидации генерал-губернаторства эти административные территории лишились единого руководства и стали стремительно утрачивать дух внутреннего единства, который во многом и продуцировал образ цельного региона.

414

На 1897 год в Оренбургской губернии проживало более 70 % русских, около 15 % башкир, 6 % татар, 3 % украинцев, 3 % мордвы, около 1 % казахов. Однако в соседней Тургайской области, которая также фактически управлялась из Оренбурга, казахов было абсолютное большинство (Статистический справочник. Население и землевладение России. Вып. 1. СПб.: Тип. Н. П. Собко, 1906. С. 4–17).

415

Если для оренбургских гражданских губернаторов были характерны сроки службы в 5–6 лет, то для их аппарата (ближайших помощников, руководителей канцелярии, глав отделений губернского правления), напротив, была характерна «старослуживость», застой кадров: более двух третей из них работали в своих должностях по 15–20 и даже более лет (об этом подробнее см.: Любичанковский С. В. Губернские администрации Урала в 1895–1913 гг.: социокультурный аспект // Вестник Евразии. 2006. № 2. С. 75–94).

416

Автор выражает благодарность редактору сборника Е. М. Болтуновой за важные советы и ценные замечания во время работы над статьей.

417

Свод замечаний о применении на практике судебных уставов (1864–1870 гг.). Б. м.:, б. г., С. 39; Дашкевич Г. А. О волостном суде и его реформе (из наблюдений над крестьянским самоуправлением). Вильна, 1885. С. 7; По вопросу о преобразовании волостных судов // Отечественные записки. 1873. № 1. С. 86.

418

Мордовцев В. Д. Как народ сам себя судит // Дело. 1874. № 1. С. 243; Якунин Е. Волостные суды в Ярославской губернии // Юридический вестник. 1872. № 3. С. 2; Крестьянские волостные суды // Русский вестник. 1862. Т. 41. С. 367.

419

Бурбанк Дж. Правовая реформа и правовая культура: непризнанный успех волостных судов в имперской России // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2003. № 2 (247). С. 188–196.

420

Burbank J. Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917. Bloomington: Indiana University Press, 2004. P. 270–271.

421

Бурбанк Дж. Правовая реформа и правовая культура. С. 188–196.

422

Бурбанк Дж. Правовая культура, гражданство и крестьянская юриспруденция: перспективы начала ХХ века // Американская русистика. Вехи историографии последних лет. Антология. Самара: Самарский университет, 2000. С. 269–298.

423

Она же. Правовая реформа и правовая культура. С. 188.

424

Чичинадзе Д. В. Сборник правительственных распоряжений по устройству быта крестьян за 1857–1875 гг. СПб.: Тип. Н. А. Лебедева, 1885. С. 120–121.

425

РГИА. Ф. 1291. 1861. Оп. 36. Д. 112. Л. 1–4, 8 – 9 об., 18 – 18 об.

426

НСБ РГИА. Крестьянское дело (из отчета министра внутренних дел за 1861–1863 годы). СПб., 1865. С. 29.

427

Некоторые губернаторы предпочли не выражать свое отношение к этому предмету. Подсчеты автора по материалам РГИА. Ф. 1291. Оп. 36. 1863. Д. 140 б. Л. 1–446.

428

Там же. Л. 348 об.

429

Там же. Л. 18 – 21 об., 26–28.

430

Там же. Л. 319 об.

431

РГИА. Ф. 1291. Оп. 36. 1863. Д. 140 б. Л. 26.

432

Там же. Л. 103.

433

Там же. Л. 383 об.

434

Сообщение нижегородского губернатора см.: Там же. Л. 300 об. – 301. Он высказывал эту идею еще раз, отмечая, что «крестьяне в делах небольшой важности, держась обычаев, более прибегали к своему собственному домашнему суду» (НСБ РГИА. Печатная записка № 982. Л. 3 об. – 4 об.).

435

РГИА. Ф. 1291. Оп. 36. 1863. Д. 140 б. Л. 147.

436

Там же. Л. 271 – 272 об.

437

Там же. Л. 103 об.

438

Там же. Л. 382 – 382 об.

439

Сообщение казанского губернатора см.: Там же. Л. 249а – 249а об.

440

НСБ РГИА. Печатная записка № 982. Л. 5.

441

РГИА. Ф. 1282. Оп. 2. Д. 12. Л. 5.

442

Попп И. А., Зиннатуллина З. Р. Проекты губернаторов о преобразовании волостной юстиции: к вопросу создания всесословного местного суда // Przeglad Wschodnioeuropejski. 2017. № 1 (8). С. 69–77.

443

Мировая юстиция в России (под ред. А. Д. Поповой и С. В. Лонской). М.: Проспект, 2016. С. 144–164.

444

РГИА. Ф. 1291. Оп. 36. Д. 94. Л. 2–4.

445

Там же. Д. 95. Л. 2.

446

Там же. Л. 2 об.

447

Там же. Л. 10–11.

448

Там же. Л. 14 об.

449

Тихонов Е. Волостной суд и мировой судья в крестьянских селениях. Разграничение уголовной подсудности крестьян между судебными ведомствами: мирового судьи и волостного суда. Ковно: Ковенская губернская тип., 1873. С. 217; Чичинадзе Д. В. Сборник правительственных распоряжений по устройству быта крестьян за 1857–1875 гг. СПб.: Тип. Н. А. Лебедева, 1885. С. 393.

450

Свод замечаний о применении на практике судебных уставов (1864–1870 гг.). С. 33.

451

РГИА. Ф. 1291 (1862 г.). Оп. 36. Д. 94. Л. 87 – 89 об.

452

Там же. Л. 88 – 88 об.

453

Журналы Пермского губернского по крестьянским делам присутствия от 21 января 1864 г. № 62 // Пермские губернские ведомости. 14 февраля 1864. № 7. Приложения. С. 1.

454

НСБ РГИА. Печатная записка № 982. Л. 5 об. – 6 об.

455

НСБ РГИА. Печатная записка № 982. Л. 6–7.

456

РГИА. Ф. 1291. Оп. 36. Д. 94. Л. 70.

457

НСБ РГИА. Печатная записка № 982. Л. 2 об. В этот период на страницах губернаторских отчетов можно обнаружить надежду на постепенное улучшение ситуации с местным судом (см., например: НСБ РГИА. Печатная записка № 982. Л. 1–7).

458

РГИА. Ф. 1291. Оп. 36. Д. 95. 1862. Л. 10 – 10 об., 15–54.

459

Там же. Л. 57–105.

460

РГИА. Ф. 1291. Оп. 36. Д. 95. 1862. Л. 108.

461

Там же. Л. 110 – 113 об.

462

Там же. Л. 114 об.

463

ПСЗ. Второе собрание. Т. 41. Ч. 1. № 43014. СПб., 1868. С. 132–133.

464

РГИА. Ф. 1291 (1868 г.). Оп. 36. Д. 118. Л. 69.

465

Около 300 000 кв. км.

466

Ежегодник Пермского губернского земства. Пермь, 1914. С. 22–23.

467

Свод высочайших отметок по всеподданнейшим отчетам за 1884 г. губернаторов, начальников областей и градоначальников. СПб., 1885. С. 1–304.

468

Сборник Пермского земства. 1886. № 1. С. 4–5; ГАПК (Пермь). Ф. 65. Оп. 1. Д. 52. Л. 1–2.

469

Екатеринбургская неделя. 1884. № 33 (22.08). С. 564.

470

ГАСО. Ф. 655. Оп. 1. Д. 66. Л. 118 об. – 120.

471

Там же. Л. 131 об. – 132.

472

ГАСО. Ф. 655. Оп. 182. Д. 342 а. Л. 73 об. – 75.

473

Там же. Л. 75 об. – 76 об.

474

ГАСО. Ф. 655. Оп. 1. Д. 66. Л. 1 об. – 2, 9 об. – 10, 99 об. – 100 об., 108 об. – 109, 118 об. – 120, 131 об. – 132, 224 об. – 226.

475

ГАШ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 56. Л. 101 – 101 об.

476

ГАШ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 56. Л. 128 –128 об.

477

Там же. Л. 42–43, 111 об. – 112.

478

Там же. Л. 1 об. – 5 об., 14–15, 19–20, 28 об. – 30, 34–36, 42–43, 65 об. – 67 об., 70 об. – 73, 75 об. – 76 об., 88 об. – 90, 111 об. – 112, 112 об. – 114 об., 141–142, 142 об. – 144 об., 181 об. – 183 об., 206 об. – 208 об., 245 об. – 248, 288 об. – 291, 295 об. – 288 об.

479

Там же. Л. 1 об. – 5 об., 14–15, 19–20, 28 об. – 30, 65 об. – 67 об., 70 об. – 73, 75 об. – 76 об., 88 об. – 90, 111 об. – 112, 112 об. – 114 об., 141–142, 181 об. – 183 об., 206 об. – 208 об., 288 об. – 291, 295 об. – 288 об.

480

Там же. Л. 29 об.

481

Там же. Л. 112 об. – 114 об.

482

Там же. Л. 288 об. – 291.

483

Пермские губернские ведомости. 13‐го января 1882 г. № 4. С. 19.

484

ГАСО. Ф. 203. Оп. 1. Д. 226. Л. 27–28.

485

Подсчитано автором по: ГАШ. Ф. 597. Оп. 1. Д. 56. Л. 1 – 191 об.

486

Подсчитано автором по: ГАСО. Ф. 655. Д. 65. Л. 12 об. – 291; Там же. Д. 66. Л. 1 об. – 242.

487

Подсчитано автором по: ГАСО. Ф. 655. Д. 182. Л. 1 об. – 342.

488

ПСЗ. Второе собрание. Т. 36. Ч. 1. № 36657. СПб., 1863. С. 159; № 36660. СПб., 1863. С. 216–218.

489

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ) и Тюменской области в рамках научного проекта № 20-49-720019.

490

ПСЗ. Третье собрание. Т. 16. Ч. 1. № 12932. СПб., 1899. С. 416–425.

491

Кистяковский Б. А. В защиту права (интеллигенция и правосознание) // Вехи. Интеллигенция в России: Сборник статей. 1909–1910. М.: Молодая гвардия, 1991. С. 130.

492

Wagner W. G. Tsarist Legal Policies at the End of the Nineteenth Century: A Study in Inconsistencies // The Slavonic and East European Review. 1976. № 3 (54). P. 371–394.

493

Уортман Р. С. Властители и судии: развитие правового сознания в императорской России. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 475.

494

О «муравьевской комиссии» см.: Baberowski J. Autokratie und Justiz. Zum Verhältnis von Rechtsstaatlichkeit und Rückständigkeit im ausgehenden Zarenreich 1864–1914. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1996. P. 429–480; Taranovski T. The Aborted Counter-Reform: Murav’ev Commission and the Judicial Statutes of 1864 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1981. № 2 (29). Р. 161–184.

495

Общий обзор деятельности Министерства юстиции и Правительствующего Сената за царствование императора Александра III. СПб.: Сенатская тип., 1901. С. 32–33.

496

Всеподданнейший отчет министра юстиции за 1896 г. [СПб.: Сенатская тип., 1897]. С. 5.

497

Муравьев Н. В. Из прошлой деятельности. Т. 2. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1900. С. 400; РГИА. Ф. 1405. Оп. 542. Д. 250. Л. 10.

498

Это нововведение почти никак не объяснялось. Упоминалось лишь, что в крае введению съездов мировых судей препятствовали «значительные затруднения». См.: Временные правила о применении Судебных уставов в губерниях и областях Сибири, с законодательными мотивами и разъяснениями (сост. М. П. Домерщиков). СПб.: Изд. юридического книжного магазина Н. К. Мартынова, 1897. С. 12.

499

Даже после значительных усилий правительства по организации переселения в Сибирь край оставался пустынным. В 1914 году площадь региона составляла 57,41 % от общей российской территории при доле населения в 5,61 % от всех подданных империи (Saunders D. Regional Diversity in the Later Russian Empire // Transactions of the Royal Historical Society. 2000. Vol. 10. P. 145).

500

Статистический обзор Тобольской губернии за 1897 г. Тобольск: Изд. Губ. стат. комитета, 1898. С. 41.

501

В статье не рассматриваются проблемы развития отечественной судебной системы за пределами российской государственной границы. 16 августа 1899 года Судебные уставы были распространены на Квантунскую область, где устанавливался Порт-Артурский окружной суд с включением его в округ Иркутской судебной палаты (ПСЗ. Третье собрание. Т. 19. Ч. 1. № 17513. СПб., 1902. С. 948–960), но из‐за боевых действий он был переведен в Харбин, в 1906 году получив наименование «Пограничного» (РГИА. Ф. 1276. Оп. 2. Д. 68. Л. 1–16).

502

ГАТ. Ф. 152. Оп. 37. Д. 875. Л. 167 – 169 об.

503

Округа в Сибири – аналог уездов в остальной России. Переименованы на общероссийский манер в уезды по закону от 2 июня 1898 года. ПСЗ. Третье собрание. Т. 18. Ч. 1. № 15503. СПб., 1901. С. 403–416.

504

ГИАОО. Ф. 25. Оп. 1. Д. 139. Л. 11 – 11 об.

505

Составлено по: Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. LXXVIII. Тобольская губерния. СПб.: Изд. Центрального стат. комитета МВД, 1905. С. VIII, IX, XII.

506

ГАТ. Ф. 152. Оп. 37. Д. 875. Л. 167 об.

507

Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Настольная и дорожная книга для русских людей (под. ред. В. П. Семенова-Тянь-Шанского). СПб.: Изд. А. Ф. Девриена, 1907. С. 56–57.

508

См., например: Рыженко Л. И. Великий Сибирский тракт: справочник. Омск; Тюкалинск: Ассоциация «Сибирский тракт», 2020. С. 142.

509

Сибирь под влиянием рельсового пути. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1902. С. 3–4.

510

См., например: Копылов Д. И., Прибыльский Ю. П. Тобольск; Тюмень: Вектор-Бук, 2007. С. 65.

511

Статистический обзор Тобольской губернии за 1897 г. Тобольск: Изд. Губ. стат. комитета, 1898. С. 24.

512

Верста – 1,067 км.

513

Составлено по: Памятная книжка Тобольской губернии на 1909 г. Тобольск: Тип. губернского управления, 1909. С. 123.

514

По Сибири // Томский листок. 1897. № 141. С. 1; Тюменские письма // Степной край. 1897. № 80. С. 2; Корреспонденции «Енисея» // Енисей. 1897. № 105. С. 3.

515

Муравьев Н. В. Из прошлой деятельности. С. 410.

516

Подсчитано по: Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. LXXIX. Томская губерния. СПб.: Изд. Центрального стат. комитета МВД, 1904. С. V.

517

Составлено по: Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 г. СПб.: Тип. Э. Ф. Мекс, 1911. Отд. 1. С. 232–233.

518

Шиловский М. В. Первая мировая война 1914–1918 годов и Сибирь. Новосибирск: Автограф, 2015. С. 126–127.

519

Krestiannikov E. A. Along the Routes of Justice: Judicial Circuit Riding in Western Siberia during the Late Imperial Period // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2019. № 2 (20). Р. 326–327.

520

Не следует путать с г. Каинском Томской губ.

521

Азиатская Россия. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. СПб.: Изд. Переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия, 1914. С. 88.

522

Составлено по: РГИА. Ф. 1405. Оп. 542. Д. 280. Л. 128 об. – 139; ГАКК. Ф. 42. Оп. 1. Д. 248. Л. 2, 7, 13, 18.

523

Нередко местные власти отказывали окружным судам в помещениях. К примеру, 18 февраля 1902 года Минусинская дума постановила не предоставлять площадей для выездной сессии Красноярского окружного суда ввиду больших издержек для города. См.: Корреспонденции «Енисея» // Енисей. 1902. № 30. С. 4–5.

524

ГАКК. Ф. 42. Оп. 1. Д. 248. Л. 37, 42–44.

525

Ангара с расположенным на ней Иркутском – часть бассейна Енисея, тогда как рассматриваемый здесь маршрут начиная с Верхоленска пролегал в пределах речной системы бассейна Лены.

526

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 г. С. 329.

527

Составлено по: ГАИО. Ф. 243. Оп. 1. Д. 193. Л. 2–3.

528

Сибирский торгово-промышленный календарь на 1911 г. Отд. 5. С. 61.

529

Этот замысел, получивший обсуждение накануне Первой мировой войны между председателем Иркутской судебной палаты Н. П. Ераковым и иркутским генерал-губернатором Л. М. Князевым, реализован не был (ГАИО. Ф. 246. Оп. 9. Д. 1. Л. 2 – 2 об.).

530

ГАТ. Ф. 152. Оп. 37. Д. 875. Л. 169 об.

531

ПСЗ. Третье собрание. Т. 31. Ч. 1. № 35432. СПб., 1914. С. 510–511.

532

РГИА. Ф. 1405. Оп. 542. Д. 280. Л. 71.

533

РГИА. Ф. 1405. Оп. 539. Д. 582. Л. 5 об.

534

Памятная книжка Приморской области на 1902 г. Владивосток: Тип. Приморского областного правления, 1902. Отд. 3. С. 19–20.

535

РГИА. Ф. 1405. Оп. 542. Д. 280. Л. 17.

536

ГАИО. Ф. 246. Оп. 9. Д. 1. Л. 24 – 24 об.

537

РГИА. Ф. 1405. Оп. 542. Д. 255. Л. 9 об.

538

См.: Бузмакова О. Г. Судебная власть в Сибири в конце XIX – начале ХХ в. Новосибирск: Изд. СГУПС, 2012. С. 197.

539

ГАТ. Ф. 152. Оп. 37. Д. 904. Л. 52 об.; ГАТО (Томск). Ф. 3. Оп. 2. Д. 5658. Л. 11 об.

540

ГИАОО. Ф. 25. Оп. 1. Д. 261. Л. 61, 64–65; ГАИО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 10. Л. 26.

541

См.: Абрамитов С. А. История Иркутского окружного суда (1897 – февраль 1917 гг.). Диссертация. Иркутск, 2005. С. 55.

542

РГИА. Ф. 1405. Оп. 542. Д. 280. Л. 17, 71 об. – 74 об.

543

ГИАОО. Ф. 25. Оп. 1. Д. 139. Л. 11 – 11 об.; Д. 261. Л. 64.

544

Оценка М. В. Шиловского. См.: Шиловский М. В. Томский погром 20–22 октября 1905 г.: хроника, комментарий, интерпретация. Новосибирск: Параллель, 2019. С. 83.

545

ГАТО (Томск). Ф. 11. Оп. 4. Д. 7. Л. 73.

546

Плотников М. Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1898. № 2. С. 202.

547

Сборник статистических сведений Министерства юстиции за 1901 г. Вып. 17. Ч. 1. СПб.: Сенатская тип., 1903. С. 62–71; Сборник статистических сведений Министерства юстиции за 1901 г. Вып. 17. Ч. 2. СПб.: Сенатская тип., 1903. С. 16–17; Сборник статистических сведений Министерства юстиции. Вып. 25. Сведения о личном составе и о деятельности судебных установлений Европейской и Азиатской России за 1909 г. СПб.: Сенатская тип., 1911. С. 110–119.

548

РГИА. Ф. 1409. Оп. 6. Д. 948. Л. 4 об.

549

См., например: Вейсман Р. Л. Правовые запросы Сибири. СПб.: Тип. Ф. Альтшулера, 1909. С. 9.

550

Ветров А. Судебная реформа в земской Сибири // Сибирские вопросы. 1906. № 6. С. 96.

551

Сборник статистических сведений Министерства юстиции. Вып. 25. С. 28–29, 31.

552

См.: Крестьянников Е. А. Финансовые аспекты судебной реформы в Сибири (конец XIX – начало ХХ в.) // Российская история. 2018. № 2. С. 22–34.

553

Барнаульская городская дума с 1903 года неоднократно обращалась в Министерство юстиции с просьбой учредить в городе окружной суд. РГИА. Ф. 1409. Оп. 6. Д. 948. Л. 5.

554

К примеру, томский адвокат Р. Л. Вейсман писал: «В Томской губернии давно говорят о барнаульском суде, который бы обслуживал юг Томской губернии. Самому поверхностному наблюдателю до очевидности ясно, что Томск является искусственным центром для юга Томской губернии». См.: Вейсман Р. Л. Правовые запросы Сибири. С. 9.

555

ПСЗ. Третье собрание. Т. 30. Ч. 1. № 33392. СПб., 1913. С. 546–547.

556

ГАТ. Ф. 152. Оп. 37. Д. 904. Л. 50.

557

Подсчитано по: Азиатская Россия. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. С. 88.

558

ПСЗ. Третье собрание. Т. 29. Ч. 1. № 32146. СПб., 1912. С. 495–499.

559

ГАИО. Ф. 246. Оп. 9. Д. 1. Л. 2 об. – 3.

560

ПСЗ. Третье собрание. Т. 32. Ч. 1. № 37522. СПб., 1915. С. 963. Для сравнения: согласно закону 13 мая 1896 года все мероприятия по проведению судебной реформы в Сибири обошлись казне в 600 тысяч рублей (ПСЗ. Третье собрание. Т. 16. Ч. 1. № 12932. СПб., 1899. С. 416–425).

561

Судебные учреждения Камчатки // Вопросы истории Камчатки. Вып. 3. Петропавловск-Камчатский: Холдинговая компания «Новая книга», 2007. С. 457; ГА РФ. Ф. Р-4369. Оп. 5. Д. 832. Л. 22.

562

Бузмакова О. Г. Судебная власть в Сибири в конце XIX – начале ХХ в. С. 194–195.

563

Дальний Восток // Красноярская мысль. 1910. № 28. С. 4.

564

Азиатская Россия. Т. 1. Люди и порядки за Уралом. С. 90.

565

См.: Ремнёв А. В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX – начала XX веков: Монография. Омск: Изд-во ОмГУ, 2004. С. 505.

566

Там же. С. 496.

567

Такая установка была традиционной для Российской империи в прежние периоды. См.: Сибирь в составе Российской империи (под ред. Л. М. Дамешек и А. В. Ремнёва). М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 23–24.

568

ГАИО. Ф. 246. Оп. 9. Д. 1. Л. 2 об.

569

РГИА. Ф. 797. Оп. 92. Д. 167. Л. 2.

570

ГАНО. Ф. Д-97. Оп. 1. Д. 199а. Л. 30 об.

571

ГА РФ. Ф. Р-4369. Оп. 5. Д. 77. Л. 2; Административно-территориальное деление Тюменской области (XVII – ХХ вв.) (под. ред. В. П. Петровой). Тюмень: ФГУ ИПП «Тюмень», 2003. С. 58.

572

Временное Сибирское правительство (26 мая – 3 ноября 1918 г.). Сборник документов и материалов (сост. и науч. ред. В. И. Шишкин). Новосибирск: ИД «Сова», 2007. С. 550–551.

573

Бузмакова О. Г. Судебная власть в Сибири в конце XIX – начале ХХ в. Диссертация. Томск, 2004. С. 195–196, 207.

574

Обзор литературы о ментальных картах см.: Schenk F. B. Der spatial turn und die Osteuropäische Geschichte // H-Soz-Kult (01.06.2006) (http://www.hsozkult. de/article/id/artikel-736) (дата обращения: 10.06.2021); Schenk F. B. Mental Maps: The Cognitive Mapping of the Continent as an Object of Research of European History // European History Online (EGO) (http://www.ieg-ego.eu/schenkf-2013-en) (дата обращения: 10.06.2021).

575

Польско-литовское государство в то время, как и вообще в российской традиции, называли просто Польшей.

576

Более подробно о меняющемся наименовании этого региона см.: Staliūnas D. Poland or Russia? Lithuania on the Russian Mental Map // Spatial Concepts of Lithuania in the Long Nineteenth Century (ed. by D. Staliūnas). Boston: Academic Studies Press, 2016. P. 25–38.

577

Устрялов Н. Г. Исследование вопроса, какое место в русской истории должно занимать Великое Княжество Литовское? СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1839. С. 16–17. Более подробно о создании этой концепции см.: Staliūnas D. Imperial Nationality Policy and the Rusian Version of the History of the Grand Duchy of Lithuania in the Mid-Nineteenth Century // Central Europe. 2010. № 2 (8). P. 146–157. Эта концепция была обязательной в системе обучения до конца существования империи: Mastianica O. The Formation of Imperial Loyalty in the Education System in the Northwest Region in 1905–1915 // The Tsar, The Empire and The Nation: Dilemmas of Nationalization in Russia’s Western Borderlands, 1905–1915. Budapest; New York: CEU Press, 2021. P. 259–284.

578

Устрялов Н. Г. Исследование вопроса, какое место в русской истории должно занимать Великое княжество Литовское? С. 19–20.

579

О концепции триединой русской нации см.: Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX века). СПб.: Алетейя, 2000.

580

Черновик отношения виленского генерал-губернатора, подготовленный одним из чиновников его канцелярии и адресованный министру внутренних дел, декабрь 1903 г. // LVIA. f. 378. BS. 1903 m. b. 272. l. 7.

581

Более подробно см.: Miller A. The Romanov Empire and Nationalism. Essays in the Methodology of Historical Research. Budapest; New York: CEU Press, 2008. P. 32, 163–167; Miller A. The Romanov Empire and the Russian Nation // Nationalizing Empire (ed. by S. Berger, A. Miller). Budapest; New York: CEU Press, 2015. P. 338–347.

582

Научная литература об имперской политике в Северо-Западном крае после 1863–1864 годов очень обширна: Weeks T. R. Nation and State in Late Imperial Russia. Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb: Northern Illinois Press, 1996; Rodkiewicz W. Russian Nationality Policy in the Western Provinces of the Empire (1863–1905). Lublin: Scientic Society of Lublin, 1998; Комзолова А. А. Политика самодержавия в Северо-Западном крае в эпоху Великих реформ. М.: Наука, 2005; Staliūnas D. Making Russians. Meaning and Practice of Russification in Lithuania and Belarus after 1863. Amsterdam; New York: Rodopi, 2007; Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера: Этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

583

О воображаемой иерархии губерний Западного края см.: Сталюнас Д. Этническая иерархия губерний на западных окраинах Российской империи (начало XX в.) // Россия между реформами и революциями, 1906–1916 (под ред. А. И. Миллера и К. А. Соловьева). М.: Квадрига, 2021. С. 302–317.

584

Там же.

585

Турцевич А. О. Хрестоматия по истории Западной России. Учебное пособие для учеников старших классов средних учебных заведений. Вильна, 1892. С. III.

586

Согласно Отношению виленского генерал-губернатора от 16 марта 1865 года, которое было направлено попечителю Виленского учебного округа, «польская партия старалась внушить воспитывающемуся в учебных заведениях юношеству, что край здешний есть древнее достояние Польши, есть собственно Польша, а не Россия» (LVIA. f. 378. BS. 1864. b. 1672. l. 16-17). «Правильный» исторический нарратив, как предполагалось, должен был противостоять интерпретациям, которые представляют историю Северо-Западного края (или Великого княжества Литовского) как неотъемлемую часть польской истории.

587

Отношение виленского генерал-губернатора к попечителю Московского учебного округа от 10 июля 1864 г. // LVIA. f. 378. BS. 1864 m. b. 1672. l. 1.

588

Отношение виленского генерал-губернатора к попечителю Московского учебного округа от 10 июля 1864 г. // LVIA. f. 378. BS. 1864 m. b. 1672. l. 1. Этот конкурс, по имеющимся данным, так и не состоялся. К этому моменту М. Н. Муравьев прикладывал усилия, чтобы в народные школы попали учебные пособия, отвечающие вышеуказанной идеологии: см. дело «Об учебнике Русской Истории для учебных заведений Северозападнаго края» // LVIA. f. 378. BS. 1864 m. b. 1672.

589

Показательна формулировка А. О. Турцевича: «К сожалению, составители учебников продолжают держаться прежних традиций и все свое внимание обращают только на Северо-Восточную Русь, а Западной же дают самые неполные и поверхностные сведения» (Турцевич А. О. Русская история (В связи с историей Великаго Княжества Литовскаго). Курс III класса гимназий и реальных училищ. Вильна, 1894. С. IV).

590

Турцевич А. О. Русская история (В связи с историей Великаго Княжества Литовскаго). Автор также издал хрестоматию: Он же. Хрестоматия по истории Западной России. Учебное пособие для учеников старших классов средних учебных заведений. Вильна, 1892.

591

Žaltauskaitė V. Pasaulietinių dalykų – rusų kalbos, literatūros, tėvynės istorijos ir geografijos – mokymas dvasininkų rengimo įstaigose (XIX amžiaus antroji pusė) // Archivum Lithuanicum. 2013. Vol. 15. P. 311–312.

592

Турцевич А. О. Русская история (В связи с историей Великаго Княжества Литовскаго). С. III–IV.

593

Эта тема, например, обсуждалась на совещании директоров и инспекторов народных училищ Виленского учебного округа, прошедшем в 1907 году: Mastianica O. The Formation of Imperial Loyalty.

594

Ibid. P. 266.

595

Ibid.

596

Съезд преподавателей русского языка и истории средних учебных заведений Виленского учебного округа в Вильне в марте 1907 года. Вильна, 1907. С. 18.

597

Mastianica O. The Formation of Imperial Loyalty. P. 268. По этому вопросу съезд принял постановление: «Желательно более подробное изложение истории Западного края чем это принято в обычных учебных руководствах, при чем преподавание этого отдела вести в связи с общим курсом отечественной истории, с соблюдением строгой объективности и научности» (Съезд преподавателей русского языка и истории средних учебных заведений Виленского учебного округа в Вильне в марте 1907 года. С. 19, вся дискуссия на с. 17–19).

598

Отношение виленского генерал-губернатора министру внутренних дел от 12 июня 1869 г. // РГИА. Ф. 1282. Оп. 2. Д. 356. Л. 25–26. Похожая мысль: «Соединение 6 губерний под одним центральным управлением в Вильне создает общность интересов между населением оных, приводит в частные сношения полуполяков Могилевских с настоящими поляками Виленскими и Ковенскими и заставляет их смотреть на Вильну, из которых исходит на них и милости и наказания, как на настоящую столицу всего края» (Записка об отделении Могилевской губернии от Главного управления Северо-западного края // Там же. Л. 6).

599

См. дело «Горемыкин, мр. Вн. Д., по вопросу о необходимости дальнейшаго сохранения Ген. Губернаторскаго управления в шести губерниях Сев. Западнаго края» // ГА РФ. Ф. 543 Оп. 1. Д. 470. Л. 16.

600

Столыпин П. А. Об упразднении Виленскаго, Ковенскаго и Гродненскаго генерал-губернаторства, 2 марта 1911 г. // ГА РФ. Ф. 102. Д. 37. Л. 4.

601

Копия особого журнала Совета министров, 29 января 1911 года // ГА РФ. Ф. 102. Д. 37. Л. 20. Более подробно об этой проблеме см.: Staliūnas D. An Awkward City: Vilnius as a Regional Centre in Russian Nationality Policy (ca 1860–1914) // Russia and Eastern Europe: Applied «Imperiology» (ed. by A. Nowak). Warszawa: Instytut Historii PAN, 2006. P. 222–243; Подорожняя Е. А. Ликвидация института Виленского генерал-губернаторства: законодательные инициативы и практическая реализация // Вести Бердянского государственного педагогического университета. Серия 2. 2013. № 2. С. 36–40.

602

См. Программу совещания по борьбе с польским влиянием в Северо-Западном крае, списки его членов, журналы заседаний и приложения к ним // РГИА. Ф. 821. Оп. 150. Д. 172. На это совещание был приглашен также минский губернатор, который, однако, не смог приехать.

603

Это издание получило финансовую поддержку от властей: дело «О пособии изданию „Юго-Западный Вестник“ и по подчинении издания рассмотрению особо избранных лиц» // РГИА. Ф. 775. Оп. 1. Д. 322.

604

Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера: Этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. С. 204–205.

605

Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера. С. 206.

606

Более подробно см.: Tichomirov A. Westrus’ism as a Research Problem // East and West. History and Contemporary State of Eastern Studies (ed. by J. Malicki, L. Zasztowt). Warsaw: Studium Europy Wschodniej, 2009. P. 153–168 (Bibliotheca Europea Orientalis, XXXIV); Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера. С. 202–226.

607

Коялович М. О. Лекции по истории Западной России. СПб., 1864. С. 15. См. также с. 4, 21.

608

Опасность быть заподозренным в сепаратизме понимал и М. Коялович: Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера. С. 222.

609

Fajnhauz D. 1863. Litwa i Białoruś. Warszawa: Wydawnictwo NERITON, 1999. P. 73, 137.

610

Более подробно о Литве в общественном воображении см.: Medišauskienė Z. Images of Lithuania in the First Half of the Nineteenth Century // Spatial Concepts of Lithuania in the Long Nineteenth Century (ed. by D. Staliūnas). Boston: Academic Studies Press, 2016. P. 96–188.

611

Levin V., Staliūnas D. Lite on the Jewish Mental Maps // Spatial Concepts of Lithuania in the Long Nineteenth Century (ed. by D. Staliūnas). Boston: Academic Studies Press, 2016. P. 323–326.

612

Ibid. P. 345–346.

613

Об уничтожении 1175 экземпляров карты литовских губерний, отпечатанной на литовском языке инженером технологом А. Мацеевским // РГИА. Ф. 777. Оп. 21. Ч. 1. Д. 463. Более подробно об этой истории см.: Petronis V. Constructing Lithuania: Ethnic Mapping in Tsarist Russia, ca. 1800−1914. PhD Dissertation, Stockholm University, 2007. P. 235–238.

614

Motieka E. Didysis Vilniaus seimas. Vilnius: Saulabrolis, 1996. P. 278–279.

615

Staliūnas D. The Prie-1914 Creation of Lithuanian «National Territory» // Spatial Concepts of Lithuania in the Long Nineteenth Century (ed. by D. Staliūnas). Boston: Academic Studies Press, 2016. P. 189–238.

616

Miknys R. Lietuvos demokratų partija 1902–1915 metais. Vilnius: A. Varno personalinė įmonė, 1995. P. 199, 212; Mastianica O. The Formation of Imperial Loyalty. P. 289–290.

617

B. J……is [Jaloveckis B.]. Lietuva ir jos reikalai… Tautiškas Lietuvos katekizmas. Vilnius, 1907. P. 1–2; Воззвание газеты «Kurjer Litewski», в котором речь шла об издании «карты шести губ. Литвы и Беларуси» // LVIA. f. 378. BS. 1908 m. b. 399. l. 1.

618

Эта территория могла называться как Литвой (в историческом смысле), так и Литвой и Белоруссией.

619

Со второй половины XIX века (после административно-территориальной реформы) – Сувалкская губерния.

620

См.: Mastianica O., Staliūnas D. «Lithuania – An Extension of Poland»: The Territorial Image of Lithuania in the Polish Discourse // Spatial Concepts of Lithuania in the Long Nineteenth Century (ed. by D. Staliūnas). Boston: Academic Studies Press, 2016. P. 238–278.

621

См. карты, изданные уже упомянутыми в этой статье Мациеяускасом, Повиласом Матулёнисом (Povilas Matulionis) или Валерёнасом Вербицкисом (Valerijonas Verbickis).

622

Petronis V. Constructing Lithuania: Ethnic Mapping in Tsarist Russia, ca. 1800−1914. P. 264.

623

В учебнике была опубликована географическая карта Литвы, в которой показаны границы губерний: Gabrys J. Geografijos vadovėlis skiriamas Lietuvos mokyklai. Tilsit; Paris, 1910. P. 65. Учебник Габриса-Паршайтиса предназначался для негосударственных литовских школ, действовавших под строгим наблюдением имперских властей, и появление официального территориально-административного деления здесь совершенно понятно.

624

Gabrys J. Geografijos vadovėlis skiriamas Lietuvos mokyklai. P. 61.

625

Ibid. P. 64, 67.

626

[Juškytė J.]. Vaikų skaitymeliai su Lietuvos žemėlapiu. Vilnius, 1905.

627

Neris [Vileišis P.]. Trumpa geografija, arba Żemēs apraszymas. Chicago, 1898. P. 27.

628

Ibid. P. 102. Йозас Адомайтис-Шернас (Juozas Adomaitis-Šernas) в своем учебнике по географии использовал ту же карту, но при описании территории Литвы указывал на те губернии, где живут литовцы: Adomaitis-Sernas J. Geografija arba zemès apraśymas, pagal Geikie, Narkowski ir kitus. Chicago, 1899. P. 428–429.

629

Более подробно о таких проектах, обсуждавшихся имперскими властями, см.: Staliūnas D. Territorialising Ethnicity in the Russian Empire? The Case of the Augustav/Suvalki Gubernia // Ab Imperio. 2011. № 3. P. 145–166.

630

Iks [Basanavičius J.]. Dėl Suvalkų gubernijos atskyrimo // Viltis. 1909. № 62; Draugėj, ar išsiskyrus? // Viltis. 1909. № 64; Замечание редакции к статье: Iks [Basanavičius J.]. Dar apie Suvalkų gubernijos atskyrimą // Viltis. 1909. № 99.

631

Šidlauskas D. Visa Lietuva administrativiškai sujungtina vienan kūnan // Lietuvos žinios. 1909. № 34.

632

Хотя бывали и такие случаи: Atstovo A. Bulotos kalba, pasakyta svarstant klausimą apie Cholmijos išskyrimą, sausio 13 d. // Lietuvos žinios. 1912. № 13.

633

Более подробно об этих дискуссиях см.: Mačiulis D., Staliūnas D. Lithuanian Nationalism and the Vilnius Question, 1883–1940. Marburg: Herder-Institut, 2015. P. 15–20.

634

Работа представляет собой расширенную версию статьи автора на английском языке (см. Bulletin of the German Historical Institute Washington DC. 2019. Vol. 64. P. 75–92). Перевод с английского Владимира Макарова.

635

Conwell R. H. Why and How: Why the Chinese Emigrate, and the Means They Adopt for the Purpose of Reaching America, with Sketches of Travel, Amusing Incidents, Social Customs. Boston: Lee and Shepard, 1871. P. 76–77.

636

Farwell W. B. The Chinese at Home and Abroad: Together with the Report of the Special Committee of the Board of Supervisors of San Francisco on the Condition of the Chinese Quarter of that City. San Francisco: A. L. Bancroft & Co., 1885. P. 53–54.

637

Гребенщиков М. Г. Путевые записки и воспоминания по Дальнему Востоку. СПб.: Тип. Я. И. Либермана, 1887. С. 113–114.

638

Граве В. В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье // Труды Амурской экспедиции, Т. 11. СПб.: Тип. В. Ф. Киршбаума, 1912. С. 117.

639

С этой проблемой сталкивались не только китайцы, но и другие группы мигрантов. О негативном отношении к итальянцам и мексиканцам в крупных городах, бывших центрами миграции в США, см.: Guglielmo T. A. White on Arrival: Italians, Race, Color, and Power in Chicago, 1890–1945. New York: Oxford University Press, 2003; Molina N. Fit to Be Citizens? Public Health and Race in Los Angeles, 1879–1939. Berkeley: University of California Press, 2006.

640

См., например: Asada S. Culture Shock and Japanese-American Relations: Historical Essays. Columbia: University of Missouri Press, 2007; Frayling C. The Yellow Peril: Dr. Fu Manchu & the Rise of Chinaphobia. New York: Thames & Hudson, 2014; Mayer R. Serial Fu Manchu: The Chinese Supervillain and the Spread of Yellow Peril Ideology. Philadelphia: Temple University Press, 2014; Yellow Peril! An Archive of Anti-Asian Fear (ed. by J. Kuo Wei Tchen, D. Yeats). London: Verso, 2014. Некоторые исследования выходят за пределы исключительно американского контекста: Yellow Perils: China Narratives in the Contemporary World (ed. by F. Billé, S. Urbansky). Honolulu: University of Hawai‘i Press, 2018); Bright R. K. Chinese Labour in South Africa: 1902–1910: Race, Violence, and Global Spectacle. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2013; Gollwitzer H. Die Gelbe Gefahr: Geschichte eines Schlagworts. Studien zum Imperialistischen Denken. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1962; Eldred-Grigg S. White Ghosts, Yellow Peril: China and New Zealand 1790–1950. Dunedin: Otago University Press, 2014; Australia’s Asia: From Yellow Peril to Asian Century (ed. by D. Walker). Crawley: UWA Publishing, 2012; Knüsel A. Framing China: Media Images and Political Debates in Britain, the USA and Switzerland, 1900–1950. Farnham: Ashgate, 2012; Witchard A. England’s Yellow Peril: Sinophobia and the Great War. London: Penguin, 2014.

641

Demel W. Wie die Chinesen gelb wurden: Ein Beitrag zur Frühgeschichte der Rassentheorien // Historische Zeitschrift. 1992. № 255 (3). P. 625–666; Dikötter F. The Discourse of Race in Modern China. London: C. Hurst &. Co., 1992; Dikötter F. The Construction of Racial Identities in China and Japan. Hong Kong: Hong Kong University Press, 1997; Keevak M. Becoming Yellow: A Short History of Racial Thinking. Princeton: Princeton University Press, 2011.

642

Said E. Orientalism. London: Penguin, 1977; Watts S. J. Epidemics and History: Disease, Power and Imperialism. New Haven: Yale University Press, 1997; Zhang X. The Ethics and Poetics of Alterity in Asian American Poetry. Iowa City: University of Iowa Press, 2006.

643

Osterhammel J. Die Entzauberung Asiens: Europa und die asiatischen Reiche im 18. Jahrhundert. München: C. H. Beck, 1998.

644

Yang P. Q. Asian Immigration to the United States. Cambridge: Polity, 2011; Lee E. The Making of Asian America: A History. New York: Simon & Schuster, 2015.

645

Lee R. G. Orientals: Asian Americans in Popular Culture. Philadelphia: Temple University Press, 1999; Lee S. J. Unraveling the «Model Minority» Stereotype: Listening to Asian American Youth. New York: Teachers College Press, 1996; Hsu M. Y. The Good Immigrants: How the Yellow Peril Became the Model Minority. Princeton: Princeton University Press, 2015; Urbansky S. Für Clan und Vaterland? Loyalitätsstrukturen in Chinatown San Francisco während der ersten Hälfte des 20. Jahrhunderts // Geschichte und Gesellschaft 2016. № 42 (4). P. 621–650; Wu E. D. The Color of Success: Asian Americans and the Origins of the Model Minority. Princeton: Princeton University Press, 2014.

646

Hensman C. R. China: Yellow Peril? Red Hope? London: S. C. M. Press, 1968.

647

Goldstein L. J. Meeting China halfway: How to Defuse the Emerging US-China Rivalry. Washington: Georgetown University Press, 2015.

648

Дацышен В. Г. Китайцы в Сибири в XVII–XX вв.: Проблемы миграции и адаптации. Красноярск: СФУ, 2008. С. 74–86; Дятлов В. И. Экзотизация и «образ врага»: синдром «желтой опасности» в дореволюционной России // Идеи и идеалы. 2014. № 2 (20). С. 23–41; Lim S. S. China and Japan in the Russian Imagination, 1685–1922: To the Ends of the Orient. London: Routledge, 2013; Siegelbaum L. H. Another «Yellow Peril»: Chinese Migrants in the Russian Far East and the Russian Reaction before 1917 // Modern Asian Studies. 1978. № 12 (2). P. 307–330; Zatsepine V. The Blagoveshchensk Massacre of 1900: The Sino-Russian War and Global Imperialism // Beyond Suffering: Recounting War in Modern China (ed. by J. Flath, N. Smith). Vancouver: University of British Columbia Press, 2011. P. 107–129.

649

Ларин А. Г. Китайские мигранты в России: История и современность. M.: Восточная книга, 2009. С. 318–340; Dyatlov V. Chinese Migrants and Anti-Chinese Sentiments in Russian Society // Frontier Encounters: Knowledge and Practice at the Russian, Chinese and Mongolian Border (ed. by F. Billé, G. Delaplace, C. Humphrey). Cambridge: Open Book Publishers, 2012. P. 71–87.

650

Wang G. China and the Chinese Overseas. Singapore: Times Academic Press, 1991; Amrith S. S. Migration and Diaspora in Modern Asia. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 38–46.

651

Одно из немногих положительных исключений – книга Ф. Куна: Kuhn P. A. Chinese Among Others: Emigration in Modern Times. Lanham: Rowman & Littlefield, 2008.

652

См. например: Becker J. The Course of Exclusion 1882–1924: San Francisco Newspaper Coverage of the Chinese and Japanese in the United States. San Francisco: Mellen Research University Press, 1991; Clegg J. Fu Manchu and the «Yellow Peril»: The Making of a Racist Myth. Oakhill: Trentham Books, 1994; Wu W. F. The Yellow Peril: Chinese Americans in American Fiction, 1850–1940. Hamden: Archon Books, 1982.

653

Lui M. T. Y. The Chinatown Trunk Mystery: Murder, Miscegenation, and Other Dangerous Encounters in Turn-of-the-Century New York City. Princeton: Princeton University Press, 2005.

654

Kuhn P. A. Chinese Among Others. P. 19–69.

655

Song O. One Hundred Years History of the Chinese in Singapore. Singapore: University Malaya Press, 1967. P. 11–13.

656

Berncastle J. A Voyage to China: Including a Visit to the Bombay Presidency; The Mahratta Country; The Cave Temples of Western India, Singapore, the Straits of Malacca and Sunda, and the Cape of Good Hope. London: W. Shoberl, 1850. P. 18–19.

657

Brooks C. Alien Neighbors, Foreign Friends: Asian Americans, Housing, and the Transformation of Urban California. Chicago: University of Chicago Press, 2009. P. 21–24; Loo C. M. Chinatown: Most Time, Hard Time. New York: Praeger, 1991. P. 39–45.

658

Сорокина Т. Н. Китайские кварталы дальневосточных городов (кон. XIX – нач. XX в.) // Диаспоры. 2001. № 2–3. С. 55–75; Позняк Т. З. Иностранные подданные в городах Дальнего Востока России: вторая половина XIX – начало XX в. Владивосток: Дальнаука, 2004. С. 59–63.

659

Paine S. C. M. Imperial Rivals: China, Russia, and Their Disputed Frontier. Armonk: M. E. Sharpe, 1996. P. 28–106.

660

Расширение России на Восток заставило правительство империи Цин снять ограничение на переселение ханьцев в Маньчжурию, что, в свою очередь, повлияло на китайскую миграцию на российский Дальний Восток. См.: Tsukase S. The Russian Factor Facilitating the Administrative Reform in Qing Manchuria in the Late Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Russia and its Northeast Asian Neighbors: China, Japan, and Korea, 1858–1945 (ed. by K. Matsuzato). Lanham: Lexington Books, 2017. P. 15–31.

661

Матвеев Н. П. Краткий исторический очерк г. Владивостока. Владивосток: Рубеж, 2012. С. 148–149.

662

Петрук А. В. Китайский квартал как экономическое явление и часть культурной среды г. Владивостока // Известия Восточного института. 2011. № 2. С. 115–119.

663

1880 год: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, т. 6а. СПб.: Брокгауз и Ефрон, 1892. С. 626; 1884 год: Матвеев Н. П. Краткий исторический очерк г. Владивостока. С. 242; 1890 год: Городское хозяйство // Владивосток (10.06.1890). С. 3–4; 1910 год: Nansen F. Through Siberia: The Land of the Future. London: W. Heinemann, 1914. P. 338–339; 1912 год: Арсеньев В. К. Собрание сочинений. В 6 т. Т. 3: Китайцы в Уссурийском крае: Очерк историко-этнографический. Владивосток: Альманах «Рубеж», 2012. С. 387–388. Кроме 26 787 зарегистрированных китайцев, в городе жило еще примерно 5000 незарегистрированных; 1913 год: Обзор Приморской области за 1913 год: Приложение к всеподданнейшему отчету. Владивосток: Примор. обл. правления, 1915; 1916 год: Перепись населения г. Владивостока 1916 года (Владивосток: Владивостокское городское общественное управление. Статистическое бюро, 1917). Табл. 1/1; 1929 и 1931 годы: Кулинич Н. Китайцы в составе городского населения Дальнего Востока России в 1920–1930‐е годы // Проблемы Дальнего Востока. 2006. № 4. С. 123–124.

664

Glebov S. Between Foreigners and Subjects: Imperial Subjecthood, Governance, and the Chinese in the Russian Far East, 1860s–1880s // Ab Imperio. 2017. № 1. P. 96–99.

665

Simpson W. J. R. Report on the Sanitary Condition of Singapore, 1901–1906. London: Waterlow & Sons, 1907. P. 15.

666

Ibid. P. 12–15.

667

Densmore G. B. The Chinese in California: Description of Chinese Life in San Francisco, Their Habits, Morals and Manners. San Francisco: Pettit & Russ, 1880. P. 23.

668

Киплинг Р. От моря до моря. М.: Мысль, 1983. С. 135.

669

Там же. С. 135–136 (Ориг.: Kipling R. From Sea to Sea: Letters of Travel. Vol. 1. New York: Doubleday & McClure, 1899. P. 451–454). Ср. также: Kirchhoff T. Californische Kulturbilder. Cassel: T. Fischer, 1886. P. 97–99.

670

Knox T. W. Underground or Life Below the Surface. Hartford: J. B. Burr, 1874. P. 259–260.

671

Duffus Hardy, Lady [Hardy M. A.]. Through Cities and Prairie Lands: Sketches of an American Tour. New York: R. Worthington, 1881. P. 189.

672

How the U. S. Treaty with China is Observed in California: For the Consideration of the American People and Government, by the Friends of International Right and Justice. San Francisco, 1877. P. 4–7.

673

РГИА ДВ. Ф. 28. Оп. 1. Д. 663. Л. 278–279.

674

United States Congress, Joint Special Committee to Investigate Chinese Immigration, Report of the Joint Special Committee to Investigate Chinese Immigration. Washington: G. P. O., 1877. P. 648.

675

Coolidge M. R. Chinese Immigration. New York: Holt & Co., 1909. P. 413.

676

Ibid. P. 413–414; Young J. P. San Francisco: A History of the Pacific Coast Metropolis. Vol. 2. Chicago: The S. J. Clarke Pub. Co., 1912. P. 783.

677

РГИА ДВ. Ф. 28. Оп. 1. Д. 679. Л. 91.

678

Граве В. В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье. С. 117–118; РГИА ДВ. Ф. 28. Оп. 1. Д. 1116. Л. 126; ГАПК (Владивосток). Ф. 530. Оп. 1. Д. 45. Л. 39–43. О положении дел в Сингапуре см.: Yeoh B. S. A. Contesting Space: Power Relations and the Urban Built Environment in Colonial Singapore. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 87–88.

679

Public Health Reports (1896–1970). 1903. № 18/5. P. 121; Об истории чумы в Сан-Франциско см.: Risse G. B. Plague, Fear, and Politics in San Francisco’s Chinatown. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2012.

680

См. например, отчет главного врача Морской больницы (19.05.1900): Kinyoun W. Plague in San Francisco // Public Health Reports (1896–1970). № 15/21 (25.05.1900). P. 1258.

681

Shah N. Contagious Divides: Epidemics and Race in San Francisco’s Chinatown. Berkeley: University of California Press, 2001. P. 17–76.

682

Plague Fake Put Through // San Francisco Chronicle. 30.05.1900. P. 9.

683

Cleaning Out Chinatown // San Francisco Chronicle. 14.12.1902. P. 6.

684

См. например: The Plague in San Francisco // Medical Record. № 63/5 (31.01.1903). P. 178.

685

РГИА ДВ. Ф. 28. Оп. 1. Д. 234. Л. 127.

686

Там же. Л. 125–126.

687

РГИА ДВ. Ф. 702. Оп. 1. Д. 334. Л. 246–247.

688

Граве В. В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье. С. 125.

689

Thistleton’s Illustrated Jolly Giant. № 1/3. 08.06.1873. P. 5.

690

Азиатские гости // Далекая окраина. 19.08.1907. С. 4.

691

Например, случаи проказы среди китайцев в Сан-Франциско. См.: Young J. P. San Francisco: A History of the Pacific Coast Metropolis. Vol. 2. Chicago: The S. J. Clarke Pub. Co., 1912. P. 779.

Content

Регионы Российской империи. Идентичность, репрезентация, (на)значение. Коллективная монография

Благодарности

Виллард Сандерленд Введение. Регионы Российской Империи Проблемы дефиниции

Часть 1. Понятия, категории, исследовательский взгляд

Владислав Боярченков «Русская история в самой основе своей есть… История областей» Провинциализм, народность и колонизация в историческом дискурсе федералистов эпохи Великих реформ

Кэтрин Пикеринг Антонова Региональная парадигма экономического развития в России XIX века

Часть 2. Региональная идентичность и социальные иерархии

Ольга Глаголева Провинция как центр Формирование локальной идентичности по материалам участия провинциального дворянства в кампании по созыву Уложенной комиссии 1767–1774 годов

Екатерина Болтунова «Здесь целая губерния в лице ее избранных…» Социальные иерархии в региональных шествиях Печального кортежа Александра I (1826)

Часть 3. Образы, репрезентация, властные установки

Марк А. Содерстром «В стране, зарождающейся из многочисленных зародышей» Регион и империя в «Историческом обозрении Сибири» П. А. Словцова

Амиран Урушадзе Подготовленный провал Сенатор П. В. Ган и административная реформа на Кавказе (1837–1841)

Алексей Волвенко Как «земля» стала «областью» К истории переименования «Земли войска Донского» в «Область войска Донского» в 1870 году

Сергей Любичанковский Образ оренбургского края В отчетах его гражданских губернаторов (конец XIX – начало XX века)

Часть 4. Региональное управление: закон и справедливость

Иван Попп «Безусловные похвалы, высказанные… в отношении волостных судов… сделаны людьми, смотревшими на дело с одной только теоретической стороны»: власть и местное судопроизводство в России во второй половине XIX века

Евгений Крестьянников Пространства vs Империя Локализация окружных судов в позднеимперской Сибири

Часть 5. Свой/чужой и свое/чужое

Дарюс Сталюнас Северо-западный край в ментальных картах имперских властей и недоминирующих этнических групп

Сёрен Урбански «Китайская чума» Cинофобские дискурсы во Владивостоке, Сан-Франциско и Сингапуре в конце XIX – начале XX века

Список сокращений

Об авторах

Сноски