Айван Зорн

Гнев

© Айван Зорн, текст, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Часть 1. Империя

Отель «Черная Дыра». Тарот. 14 января 2029 года, 8:35. Я видел себя сидящим в кресле с пистолетом в руках, в номере дешевой гостиницы. У меня не было будущего, ничего впереди. И все равно я был скован желанием увидеть ее – вопреки всему, что она сделала, сознавая всю невозможность этой встречи. Так я сидел в пустом отеле для дальнобойщиков на окраине Тарота и пытался понять, когда закончился гнев, когда иссякла его деятельная жажда и наступила вот эта мертвая тишина. И я стал вспоминать, задумчиво перекладывая пистолет из руки в руку, глядя в стену прямо перед собой.

* * *

Нью-Йорк, 2 января 2029 года, 7:27. Зорн еще спит. Через три минуты он проснется от звонка консьержа и пойдет в офис корпорации «Сома», где работает топ-менеджером. В отеле этого небоскреба прошлого века он живет немногим больше месяца. Выбрал его по интернет-справочнику, понравилось название: «Готический отель». Название отзывалось воспоминаниями, а само здание и в самом деле некогда было кафедральным собором. Люди любят помнить прошлое, хранят свои потери, лелеют и держат у самого сердца. Думают, что воспоминания – и есть они сами, их неповторимая личность. Но каждому из нас придется выпить из Леты, когда придет его время, и забыть прошлое, а значит, утратить и самого себя.

Дни шли за днями, задерживаясь в Нью-Йорке все дольше, Зорн понимал, что разумнее было бы снять квартиру. Но чем дольше он жил в Готическом отеле, тем труднее было решиться на переезд. Это был отель старого образца, и владелец очень гордился тем, что здесь, как в старые добрые времена, номер был просто номер. Здесь не сканировали мозг при заселении и не было болтающих между собой вещей. Отель словно пригласил его – тем приглашением, от которого не отказываются. Спрятал за решетками стрельчатых окон, за печатями каменных розеток и заговорами масонских знаков, то там, то тут как будто проявлявшихся над черными тисовыми дверьми. Когда он вошел сюда в первый раз, у него закружилась голова от запаха ладана, впитавшегося за века в стены, в пол, в самое сердце отеля. Ладан покорил его в десять лет на похоронах бабушки, которую он никогда раньше не видел. Он и в церкви до этого дня никогда не был. Зорн тогда спросил: так пахнет там, где теперь бабушка? Аромат страны мертвых.

Из узких окон внутрь просачивалось мало дневного света. И Зорн, после смерти Евы старательно избегавший солнца, очень ценил этот сырой полумрак, напоминавший ему истории Эдгара По. В шестнадцать он прочел их все за несколько дней, лежа на неудобной койке в психиатрической клинике. Профессор был в бешенстве, узнав, что его юному пациенту дали допуск к этой, как он кричал на персонал в своем кабинете, «невротичной литературе».

Книги По у Зорна забрали, а взамен всучили шахматы. Но он не унывал, рассказы По он к тому времени и так знал наизусть, а шахматы его внезапно увлекли. Днями напролет он разыгрывал партии со своим воображаемым другом Эдгаром. А с кем еще дружить юному безумцу, как не с сумасшедшим писателем-мертвецом? С братишкой Эдгаром он делился мыслями о жизни, больничными секретами и собственной семейной тайной. А тайна состояла в том, что приходящие в клинику раз в неделю родители, и юный Зорн был полностью в этом уверен, на самом деле были преступники-опекуны. Они садились на банкетку с покорными птичьими лицами, держа друг друга за руки, и задавали вопросы: «Что было сегодня на обед, дорогой? Где бы ты хотел провести каникулы, милый?» Эти дневные посещения превращали ночи Зорна в кошмары, когда он просыпался и кричал так, что будил весь этаж. Профессор, который надеялся на положительный эффект от свиданий с родственниками, на пятом приступе сдался и запретил их визиты.

Потом был суд по опеке и годы одинаковых дней в интернате, из которых нечего было и вспомнить. Пока он не попал в Организацию и не получил работу госслужащего, как он обычно отвечал, если спрашивали. Работу, для которой, ему сказали, он был рожден. Как говорится, не мы выбираем, в чем мы лучшие.

Отель-призрак впустил его и сделал своим желанным гостем, а где еще место призраку – тени того, кем он когда-то был? Здесь можно было прятаться сразу от всего: прошлого, настоящего, будущего и самого себя.

Этим утром, ранним дождливым утром, церковное окно было зашторено тонким серым сукном с бордовой бархатной набивкой. Если заглянуть в светлеющий проем между стеной и шторой, то там, в окне, можно было увидеть глухую стену соседнего небоскреба.

Зорн спит на потертом кожаном диване, у стены с обоями в желто-зеленых лилиях. Диван – нет, я толком не вижу диван – на него накинут кусок брезента и зеленый флисовый плед поверх. Один из деревянных подлокотников со сфинксами треснул по шву, обнажив срез орехового дерева светло-медового цвета.

Недалеко от двери, в простенке, – угол кухни с плитой на две конфорки, на плите граненый кофейник с потеками кофе, переходящими в лужицу черной жижи. У камина пустая бутылка и опрокинутый бокал с разводами красного вина на дне. У окна за рваной ширмой с фламинго стоит чугунная ванна, вместо одной ножки у нее пара кирпичей, из-за чего она немного заваливается на один бок. На подоконнике батарея пустых бутылок, покрытых ровным слоем пыли, дорожный набор Prada из бизнес-класса, зубная щетка, маска для сна с растянутой резинкой и одноразовые тапочки с монограммой.

В эту минуту на тумбочке возле дивана звонит древний телефонный аппарат с трубкой в виде двух львиных голов. Зорн судорожно вздрагивает всем телом, едва не падая на пол. Он поднимает и кладет трубку три раза, прежде чем звон прекращается, пару минут лежит без движения и затем резко встает.

Начало января, и с каждым днем становится все холоднее. Некоторое время Зорн сидит на диване, сложив руки на коленях, с закрытыми глазами. Потом дышит в пространство, и в воздухе появляется облачко пара. Он спит в шерстяном в полоску халате, в комнате холодно. «Чертовы англосаксы», – бормочет он себе под нос.

Нехотя встает и идет в кухню, набирает воду в кофейник, ставит на огонь. У плиты собирается тепло, и он пьет кофе, пока ванна наполняется до краев. В ванне он долго лежит без движения, глядя через грязное стекло на стену соседнего небоскреба, которую он без труда узнал бы среди всех стен этого города. Пока чистил зубы, смотрел на результат своей работы, доску с паутиной фактов на стене над столом: фото, газетные заметки о «Соме», распечатки, стрелочки, пометки, карта их с Евой перемещений.

Отведенное время вышло, теперь он одевается привычно и быстро. Вынимает из гардероба скромный светло-серый костюм и шоколадный галстук. К ним прилагаются серые ботинки и носки цвета сырого асфальта. Рубашку Зорн выбрал фиолетовую. Перед выходом вспомнил, что ночью с досады шарахнул пустую бутылку из-под вина об стену, горничной надо оставить чаевые; он поморщился.

Кивнув на бегу старику-портье в вестибюле, Зорн налег на тяжелую церковную входную дверь. Черное дерево от каменных плит пола до самого верха украшено сценами ада, и сейчас он как раз ухватился за рогатую голову слегка обгоревшего черта. В рождественскую ночь в холле случился небольшой пожар, который быстро потушили. Ну, а черти, по мнению Зорна, стали смотреться поживей.

Рождественские праздники, наконец, закончились. В холле отеля прибрали елки, игрушки, оленей, сверкающие гирлянды. Но Зорн все еще с безошибочной ненавистью узнавал грязные кружочки слипшихся конфетти по углам. Новый год – это когда садишься за праздничный стол и еще не знаешь, кто в следующем году навсегда исчезнет из твоей жизни.

В январском Нью-Йорке было темно и стыло. С наступлением ночи по городу расползался черный туман и стоял всю ночь до рассвета. В этом тумане почти под самым носом ничего не было видно. И часто по утрам находили один или два трупа, но полиция была перегружена, покойников оформляли как умерших от переохлаждения или по другим естественным причинам. Горожане называли туман жатвой ночи, и мало находилось любителей шататься по городу после наступления темноты.

За последние недели он так привык мысленно разговаривать с Евой, что и сейчас сказал: «Ева, так хорошо, что все эти дни… идет этот нервный мелкий дождь». Под вечер дождь усиливался, и потоки грязной воды текли вниз по улице, прибивая к бордюрам дневной мусор: пакеты из-под чипсов, пустые стаканчики из-под кофе, пластиковую посуду, ветки и гнилую листву. В магазине напротив унылый продавец с опухшим лицом выставил за дверь засохшую елку, обмотанную приставшими к стволу обрывками мишуры.

Зорн поднял лицо к небу. Небо было так же непроглядно, как и будущее. Он накинул капюшон и заторопился к метро. Уже на спуске в подземку с ним столкнулся неопрятный старик, который, пошатываясь, тяжело поднимался по ступеням. Ничего особенного: просто старик в мешковатом плаще. Его узловатые пальцы, торчащие из обрезанных вязаных перчаток, суетливо двигались, как будто пытаясь нащупать что-то в пространстве, что-то юркое и невидимое. Вместо извинений старик пробормотал: «Пришел великий день гнева Его, и кто может устоять…»[1] – дальше Зорн не разобрал. Еще некоторое время после он ощущал на себе, как тяжелую ношу, цепкий взгляд незнакомца. На него накатило острое предчувствие неизбежного, когда точно знаешь, что попал в плохое место, но сделать ничего нельзя.

Проехав свои восемь остановок, Зорн вышел из подземки и теперь шел по краю Центрального парка. Он торчал в Нью-Йорке уже второй месяц и ничего нового до сих пор не выяснил. Ничего, что он мог бы связать с ее смертью. Каждое утро он начинал с того, что прокручивал в голове заново все факты и убеждал себя, что что-то упускает. В конце концов, возможно, он просто слишком хотел, чтобы то последнее сообщение в ее телефоне привело к ее убийцам. Какой смысл гоняться за тенями по всему Нью-Йорку в поисках несуществующих совпадений? «Дурак», – сказал вслух Зорн сам себе без энтузиазма. Между тем, случались и хорошие дни. Когда он верил, что найдет убийц Евы. В такие дни он верил, что месть близка. В такие дни он был энергичен и деловит, по самое горло наполненный нефтью мести. Но не сегодня. Сегодня восточный ветер дул так, что напрочь выдувало мозги, и Зорн чувствовал только раздражение и апатию.

У него, человека ищущего, многое в корпорации вызывало вопросы. И за истекший месяц ему стало вполне очевидно, что под вывеской «Сомы» скрывается достаточно фактов, интересных для налогового инспектора или ведомства по контролю за опасными изобретениями, но ничего нет о том, кто мог убить Еву. И он должен был признать, что продолжает поиски только потому, что бросить их было равнозначно самоубийству.

Иногда он пытался вспомнить, каким был до того, как все это случилось… Ему казалось, что время застыло, и он с трудом движется внутри его вязкой, тягучей субстанции. Из той, прошлой жизни, он знал, что́ бывает, когда ждать, следить и ждать – это все, что тебе остается. Единственное, что имеет смысл.

Зорн свернул к зданию офиса и заставил себя энергично взбежать по ступенькам. На противоположной стороне улицы стоял тот самый старик в плаще и, не скрываясь, внимательно смотрел на Зорна. Сейчас он совсем не казался ни сумасшедшим, ни пьяным.

Но сам Зорн его не видел. На входе привычным движением уголков рта он улыбнулся, глядя прямо в камеру и ожидая, пока сканер считает его радужную оболочку. Портфель уехал в тубу рентгена, а Зорн прошел через рамку. Секьюрити были незнакомые: по протоколу безопасности агентство меняло личный состав на объекте каждый месяц. Этот белобрысый парень был явно не старше тридцати. И последние двадцать он, похоже, не улыбался. «Вырос, например, в Албании», – почему-то некстати подумал Зорн. В Албании он никогда не был.

Необходимо было отвлечься. Зорн подошел к киоску с газетами и кофе.

– Мне кофе.

– Что? – прокричал парень через шум кофе-машины.

– Мне кофе, – прокричал в ответ Зорн.

– Ладно, – кивнул он. – Вам, наверное, как обычно, черный кофе.

На секунду наступила тишина, и немедленно вслед за этим мгновением машина снова взревела. Привычные вещи – это цемент реальности, ее подушка безопасности. Нет ничего лучше рутины и привычек, особенно когда понимаешь: ladies and gentlemen, we are floating in space.[2] Что примерно означает: осознаем ли мы, что каждую гребаную миллисекунду мы плывем, мать его, в открытом космосе.

В лифте он ехал один. Ехал и смотрел на кнопку, на которой не было номера этажа. Совсем ничего. Пустая кнопка, самая крайняя из тридцати других таких же, но с номерами. Он гадал, что это, с первого дня в офисе. Когда он ненавязчиво поинтересовался у коллег, что́ же там, на этом этаже, ему ответили, что нет никакого этажа, а кнопка – ошибка производителя.

Но вчера поздно вечером он нажал эту тридцать первую без номера кнопку. Лифт, дрогнув, повез Зорна вниз, и вез долго. А когда остановился и двери открылись, Зорн столкнулся с безликим безопасником в форме. Пришлось извиняться и объяснять, что от усталости ткнул пальцем невнимательно и попал… вот, кстати, куда он попал? Зорн посмотрел на охранника вопросительно. Охранник молча отстранил его от входа обратно в лифт и поднялся с ним на первый этаж. Двери открылись, на прощание Зорна равнодушно ткнули пальцем в спину: «В следующий раз докладную напишу и сниму отпечатки».

То, что успел рассмотреть Зорн за время короткого разговора, воображения не поражало. Было похоже на лабораторию. Белый кафель. Металлические столы, никого из персонала. Буднично и тихо. А потом ему в нос ударил запах парадоксального луга. Луга, на котором росли все на свете травы сразу – до такой степени разнообразные там были запахи цветов, корней, стеблей и плодов.

Зорн так задумался над этим ощущением, что мог бы проехать свой этаж, если бы он не был последним. Раньше, до Заката, на последнем этаже был подпольный продуктовый рынок Манхэттена, где продавались запрещенные продукты: настоящее мясо, еще живые креветки и крабы, коровье молоко без сертификатов. Над столами под потолком до сих пор оставались вывески: «Свинина», «Скрещенная морковь», «Краб» и «Багет», «Рыбные консервы»… А между ними висели зеленые овальные плафоны, немного облупленные – тоже тех времен.

Вся фасадная стена была застеклена высокими окнами от пола до потолка, кое-где выбитые стекла были закрыты фанерой. В центре зала высоко в небе висел стеклянный круглый купол, тлеющий неверным январским светом. Снаружи на окнах дрожали на ветру высохшие стебли лиан, а под куполом шел по кругу узкий балкон. Лестница на балкон частично обрушилась, и выход на крышу был давно закрыт. Когда «Сома» купила здание, офисные столы и кресла без лишней мороки расставили прямо посреди этого упадка.

Несмотря на утро, было по-январски сумрачно, везде горел электрический свет. Народу набилось много: почти все столы были заняты. В воздухе стояло энергичное жужжание десятков голосов. Бизнес корпорации, лидера фармацевтического рынка с филиалами в семи сохранившихся после Заката мегаполисах, шел в гору.

Здороваясь по дороге с коллегами, Зорн прошел к свободному столу, выбросил в корзину для бумаги пустой стаканчик из-под кофе, озадаченно потер переносицу и сел в кресло. Укрывшись за экраном на столе, он достал ноутбук, подключился и загрузил почту. Писем не было. Не было со вчерашнего дня. Восточный офис полностью молчал, офисный телефон молчал, мобильные были отключены, писем не было. Даже если предположить, что за связь просто забыли заплатить, сегодня Тамерлан с этим уже точно бы разобрался. Ситуация была нестандартной: потеря контакта, отсутствие информации более 24 часов. Он пролистал заново заголовки новостей за сутки: ничего про Тарот. С другой стороны, учитывая удаленность региона, новости про Тарот могли появиться и через неделю, когда в них уже будет смысла не больше, чем в прошлогоднем прогнозе погоды. В Тароте Зорн никогда не был.

А между тем именно на Тарот указывала единственная зацепка – призрачный след, ведущий из одной тьмы в другую, на краткий миг появившийся на свету: посылка, которую должна была доставить Ева, была из Тарота. «Сома» работает с Таротом, смс-сообщение на телефон Евы после ее смерти было из «Сомы» – и вот теперь директор филиала в Тароте не выходит на связь. И Зорн готов был поклясться, всем нутром чувствовал, что заказчик Евы был отсюда, из корпорации. Он боялся спугнуть растущую с каждой минутой надежду, что, наконец, его поиски сдвинулись с мертвой точки. Зорн нашел среди корпоративных документов нужный шаблон и начал заполнять докладную. Обсудив сам с собой варианты, он решил действовать формально, по протоколу. И в эту минуту пришло письмо. От Майки Майка – первого заместителя президента корпорации и непосредственного начальника Зорна.

Самого президента Зорн видел всего пару раз. И это могла быть просто голографическая запись или работа двойника. Ходили слухи, что президент состоит в тайной партии трансгуманистов. Насчет них не было уверенности. Вроде бы члены партии платили огромные взносы на разработку лекарств по продлению жизни, на исследования по открытию порталов, на прототипы летающих островов, куда можно будет переехать в случае продолжения катаклизмов, и, конечно, на чипы. Но дальше мнения разделялись. Некоторые считали, что трансгуманисты делают это на благо всего человечества. Другие говорили, что те уже давно интегрированы через чипы в глобальный компьютер и стоят во главе мирового заговора. Поговаривали, что Сэ раз в год переливает себе молодую кровь и у него не меньше десятка фальшивых идентичностей, или как их называли: «сменные аватары[3]».

В холле входящих в «Сому» встречала двухметровая раскрашенная восковая статуя главного босса. Тут он был в костюме с одного из торжеств в МЕТ Гала. Костюм был до такой степени нелепым, что Зорн в первый раз провел перед статуей несколько минут, рассматривая облачение. Симун Сэ был одет как католический епископ, в расшитые золотом парчу и атлас, а вторую свою голову, увенчанную епископской шапкой, держал в собственных руках.

Другой портрет босса – с лицом крупным планом, в сером безликом костюме – стоял на рабочих столах лояльных сотрудников. Поскольку таких было большинство, Зорн, проходя по офису, часто замечал на себе проницательный взгляд Симуна Сэ, гордого и, к слову сказать, удачливого потомка самураев-эмигрантов. Правда, поговаривали, что японцем он на самом деле не был, а был китайцем, который эмигрировал в Токио до Заката. Зорн не понимал, как вообще можно спутать китайца и японца, но участия в подобных разговорах не принимал.

В письме Майки Майк в свойственной ему хамоватой манере требовал отчет по продажам в Тароте к завтрашнему совещанию. Обновленные данные надо было запрашивать у Тамерлана, а значит, ни у кого. Майки пришел в корпорацию около года назад. Его перекупили у конкурентов. Он был напорист, энергичен, зверски самоуверен и, главное, накоротке общался с верхушкой воротил фармацевтического рынка. Зорн мало был сведущ в торговом бизнесе, и только его способности в аналитике, как он думал, позволили ему пройти собеседование. И вот уже больше месяца под прикрытием он вел свои поиски, собирая все сколько-нибудь подозрительные факты о тайной и явной жизни «Сомы».

Дела «Сомы», на первый взгляд, шли очень неплохо: еще до Заката Симун Сэ переключился на пищевые добавки. Главной удачей «Сомы» стало изобретение нанозаменителя еды. На основании данных пациента по индивидуальному рецепту составлялся нанозаместитель пищи. Маленький блистер с белесой жидкостью содержал дневной рацион: как необходимые конкретному человеку микроэлементы, так и вещество, контролирующее аппетит. Разумеется, не все были готовы отказаться от еды в пользу такого питания. До сих пор общественное мнение не было однозначным относительно того, вреден или нет заменитель и каковы должны быть безопасные сроки употребления продукта. Время от времени разражался очередной скандал в сети, «Сома» защищалась и от пары громких судебных исков. И все равно в Нью-Йорке это был самый прибыльный продукт корпорации. Империя «Сомы» стояла на нем, как на трех китах, только это был один кит. Было даже смешно: несмотря на все движение бодипозитивистов, тотальное большинство предпочитало стройность. Богатые были стройными, звезды синематографа были стройными – все, кто достиг успеха, были стройными. Нанозаместитель был недешев, но молодежь отдавала за него последние деньги, надеясь выбиться в люди.

Были и другие препараты, конечно, велись и новые разработки. Скорее всего, один из таких проектов и обитал на том самом не нумерованном этаже: скрывали от конкурентов. Но все же, все же… Этаж не шел у Зорна из головы, и он решил рискнуть: пробраться туда, подготовившись более основательно, чем накануне.

Он смотрел в монитор и никак не мог решить, сделать ли ему только уведомление через канцелярию, написать Майки напрямую или и то, и другое.

– Засекреченный характер миссии затрудняет расследование, – услышал Зорн знакомый голос над головой.

Он вздрогнул, захлопнул ноутбук и крутанулся в кресле.

Перед ним стояла Мэй, аналитик из отдела финансового прогнозирования. Мэй была новенькой, как и он. Ее взяли меньше месяца назад. И с точки зрения всего офиса, она была примером законченного белого воротничка. Зорн даже удивился, насколько быстро ей удалось настроить против себя всех: и мужчин, и женщин. Она была из гендерно нейтральных: носила не по размеру большие футболки, мешковатые джинсы, свободные черные пиджаки, висящие на ней как с чужого плеча, высокие ботинки и кроссовки.

Она никогда не опаздывала, никогда не выглядела уставшей или недовольной. Была свершенно равнодушна к нанокосметике и любым побрякушкам, к новомодным штукам вроде блесток на бровях, татуажа лба и висков, переливающихся флуоресцентным сиянием ресниц с встроенными электродами, асимметричных стрижек, выкрашенных в популярные в этом сезоне лиловые и изумрудные оттенки, оставаясь отстраненной и строгой, не по возрасту взрослой. Платиновая блондинка с безупречным каре ровно по линии подбородка. И по какой-то странной прихоти она сбривала брови. Зорн не раз задумывался, как в ней парадоксальным образом сочеталась нарочитая безликость и острое магнетическое притяжение. Мэй всегда смотрела прямо в глаза, подолгу не отводя взгляда. Вот и сейчас она уже целых десять секунд смотрела на него и без тени смущения ждала.

На прошлой неделе она подсела к нему за столик на ланче и после супа вдруг призналась. Департамент персонала дал ей понять, что если в ближайшие дни она не сможет ни с кем подружиться, ей, несмотря на все ее способности, не продлят контракт. «Они сказали, что у меня конфликтный профиль», – добавила Мэй. В ту же пятницу он пригласил ее в бар, и потом они поехали к Зорну в отель. При внешней подростковой угловатости она оказалась очень неплоха в постели и, натягивая через голову толстовку, перед тем, как уйти, вежливо предупредила, что в большинстве случаев она предпочитает собственную компанию и романтические отношения не входят в ее планы. Все складывалось удачно для Зорна: ему нужен кто-то в офисе, кому можно хоть немного довериться. Он и сам не особенно преуспел с офисными друзьями. Были парочка молодых менеджеров, с которыми он ходил раз в неделю в секцию бокса, и пожилая архивариус питала к нему материнские чувства. Еще парень-индус из кафе, с которым он перекинулся парой фраз, но чье имя толком не помнил. Даже это поверхностное общение давалось ему нелегко. А одиночество всегда вызывает любопытство. Романы в офисе никого не волновали, отношения в большинстве случаев были такими скоротечными, что интерес вызывало только их отсутствие. В общем, сделка с Мэй подвернулась кстати.

– Что ты сказала? – спросил Зорн немного нервно.

– Цитата. – Она обезоруживающе улыбнулась. – Ты выглядишь растерянным. Что-то случилось? Работа? Может, тебе нужен какой-нибудь отчет? – предложила она с энтузиазмом.

– По региону Тарота.

Зорн откинулся на спинку кресла, собрал рукой светлые волосы со лба, и этот жест сделал его моложе и неуверенней.

Мэй как будто удивилась. Она что-то обдумывала пару секунд и потом ответила:

– При беглом сканировании данных Тарота я встретила засекреченные файлы, к которым у меня нет доступа. Только у безопасников. Не думаю, что они тебе интересны, – договорила она с надеждой в голосе.

Зорн вздохнул, все еще глядя ей в глаза, чуть прищурившись.

– А ты можешь сказать, это новые файлы или со сроками давности?

– Что-то случилось в Тароте недавно? – быстро спросила Мэй.

– Пока не знаю точно.

Мэй нахмурилась.

– Нет, старые. Новых не помню.

– Хорошо, дай подумать, пока не ясно, что́ искать.

– Пиши, если что!

Мэй сунула руки глубоко в карманы не по размеру большого пиджака и, повернувшись к нему спиной, пошла в сторону финансового блока. Он какое-то время смотрел ей вслед.

После ухода Мэй Зорн закончил докладную и отправил ее в канцелярию. Майки он все скажет завтра лично: едва ли бумага обернется быстрее. И канцелярия, и Майк узна́ют новости одновременно: удастся избежать конфликта интересов. Зорн не привык работать в коллективе, и местный серпентарий изрядно утомил его за эти недели. Он соответствовал, но постоянная мышиная возня, борьба за эфемерную власть вызывали у него приступы острой мизантропии. Читая офисные письма, он недоумевал, как эти сытые люди, которым ничто не угрожает, могут так предельно жестоко отравлять друг другу жизнь. Он сперва по неопытности ждал, что дойдет до убийства. Но потом понял, что такая ненависть не может удовлетвориться просто смертью.

До конца рабочего дня он занимался планированием вылазки на закрытый этаж. Найти поэтажные планы оказалось несложно: его уровня доступа хватило, чтобы загрузить их с сервера из папки пожарной безопасности. Маршрут он проложил от вентиляционной трубы в туалете. По ней можно было спуститься на два уровня ниже нулевого этажа и оказаться как раз в районе шахты лифта.

Но потом нужно было как-то отвлечь охранника. Если попросить Мэй нажать пустую кнопку в лифте, как он сделал вчера, то у него будет около четырех минут, чтобы оглядеться. Не то чтобы идеально, но с дроном может сработать. Осталось понять, чем привлечь на свою сторону Мэй. Он написал в мессенджере:

– Заметила, что мы не одни?

– Во Вселенной?

– В здании есть закрытый этаж, там явно что-то происходит.

– И что с того?

– Мне нужно, чтобы ты на несколько минут отвлекла охранника: спустилась на лифте.

– А если там ничего нет?

– Тогда тем более нечего переживать. Но если что-то есть – это наш билет в лучший мир.

– Скорей в иной. Ты соглашение о конфиденциальности подписывал? Тюрьма – это самое малое, чего нам стоит бояться.

– Мэй, у конкурентов тоже есть адвокаты. Рискую я, а ты просто нажмешь на кнопку лифта. Хорошо?

Теперь в мессенджере появлялись точки, Мэй писала, но не отправляла. Зорн смотрел на точки и ждал. Наконец ответ проявился:

– Если они поднимут видеозаписи моего появления в лифте, рискую и я. И тогда уговор: ты сделаешь мне копию записи.

– Справедливо, – быстро напечатал он и нажал кнопку «отправить».

* * *

Зорн дождался восьми вечера, большинство сотрудников уже ушли, но все еще можно было затеряться среди тех, кто остался допоздна. Он вскрыл вентиляционную шахту в туалете с помощью заготовленной отмычки и начал путь. Если его расчеты верны, через восемнадцать минут он будет на месте. Он добрался до этажа, поставил таймер на дрон и написал эсэмэску Мэй. Затем аккуратно открыл люк вентиляции, и в темноте тоннеля прорезался квадрат яркого белого света. Зорн заглянул внутрь. В помещении и впрямь было очень светло. Стены и пол были выложены белым кафелем. Он чуть не подумал, что наступил день. Но свет шел от многих ламп, развешанных над столами. А под ними на столах стояли ящики с рассадой. Многие растения были подвязаны. Цветы, ягоды и листья смешивались друг с другом в диковинный хаотичный ковер. И в этом ковре не было, на первый взгляд, ни одного повтора. Даже для ботаники после Заката это было слишком. С другой стороны, в ботанике он не был силен. Потом на видео можно будет увеличить. Всматриваясь в этот загадочный луг какое-то время, он, к своему удивлению, разглядел, что некоторые растения накрыты клетками или растут под стеклянными колпаками. Сначала это показалось ему даже смешным: не могут они сбежать, в самом деле. А потом он заметил, что у корней в одном из горшков будто что-то шевелится.

В этот момент открылся лифт. Там была Мэй. Охранник вошел, и лифт закрылся. Зорн выпустил дрон по круговой траектории над столами. Аппарат методично шуршал и снимал. Теперь до Зорна донесся сладковатый запах, от которого ему стало не по себе.

Кое-где на столах были разложены засушенные связки трав, цветов, корешки, листья… Между ними – боксы с ячейками, в которых стояли пробирки с чем-то черно-бордовым. Стопками на столе лежали и записи, какие-то расчеты и формулы. Лаборатория для тестирования биодобавок? Да, теперь он был уверен: в глубине зарослей, у корней растений, определенно что-то двигалось. Внутри дрона пискнул таймер, аппарат на долю секунды замер в воздухе и, сделав вираж, врезался в ладонь Зорна. Здесь он сложился, превратившись в маленькую черную коробочку, и затих. Открылся лифт: вернулся охранник. Зорн взвесил в руке коробочку, размышляя о том, что в офисе смотреть видео нельзя.

No visitors after midnight[4] | Никаких посетителей после полуночи

Никто не хватился его, и теперь он спешил. Сунул в портфель ноутбук, накинул плащ и, пробежав сумеречными коридорами, бросился вон из офиса.

Дождь на время прекратился. Зорн почувствовал, что его знобит. Он все время держал руку в кармане, проверяя, на месте ли коробочка.

Когда Зорн открыл дверь отеля, в лобби уже зажгли свечи. Порыв ветра прошелся по холлу, и пламя, задрожав, вспыхнуло сильнее. Зорн забрал ключ на ресепшене и заторопился наверх. В номере он снял пиджак и галстук, тщательно задернул шторы. Нашарил на подоконнике за шторой бутылку вина, поставил на стол. Потом выложил из кармана дрон, открыл вино и налил в бокал. Подключил дрон к ноутбуку и, запустив копирование с флэшки, смотрел на бегущие проценты загрузки.

В этот момент в дверь негромко, но уверенно постучали. Зорн открыл ящик стола и достал пистолет. Не спеша пошел к двери. Глянул в глазок, убрал пистолет и открыл.

В дверях стояла Мэй, с ее куртки стекала вода: видимо, снаружи полило уже совсем немилосердно. Сама Мэй смотрела на него сумрачно. Зорн молча впустил девушку в номер, по привычке выглянул проверить коридор (пусто) и, закрыв дверь, повернулся к гостье.

– Мне пришло сообщение.

Она скинула куртку на спинку стула, достала телефон из кармана пиджака и протянула Зорну.

«Вам предложат отправиться в неожиданную командировку – не отказывайтесь. Друг». – прочел Зорн.

– Друг, значит. У тебя разве есть друзья? Может, ошиблись номером?

Мэй задумчиво смотрела в окно.

– Может, и друг. А может, ошиблись. Есть второе сообщение.

Дотянувшись до телефона в руках Зорна, она открыла смс от Майка: «Господин Сэ просит тебя срочно отправиться в Тарот. Завтра брифинг в 9, у меня в кабинете».

– И что будет, если ты откажешься? – возвращая телефон, спросил Зорн.

– Меня уволят, я думаю.

– Мэй, а почему ты вообще решила работать в «Соме»?

– В фарме зарплаты хорошие, – пожав плечами, ответила Мэй. – А работу, сам знаешь, не так просто найти. Ты слушаешь Перселла? Заметила она тягучую унылую музыку.

– Иногда, – кивнул Зорн. – Для лучших и худших моментов в жизни. – Зорн вернулся к ноутбуку. Загрузка закончилась, и он, щелкнув мышкой, запустил видеоплеер. – Ты второй человек, с которым мне довелось общаться, кто знает Перселла, – сказал он задумчиво, всматриваясь в видео. – Как думаешь, что это за растения?

Мэй подошла ближе.

– Послезакатные аномалии, – поморщилась она через минуту. – И кто первый человек?

– Да, если поддаться ощущениям, можно подумать, они могут и напасть… Просто коллега, – ответил Зорн, сосредоточившись на видео.

Видео с дрона позволяло хорошо рассмотреть рассаду. Вблизи растения были совсем диковинные: с толстыми ветвистыми стеблями, с ползучими корневищами, копьевидными, округлыми, зонтичными листьями, усыпанные всевозможными цветами и ягодами, покрытые корой и мелкой сыпью, с прожилками, похожими на вздувшиеся вены, с плодами-колючками, с болезненными, как опухоль, едва набухшими бутонами, из которых сочился белесый вязкий сок. Поразмыслив, он понял, что не знает названия ни одного из них. И ни одно не было похоже на другое.

– Вот оно.

Зорн склонился ближе к экрану.

– Что?

Мэй встала за его спиной и тоже стала рассматривать видео, которое Зорн поставил в замедленный режим.

– Ты видишь то же, что и я? – со смесью удивления и отвращения спросил он.

– Да, прожорливые шевелящиеся рожки… и куски мяса. И он, оно… что бы это ни было, всасывает… ест…подбирает… как это вообще назвать?! – мясо корнями.

– Они из-за этого в клетках?

– Наверное. Мясоедные. Выделяют пищеварительную жидкость. Но зачем разводить такую гадость?

– Ну, ест оно довольно медленно. Если мыслить логически, их явно выращивают. Значит, смысл в них самих. И не у всех такие корни.

– Допустим. Можешь увеличить вот этот экземпляр?

Перед ними был низкий кустик ползучего растения с короткими стеблями и округлыми небольшими листьями, а среди листьев – белые колокольчики цветов. Кое-где в цветках попадалась завязь, отчасти созревшая в блестящие фиолетово-черные ягоды.

– Давай закинем в поиск.

Зорн скопировал картинку и вставил в окно интернет-поиска. Через несколько секунд перед ними вращались две трехмерные модели. Мэй крутанула ближайшую к ней проекцию вокруг оси.

– Почему их два? Ах, вот оно что, – удовлетворенно заметила она. Склонилась над проекцией и указательным и большим пальцами совместила растения. Кивнула сама себе. – Технически, это не одно растение, а составное, из двух. Вот это, – она снова развела растения, – копытень.

– Мне это ни о чем не говорит.

Зорн потрогал мягкий шелковистый листик проекции пальцами.

– Выделяет сильный растительный яд. На шкале из 10 он где-то посередине. Откинуться, может, и не откинешься, но наизнанку прилично вывернет.

Зорн интуитивно убрал руку от проекции.

Мэй сорвала одну из ягод с куста и понюхала.

– А это – болиголов. 10 из 10. Очень ядовитый. Вызывает паралич. Какой смысл их скрещивать… Они и сами по себе достаточно хороши…Что там дальше?

Зорн запустил остановленное видео. И замер. В рабочем беспорядке на столе среди бумаг с записями, образцов растений, пробирок, садовых инструментов и прочего лежала книга в черной потертой обложке. Он узнал ее практически мгновенно: гримуар «Драгон руж» – «Красный дракон».[5]

Мэй вслух читала названия растений на латыни:

– Atropa belladonna, Ásarum, Veratrum lobelianum… Зорн? Ты вообще слышишь меня? – спросила она, прищурившись.

Зорн остановил видео и увеличил картинку: книга была раскрыта на странице с неумело нарисованным растением, поедающим нарисованных человечков. Он резко выдохнул.

– Такие отвратительные названия.

– Не гомеопатия.

Мэй задумчиво крутила в руках гранатовый браслет Евы, который Зорн забыл убрать со стола.

– Это не мое.

Он протянул ладонь, куда Мэй с видимым сожалением положила украшение. Он сжал браслет в кулаке и быстро убрал в карман пиджака.

– Ладно. Уже поздно, – сказала она, снимая куртку со стула. – Я пойду.

– Да, – отозвался он. – Я тоже буду в девять утра у Майка. И тоже по поводу Тарота.

– Похоже на какой-то план? – вопросительно посмотрела на него Мэй.

– Твоя копия.

Он отдал ей вторую флэшку вместо ответа.

– В ноутбуке не храни, – посоветовала она.

Дверь хлопнула, и Зорн остался один.

Он долго смотрел на кадр с «Красным драконом». Вот так встреча. Гримуар, который Ева вывезла из Тарота. Книга, из-за которой ее убили. Значит, он был прав, и заказчик – кто-то из «Сомы». Возможно, сам Симун Сэ, если он, конечно, существует. Но значит ли это, что оригинал книги в «Соме»?

Он задумчиво смотрел на рисунок из книги на экране, в этих нелепых нарисованных растениях присутствовала сила, которая была намного выше любых человеческих амбиций. И если бы Зорн был религиозен, то назвал бы ее демонической.

Заснуть он смог ненадолго, и только под утро. Ему снилось, что он ищет дом в Венеции, где его ждет Ева, и никак не может найти, петляя в кривых бесконечных переулках. Отражения домов качались в ночной воде каналов, а над всем этим висел холодный диск луны. Он в третий раз попал в один и тот же тупик и вдруг увидел на стене старый таксофон. Зорн подошел ближе, и телефон зазвонил. Он звонил и звонил, а Зорн стоял, смотрел и никак не решался снять трубку. Прошла целая вечность, прежде чем он все-таки снял ее и услышал раздраженный голос консьержа: «Зорн, мать твою, двадцать минут звоню уже! Ты думаешь, мне больше заняться нечем!»

Он ответил «да» и положил трубку. Было почти восемь утра, он лежал на спине и смотрел в потолок.

Хозяин пентхауса

Уже в офисе, мельком оценив свое отражение в зеркале лифта – осунувшееся лицо и синяки под глазами, Зорн погрустил о том, что ему пришлось оставить пистолет в отеле. Когда он вошел в кабинет шефа, все, конечно, уже были в сборе.

– Присаживайся, – сказал Майки, жестом приглашая Зорна к столу, ровно напротив Мэй. Она едва заметно кивнула Зорну. – Четыре чашки! Да! – проорал Майк по громкой связи секретарше. – Кофе черный-без-сахара-я-правильно-понимаю? – улыбнулся он своей элегантной майковской улыбкой сразу всем, а каждому показалось, что ему в особенности. Обычно, когда Зорн опаздывал, Майк кривился, как от зубной боли, и делал вид, что не замечает вошедшего Зорна. А сегодня он был само радушие.

– Давай цифры – кивнул Майк Зорну. Зорн протянул распечатку. – А где январские?

Сказал и принялся быстро просматривать страницы с таблицами.

– Есть новости, – ответил Зорн.

– Новости у него, – фыркнул Майки. – Весь офис уже знает твои новости. У всех уже на радаре. – Он шумно отхлебнул кофе. – Позволить себе и дальше терять время корпорация не может. Таротский офис – самая северная точка нашей империи, и конкуренты освоят нашу территорию быстрей, чем кошка уплетет мышь, со шкуркой и костями. Не пережевывая, так сказать. Поэтому, пока здесь будет вестись расследование, – он кивнул в сторону начальника службы безопасности, – там должны быть наши люди. Мы, – Майк посмотрел на безопасника, – внимательно изучили твою анкету. Конечно, не только твою. Всего выбрали тридцать. Но господин Сэ ткнул пальцем именно в твою фотографию. – Он сделал паузу. – Не знаешь почему? Я бы сказал, что ему понравился твой предыдущий опыт работы. Но это я бы так сказал, а господин Сэ просто ткнул в тебя пальцем.

Майки смотрел на Зорна и ждал. Зорн молча пожал плечами. Для него сейчас все происходило слишком быстро. Где-то он просчитался, Майк уже в курсе. Он внимательно изучал лицо Мэй. Если только у нее есть в Тароте свои источники информации.

– О’кэй, к делу все это уже не относится. Перво-наперво нужно проверить наш таротский офис и оценить обстановку. Дубликат ключа от офиса ты, Зорн, заберешь из почтового ящика на вокзале. Да, Мэй тоже едет. Первоначальный инструктаж проведет безопасность. – Снова посмотрел на начальника безопасности, который продолжал молчать. – Поскольку обстоятельства не в нашу пользу, информация, которую вам сообщат сразу, будет минимальной. Думаю, командировка длительная, но точнее сказать сейчас не могу. Обратных билетов вам пока не купили, девочки-мальчики. О дальнейших шагах вас будут инструктировать дополнительно, в свое время. Ну, о’кэй, если уже сообразил вопросы, задавай, только быстро.

– Кому мне передать дела?

Зорн попытался соответствовать корпоративным протоколам. Майк изумленно уставился на Зорна, а потом расхохотался.

– Ты не понял, друг, ты больше не начальник отдела. Считай, что тебя повысили. Человек, в фотографию которого ткнул сам Симун Сэ, с этой минуты подчиняется только Симуну Сэ. Правда, через посредников. Но ты не унывай. Я видел Хозяина с глазу на глаз восемь раз – удовольствие сомнительное. – Майк снова расхохотался, обнажив дорогие фарфоровые зубы. – Шучу! Дела передавать, – перебил он опять сам себя. – Ну, о’кэй, а теперь вы меня покидаете. Мэй, загляни ко мне в конце дня: есть пара технических вопросов. Все, – завершил Майки. – Брифинг окончен.

В своем кабинете начальник безопасности не предложил им ни чая, ни кофе, как, впрочем, не предложил и сесть, и они сели без приглашения, Мэй в кресло, а Зорн на подоконник. Безопасник говорил со скучающим видом, пододвинув к ним стопку бумаг:

– Ваши путевки по скорбному туризму. Они действительны на экскурсию в Обитель. Пришлось поднапрячься, чтобы достать. Ваш поезд, Зорн, в 15:21. С Центрального вокзала. Скоростной трансатлантический «Сумеречный». В Тароте будете через сутки. До вокзала возьмете такси. Мэй летит самолетом: с Таротом есть авиасообщение, правда, пересадка в Московии. По легенде – вас, Зорн, задержали на ответственной работе допоздна (вы – налоговый инспектор), ближайшего рейса не было, и вы, чтобы догнать жену, выехали ночью поездом. Цель поездки – скорбный туризм: едете смотреть заброшенный регион, останки святых и мироточащую статую Девы Марии Таротской в Обители Всех Сестер. Отношение к религии – положительное. Верите, ходите в церковь. Но не слишком. Ваша супруга – домохозяйка, много лет увлекается скорбным туризмом и НЛО.

– Кроме того. – Голос безопасника стал напряженным. – Мы проверили все наши архивы, и оказалось, что нигде – ни в личном деле в отделе кадров, ни в отделе безопасности, ни в открытом доступе в сети – фотографии Тамерлана нет. Пока мы никак не можем объяснить такое упущение и, безусловно, продолжим поиски.

За все время Зорн общался с Тамерланом всего несколько раз по телефону, звонок никогда не длился дольше пяти минут, тот всегда старался побыстрее закончить разговор, на английский его переводил переводчик. Пару раз, когда переговоры по ценам заходили в тупик, Тамерлан просто присылал факсы: «тогда мы решим вопрос своими методами» или «у вас есть время до завтра». Ну и так далее. Интернет в Тароте блокировали на государственном уровне, но Тамерлан имел какую-то свою выделенную линию связи. Как выглядит Тамерлан, Зорн не знал: всегда были какие-то помехи, и видеосвязь не работала.

– Мы предполагаем, что Тамерлан где-то скрывается. Хорошо, если вы найдете его раньше, чем конкуренты или люди из отдела экономических преступлений. Все-таки финансисты – нервные люди. У Тамерлана жива мать, Долорес Сентаво, она монахиня, живет в Обители – монастырь в десяти милях от города. На вокзале в почтовом ящике заберете ключ от офиса, код к ящику придет вам на телефон, Зорн. С вокзала для вас заказано такси в отель. В случае, если вы не выйдете на связь дольше двадцати четырех часов, в Тарот будет выслана особая группа.

– Что это было? – спросил Зорн, когда они шли с Мэй по коридору.

Мэй молчала и о чем-то сосредоточенно думала.

– Почему Таротом интересуется сам Сэ? – спросил Зорн на следующем повороте, не дождавшись ее ответа.

– Скоро мы это узнаем, – кивнула она, тронув его за плечо. – До встречи в «Розе мира», – и, свернув в буфетную, смешалась с толпой.

Зорн обедать не пошел: есть не хотелось. Значит, командировка. «Роза мира» – отель, принадлежащий мировой гостиничной сети «Розариум». Значит, в Тароте есть по крайней мере один приличный, если не сказать роскошный, отель.

* * *

Зорн стоял возле двери и колебался: взять флэшку с собой или спрятать в отеле, когда пришло сообщение, что приехало такси. Он написал: «Выхожу». Покрутив в руке, в итоге сунул флэшку во внутренний карман пиджака. Меньше прячешь – меньше ищут.

Когда он спустился вниз, у отеля его ждало не такси, а черный тонированный «Бентли», и при его появлении окно водителя опустилось. За рулем сидела девушка, совсем юная, от силы двадцати лет. В белой футболке и джинсах, без косметики, белые волосы, гладко убраны в хвост.

Блондинка сказала, почти не разжимая губ:

– Здравствуйте, господин Зорн. Господин Сэ хочет вас видеть, потом я отвезу вас на вокзал.

В инструкции Майки Майка этого не было. Значит ли это, что его раскрыли, и что́ именно они знают? Что он снял видео? Или про Еву? Но если так, едва ли за ним прислали бы авто с водителем – скорее, полицейский наряд. Зачем же он понадобился Симуну Сэ? Он открыл дверь и сел в машину.

По дороге Зорн было попробовал разговорить блондинку, но она отвечала односложно и неохотно, ничего нового Зорн не узнал. Они приехали к зданию офиса, на крыше которого, как все знали, располагался пентхаус босса. Она провела его через вход с внутренней стороны здания, и, пока они поднимались в отдельном бронированном лифте, у Зорна возникло ощущение, что он под конвоем.

Они вышли из лифта в просторную приемную. Здесь за стойкой ресепшена, утопающего в орхидеях, их встретила девушка, очень похожая на его конвоиршу. Такая же идеальная и неживая.

– Разуйтесь, пожалуйста. – сказала она. Он снял ботинки и носки под ее равнодушным взглядом. – Входите.

Она открыла дверь. Перед тем, как войти, Зорн секунду помедлил. Переступил порог. Тяжелая дверь за его спиной медленно закрылась.

Пентхаус был метров двести в длину и пятьдесят в ширину, с высоким потолком и весь устлан, насколько Зорн смог разглядеть, мхом и проросшей кое-где сквозь мох свисающей с потолка длинной густой травой.

Сразу от двери прямо перед Зорном от края до края был разлит водоем, в котором то тут, то там островками белели лотосы, в глубине косяками двигались красно-золотистые холеные рыбы, а над водой на постаментах были установлены небольшие алтари, на некоторых лежали цветы и курились благовония. Он увидел слоновью голову Ганеши, была и парочка Будд, небольшая ростовая раскрашенная фигурка Иисуса с поднятой вверх рукой. Были статуи, узнать которые он не смог – например, сидевший в кресле мужчина в двубортном костюме и круглых очках, с бородкой клинышком.

А перед Зорном прямо по воде стелилась широкая дорожка с белым морским песком, разделяя водоем на две равные части. Справа и слева, прямо в песке, стояли светильники со стеклянными створками и незажженными свечами. Дорожка вела вперед к окну во всю стену, из которого открывался, бесспорно, лучший вид на Центральный парк. Там же, у окна, стоял широкий и длинный, как на Тайной вечере, стол и всего одно кресло за ним. Зорн пошел к столу по песку, который напомнил ему другую недавнюю прогулку у океана. Прогулку, которую он предпочел бы не совершать.

Песок заканчивался недалеко от стола, который стоял, как на палубе, на настиле из гладкого, почти черного, дерева. Вокруг были разбросаны подушечки для медитации, из-за которых на Зорна вдруг выпрыгнула маленькая серо-зеленая мартышка. Она и сама испугалась, визжа, пропрыгала полпруда по листьям гигантских кувшинок и исчезла в какой-то расщелине прямо в стене.

В остальном кабинет был пуст. Зорн пожал плечами: кто бы мог подумать, что господин Сэ может любить дешевые эффекты. С другой стороны, люди, облеченные властью, рано или поздно приобретают это пошловато-серьезное отношение к собственной персоне и неизбежно начинают верить тому, что говорят о них им в лицо окружающие. В этот момент кресло, которое Зорн сперва посчитал пустым, повернулось.

А в кресле оказался маленький человечек в смокинге, с сигарой в руке. «Карлик», – понял Зорн. И пошел навстречу столу и креслу – навстречу Симуну Сэ.

Лицо господина Сэ лучилось приветливостью. В уголках его восточных глаз собрались морщинки, губы сложились в отеческую полуулыбку. Зорн протянул руку в ответ на обе выставленные для приветствия детские ручонки. И почувствовал, как мурашки бегут по хребту, что еще немного – и он вздрогнет и выдернет руку, содрогаясь от этого детского рукопожатия. Карлик меж тем продолжал смотреть прямо в лицо Зорну, но больше не улыбался. Его крошечные пальчики были теперь подобраны в кулачки, на которые он уперся, чтобы, приподнявшись в кресле и подавшись вперед, приблизиться к Зорну. Казалось, он целую вечность смотрел на него. Потом хмыкнул и буквально съехал по спинке кресла на сиденье, в последний момент затормозив за подлокотники.

Теперь он сидел, как отличник, аккуратно положив ручки на колени, крошечный пухлый мизинец украшал перстень с крупным мерцающим зеленым камнем, оправленным в золото. Сигара томилась в пепельнице рядом.

Зорн вежливо улыбнулся.

– Личная встреча всегда лучше тысячи слов, не так ли? – начал Симун Сэ и потер руки. Детский тембр не вязался с сигарой и обстановкой. Зорн почему-то сказал:

– Вы не похожи на свои фотографии.

– Фотографии? – Симун Сэ слегка поморщился. – Этот образ создан программой. Над которой работает большой айти департамент, тратится много денег. Моих денег. Потому что я – в большой игре. – Он помолчал. – Позволь спросить тебя как профессионала: что самое главное в большой игре?

– Вовремя исчезнуть?

– Нет. Так делают только слабые игроки. Чтобы быть на первых ролях долго, надо уметь быть незаметным. Это своего рода смирение, жертва на алтарь удачи. Если не кричать о выигрыше, сможешь выигрывать вечно. Поэтому у людей из списка «Форбс» чаще всего такие банальные, неприметные лица. Я называю это «быть солнцем». Каждый знает о солнце – и никто не может смотреть на него, а значит, не знает его лица. – Он надолго умолк, откинувшись на спинку кресла, неторопливо рассматривая лицо Зорна, не испытывая никакой неловкости, с непосредственностью ребенка, разглядывающего на улице необычного взрослого: пьяного или попрошайку. – Да-да, – наконец вздохнул карлик. – В точности таким я тебя и представлял. Последний рыцарь. Золотая кровь, нулевой резус-фактор. – Он сделал в воздухе витиеватый жест ручкой. – Вы как барометр, чувствуете, когда происходит что-то плохое. Ваше благословение и ваше проклятие, ваша сила и ваша слабость, потому что вы тоже становитесь мишенью.

Казалось, Симун Сэ с успехом озвучивал на аудиторию свой давний внутренний монолог.

– А ты… – карлик, макнул сигарой в пепельницу. – Ты, похоже, прямой потомок самого Артура. Но я увлекся, а мой молодой друг заскучал.

На лице Зорна отразилось недоумение.

Карлик перебил сам себя.

– Считаете меня сумасшедшим? Ах, молодость. Все, что нельзя понять сразу, проще отмести как нереальное. Откуда среди вас, молодых, столько реалистов? И почти ни одного мистика. Жаль, очень жаль. Издержки образования. И в такое время приходится работать: никто не оценит. А между тем наука любит отрицать то, что всего лишь пока не может объяснить. Пока. Ты, конечно, уже устал спрашивать себя, для чего ты здесь, – предположил он.

Зорн вежливо пожал плечами в ответ.

Для безумца-визионера Симун Сэ все-таки слишком хорошо понимал, что́ чувствует собеседник. Скорее, психопат.

Сэ подлил себе кофе из кофейника, стоявшего тут же на столе, жестом предложил Зорну, но Зорн только молча покачал головой. Шумно отхлебнул, откинулся на спинку.

– Крестовый поход. – Он выдержал паузу. – Мне нужен человек, которому нечего терять и совершено нечем заняться. Тот, кто живет, как будто давно умер, и ему кажется, что никто вокруг не заметил подмены. Кто мог бы, не преследуя личных целей, работать на синьора. Не на заказчика, нет. Мне нужен не подчиненный, а вассал, человек с фантазией и лояльностью, которую не купишь. И без лишних вопросов. Такой, как ты.

– И что нужно делать? – спросил Зорн, не особо рассчитывая, что ему ответят.

– Хорошо, что ты спросил. – Симун Сэ выглядел довольным. – Видишь ли, Майки не совсем в курсе. Большая часть того, с чем он работает, – внешний антураж, атмосфера, так сказать. Все эти конкуренты, объем продаж, дистрибуция, бизнес-ланчи. Это по его части. В то время как я хочу, чтобы ты занялся поиском одной вещицы для меня. Это – книга. Книга по средневековой медицине. На первый взгляд она ничего не значащее старье, на первый взгляд… – Он склонил голову на бок и лукаво улыбнулся. Я уже не молод, а она – мечта почти всей моей жизни. За сорок лет поисков я оказался почти у цели. Для тех кто разбирается, книга обладает большой ценностью. И она – предмет тайной охоты, разумеется. Риск, непредсказуемость, адреналин. Не сноуборд какой-нибудь или горные лыжи в пик сезона, а круглосуточный драйв. Поэтому мне кажется, я не ошибся в выборе. Ты ведь давно в бизнесе?

Зорн неопределенно кивнул.

– Вот-вот, – согласился карлик. – Ты можешь оценить размах. Жизнь, которая выпадает не каждому. Неожиданные повороты, новые эмоции. Мэй, наконец. – Карлик почему-то покосился в сторону, как если бы знал наверняка, что их подслушивают. – Тебе ведь нравится Мэй. Я хочу нанять тебя на охоту за книгой. Все расходы за счет корпорации. В случае удачи – тебе больше никогда не придется работать. А неудача возможна при единственном раскладе: в результате физического устранения, что, с одной стороны, неприятно, а с другой, делает каждую минуту происходящего по-настоящему бесценной. Ну и последнее: возможно, у тебя неверная информация, и мадемуазель Монограммиста жива. Ты сильно облажался. Единственный раз, что особенно обидно. Наверное, плохо себя чувствуешь?

Теперь в одной руке он держал пепельницу, а в другой сигару и балансировал ими в воздухе, как весами. И улыбался, улыбался, будто они знакомы тысячу лет.

Зорн молчал, ни один мускул не дрогнул на его лице. А все его демоны оживились и устроили громкую возню в его голове. Он отстраненно наблюдал за развернувшейся поножовщиной, но отведенное на это время вышло.

– Ева? – спросил он и понял, что произнес ее имя беззвучно, повторил громко и без выражения: – Ева?

– Да, да. – Карлик потер ручки, щурясь от удовольствия. – Я все думал, отчего ты не спросишь. Она как-то работала на меня. Время от времени возила то одно, то другое. Хороший перевозчик. Да еще красотка и умница.

– Она погибла два месяца назад, в перестрелке, – сказал Зорн вдруг, немного неожиданно даже для самого себя.

– Тю… – Карлик скривился. – Я бы поверил в ее смерть, разве что если б сам ее закопал, собственными руками.

Зорн невольно глянул на руки карлика, толстые самодовольные пальчики.

– Ты хотя бы на похоронах был? Вот-вот. В наше время, если есть деньги, собственную смерть не так-то сложно устроить. Убили, оживили. Это было в Париже? Там был Ричард? Доктор Ричард Эшер? – Зорн моргнул, – карлик закивал с наигранным пониманием: – Это ее дружок, хорошо заметает следы.

Зорн как сейчас чувствовал безжизненный холод ее рук. Кровь, у него все руки были в ее крови. Да, определенно, Симун Сэ знал, как заинтересовать собеседника.

– Дружок?

– Да-да, вроде бы у них был роман, ну так и у вас, наверное, тоже? – подмигнул он заговорщицки. – Что ж тут такого? Молодость – она для того и дана, ведь так? Юноша, вы не были в Тароте? – донеслось до Зорна как будто издалека.

– Нет, не доводилось.

– Тарот… – мечтательно произнес карлик. – Он как лабиринт: войти можно, выйти – сложно. Но это я так, поэтизирую. В Тароте хорошо прятаться. А у нашей Евы были неприятности. Уверен, что у тебя полно к ней вопросов. Вот встретишься и поговоришь…

– Вы можете это устроить? – глухо спросил Зорн.

– Как знать, как знать, – ускользнул карлик от прямого ответа.

Зорн понял, что сегодня Симун Сэ ничего больше не скажет.

– Я польщен. И вынужден признать, что, в отличие от вас, не готов разделить вашу веру в мои ничем не подтвержденные таланты.

Тут карлик сделал нетерпеливый жест ручкой и сказал то, что Зорну слышать совсем не хотелось:

– Брось, Зорн, ты ведь опытный боец, мои люди навели справки. Сирота, психиатрическая клиника, агентская школа. И наконец, служба в органах. Столько проблем – и всегда выходить сухим из воды. Последний рыцарь. Пусть ты в это и не веришь. История с Евой, конечно, полный провал. Но ты, видимо, сильно увлекся, сынок?

Зорн молчал. Он не ожидал, что разговор зайдет так далеко.

– Многие думают, что они особенные. Но чаще всего это совершенно не так. – Карлик вдруг подмигнул и неожиданно жестко произнес: – У тебя нет времени на «подумать». Ответ нужен сейчас.

– Даже если я найду книгу, хоть и не представляю, как бы это мне удалось, я не специалист по древностям и не отличу подделку от оригинала…

Сэ как-то нетерпеливо хрюкнул и бросил на стол папку, появившуюся будто ниоткуда.

– На фотографии – фронтиспис и титульный лист. Книга из архивов Ватикана. Но после всего этого бардака с псевдо-апокалипсисом архивы утрачены. Такие ценные вещи, а передали на хранение куда попало. На первой странице в нижнем левом углу круглая печать со скрещенными ключами – это печать ордена хранителей. Поверь, ты легко определишь, что у тебя в руках то, что нужно. А, да, год издания 1421. Первое издание гримуара, сохранился в единственном экземпляре. Согласно, так сказать, инсайдерской информации, книгу нельзя сжечь, порвать или каким-то другим способом уничтожить. Скорее всего, это чистый вымысел, но это касается только настоящего первого издания: копии таким свойством не обладают.

Зорн смотрел на фотографию. И да, это был он, «Красный дракон». Книга, которую он один-единственный раз держал в руках в подземном отеле Амстердама, и которую он вчера снял дроном в подпольной лаборатории «Сомы».

– Я согласен, – ответил Зорн и по мелькнувшему в глазах карлика восторгу понял, что мышеловка захлопнулась, а игра, правила которой ему не известны, началась.

Карлик аккуратно положил сигару в пепельницу и хлопнул в ладоши.

– И последнее. Тамерлан как раз пытался купить для меня книгу. В день его исчезновения была назначена сделка. На сегодня единственная ниточка из клубка – именно он. Найдешь Тамерлана – найдешь книгу. А теперь девочки отвезут тебя на вокзал. Я рассчитываю на тебя, сынок.

Он затянулся сигарой и выпустил вокруг себя облако дыма. Когда оно рассеялось, кресло было пустым.

Зорн развернулся и медленно побрел обратно по песку в приемную. Девица-водитель терпеливо ждала на стуле, пока он стряхивал песок с ног и обувался. Потом они долго спускались и долго шли по подземной стоянке. Потом Зорн смотрел на Нью-Йорк за окном «Бентли», и снова и снова в его голове звучал голос карлика: «Возможно, мадемуазель Монограммиста жива». Он вспоминал в деталях выражение лица Сэ, пытаясь определить: это был блеф, манипуляция, проверка? Он видел смерть много раз, он не мог ошибиться. Но он уже один раз ошибся. Теперь у Зорна было явственное ощущение, что это не он нашел Симуна Сэ – вовсе нет: это Симун Сэ его нашел. Если Сэ был причастен к убийству Евы, подкинуть Зорну мысль о том, что она жива, – удачная идея при любом раскладе.

И раз начало всего было в Тароте, значит, самое время отправиться в Тарот.

* * *

В ту секунду, как его до блеска начищенный ботинок ступил на отполированные плиты вокзала, мобильный в правом кармане вздрогнул. Он захлопнул дверцу машины и достал телефон. Майки Майк. Голос бывшего босса звучал высокомерно и холодно:

– Встречался с господином Сэ?

Зорн чуть нахмурился: все-таки Майк слишком быстро узнает новости.

– Только не думай, что ты его в самом деле видел. По слухам, у него порядка десяти аватар. Любопытно, какую он использовал при встрече с тобой?

– Карлик, – коротко ответил Зорн.

– Что-то, чего я еще не видел. Я обычно общаюсь с Элвисом. Ну и как?

– Не особо впечатляет.

– Ты лучше подумай, почему именно карлик, – сказал на прощанье Майк и повесил трубку.

Думать про карлика Зорн решил позже. Сам Майк был отчего-то похож на известного бизнесмена, который еще до Заката основал первое поселение на Марсе, где и был впоследствии похоронен. Майк может и не быть на его стороне, но насколько его следует опасаться? Расклад пока был непонятен.

Черный, как смерть, трансатлантический «Сумеречный экспресс» стоял на самом дальнем от Зорна пути. До отправления оставалось четырнадцать минут.

– Все в этом мире хотят гарантий. Поразительно! Гарантии может выдать только господь Бог. Но они все равно требуют гарантий! – прокричал почти на ухо Зорну маленький лысеющий человечек в синем с разводами бумазейном костюме. – Я, в отличие от дорогостоящих оценщиков, не берусь предсказывать судьбу. Я всего лишь занимаюсь компенсацией. Вы не хотите застраховать свою жизнь? Или от порчи имущества третьими лицами? Корпоративные страховки! Страховки от простоя оборудования? Или от падения на вас частей самолета?

Страховой бизнес угасал. Чем качественней были результаты оценок вероятностей, тем все меньше имело смысл оформлять страховку для обеих сторон.

– Как вы думаете, – проникновенно спросил страхового агента Зорн, а тот при этих словах подхватил его под руку, и они пошли рядом, – все, что с нами происходит, имеет какой-то не известный нам главный смысл?

– Ну, вы прям как маленький, молодой человек, – неприятно сощурившись, сказал страховой агент. – Конечно, все, что происходит, имеет свой смысл в цепочке событий. Но потом оказывается, что сама цепочка никакого окончательного смысла не имела. Так вы страхуетесь?

Часть 2. Как Зорн встретил Еву

12 ноября 2028 года. Инспектор иммиграционной службы курил, и Зорн попросил сигарету и себе.

– Итак, вы выехали в Лондон утром 3 ноября.

– В Париж, – поправил Зорн.

– Хорошо, – кивнул инспектор. – Какова была цель вашего путешествия?

* * *

1 ноября 2028 года. Зорн сел на поезд в Брюсселе. Город был темен, окна местами заколочены, на улицах попадались редкие прохожие. Тем временем мировой экономический кризис, похоже, был в своей высшей фазе. Альтернативные прогнозы на будущее пользовались на черном рынке большим спросом. Шарлатаны, специализирующиеся на оценках вероятностей, построенных на ворованном софте, процветали. Китайская Московия разорвала дипломатические отношения с несколькими ближайшими соседями и грозила выслать всех западных иностранцев. В Европе были свои проблемы. Париж частично закрыли на карантин после очередной биотеррористической атаки. Чтобы попасть в законсервированную часть, нужно было специальное разрешение.

Зорн только что закончил очередное дело, и у него опять начались старые проблемы со здоровьем. С самого детства он страдал от приступов, которые про себя называл аллергической реакцией на реальность. Внешне это напоминало эпизоды острой депрессии или, как было модно говорить в его юности, панические атаки. В какой-то момент ему пришлось признаться себе, что он не справляется: не помогли ни мозгоправы, ни антидепрессанты. И последние два года почти после каждого выполненного заказа он на несколько дней погружался в состояние, выйти из которого, он это понимал, однажды не получится. Его контора всегда присылала безупречное описание задачи: устранить террориста, плохие олигархи, угроза мирному населению. Но все чаще при внимательном взгляде он обнаруживал очевидные нестыковки. Последнее задание было обставлено как цель, которая работала на террористов, но по факту это был какой-то незадачливый молодой физик, который явно изобрел что-то странное. Зорн работу сделал. Уже вечером начался страшный озноб, ночь и весь следующий день он просидел в темноте, закрыв все шторы, шарахаясь от каждого звука и напрягая слух до звона в ушах. Несколько суток провел без сна, а когда немного пришел в себя, позвонил шефу. Шеф помычал в трубку, сказал, что перезвонит. И действительно, перезвонил и продиктовал номер перуанского шамана, широко известного в узких кругах. Шаман жил в Париже. Свой человек помог с билетом до Брюсселя. Самолеты летали настолько редко, что Зорн особо не надеялся быстро добраться. Тем не менее, ему повезло.

В Париже он надеялся встретить и Еву Монограммисту. Но Ева не выходила на связь. И кто знает, может быть, ее тело уже валялось на какой-нибудь помойке на окраине Парижа. Работа перевозчиком имела свои издержки, несмотря на все подписанные пакты о неприкосновенности.

* * *

3 ноября 2028 года, 16:50. Зорн наслаждался путешествием в поезде из Парижа в Амстердам. Надолго или нет, но шаман помог. Зорн чувствовал себя прекрасно, приступы казались неудачным сном, он был как никогда живым, ехал налегке провести пару вечеров в мутных шалманах Амстердама. Гаш, трава или проститутки – как расслабиться, он еще не решил. Его манила и опера, в ней было много рассудочной страсти, которая отзывалась в нем яростной жаждой жить. А перед оперой был план – зайти в кофешоп.

Он купил билет на старый поезд, который ехал древней черепахой, никуда не торопясь. Внутри были обитые велюром деревянные кресла, он с удовольствием поерзал, устраиваясь поудобнее. И смотрел на пейзажи, которые плыли за окном. Редкое для после Заката светило солнце, до Амстердама оставалось несколько часов. Зорн бездельничал и считал, что для этого идеально устроены поезда, когда можно ничего не делать и просто смотреть на картинки, которые реальность разворачивает перед тобой, не требуя никакого участия, даже реакции. Он бы всю жизнь провел в поездах.

И тут все поменялось.

Она вошла в вагон, как будто случайно обернулась – но Зорн хорошо знал этот взгляд. И, конечно, ее он тоже знал.

– Ева! – окликнул он.

И в ту же секунду понял, что она заметила его гораздо раньше и ждала только, чтобы он сам ее увидел. Она направилась прямо к нему, с каким-то ведьминым смешком прильнула к его губам и, через мгновенье отпрянув, непринужденно села в кресло напротив.

– Какой сюрприз.

Улыбнулся Зорн, наблюдая, как она расправляет на своих красивых коленях складки модного новехонького пальто. И вспомнил, как последний раз видел ее в начале лета в обжигающем взгляд шелковом коротком платье, по обыкновению, абсолютно черном. В Еве совсем не было всепоглощающей женской витальности, понятной и легкой, победной, дающей, но и целиком, до костей, забирающей. Ева, напротив, не нуждалась, похоже, ни в ком. В ней не было тепла, но не было и отчужденности. Она напоминала тревожное произведение искусства, которым можно было любоваться, но которым невозможно владеть. Худая, бледная, с копной черных волос, холодными серыми глазами, острыми скулами. На ней было черное пальто, черная же водолазка и узкая юбка, тяжелый гранатовый в золоте браслет на запястье, сапоги до колен с замком в виде головы змеи, какой-то слабо уловимый хищный парфюм, мелкие, неброские детали – вещи, от которых всегда исходил тонкий аромат денег и опасности. Ее внешняя красота и хрупкость в первый раз их встречи ввели его в заблуждение. На самом деле, как он потом не раз убедился, она отлично могла позаботиться о себе. Он поймал себя на мысли, что ему жаль, что между ними никогда ничего не было.

Ева небрежно кинула черный портфель в соседнее кресло и с улыбкой убрала прядь волос со лба.

– Все еще дуешься из-за Парижа?

Зорн пожал плечами.

– Нет, обожаю, когда меня подставляют, кидают на деньги, а потом мне приходится заметать следы и ложиться на дно на месяц-другой. И ты даже не сказала, что тебе нужно уехать, когда вышла на минутку.

– Не люблю долгих прощаний.

Они поулыбались друг другу.

– У меня неприятности. И это не так, как в прошлый раз, – вдруг серьезно сказала она.

– Твои неприятности в этом портфеле? – спросил Зорн и посмотрел на потертый портфель, на котором теперь заметил красную бирку, с неровным отпечатком монограммы.

Ева нервно поправила ворот пальто и покачала головой.

– Нет, это просто посылка.

– Ева, тебе никакой портфель не нужен, ты сама и есть неприятности, – сказал он, закидывая ногу на ногу и любуясь цветом ее глаз.

Глаза Евы от природы были банально серыми, но свет играл отражениями и делал их цвет непредсказуемым: то серым, то голубым, то крыжовнично-зеленым. Сейчас они напоминали талый лед и свинцовое небо перед первым снегом.

– Ну брось, Зорн, по-моему, было весело.

– А теперь?

– А теперь не совсем, – кивнула Ева. – Знаешь, один философ сказал, что людям становится смешно, когда реальность не соответствует их ожиданиям. И вот мне даже интересно, что́ он имел в виду. Потому что реальность, которая не соответствует нашим ожиданиям, особенно, когда она сильно не соответствует – это вообще не смешно.

И тогда в вагон зашли двое. Зорн не успел их толком разглядеть, но в первый момент был уверен, что они близнецы. «Наверное, – вспоминал он потом, – он так решил, потому что оба были примерно одного роста, темноволосые, в одинаковых черных пальто и костюмах. Они улыбнулись Еве – или нет?» Пока Зорн соображал, что́ происходит, Ева издала приглушенное шипение, в котором Зорн смог различить «твою ж мать», схватила портфель и бросилась к противоположному выходу. Один из двоих был как будто неуловимо старше, и он негромко сказал что-то напарнику, который аккуратно полез в карман.

Времени на решение было совсем мало, и Зорн сделал выбор, который, возможно, и был для него не очевидным еще пару секунд назад, но не теперь. Он резко встал, прикрывая Еву, выхватил пистолет и выстрелил пару раз в крышу вагона. Началась обычная в таких случаях паника. Кто-то закричал, пассажиры бросились кто куда. Двойники, или кем там они были, замерли: появление Зорна явно не входило в их планы, и это было хоть каким-то, но преимуществом. Философ Шопенгауэр смеялся на заднем плане. Зорн подмигнул всем троим и быстро вышел в тамбур вслед за Евой. Вот только девушки там уже не было.

Выпрыгнуть на полном ходу было слишком нерационально. С другой стороны, все зависело от степени отчаяния… Повинуясь интуиции, Зорн рванул на второй этаж, вошел в вагон. Здесь было пусто. Впереди хлопнула дверь, и Зорн поспешил дальше на звук.

Ева стояла в тамбуре, окно было открыто. В момент, когда Зорн распахнул дверь, она с сомнением смотрела на портфель.

– Есть другая идея. – Он кивнул. – На крышу, – и показал глазами на люк над ее головой.

Помогая ей забраться наверх, он попробовал взять портфель, но Ева только усмехнулась. На его молчаливый вопрос ответила сквозь зубы:

– Не сейчас, Зорн. Это хуже, чем ящик Пандоры. Поверь мне, самое умное, что ты можешь сделать – это поскорее забыть о том, как выглядит эта посылка.

Они выбрались на крышу. Ветер бил наотмашь, рывками, не давал вдохнуть, и волосы Евы взбесившимися змеями плясали над ее головой. За несколько метров до тоннеля они посмотрели друг на друга и одновременно молча легли навзничь.

– Пора выходить, – еще немного погодя одними губами произнесла Ева.

До станции оставалась изрядная пара километров, но поезд сбавил ход, и теперь можно было прыгать.

Они спустились по внешней лестнице, и сперва он, а потом Ева спрыгнули. Ева тихо ругалась, отдирая колючки ежевичного куста от пальто и пытаясь усмирить волосы. Ежевика была мелкая, сохлая. Зорн автоматически положил одну ягоду в рот, почувствовал горечь и выплюнул. Осень была уже повсюду: и в прохладном воздухе, и в желтых листьях, и в небе, которое было набухшим и недобрым.

Они медленно поднимались по насыпи к шоссе. Начинало темнеть.

– Оторвались вроде, – сказала Ева.

– Что это были за люди? – спросил, наконец, Зорн.

– Я не знаю…

– Ева!

– Я не знаю! Правда. Могу только догадываться.

И она помахала портфелем.

– Что в портфеле?

– Зорн, я не скажу. Это вопрос очень больших денег, которые связаны с очень плохими людьми.

– Мы, знаешь ли, тоже не наряжаем елочку на Рождество.

– Нет, но они – гораздо, гораздо хуже.

– Ну и что теперь?

– Ты куда ехал-то? – ответила Ева вопросом на вопрос.

– В Амстердам, – Зорн мрачно вспомнил, как в целом неплохо начинался день и что оперы не будет.

– Амстердам, – задумчиво повторила Ева. – Значит, нам по пути, у меня там встреча.

* * *

Они добрались до центральной площади Амстердама чуть за полночь. Их шаги по пустынной мостовой шарахались в темноте эхом, как выстрелы. В каналах мерцала ноябрьская вода, и Зорн не мог отделаться от мысли, что из какого-нибудь темного окна за ними следит через прицел невидимый стрелок.

– Дальше в переулках, прямо за площадью Дам, был такой затертый сетевой отель, «Тюлип», – прозвучал из сырой темноты чуть впереди него голос Евы.

– Как скажешь – ответил Зорн почти беззвучно.

Они уже какое-то время петляли по узким переулкам вокруг площади. Свет фонарей во тьме, отражения, тени, все было древним как время, ненадежным и предательским, как сама жизнь.

Зорн считал Амстердам своей нежной любовью. Были еще снежная, горестная, лучезарная, последняя, неизбежная, затянувшаяся, усталая и торжествующая. Есть города, которые ты любишь, но они – они не любят тебя. Всякий раз, оказавшись в таком городе, ты терпишь неудачу. Там никогда ничего не получается: не встречаются нужные люди, не находятся адреса, ты плутаешь в одних и тех же трех петлях проклятых улиц и долго не хочешь понять, что выход только один – бежать. И до последнего тебе кажется, что, наверное, просто в этот раз что-то пошло не так. Между тем есть города, которые любят тебя больше, чем ты их. И когда входишь в такой город несчастливым, одиноким, жестокосердым, судьба вдруг, как Вий, кажет на тебя пальцем. И ты приободряешься, выбираешь костюм понаряднее… для внезапно случившейся победы. Пусть. На Амстердам Зорн привык полагаться, как на самого себя.

Дождь разошелся уже вовсю. Зорн краем глаза следил за маршрутом, сосредоточившись на звуках вокруг. Один раз он зашел вслед за Евой в подъезд, но они только прошли дом насквозь, пересекли внутренний двор и, пройдя в арку, попали в следующий внутренний двор, где Ева, свернув к одному из домов, спустилась по ступеням к лакированной красной двери цокольного этажа, над которой светил фонарь с разбитой створкой.

В ответ на звонок раздались треск, шипенье, и немолодой женский голос развязно спросил:

– Вам кого?

– Добрый вечер, нам нужна комната – ответила Ева таким вежливо-лилейным голоском, что Зорн с удивлением глянул, нет ли кого-нибудь поблизости.

Через несколько долгих секунд сработал сигнал электронного замка, и Ева с силой толкнула дверь. Они попали в темный коридор, в конце которого в тусклом электрическом свете виднелся ресепшен. Пахло приторно-сладким парфюмом и еще чем-то затхлым, как в комоде со старыми вещами. За стойкой никого не было, и они долго ждали, пока на их звонок не вышла увесистая дама неопределенного возраста с взывающим к отмщению макияжем, одетая в черный бархатный спортивный костюм со стразами. Она посмотрела на них с сомнением и, не здороваясь, попросила карточку идентификатора личности. Потом несколько раз переспросила имя Зорна, рассматривая его фотографию.

– Очень много смотрю сериалов, – наконец сообщила она. – В старости, боюсь, начну подозревать сама себя. Вот ты, – она ткнула наманикюренным пальцем с кристаллом, приклеенном на ногте, в нагрудный карман Зорна, – не ты играл в сериале – не помню уже, как называется – в седьмом сезоне, маньяк убивает всю свою семью, потому что его раскрыли?

– Нет, не думаю, – ответил Зорн.

Она вдруг потеряла к нему интерес, как будто его тут и не было, и обратилась к Еве:

– Вам, может, верхний уровень на этот раз? Или нижний, как обычно, милочка?

– Нижний, пожалуйста, – вежливо улыбнулась Ева.

Толстуха набрала что-то, потыкав в пожелтевшие кнопки клавиатуры. Компьютер зашумел.

– За обстановку по вашему вкусу – доплата двадцать процентов. Берете?

– Да.

Ева кивнула и надела на голову широкий обруч сканера. Такие старые уже и не встречались Зорну. Он с сомнением посмотрел на сканер: интересно, что́ она выберет.

– Вы есть в нашей программе лояльности, поэтому ждать номер после сканирования не нужно: он готов.

Дама нежно улыбнулась Еве. На панели зажглась лампочка, и Ева сняла с головы обруч.

«Престарелая Мерлин Монро», – назвал администраторшу про себя Зорн. Тем временем звезда повернулась к ним спиной и стала смотреть на пустые крючки с номерами, висящие на стене. Некоторое время спустя покачала головой, сказала себе под нос: «Божье наказание», и принялась рыться в ящиках стола. После долгого громыхания, из его недр она выловила что-то, что оказалось железными ключами. Настоящими ключами с брелоком, на котором был написан номер комнаты. Выложив их на стойку перед Зорном и Евой, она повернулась и отправилась в сторону буфета, в глубине которого Зорн различил многочисленные бутылки с мерцающими этикетками.

– Не забудьте свечи, дальше по коридору темно, электричество отключают временами за неуплату, – бросила она им, сделав неопределенный жест.

– Серьезно? – Зорн с недоумением смотрел на ключи в руке. – Я думал, в Европе такого уже не найдешь.

– Пошли. – Ева потянула его за рукав. – По крайней мере, это приятнее, чем кусок пластика.

Они прошли через темный вестибюль. В неверном свете свечей тени тревожно разбегались по углам, под диваны, стоящие как попало, мелькнул огромный камин, и они вышли к лифту.

Лифт был настоящей рухлядью. Чтобы войти, нужно было самим открыть кованые двери, а затем еще одни внутренние, деревянные. Нажимая кнопку, Зорн, стоящий с тяжелым подсвечником в руках, не был уверен, что сейчас вообще что-то произойдет, но машина вдруг ожила и со скрипом начала движение. Весь путь на минус третий этаж лифт дрожал, тросы издавали скрежет, а электрический свет судорожно мигал. Вокруг лампы, за железной сеткой, вился непонятно откуда взявшийся огромный мотылек. Второй такой же, засохший, валялся на полу.

– Да, – Ева кивнула своему отражению в треснутом зеркале лифта, – есть в этом мире места, которые не меняются.

– Мы спускаемся в ад? – спросил Зорн, притворно закатывая глаза.

– Мой ад везде, и я навеки в нем: это давным-давно объяснил еще Мефистофель. Ад – это самое надежное место, чтобы спрятаться. Никто не хочет спускаться туда вслед за тобой.

– Если только те, кто за нами охотится, – люди, а не черти, – проворчал Зорн.

Стены в коридоре были обшиты снизу темным деревом, а дальше, до потолка, красным шелком, потертым и несвежим. Кое-где к стене были прикручены вазоны с выцветшими пластиковыми тюльпанами.

– Брендинг, – пожала Ева плечами в ответ на его молчаливое недоумение.

Она привычным движением отперла дверь, щелкнул затвор и они вошли. Вниз в комнату вела еще пара ступеней. В глубине горел свет.

В целом здесь было лучше, чем Зорн представлял себе, пока они шли. Ева выбрала интерьер из старых европейских домов. В центре комнаты стояла огромная кровать с балдахином, тяжелые бархатные драпировки с золотыми кистями вверху держались на головах котов, которые с открытыми пастями пялились в потолок. Деревянный пол из темного гладкого дуба с широкими половицами вел до самой ванной, куда скрылась Ева почти сразу, как они вошли. Единственное окно было плотно задернуто шторой. Оно было глухим, как и следовало ожидать: подняв тяжелый занавес, Зорн посветил подсвечником в полумрак и, обнаружив кирпичную кладку, задернул штору.

Поставил свечу на пол у кровати, лег, не раздеваясь, и уставился в потолок. Над кроватью висел круглый плафон, украшенный по кругу лепниной. В хитросплетениях орнамента Зорн постепенно разглядел тело змеи, свернутое в кольца. Ее голова с хищной раскрытой пастью нацелилась на невидимого в полумраке противника. Зорн взял подсвечник. При свете он увидел, что вслед за змеей летела птица, похожая на петуха, а за ней следовал разъяренный кабан. Было не вполне ясно, преследовали ли они друг друга, но все трое бежали по кругу.

Когда Ева вышла из ванной в сером гостиничном халате и села на кровать с другой стороны, он предложил:

– Расскажи мне о себе, Ева.

– О себе? – повторила она с сомнением, продолжая расчесывать волосы. – Я сама себе боюсь о себе рассказывать.

Зорн промолчал.

– Ну хорошо. Вот сегодня мой день рождения. Начался сорок минут назад.

– Поздравляю, – сказал Зорн, и в воздухе повисла неловкость.

– Да, звучит как бы не к месту, – согласилась Ева.

– У тебя есть семья? Родители?

– Родителей я не помню. И вот такой у меня день рождения – как вся моя жизнь. Когда я в свое тридцатилетие сижу в нелегальном отеле на кровати с человеком, которого едва знаю, с портфелем, в котором лежит что-то, что может нас обоих убить. Разве это не круто? – расхохоталась она через мгновенье.

– Ну да, – поддержал Зорн. – А у тебя есть план? Кроме того, что нас, возможно, убьют?

– Мой план – лечь спать, пока еще что-нибудь сегодня не случилось. – Она уютно устроилась на своей половине кровати. – И кстати, – пробормотала она, почти засыпая, – спасибо. Не помню уже, когда мне дарили подарки на день рождения.

* * *

Зорн проснулся на рассвете. Это не было ни сном, ни кошмаром – будто кто-то слегка толкнул его в плечо. Он глянул на циферблат наручных часов: было почти четыре утра. Зорн включил маленький ночник на своей стороне кровати. Ева спала рядом в том же положении, в каком заснула, и он долго смотрел на ее лицо. Потом не удержался и, едва касаясь, провел большим пальцем по краю ее губ. Она улыбнулась во сне и, что-то пробормотав, свернулась клубочком.

Зорн встал и тихонько поднял портфель, который Ева ночью положила рядом с кроватью на пол. То, что лежало внутри, не было особенно тяжелым. Портфель был бы совсем неприметным, если бы не красная атласная бирка, подшитая с краю, и на ней Зорн раньше заметил отпечаток монограммы. Теперь он взял телефон и сфотографировал картинку. Символ был простым: скрещенные ключи. Один ключ был больше другого, и над ними шла надпись на латыни: omne nimium nocet. «Все излишнее вредит».

Замок с цифровым кодом оказался более хитрым, чем Зорн предполагал. Он зажег лампу, тускло осветившую огромную мраморную ванную в имперском стиле (здесь Ева оторвалась в визуализации по полной) и, изрядно повозившись, наконец осторожно вскрыл портфель. Никаких чертей, дыма, грома и молний из портфеля не появилось. Внутри было что-то завернутое в ткань. Зорн достал сверток и развернул зеленый истертый бархат. Это была всего лишь старая книга, от которой шел тяжелый сырой запах ладана. Он осторожно перевернул несколько страниц, опасаясь, что они попросту рассыплются в его пальцах. Книга была на французском, название на обложке гласило «Красный дракон». Ниже шла надпись мелким шрифтом: «Включает зашифрованную главу о ядах из утерянной книги Войнича».

«Антиквариат, значит, – подумал Зорн. – Что тут может быть особо опасного?» В этот момент ему показалось, что он слышит явственный шорох. Он обернулся, но, ясное дело, никого в ванной комнате по-прежнему не было. И вдруг старый надтреснутый голос заговорил над его левым ухом: «Хочешь избавиться от своего гнева?» Он снова огляделся, пожал плечами. Пожалуй, в последнее время он переборщил с веществами. Закрыл портфель, выключил свет и вернулся в комнату. Ева спала на спине, сложив руки на груди, и только по дыханию можно было понять, что она жива.

Почти час он потратил на поиски в сети. Да, книга могла быть ценной. «Красный дракон» относился к очень редким оккультным гримуарам, первое издание книги датировали XV веком, но ему не удалось найти ни одной сколько-нибудь действительно старой копии в продаже. Были перепечатки издания XVIII века. И возможно, что никакой книги до XVIII века вовсе не существовало. Если бы на титульном листе книги из портфеля не стояло однозначно: 1421 год. Если только это не подделка. Если только… Одни догадки. В антикварных книгах Зорн был не силен.

«Красный дракон» был не просто одним из сильнейших гримуаров, но и книгой, написанной, по слухам, церковниками, а не оккультистами. А это было не просто редкостью – это делало издание невероятно притягательным для чернокнижника любого уровня.

Книга содержала много полезных инструкций: как стать невидимым, болтать с умершими, использовать проклятия на любой случай. «Во что же ты меня втянула, Ева?» – подумал он, закрыл все окна браузера и почистил кэш.

Бизнес-партнеры

– Твое лицо, тело – разве это ты? Нет. Настоящий ты – это серое желе в черепной коробке. Один мой друг, нейрохирург, сказал мне, что если мозг выложить на стол и немного потрясти – он развалится, как пудинг.

Сообщила ему утром Ева, пока под шум электрочайника насыпала из пакетика в чашку сушеные грибы с красными шляпками в белых точках.

– Тебе когда-нибудь снятся кошмары? – спросил Зорн, рассматривая неприятного вида грибы.

– Мне вообще не снятся сны, никакие, – она залила кипятком до половины кружки пару небольших шляпок.

– Это что же, – спросил Зорн, – в самом деле мухоморы?

Ева накрыла кружку блюдцем и пожала плечами: мухоморный микродозинг положительно влияет на когнитивные функции. Улучшает качество сна и выравнивает эмоциональный фон.

– Ну, что еще пить ведьме, как не чай из мухоморов, – съязвил Зорн.

Ева улыбнулась уголками губ и следом деловито спросила:

– Был в местном Рейксмузеуме? Давно не видела «Ночной дозор» Рембрандта.

– Можно прогуляться.

* * *

Они вышли из отеля, когда солнце уже было в зените, и отправились через площадь Дам мимо королевского дворца к улице с магазинами.

– Нужно переодеться, – сообщила Ева. – И тебе тоже. А то мы выглядим как сотрудники элитного похоронного бюро.

Она засмеялась, увидев, как Зорн закатил глаза, и в следующую секунду уже тянула его за рукав внутрь какого-то бутика, сквозь тропические джунгли, где стояла охрана и стелился густой аромат парфюма. Пробежала по магазину, сняв с вешалок спортивные брюки, бейсболку, куртку в стиле милитари оливкового цвета с кучей карманов, футболку с надписью Good girls go to heaven and bad girls go everywhere[6] и солнечные очки.

– «Все хотят попасть в рай, и никто не хочет умирать» – так бы я это перевел, – сказал Зорн самому себе: рай как отложенная жизнь.

Когда через пару минут Ева вышла из примерочной, он ее не сразу узнал. Она убрала волосы наверх под бейсболку, стерла помаду и выглядела почти подростком. И ему вдруг очень захотелось взять ее за руку.

– Тебе тоже, – сказала она тоном, не терпящим возражений, – надо переодеться.

Скоро Зорн стоял перед зеркалом в джинсах, черном свитере с надписью «Not today satan»[7] и черной кожаной куртке и выглядел в целом не старше Евы. Она критически оглядела его и удовлетворенно сказала:

– Очень хорошо, партнер. Теперь мы похожи на обычных прожигателей жизни.

– Партнер?

– Ты же знаешь, что перевозчику нельзя пользоваться оружием: отберут лицензию. А вот нанять телохранителя кажется мне идеальным решением. Рекомендации на тебя я могу дать себе сама: ты отличный стрелок, умный, хладнокровный и опытный. Могу предложить вознаграждение – сорок процентов от оплаты за посылку. Предложение действует ровно пять минут.

– А ты не думала, что мои услуги тебе не по карману?

– Брось, Зорн, ты работаешь не только за деньги. Ты любишь странные истории. Сам подумай, они хотят убить перевозчика. А потом, ты не хочешь спросить, что такое эти сорок процентов в деньгах?

– Ева?

– Сто тысяч долларов.

– Это кто же платит столько денег за доставку?

– Одна фармацевтическая корпорация со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

– Торговаться об условиях не получится? Например, я хочу больше информации по доставке?

– Нет. Я не могу обсуждать доставку. Твоя задача – охранять меня и портфель. – Он молчал. – Так ты согласен или нет?

– Да, Ева, да.

Зорн потом со смешанным чувством вспоминал этот разговор. Он знал, что поможет ей. Не только потому, что она попросила, но и потому, что его тяготило предчувствие. Такое холодное ощущение, что выбора у него нет.

Они расплатились. Ева оставила старую одежду в магазине, сказав продавцу, что они вернутся позже.

– Ты не собираешься забирать свои вещи, – сказал Зорн утвердительно, когда они вышли на улицу.

– Там, откуда я приехала, имеют старомодную привычку насовывать жучки куда попало. От одежды лучше избавиться.

Погода сменилась, небо заволокло тучами, накрапывал мелкий дождь. Зорн поднял воротник. Прохожие хмурились, торопливо раскрывали зонты, похожие в сгущающихся сумерках на черные дыры. В домах то там, то тут зажигался свет.

Они шли уже добрых двадцать минут. Ева остановилась и попыталась закурить под дождем, снова и снова щелкая зажигалкой. Зорн обхватил ее руки на секунду, поднеся зажигалку; они были очень холодные.

Перед входом в музей очереди не было. Они скользнули в музейные ворота и пошли по мокрой песчаной дорожке под платанами. До закрытия оставалось чуть меньше часа. Купили входные билеты, и Ева, сверившись с навигатором, почти побежала к залу с «Ночным дозором». Когда они вошли, в зале почти никого не было: бродила парочка неприкаянных туристов, в углу на стуле дремал смотритель. Ева прошла вглубь и встала прямо напротив картины. Зорн нагнал ее.

– И что теперь?

– Будем ждать.

Зорн посмотрел на нее с сомнением.

– Он придет: он не изменяет своим привычкам. Если он жив, он придет.

В этот момент в анфиладе появился пожилой джентльмен. Он шел медленно, чуть опираясь на трость. На нем был черный, сияющий сиреневым сполохом костюм из наноткани, желтый шейный платок и черная фетровая шляпа с узкими полями. Он увидел Еву и радостно заторопился ей навстречу.

– Давно же мы не виделись, Ева – сказал с улыбкой. Они обнялись, он слегка отстранил ее, рассматривая, оценивая. – Хороша! – произнес с удовольствием. – Стала еще красивее.

Они сели на скамью перед картиной. Зорн остался стоять у них за спиной, разглядывая полотно.

– Нашел что-нибудь новое за эти годы, Питер? – спросила Ева, знавшая о привычке старика: Питер купил дом поблизости, чтобы каждый день приходить в музей – любоваться «Ночным дозором» Рембрандта.

– Я доволен, что все на своих местах. – А ты какими судьбами в Амстердаме?

Он неопределенно махнул в направлении Зорна.

– У меня срочное дело, и я подумала, ты можешь мне помочь.

– Все бегаешь как угорелая? Думаешь, что можно куда-то опоздать.

Он повернулся и внимательно посмотрел на Зорна.

– Это не то, что тебе кажется, Питер.

– Я слишком давно живу, Ева. А жизни не важно, что́ мне кажется.

Все трое какое-то время помолчали.

– Ну и что вы наделали, ребятки? – спросил старик.

– Он ни при чем, – торопливо ответила Ева. – Это все мои дела. Он просто попутчик.

Питер пожал плечами.

– Да как скажешь, дорогая. Так какое у тебя дело к старику? Рембрандта мы уже обсудили.

– Ну… – запнулась она. – Давай пройдемся. – Она взяла его под руку и повела по галерее, тихо мурлыча почти под нос: – Всем известно, что ты – лучший знаток средневековых книг в Амстердаме и один из лучших в Европе. И ты один из лучших копиистов.

– Мягко стелешь, Ева, – недовольно пробурчал Питер. – Что за манускрипт тебя интересует?

– Это один гримуар, XV век, «Драгон Руж», – произнесла она на французский манер.

– Ева! – В голосе Питера прозвучало изумление и что-то еще, похожее на страх. – Копировать гримуар, один из самых мощных – это крайне плохая затея. Ты даже не понимаешь, насколько. Где ты вообще взяла книгу? Она же в архивах Ватикана. За тобой уже, наверное, дюжину наемников отправили. – Он нервно обернулся. – Я не знаю, что у тебя за… э…обстоятельства, но я очень не рекомендую тебе ввязываться в истории… в такие истории.

– Питер, сейчас это уже поздно обсуждать. Ты можешь сделать копию или нет?

Старик покачал головой.

– Нет.

– Питер! – сказала она с нажимом.

– Ева, ты знаешь, что в моей профессии не бывает не суеверных людей. Скажи мне честно, ты еще можешь бросить это все?

– Нет, – ответила она едва слышно.

– Мне жаль. Но я не могу сделать копию. Гримуар может копировать только тот, кто обучен… черной магии. Это как если обратиться за переводом на японский к переводчику с другого языка. Там на каждой странице скрытые печати. – Он помолчал. – Есть один, кто мог бы сделать копию. Единственный в Европе. А дальше Европы я судить не берусь. Но я не скажу тебе. Это как одолжить мелочи у дьявола. Кажется, что пустяк, а бессмертная душа пропала.

– Питер, я не хотела брать этот заказ, но я оценила вероятности…

– Боже, Ева, как я ненавижу эту твою способность.

– Питер, только подумай! Книга не дает сделать оценку будущего. Слепое пятно. И это заставляет меня нервничать. А то, что говоришь ты, подтверждает: нервничаю я не зря. Много людей может пострадать.

– Вечно ты попадаешь в истории, когда нужно жертвовать собой ради других. Я не хочу, чтобы ты погибла, и тем более этому способствовать.

– Я просто знаю, что́ нужно сделать. Помоги мне с этим разобраться.

Она говорила с жаром, и в ее обычно холодных глазах горели искорки какой-то нездешней силы, от чего старику стало уже совсем не по себе.

Он вздохнул и полез в карман.

– Я бы сказал, что бы он ни говорил, делай наоборот. Хотя он все равно переобуется в воздухе и все повернет к своей выгоде. Поэтому так: что бы он ни говорил, не верь ему. – Питер достал записную книжку с золотым обрезом, надел очки и стал медленно листать страницы. – Вот. Карл, Карл Найтмер, доктор демонологии. Всю жизнь живет в Венеции, до этого там жили его отец, дед и прадед. И тем не менее он не итальянец. Нет. Совсем не итальянец. Держит антикварную лавку. Если пойдешь от Сан-Марко в сторону моста Академии, то после церкви Сан-Видаль возьми правее по мостику Джустиниан и выйдешь прямиком к его антикварной лавке.

Она обняла старика.

– Спасибо!

– Не благодари меня, Ева. Я знал пару человек, которые имели с ним дело, и они мертвы. Сомневаюсь, что это совпадение. Мой тебе совет: обойтись без его услуг будет лучшим решением в твоей жизни.

– Питер. – Ева вздохнула. – У меня есть Зорн. Все будет хорошо.

– Не мне говорить, что свои собственные вероятности ты оценить не можешь.

– В крайнем случае, доеду до профессора, – кивнула она.

Смотритель проснулся и беспокойно заерзал на стуле: старика он знал хорошо (тот приходил каждый день смотреть на «Дозор»), а вот странная парочка, похожая на шпану, ему не понравилась. Молодежь! Что от нее ждать хорошего? С трудом разогнувшись, он встал и пошел на них, размахивая руками.

– Закрываемся, закрываемся…

У самого выхода Ева вытащила из кармана и протянула Питеру скомканный кусочек бумаги, на котором Зорн различил символ с бирки на портфеле.

– Есть еще кое-что.

– Где ты это взяла?

– А что «это», Питер?

– Давненько я не встречал этот символ. Это монограмма таротского клана хранителей-криптоанархистов. Надеюсь, это не они охотятся за тобой, – сказал он недовольно. Знал программиста, который с ними работал. Они не любят устанавливать новые контакты.

Ева вышла на секунду раньше, а Питер вцепился в рукав замешкавшегося Зорна.

– Не знаю, как вас звать, молодой человек, и не уверен, что вы понимаете всю серьезность ситуации.

– Хотите мне что-то сказать? – спросил Зорн.

– Просто, пожалуйста, если она дорога вам, постарайтесь, чтобы она не погибла.

В лице Питера исчезло напряженное ожидание и осталась только тоска. Зорн не выдержал этого взгляда.

– Я обещаю.

Они вышли вслед за Евой. Снаружи дул пронзительный ветер, а дождь хлестал уже совсем немилосердно. Питер без особой надежды спросил: «Не зайдете?» – махнув в сторону особняка через дорогу, но Ева только молча посмотрела на него, и он, вздохнув, надвинул шляпу на самый лоб и попрощался. Тяжело спустился вниз по ступеням и вскоре скрылся за деревьями.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – спросил Зорн, до верха застегивая молнию куртки и всматриваясь в темноту.

– Зорн, если тебе сложно работать на моих условиях, то деньги за два дня я переведу и дальше поеду одна.

– Ну да, с двумя обаятельными близнецами в пальто haute couture, стреляющими на поражение. Нет сомнений.

– На самом деле все не так плохо.

– Да-да, когда люди так говорят – обычно они уже по уши в дерьме.

До отеля они шли молча. Зорн досадовал на себя, не понимая до конца, какого рожна он принял ее предложение. Дурацкое благородство? Зачем ему такие проблемы. Ева тоже молчала и только ежилась от ветра и глубже засовывала руки в карманы слишком большой куртки.

Бегство в Венецию

На ресепшене их встретила та же дама. Сегодня вместо спортивного костюма на ней было красное платье с глубоким декольте, на котором, как в витрине, лежало колье из фальшивых или нет бриллиантов.

– Вас спрашивали, – сообщила она.

– Кто? – спросила Ева как можно равнодушнее.

– Два джентльмена. Выглядели они… – Дама выдержала паузу и выразительно посмотрела на Еву. – …ооочень достойно. Одеты с иголочки, – кивнула она для убедительности и снова замолчала.

– И что они хотели? – спросила, не выдержав затянувшегося ожидания, Ева.

– Интересовались, в каком номере вы остановились и когда будете. А я сказала, что была не моя смена, записей мы не ведем, сами понимаете, бизнес-то не ахти как идет в наши времена, клиентов мало и какой смысл их вообще записывать: отель, скорее всего, закроют со дня на день… Но они вернутся, милочка моя. Поэтому вы мне должны двести баксов. И еще двести я взяла с них, сказав, что вы придете утром. Так что времени, чтобы съехать, у вас не очень много.

Зорн протянул было кредитку, но она покачала головой: «Здесь, красавчик, платят только кэшем». Ева молча выложила на стойку две скомканные купюры.

– Вашему бизнесу ничего не угрожает, – добавила она.

– Я знаю, ты оценщица, и у тебя хорошая репутация. Но откуда мне знать, что ты сейчас не врешь? На территории моего отеля никаких разборок не будет. А вы засветились. Поэтому, пока не решите свои проблемы, вам тут не рады.

Она гордо подняла все свои подбородки и с возмущением удалилась, шаркая тапочками.

* * *

Ева писала сообщения в мессенджере, сидя в куртке на краю ванны. Потом она вытащила из телефона симку и спустила в унитаз. Сказала в открытую дверь:

– Я еду в Венецию, мне нужно там встретиться с одним человеком.

Потом вздохнула: значит, все-таки в шмотках был маячок. Чертовы таротцы. Настолько отсталые, что в их методы не веришь и на этом же попадаешься.

Зорн смотрел телевизор, который он вытребовал у Евы в номер. Она создала такую музейную рухлядь, что он уже полчаса наслаждался маленьким компактным ящичком, в котором, как в аквариуме, плавали черно-белые пятна. Но диктор был бодр, компенсируя изображение голосом:

– И о погоде. В этом году летняя температура не превысила средней отметки в пятнадцать градусов. Похолодание в центральной части Европы сопровождается многодневными осадками, в десять раз превышающими последнюю норму. Как мы видим, с начала осени почти повсеместно в Европе идут дожди. Оценщики вероятностей пока не готовы с полной уверенностью сказать, изменится ли ситуация с наступлением зимы. В ближайшую неделю тенденция сохранится: умеренные осадки будут повсеместно во Франции, сильные грозы – в Восточной Европе, проливные дожди в Германии, Великобритании и Скандинавии. Кратковременные солнечные периоды можно ожидать в Лиссабоне, Венеции, Милане и Риме.

Ева быстро собирала по номеру немногие вещи в большую бесформенную сумку. Зорн выключил телевизор.

– Учитывая обстоятельства, за истекшие сутки ситуация усложнилась. Я не смогу тебя защитить, если буду действовать вслепую. Расскажи мне, что в посылке.

– Нет, Зорн. Я предпочла бы не знать, что́ находится в портфеле, но сейчас у меня уже нет выбора. А вот тебе я выбор оставляю.

– Мой выбор понимать, что́ происходит.

– Не в этом случае.

– Ты не доверяешь мне?

– Я доверила тебе свою жизнь. Здесь есть черный ход. Вернее, черный лифт. Нам пора.

Она закинула сумку на плечо и посмотрела на часы. Время аренды истекло, стены на глазах расплывались, и под ними проявлялись белые пластиковые панели. Зорн посмотрел под ноги: вместо винтажного ковра он стоял на белой аккуратной плитке, как в больнице.

– Я провожу тебя на вокзал. Но дальше наши пути расходятся. Я не могу работать, если не владею всей информацией.

Ева посмотрела ему в глаза.

– Понимаю.

Из номера они свернули направо, в конце коридора Ева остановилась у ржавой металлической двери, за которой оказался современный лифт с несколькими маршрутами и системой навигации. Она нажала на кнопку и продиктовала лифту адрес. Ничего не произошло, и Ева спохватилась:

– Заказ для Евы Монограммисты.

Лифт моргнул зеленой лампочкой и открылся. Зорн отметил, что они движутся вбок, засек время и не ошибся: они остановились в квартале от гостиницы, двери открылись в холле современного бизнес-центра. На шум лифта поднялся пожилой охранник с явными следами бессонницы на лице и кружкой кофе в руках. Сдержанно кивнув, выпустил их через стеклянную дверь.

– Попробуйте не пить кофе, – посоветовала ему Ева, закрывая дверь.

Дождь кончился. Ева с закинутой на плечо холщовой сумкой, в бейсболке была похожа на студентку, которая сбежала из дома. Зорн вдыхал сырой осенний воздух и думал о том, что еще только несколько дней назад его жизнь была все же как-то проще.

Они вошли в здание вокзала. Ева заметно нервничала. Она молчала всю дорогу, и Зорн спросил:

– У тебя все будет в порядке?

Немного подумав, она кивнула. Потом добавила:

– Но могут взяться за тебя.

– Я взрослый мальчик. Залягу на дно на несколько дней, а может, и дольше. Я в любом случае собирался немного побездельничать.

Он улыбнулся примирительно.

Они сворачивали в тоннель к поездам, когда заметили своих преследователей, входящих через центральные двери вокзала. Зорн быстро взглянул на Еву и впервые за все время, что знал ее, увидел неподдельную панику в ее глазах. Он взял ее за руку и сказал:

– Бежим!.. В поезд! Надеюсь, ты не покупала билет в сети?

Ева отрицательно помотала головой.

Они вбежали в тоннель и попали в вязкую толпу людей, которые везли, несли, тащили поклажу, двигаться было почти невозможно. В какой-то момент Еву снесло людским потоком, и она выпустила руку Зорна, он обернулся и увидел ее в толпе, в метрах в пяти за собой. Рванул против людского потока, его медленно, но пропускали, еще несколько мгновений – и он снова был рядом с ней. Ева сама взяла его за руку.

У поезда тоже было много людей. Они петляли среди толпы по платформе, вошли в вагон и двинулись вперед по составу. Зорн пару раз обернулся: похоже, оторвались.

Они прошли поезд почти до последнего вагона, нашли место у окна и стали ждать отправления. Зорн вглядывался в темноту платформы. Но поезд тронулся – двойники не появились. Полил дождь, сперва понемногу, потом усилился, скоро по окну текли уже потоки воды.

* * *

Ночь они провели почти без сна. В вагоне было сыро, из щелей в окнах завывал ветер. Ева молчала и смотрела в дождь, в темноту, а Зорн то проваливался в дремоту, то просыпался от резких, скрежещущих остановок. Он пытался прочесть непроизносимое название полустанка на электронном табло, светящемся в темноте, а Ева по-прежнему сидела прямо и смотрела в окно. В какое-то мгновение ему пришла в голову безумная мысль, что она выглядит почти умиротворенно.

Последний раз перед рассветом Зорн, проснувшись, увидел, что они в вагоне одни.

Менее чем через час поезд прибыл на вокзал Санта-Лучия в Венеции. В недавнем прошлом город был в два раза больше: во время Заката за два часа половина зданий ушла под воду. Каждый год в поиске новой судьбы из города уезжали несколько тысяч венецианцев. В вагоне висел выцветший рекламный плакат, на котором красовался портрет мэра с семьей, на кухне. Жена в костюме Шанель держала в руках сковороду с яичницей, а над ее головой шла надпись: «Покупайте понтонные виллы на воде! Фантастически удобные!». К последнему слову от руки было приписано «не».

Вокзал Санта-Лучия был залит солнцем. Как и везде в Европе, упадок царил повсюду: мусор, пустые банки из-под пива и колы, бутылки, мятые картонные коробки, в которых меланхолично рылись бродяги… Но под ярким солнечным светом все было не так уж плохо.

Они сошли с поезда и смешались с толпой. Ева шла уверенно и быстро, явно хорошо знакомым маршрутом.

– Куда мы идем? – спросил Зорн.

– Есть одно место, где можно остановиться.

Она повела Зорна узкими кривыми улочками, которые казались тупиками, но выводили к другим таким же, похожим на лабиринт. Они почти бежали, сворачивая все в новые и новые коридоры между домами. Минут через сорок миновали небольшую площадь и пошли вдоль глухой каменной стены по переулку и тут Ева вдруг остановилась и толкнула неприметную деревянную дверь в стене.

Они попали во внутренний двор когда-то роскошного палаццо. По периметру шла галерея, а в центре двора расположился каменный колодец с горгульей, которая уныло нависала над водой, всматриваясь в темную глубину. Справа наверх в дом вела лестница, на ступенях которой сидела старуха и перебирала лук. Старуха брала луковицу из большой корзины, стоящей у ног, подслеповато рассматривала, потом несколькими движениями снимала шелуху узловатыми темными пальцами и отбрасывала луковицу обратно в корзину. Зорн проверил пистолет в кармане куртки.

Ева направилась к лестнице и, поравнявшись со старухой, сказала ей что-то по-итальянски. Та молча, не глядя, кивнула в ответ. Зорн посмотрел на старуху повнимательнее и понял, что перед ним страж. Виртуальный камуфляж был настолько хорош, что даже он распознал маскировку не сразу. Он пошел вслед за Евой по лестнице, на верхних ступенях обернулся: двор палаццо, несмотря на упадок и запустение, выглядел почти уютным. Играющее на ветвях солнце, бодро проросшая сквозь плитку зеленая трава и древняя старуха, мирно перебирающая лук. «Почти как до Заката», – подумал Зорн.

Они поднялись на второй этаж к входным дверям. Ева нажала на ручку, и двери распахнулись со скрипом. Палаццо есть палаццо: перед ними открылся большой зал с высоченными потолками, лепниной, парой пыльных люстр и подернутыми патиной чуть не до потолка зеркалами. Краска на стенах местами облупилась, но общее впечатление серо-голубого цвета все еще оставалось. В углу лежали матрасы, а прямо на них – спальники. Мебели не было, за исключением пары деревянных лежаков на балконе.

– Что это за место? Страж чей? – спрашивал Зорн, энергично открывая двери и проверяя соседние комнаты.

– Место принадлежит Хранителям. – Ева пожала плечами. Она сидела на матрасе и снимала ботинки. – Но сами они об этом забыли, или те, кто помнил, умерли. Теперь убежищем пользуются все, кто знает пароль.

– Хранители? И откуда у тебя пароль?

– Я перевозчик, Зорн, ты забыл? Я дружу со всеми. Ну, кроме нетопырей, конечно. У них вся коммуникация односторонняя, и доставка тут не исключение. Съели, как говорится, и забыли. А Хранители – это избранные Ватикана. Им после Заката передали то, что нужно спрятать. И лично я никогда ни с одним не встречалась. Как бы там ни было, место – отличное. – Она потянулась с наслаждением и добавила: – Не знаю как ты, а я жутко хочу спать.

– Я подежурю, – сказал Зорн, глядя через витражное окно в высокое небо Венеции, и в ответ услышал глубокую тишину.

Он обернулся и увидел, что Ева безмятежно спит, положив руку под щеку. Подошел, развернул спальник и накрыл им девушку, аккуратно, как ребенку, подоткнув по краям.

Ему спать не хотелось, и он пошел в даркнет, выяснить про Хранителей. Выходило, что на темном рынке продавалось много артефактов, в том числе принадлежащих этому католическому ордену до Заката. Довольно быстро стало понятно: почти все, что предлагалось в даркнете, – поздние подделки, а кое-что, похожее на оригинальные вещи, явно не такое уж ценное.

Официально до Заката некоторые артефакты Хранителей можно было увидеть в музее Ватикана, но о существовании многих других было принято молчать. «Дракона» в даркнете не было в наличии, даже в виде захудалой подделки. В описании значилось, что он относится к особо опасным гримуарам, переданным незадолго до Заката на хранение в достойные земли, что бы это ни значило. После долгих поисков в сети он наткнулся на библиотеку, где в продаже была выставлена сканированная копия.

Из любопытства он оформил онлайн-заказ. Копия стоила пятьдесят баксов, что вызывало недоумение, но найти в сети текст бесплатно Зорн при всех стараниях так и не смог. После оплаты ему пообещали выслать копию при первой возможности. Что окончательно не вызывало доверия и Зорн решил, что его скорее всего просто обманули.

В коридоре послышались шаги, и Зорн резко сел, напряженно прислушиваясь. В проеме появилась старуха, обвела комнату глазами, в которых сейчас горел красноватый свет. «Черт бы тебя побрал», – пробормотал под нос Зорн, проверил пистолет под подушкой и лег на спину. На другой стороне матраса у стены, свернувшись в комочек, как котенок, спала Ева.

Lover of the Light[8] | Ценитель света

– Да, это здесь – сказала Ева.

Они стояли напротив входа в лавку с невзрачной пыльной витриной. Дешевая дверь на примитивной сигнализации была заперта. А в витрине лежали аляповатые перстни: с бриллиантами, рубинами, изумрудами; перстни в виде черепов, уложенных в ложе цветов из разноцветной эмали, объемные иллюзии хрустальных черепов, бог знает как врезанные в сердцевину фиолетовых рубинов; розоватые, цвета мороженого мяса холодные камеи, смотрящие с достоинством сквозь стекло, тающие на солнце сапфиры, россыпи топазов и стекающая бликами под вечерним солнцем всех цветов эмаль.

Ева нажала на кнопку, в ответ электронный замок щелкнул, и они вошли. Внутри был полумрак. Через мгновенье глаза привыкли и Зорн вздрогнул: прямо перед ними стоял долговязый старик. Что-то бормоча, старик пошарил в темноте, зажег лампу на маленьком столике у завешенного окна и в неверном свете уставился на них. Несмотря на теплый день, на его сутулых плечах был плед в шотландскую клетку, и его пальцы продолжали подбирать шерстяную ткань за края.

– Мы к господину Найтмеру, по деловому вопросу.

Старикан хмыкнул.

– Карл вышел на минутку. Чаю? Или, может, портвешку? – прошепелявил он, подмигнув Зорну. – Не желаете пока посмотреть старинные украшения? Вы кажетесь людьми, которых интересуют необычные вещи. – Он повернулся к Еве. – Есть чем удивить, bella.

Ева моргнула, но неожиданно для Зорна села в кресло у столика. Каморка была на редкость унылая. В глаза бросались грязные стены и шкаф с давно немытыми стеклянными дверцами. Комнатка была и сама по себе маленькая, а с мебелью – совсем не развернуться. Зорн остался стоять, облокотившись о стену напротив двери.

Немного трясущимися руками старик тем временем медленно вынул из витрины лоток с перстнями. Вытащил золотое с рубином цвета фуксии, поднес чуть не к лицу Евы, под лампу. Рубин был большой, в обрамлении двух переплетенных змей, головы которых с открытыми пастями слегка соприкасались над камнем. Старик начал издалека:

– Мы имеем дело, господа, с перстнем семьи Кверини, организовавшей путч в 1310. Их изгнали из страны, главу, владельца кольца, казнили, его портрет в Галерее Дожей замазали черной краской. – Он задумчиво пожевал губами, затем продолжил: – Потом весь клан вымер. Но Карл вот унаследовал кое-что из их коллекции. Уникальная, как мы убеждаемся, вещь. Сколько стоит!.. – прибавил он с уважением.

– И сколько? – вежливо спросила Ева.

– Десять тысяч, – воодушевился старик, – возможен торг. Или вот этот. – Он с нежностью, как ребенка, взял лежащий рядом перстень-печатку. Перстень был украшен небольшой камеей с профилем молодой женщины. – Обратите внимание на оборот, – пришепетывал он. – Видите эту надпись: «Cor Cordium», «сердце сердец». Этот перстень Мэри Шелли подарила своему мужу, поэту Шелли, буквально за несколько дней до его трагической гибели. В море. – Старик умолк, склонив голову вбок, рассматривая камею в мигающем свете керосиновой лампы. – «Как он попал в коллекцию Карла?» – спросите вы. Это Венеция, господа, здесь всему есть своя цена, в том числе жизни, любви и смерти.

На этом гимне торговле дверь распахнулась. В проеме, в ореоле сияющего солнечного света, стоял мужчина. Он улыбнулся гостям, вошел в лавку и зажег свет.

На вид господину Найтмеру – а это был он – казалось не больше сорока. Его лицо было загорелым, но не здоровым загаром, а потемневшим и тусклым. Упрямая линия рта, как зарубка на камне, в холодном взгляде средневековая жестокость. Высокие скулы, белесые северные волосы и пронзительно-голубые глаза беспощадного викинга.

– Джузеппе, любишь же ты нагнать мраку. – Он опять улыбнулся, преимущественно Еве. – Вы ко мне?

– Есть небольшое дело, – сдержанно кивнула Ева. – Мне вас рекомендовал профессор Гринвуд из Амстердама.

– Прошу.

Он шагнул к стене и слегка толкнул шкаф, тот дрогнул и медленно отъехал в сторону, открыв узкий проход.

Туда-то и ступил Карл, галантно подав Еве руку. Тремя ступенями ниже оказался просторный, в английском стиле, кабинет. Был здесь и письменный стол темного дерева с явно антикварным креслом. Карл заметил взгляд Зорна и, подмигнув, сказал:

– Диккенс еще сиживал.

В кабинете было светло, и Зорн рассмотрел Карла получше. Превосходный костюм графитного цвета, в нагрудном кармане – полыхающий фиолетово-красный платок, а из-под ворота рубашки по шее к уху ползла татуировка. Это были фрагменты насекомых, вписанные в геометрические фигуры. Орнамент напоминал древнеегипетские иероглифы.

Карл пересек комнату, подошел, заметно хромая, к консоли у стены, взял графин с виски, плеснул в стакан себе и, не спрашивая, Зорну. Ева отрицательно покачала головой и заговорила на французском, несколько раз повторив «драгон руж». Зорн французского не знал. На лице Карла появилось напряженное внимание, он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, пил виски и задавал вопросы. Ева негромко отвечала. Карл откровенно заигрывал с ней, его глаза подернуло туманом, он смеялся, закатывая голову, манерно клал руку с перстнем на подлокотник кресла. И с каждой минутой все больше раздражал Зорна.

От нечего делать Зорн рассматривал кабинет и внезапно понял, что дело не в раздражении, а в том, что он очень близок к очередному приступу. В предыдущий раз после шамана он целый год не имел проблем. А теперь пульс ускорился, боль в солнечном сплетении заставила его поморщиться, он ощутил удушливую волну злости, и в горле пересохло. Несколько раз сжал кулаки на коленях под столом, потом дотянулся до стакана и залпом выпил виски. Краем глаза увидел, что Карл с интересом наблюдает за ним. Карл, дело было в Карле. Зорн все еще держал пустой стакан от виски в руке и испытал бешеное желание затолкать его в рот этому мажору.

Ева взяла лист чистой бумаги на столе и написала несколько цифр. Карл моргнул, как-то нервно дернув щекой, быстро, без энтузиазма кивнул. Потом поспешно встал с кресла, резким жестом одернул пиджак, показывая, что разговор окончен.

Ева перешла на английский:

– Так я зайду в субботу?

– Нет, я сам найду вас.

Найтмер был уже у двери, распахнул ее, чуть не выпроваживая гостей вон.

– Буду ждать. – ответила Ева.

* * *

Зорн был рад выйти на свежий воздух, под яркий солнечный свет Они шли вдоль канала, и с каждой минутой ему становилось легче.

– Он похож на черта, Ева, на падшего ангела.

– Ты сейчас напоминаешь мне гея, который говорит, что феминизм – это уж слишком, – ответила она.

– О чем шла речь? – спросил Зорн.

– Я собираю кое-какую информацию, а он хороший специалист по гримуарам.

– И сколько мы планируем здесь пробыть?

– Мы?

– Да. Я передумал. Работаем, как договорились. Я ничего не спрашиваю, ты платишь двадцать процентов сразу и восемьдесят после доставки.

– По рукам. Как только я решу вопрос с Карлом, отсюда лучше поскорее убраться, да и посылку ждут в Стокгольме: заказчик начал нервничать.

Ева надела шляпу.

– Глупо пренебрегать оружием. Я подниму свои контакты и завтра найду что-нибудь не очень тяжелое для тебя.

– Нет, Зорн. Возьму пистолет – и прощай лицензия перевозчика.

– Ева, я рад, что ты так щепетильно придерживаешься кодекса перевозчиков, но те парни его, похоже, не читали.

Ева вздохнула.

– Я не могу потерять свой статус из-за двух преследователей. Если доставка будет скомпрометирована, мне не заплатят. Кроме того, смысл нашей сделки в том, что ты и есть мой пистолет.

– А если тебя подставили? Заказчик?

– Нет, Зорн, я толком не знаю, кто заказчик. Общаюсь через посредника.

– Ты сказала заказчику через посредника, что за тобой погоня?

– Да. Ответили, все под контролем. Просили ускорить доставку.

Зорн глянул на небо.

– Класс. Все, значит, под контролем. Обожаю. Тогда давай хотя бы поедим. Мы в последний раз ели больше суток назад.

– Во время доставки я обычно не трачу время на еду, но сейчас немного другая ситуация, – кивнула Ева. – Зайдем в супермаркет, тут рядом.

Зорн закатил глаза.

– Супермаркет?

* * *

Зорн проснулся рано. И увидел в неверном рассветном свете стоявшую над ним Еву. На ней были темно-синее короткое платье-футляр, высокие сапоги и бежевый плащ. А в руках она держала песочного цвета шляпу с длинными полями, которую и надела, почти скрыв лицо.

– Ты завтракаешь с королевой?

– Почти. С доктором демонологии.

Зорн потянулся и начал вылезать из спальника.

– Сейчас шесть утра. Очень не демоническое время.

– Как сказать. Зовут же Люцифера утренней звездой.

– И где проходит встреча с наместником утренней звезды?

– Где и положено: в церкви.

– Я иду с тобой?

* * *

Сегодня старуха-страж дремала перед корзиной. Зорн едва удержался, чтобы не помахать перед ее лицом рукой.

Они шли по набережной. Ева говорила отрывисто – то ли от быстрой ходьбы, то ли она все-таки нервничала, хоть и не подавала виду.

– Да. Ты меня подстрахуешь. Мы дойдем вместе до Кампо Санти Апостоли, дальше я пойду одна, а ты подождешь меня в кафе напротив. Если через 30 минут я не вернусь, позвони Питеру. Он будет ждать звонка. От меня или от тебя.

– Так просто?

– На крайний случай. Думаю, что не понадобится.

– Ева, он мне не нравится. Я навел справки, темный след, с ним лучше не вести дела.

– Я не веду с ним дел, просто покупаю кое-что. И давай поторопимся, я не хочу опоздать.

Утро снова было солнечным, и блики света, отражаясь от воды канала, были повсюду: на обшарпанных стенах домов, на перилах канала, на ступенях мостков, на лице Евы. Они прошли по мосту Риальто и направились к площади Санта-Мария-Формоза.

– Здесь, – сказала Ева, входя в маленькое невзрачное кафе.

Зорн мельком осмотрелся, кинул куртку на спинку стула у столика возле окна, обернулся к Еве. Она посмотрела ему в глаза и быстро вышла. Из окна Зорн видел, как она почти бежит вперед по переулку.

Через пару минут он отправился вслед за ней. Она вышла к церкви Санта-Мария-деи-Мираколи и встала в тени напротив. Прохожих было мало. Если где-то сидит снайпер, то…

В этот момент у причала показался катер. В лодке Зорн узнал старикана Джузеппе. Он медленно, не особенно ловко накинул веревку на палину, пришвартовался, закашлялся, долго кашлял, в перерывах что-то бормоча себе под нос. Из пассажирской каюты через низкий проем, пригнувшись, вышел Карл. Распрямился и раскинул в стороны руки, с наслаждением потягиваясь. Потом кивнул старику и ступил на пристань. Прихрамывая, поднялся к церкви, на ступенях несколько раз огляделся, но Еву как будто не приметил. И вошел внутрь.

Ева подождала пару минут, потом отделилась от стены и, быстро перейдя улицу, тоже вошла в церковь. Зорн пытался оценить, насколько встреча с доктором демонологии – а именно это было написано на визитной карточке г-на Найтмера – безопаснее, чем два киллера, от которых они пытались оторваться. Ответа на этот вопрос у него не было. Зорн посмотрел на часы. Попасть в церковь незаметно не получится: слева она приперта каналом, а основной вход на самом виду у Джузеппе, со стороны переулка двери наглухо заперты, церковные окна довольно высоко от земли. Он выбрал ожидание. Все-таки встреча в церкви имела пусть призрачные по нынешним временам, но все же гарантии. «Должен же быть у доктора демонологии страх божий», – подумал Зорн.

* * *

Найтмер сидел один, почти у алтаря, и не обернулся, пока Ева не подошла.

– Считайте, самая красивая церковь в Венеции. Люблю тут бывать. Этакая эротическая нежность в камне, – сказал он. – Вы, простите, в Бога верите?

– Знаете, за такой вопрос ведь можно и по лицу получить, – сказала Ева спокойно.

Он развеселился.

– И тогда во что же вы верите? Если не верите в добро и зло. Это я работаю с изнанкой жизни, но ведь я знаю, что у ткани две стороны…

Голос у него был низкий, бархатный. Его английский был с французским акцентом, и Еве слышалась насмешка во всем, что он говорил. Он подождал немного. Ева молчала.

– Так оно даже выходит и лучше. Потому что книженция наша – не самый лучший способ добиться Его расположения. – Карл кивнул в сторону распятия. – Я бы предложил вам сделку. Могу удвоить цену за оригинал в сравнении с тем, что вам сейчас предложили.

– Я не продавец, – покачала головой Ева, – у меня другой бизнес.

– Ну разумеется. Древний ведьмовской бизнес: просчитывать ходы. – Карл опять рассмеялся и перебил сам себя: – Вы принесли? – Ева кивнула и вытащила зеленый сверток. Карл взял его в руки нежно, любовно, затем развернул ткань и долго рассматривал обложку, касаясь ее рукой, как слепой – трогая каждый сантиметр, золотой оттиск названия, красную истертую печать, что-то шепча книге. Слов Ева не могла разобрать. Наконец он вставил в глаз линзу с лупой и надолго умолк, время от времени листая страницы. – Ну что ж, – сказал он, наконец. – Осталось немного, до завтра успею. Или нет, – со смешком добавил он. – Оставите мне книгу?

– Нет, – сказала Ева, – мы так не договаривались.

– Вы мне не доверяете?

– Я даже думать не хочу, доверяю я вам или нет.

Он помолчал немного, глядя на распятие над алтарем.

– Вы поняли, что́ в книге?

– Я не думаю, что это так важно сейчас обсуждать.

– Но вы читали?

– Да.

– А пробовали использовать?

Ева скептически подняла бровь.

– Нет. Это же просто книга.

– А вы, между тем, могли бы. Вы мне нравитесь, Ева: в вас есть агонизм, древний огонь самой первой в истории человечества революции. А это единственное, что я ценю в людях. Ну, кроме красоты. – Он опять улыбнулся. – Поэтому хочу предостеречь: книга не то, чем кажется, совсем не то.

– А чем она кажется?

– Это вы мне скажите.

– Антиквариатом?

– Да. Самое неправильное думать, что это антиквариат.

– И тем не менее, коллекционеры оценивают ее в полмиллиона долларов. В том числе благодаря автографу.

– Ценность книги не в автографе Парацельса, дорогая. Не будем уподобляться любителям старья. Ценность в том, что впервые в истории заклятия были переведены с древних языков на латынь и записаны церковниками, а не ведьмами. До сих пор мы не знаем до конца все секреты книги. Вы вообще думали, насколько эта книга может быть опасна? Хтонические силы дремлют в ней, и если их освободить, это будет поистине непредсказуемо. А чтобы изготовить полноценно такую книгу, – Карл вздохнул, – нужно сделать рисунок каждого демона, все его печати, повадки. Нужно пропитать страницы кровью изменивших веру, чтобы она обрела жизнь. Нужно, наконец, пожертвовать чем-то своим, чтобы книга стала служить тебе. Я всего-то лишь копиист. Да, я знаю арамейский, латынь, древнегреческий и египетский: древние языки – часть моей натуры. Но есть шифры, которые никто не смог разгадать до сей поры, и я не заглянул. Потому что на это нет разрешения: двери закрыты, если вы понимаете, о чем я. Например, вот эта последняя часть книги с рецептами, травник. Какие-то заклинания будут действовать – те, что мне знакомы, но не все, нет.

Ева барабанила пальцами по подлокотнику церковной скамьи, ожидая, пока он закончит.

– Мне не нужна действующая копия, – ответила она. – То, что вы говорите, идеально подходит.

– Обманку, значит, делаете, – сказал Карл удовлетворенно.

Ева поняла: все, что он говорил до этого, он сказал, чтобы понять, зачем ей книга. Она разозлилась на себя, но было поздно.

– Мне нужно будет еще раз свериться с оригиналом. – сказал Карл и закрыл книгу.

– Как вам будет угодно, но поторопитесь.

– Подумайте над моим предложением. Все-таки мой заказчик предлагает очень хорошую сделку.

Ева промолчала. Найтмер поднялся, старомодно поклонился.

– До скорого, ма шери. Я напишу.

Он медленно пошел к выходу, на ходу надевая перчатки. На ступенях задержался на секунду, обернулся, посмотрел вверх, на фигурку мадонны с младенцем над входом, и захромал к лодке. Джузеппе подал ему руку, помог сойти и суетливо начал отвязывать веревку.

Карл сел на обитую потертым велюром скамью, облокотился о перила и, глядя на воды канала, промурлыкал: «житейское море…». Чуть погодя, обратился к Джузеппе:

– Я та сила, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо. Так говорят, Джузи. Что, думаешь, это значит?

Джузеппе поправил шарф, затем обстоятельно начал:

– В любом случае согласен с вами, сир. Еще думаю, сир, что, возможно, эта сила могла бы творить более качественное зло, но рынок (он сделал паузу) перенасыщен качественным, и надо уходить в другой сегмент.

– Не подлизывайся, старик, – кивнул Найтмер. – Я думаю вот что: дьявол хотел бы творить зло, но бог, который сильнее, использует дьявола в рамках своего божественного плана. Тут как раз понятно: современный человек не понимает, о чем речь. В его голове дьявол всегда так же силен, как и Бог. Равен по силе Богу. Пока людишки верят, что тьма может быть равнозначна свету, тьма сильнее. Есть потенциал. В церкви, конечно, книгу не заберешь. Merde.[9] Знает, где встречаться. Я сделал ей предложение, от которого невозможно отказаться. Но она отказалась. У нее есть немного времени, чтобы передумать. Хотелось бы избежать лишних хлопот.

* * *

Ева осталась сидеть на скамье. Если Найтмер знает, о чем говорит (а он знает, в этом Ева не сомневалась), какие планы на книгу у Сэ? Лично Сэ Ева не знала. Никаких громких преступлений, кровавых денег – ничего такого. Просто известный олигарх с амбициями, инвестирующий в стартапы. В каком-то смысле прогрессивный. Наверное, что-то в прошлом было, но на репутации не сказалось. Единственная темная история, косвенно с ним связанная, – история с аватарами: он инвестировал в стартап, который модулировал образы фиктивной идентичности. Иллюзия была такой полной на всех уровнях, что «Мара Энтерпрайзис» – а именно так назывался стартап – стал за одну ночь самым инвестируемым бизнесом в Штатах. А еще через несколько дней проект прикрыли на государственном уровне. Вернее, «Мара Энтерпрайзис» вошла в состав отдела особых обстоятельств при военном ведомстве. Это тот след, который еще был виден. Работа, понятное дело, нелегально продолжалась. Вот, например, стражи относятся к системе безопасности, построенной на искусственной идентичности. В мире бизнеса они, правда, встречались крайне редко. А для широкой общественности и вовсе было сделано официальное заявление, что искусственная идентичность противоречит нормам морали и конституции, это законодательно и зафиксировали. С чем, разумеется, не поспоришь. Но, во-первых, стражи – откровенно туповатые модули, во-вторых, шила-то в мешке не утаишь. Рано или поздно этот джинн вырвется из бутылки, хотя, возможно, еще несколько лет военным удастся держать его на сомнительной привязи.

Сэ вел на удивление закрытый образ жизни. Никаких фото в светской хронике, никакого участия в политике, что для бизнеса его масштаба было странным. От его лица компанией управлял заместитель президента, Майки Майк. Время от времени Ева возила для Сэ какие-то посылки, всегда по заказу главы службы безопасности Сэ, Амико Фуджихары. Последняя доставка ничем особо не отличалась от остальных. Смущали, правда, деньги, довольно значительная сумма, но доставка была из Тарота, где больше, чем везде, послезакатных аномалий, и перевозчики ездить туда не любили. Так или иначе, средневековые артефакты никогда не были в зоне интереса Сэ, человека сугубо современного. И уж точно не для антикварной коллекции он купил «Красного дракона». Да и покупка ли это вообще?

Ева провела ладонью по обложке. Зачем тебе «Красный дракон», господин Сэ? Будить мертвых? Обманывать живых?

Автоматически она раскрыла книгу на коленях. Еще раз перечитала предупреждение Парацельса на первой странице: «Каждый человек должен сам спасать свое тело и душу. Те, кто надеется, что их спасут другие, будут разочарованы». Следом из книги вдруг выпал тонкий листок с текстом, а этого листка, Ева могла поклясться, раньше не было. Она стала читать: «Как любой уважающий себя человек, я не буду тут кого-то убеждать или разубеждать в том, как устроена реальность. Да и кого она вообще интересует? Наши настроения меняются ежесекундно. То гормоны, то слишком много сахара в чае. Мы не можем ничем по-настоящему поделиться друг с другом. Я никогда не увижу то же, что и ты, разве что могу предположить, что ты видишь то же самое. Но это уж совсем абстрактное допущение. Поэтому тебе, читатель, скорее всего, ничего от книги не нужно. Или я ошибаюсь? Со мной для тебя не будет ничего невозможного, Ева».

Она перевернула страницу. Дальше было содержание. В который раз: эта книга об искусстве управления духами, инфернальными силами, черная магия Агриппы. Состоит из трех разделов: «Иллюзионизм», «Психологическая магия» и «Гадательная магия». С приложениями «Как вызывать мертвых?» и ботанической главой из зашифрованной книги Войнича.

Попробовать использовать заклинания, на что намекал Карл? Книга, которая может дать каждому, что ему нужно? Желания, обещания… Под этими небесами нет исполнившихся желаний, есть только… нескончаемая жажда.

Она закрыла книгу и убрала ее в портфель. Сквозняком по церкви прошелся какой-то унылый не то стон, не то вой.

* * *

Осталось пять минут до получаса, когда Ева вышла из церкви и ровно за минуту до срока вошла в кафе.

– Рад тебя видеть, – сказал Зорн. Он вернулся в кафе на несколько минут раньше Евы и поднял чашку кофе в знак приветствия.

– Я тоже, – ответила она.

– Удачно?

– В каком-то смысле да, но пока рано говорить.

– Что теперь?

– Вернемся в палаццо до утра. Когда все выходит из-под контроля, какое-то время остается только смотреть на это, – уклончиво добавила она.

* * *

С утра на почту пришла копия книги, и Зорн тайком от Евы принялся изучать файл с гримуаром. Сначала он прочел вступление от издателя, в первой же строчке вопрошающего: «Что есть самые опасные книги в мире? Некоторые магические книги вообще не содержат ни капли магии. Их используют как талисманы. Вспомним хотя бы Библию. Чем не магическая книга, защищающая своего владельца от темных сил?» Зорн перелистнул страницу: «Как отравить во сне, взглядом или словом. Что написать на сыре, чтобы вылечить от болотной лихорадки» и так далее и так далее. После Заката, конечно, люди чем только не были заняты. Верили почти всему, и отчасти это было оправдано: чего только не являл этот новый мир. Но здесь была настоящая древность. Кому и зачем нужно делать лекарство из сыра?

Книга содержала приложение – страницы с неуклюжими картиночками – растения, нарисованные каким-то горе-художником или ребенком. Растения были откровенно неприятные, и Зорн поймал себя на мысли, что этому незадачливому рисовальщику удалось очень точно передать ощущение отвращения от их вида. Текст, написанный рядом, было не разобрать. Какой-то неизвестный язык, он выглядел как набор рыболовных крючков: одна буква похожа на другую.

Закрыв файл, Зорн увидел, что в самом письме с файлом был текст, который он, торопясь посмотреть книгу, поначалу не заметил. На первый взгляд, это было техническое описание параметров книги, но не только. В самом конце сообщалось следующее: «Местонахождение оригинала после Заката неизвестно. По некоторым неподтвержденным данным, оригинал обладает отличными от копии свойствами. В случае если книга является специальным предметом вашего изучения, библиотека рекомендует обратиться к специалистам по этому направлению (Зорн прочитал имена несколько раз): в Венеции – профессор, доктор демонологии Карл Майер Найтмер, в Тароте – князь, доктор богословия И.К. Рыльце».

* * *

Весь следующий день они провалялись в шезлонгах на балконе палаццо. Зорн почистил оружие, и это все, что он сделал за день. Потом просто лежал в лучах полуденного солнца и представлял, как здесь было до Заката. Музыка. Гости на балконе танцуют, красивые люди пьют шампанское. Он любил музыку. В эти новые времена музыка отчего-то совсем не пользовалась спросом. Как будто весь мир вдруг оглох.

– У тебя в детстве были панические атаки?

– Да у кого их не было.

Ева пила чай, держала чашку обеими руками и смотрела на закат.

– Ты боишься смерти? – спросил снова Зорн.

– Наверное, нет, я не знаю… Чтобы бояться смерти, надо быть по крайней мере уверенным, что ты – жив. – Ева тряхнула головой. – Пора спать. Даже вампирам нужен отдых. И что-то говорит мне, что завтра будет непростой день.

Зорн нахмурился.

– Это прогноз?

Ева пожала плечами.

– Это просто ощущение.

– Что в твоем случае – прогноз.

Она, как и все эти дни, легла ровно в девять и теперь спала, как младенец. Зорн какое-то время лежал, прислушиваясь к шагам стража, совершавшего ночной обход, потом закрыл глаза и мгновенно уснул.

Он проснулся от утреннего холодка и вышел на балкон. Небо перед рассветом он никогда не любил, не говоря о том, что предпочел бы просто поскорее убраться из Венеции. Когда на кону такие большие деньги, шансы на выживание надо отсчитывать в обратной прогрессии.

Внизу вдруг встрепенулся страж: старуха, дремавшая над корзиной, выпрямилась, встала и начала принюхиваться, как голодный вампир, обнажая зубы. Зорн подумал: не знай он, что перед ним робот, она произвела бы на него неприятное впечатление реального нетопыря.

В ту же секунду он увидел, как в предрассветном сумраке в дверь в ограде вошли двое. Зорн выругался и быстро вернулся в зал. Ева уже была одета и застегивала сапоги. Вопросительно посмотрела на него.

– Они внизу, – кивнул Зорн.

– Здесь есть лазейка для быстрого отхода. Иначе это не было бы местом Хранителей. – Она закинула сумку на плечо. – Бежим!

Зорн обернулся на двор: старуха стояла, выпрямившись во весь свой двухметровый рост, и обеими руками вращала над головой корзину. Близнецы палили с двух рук. В этот момент система виртуального морока дала сбой, и картинка начала разъезжаться, как помехи на экране. Еще через секунду модуль старухи развеялся, и посреди патио стоял уже воин-робот, размахивая изрядным маховиком, из которого летели стрелы.

Последнее, что видел Зорн, это как двойники в своих кашемировых пальто разделились, пытаясь зайти роботу в тыл и прячась от стрел за колоннами патио.

Он повернулся и побежал вслед за Евой. Они свернули несколько раз в узком коридоре с высокими потолками. Зорн уже проходил тут и знал, что впереди будет тупик. И все же, когда Ева вдруг резко остановилась в конце коридора, испытал разочарование. А она встала на колени и, откинув неприметную с виду панель на плинтусе, открыла блок с кнопками и ввела код. Стена дрогнула и, скрипя, поехала в сторону. Они оказались перед французским балконом, выходящим прямо на канал. Центральная часть балконной ограды была выломана, сюда была накинута широкая железная балка, которая вела на другую сторону канала, в окно палаццо напротив.

– Неплохо, – сказал Зорн.

Перед тем как ступить на это подобие моста, Ева повернулась и, нажав на что-то, закрыла выход на балкон. Потом уверенно шагнула на балку и побежала. Довольно скоро ее тонкая фигурка была над каналом, еще минута-две – она стояла в разбитом проеме окна и спрыгнула внутрь.

Он двинулся следом, и тут внизу под балконом на набережной канала появился один из двойников. Тогда Зорн побежал. Добежав до середины, он обернулся, и в этот момент преследователь его заметил. Зорн выстрелил, не прицеливаясь, просто чтобы выиграть время, и бросился вперед. Оставшиеся несколько метров ждал пули, и, когда ступил на подоконник в доме напротив, предплечье обожгла боль. Он сел, перевалился через край и сполз с подоконника на пол.

Ева подбежала к нему, заглянула в лицо, потом принялась осматривать руку. Она вытащила из кармана складной нож, раскрыла лезвие и ловко разрезала рукав куртки, удовлетвореннно кивнула:

– Навылет. – И следом: – Надо остановить кровь. – Она туго перевязала его руку выше локтя поясом от своего плаща. Откинула волосы со лба. – Жить будешь, но куртку придется выбросить. На той стороне мы закрыли выход на балкон, но двойники, скорее всего, уже бегут по ближайшему мосту через канал и будут здесь с минуты на минуту. – Она прислонилась рядом с ним к стене. – Раз произошла развиртуализация, значит, генератор полетел. Да, пропало убежище, теперь такие редко встретишь. – Она поднялась на ноги. – Надо торопиться. И я должна забрать кое-что у Карла до того, как мы уедем.

– Может, обойдемся без Карла? Нам бы свалить из Венеции поскорее.

Ева покачала головой, и начала быстро набирать что-то в телефоне.

– Нет. Мне нужно забрать у него посылку.

– Еще одну посылку? Я думал, перевозчик сперва должен совершить доставку, а не брать новый заказ по дороге. И что дальше? – спросил Зорн, раз насчет посылки Ева промолчала.

– Нам наверх. По крышам. Поспешим.

Лестница была круговой, из позеленевшей от времени меди с чудесными резными перилами. Ступени веером раскрывались перед ними, с каждым кругом незаметно укачивая и поднимая все выше и выше. На самом верху Ева слегка толкнула окно в потолке, и они выбрались на крышу. Черепица местами обрушилась, но вперед, в сторону залива, тянулась вполне сносная дорога из деревянного настила, местами даже с перилами. Правда, за их прочность Зорн бы не поручился.

Зорн бросил прощальный взгляд на палаццо: робот, разломанный на куски, валялся возле колодца, его рука продолжала спазматически сокращаться, загребая пыль и камни двора. Возле руки стоял один из преследователей, задумчиво созерцая шевелящиеся обломки. «А ведь он не охотник». Теперь Зорн ясно это понял: этот второй был не охотник. И тогда, в поезде, его промедление спасло их, и потом, на вокзале, когда Зорн был уверен, что один из двойников смотрит на них, но как будто не видит. И вот теперь. Второго нигде не было видно. Зорн догнал Еву.

– Их все время только двое. Как думаешь, могут быть другие?

– Не знаю, Зорн. Если они принадлежат криптоанархистам, а об этом говорит монограмма на посылке, то их определенно больше, чем двое.

– Криптоанархистам? Почему за тобой охота?

– У меня есть подозрение, что содержимое посылки украли. Криптоанархисты – это таротские хранители, оттуда я и везу посылку. Поверь мне, мадам Гонзаго из гостиницы в Амстердаме слила бы нас мгновенно, если б они вступили в переговоры. Но они не ведут переговоры.

– Почему нельзя было ее просто припугнуть?

– Думаю, они как раз и припугнули. Если бы они сказали, что у меня есть, что мне де-юре не принадлежит, это сняло бы с нее все обязательства. Но шантаж в ее случае не сработает. – Ева рассмеялась и перепрыгнула изрядную трещину в крыше. – Люди бизнеса не любят шантаж: он лишен духа конкуренции. Шантаж делает товарно-денежные отношения спорными и даже бессмысленными. Зато для Тарота – это естественный многовековой способ вести дела: старые люди говорят, что Восток – дело тонкое, и отводят глаза, а молодые и глупые попадают в передряги. Вот такой расклад. – Присмотревшись к поверхности крыши, Ева вдруг сказала: – Здесь.

В крыше в этом месте был люк. Зорн наклонился, чтобы открыть его. Фрамугу слегка заклинило, и ему пришлось повозиться, прежде чем она поддалась. Когда он выпрямился, Евы рядом не было.

– Черт, – выругался он. – Ну, конечно.

В телефон ударило сообщение: «Ты бы не согласился отпустить меня одну, и твое ранение сложно скрыть, а Карл не должен ничего заподозрить. Заявиться к нему, спасаясь от бегства, – полный провал. Я должна с ним встретиться. Без спешки, иначе он почует неладное. И забрать другую посылку. Встретимся на вокзале. Тебе нужен поезд в Стокгольм с пересадкой в Мюнхене. Один уходит через четыре часа, второй в десять вечера. Садись на ближайший, выйди в Мюнхене, дождись следующего поезда и найди меня. Вагон 7, купе 4».

Зорн посмотрел на часы и полез в люк. По крайней мере, они снова выиграли немного времени. «Ладно, проверим старый контакт – надо немного подлатать рану». Интуиция обычно не подводила Зорна, а Карла он попробовал бы придушить при новой встрече.

Sur l’infériorité de l’art de la copie | О неполноценности искусства копирования

– Нет-нет, нужно еще время. – Карл говорил с видимым неудовольствием. Он разделил рыбное филе ножом, потом подхватил кусочек изящным движением на вилку, макнул в соус и отправил в рот. Прикрыл глаза, медленно смакуя. – Слегка пересолили, сатрапы. Но прощаю сегодня, ради такого полнолуния в компании с такой женщиной. Вы, Ева, к себе очень неправильно относитесь. Вы рождены для роскоши, а вместо этого – посмотрите на себя: одеты как пацанка и общаетесь с такими отбросами, как я или вот тот парень, что был с вами в последний раз.

Над их столом на стене висело чучело вепря: большая морда с пустыми глазами. А чуть дальше из полумрака выступала голова волка. Помещение было просторным, наверное, на его декор ушел небольшой зоопарк или перелесок.

Ева взяла бокал с вином и сказала:

– Мне нравится, как я живу. Меняю роскошь на свободу общаться с кем хочу. Время вышло: я заберу то, что готово.

– Время вышло? – Карл заинтересовался. – Но, дорогая моя, там не хватает нескольких иллюстраций, и я не завершил пару ритуалов. Это сразу бросится в глаза даже неподготовленному покупателю.

– Карл, вы же принесли копию? – спросила Ева, продолжая улыбаться. И добавила: – Остаток денег со вчерашнего дня на вашем счете.

– Что мне деньги! Мой шедевр не будет закончен. – Карл покачал головой с наигранным огорчением. – И это говорит мне одна из самых божественных женщин, которых я встречал за всю свою долгую жизнь.

– Карл, вы не намного меня старше, – фыркнула Ева. – Кроме того, вы делаете не шедевр, а копию.

Карл покачал головой.

– Мон ами, мы говорим о копии, а не о подделке. Подлинная копия, строго говоря, всегда неотличима от оригинала. Если убрать параметр времени, то выходит, между ними нет видимой разницы. И я не готов пускаться в длинные дискуссии по поводу оригинальности и новизны в искусстве. Правда в том, что все уже было под этой луной. Вы уверены, что не хотите перепродать книгу? Как я и говорил, у меня есть очень заинтересованный покупатель. Ничего никуда не надо больше везти, все закончится прямо здесь. Сколько вам пообещали? Мой клиент удвоит.

Он говорил уверенно, не торопясь.

– Нет. Если копия неотличима от оригинала, продайте своему клиенту еще копию. Я не в обиде, а вы не внакладе.

– Я уже говорил: сделать полную копию с этой книги не в моих силах, к сожалению. Там есть некоторые заклинания, которые не знаю даже я. А значит, я не смогу их скопировать. – В его голосе прозвучала неподдельная горечь. – Такой прекрасный вечер… – продолжил он. – Не будем его портить. Вам ведь наверняка хотелось узнать, прав ли я насчет книги. Вы не пытались воспользоваться заклинаниями?

Ева равнодушно пожала плечами.

– Не было необходимости.

– Конечно, – подхватил Карл. – Так давайте просто немного повеселимся. Заодно вы проверите качество моей работы.

Он посмотрел вопросительно.

– Прежде покажите мне свою работу, – сказала она.

– Ева… – улыбнулся Карл. – Знавал я одну Еву, но она была посговорчивей.

У него в руке появилась папка. Он небрежно плюхнул ее на стол, развязал истертые канцелярские веревочки, откинул верхнюю крышку.

– Вуаля.

Ева достала оригинал, положила рядом и, быстро пролистывая страницы, стала сравнивать.

– Вы сравниваете внешнее, – высокомерно улыбнулся Карл. – Уверяю вас, ваш заказчик, скорее всего, знает, что́ заказал, а значит, он будет сравнивать внутреннее. Давайте проверим. Заклинания, а не страницы. – Он раскрыл копию на первом попавшемся развороте, мельком глянул в текст, потом обвел глазами зал и тихо сказал: – Огонь.

На столах было много свечей, но их еще не зажгли. Карл, четко и быстро проговаривая слова, прочитал абзац из книги, потом тихонько хлопнул в ладони. На их столе над свечой заплясал огонек, и на соседних столах загорелись свечи. Кто-то из гостей зааплодировал, видимо, решив, что это приятный фокус заведения.

Карл удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

– Хотите попробовать?

Ева подвинула себе копию.

– Воздух, – прочитала она.

Латынь была ей хорошо знакома, а заклинание напоминало нескладный детский стишок, со строчкой в конце: «Ветер в руке не удержать, а ты – пляши!» Ева готова была поклясться, что в тот момент, когда она читала книгу, она слышала детский голосок, а потом звонкий и неожиданно злобный детский смех. Она поняла, что во время чтения закрыла глаза, когда хлопнуло окно, и через весь зал прошел сквозняк, скидывая кое-где посуду и приборы на пол, выбил напоследок стекло в одной из рам и разбрызгал осколки. Теперь в полупустом зале поднялась волна суеты, и официанты бросились закрывать окна и собирать стекло.

Карл улыбался.

– Заклинания стихий, Ева, – детские игры. Но есть кое-что и поинтереснее. – Он развернул к себе копию и прочел: – Смех.

Затем взял мясной нож и пододвинул к себе солонку. Быстро провел острием ножа по краю ладони над книгой, так что кровь стекла прямо в переплет. Потом посыпал солью кровь, та вдруг вспенилась, зашипела и почти исчезла с бумаги, оставив едва заметные ржавые следы.

Еве показалось, что запахло серой, а Карл сразу же стал читать в книге, монотонно и заунывно, и вдруг резко замолчал.

Ева посмотрела вокруг: все выглядело так естественно, просто все люди в зале смеялись. Все, кроме них.

– Знаешь, в чем проблема? – вздохнул Карл, прижимая салфетку к руке. – Недолго длится. Много сил забирает.

Карл вытер испарину со лба.

– Почему не действует на меня? – спросила Ева, чуть хмурясь.

– Это просто: надо думать о том, на кого накладываешь заклятье, разумеется. И мое любимое, напоследок. – И Карл, листнув страницы, не глядя в текст, сказал: – Страх.

Он сцепил пальцы рук и стал быстро читать наизусть текст из книги, синхронно переплетая пальцы в какие-то замысловатые фигуры. Ева погрузилась в оцепенение, слушая это быстрое бормотание и не сводя глаз с его рук. Карл закончил читать, разорвал сцепленные руки и развел их в стороны.

В этот момент за спиной Евы кто-то вскрикнул. Зазвенела, разбиваясь об пол посуда. Ева обернулась на звон: это был официант, он смотрел куда-то в пространство – в ужасе, потерянно. Одна из тарелок продолжала вращаться у его ног. В беспорядке на полу валялись разбросанные с тарелки влажные овощи, как медузы, выброшенные из воды на песок, еще живые, но уже обреченные. Сам официант схватился за голову, сел на корточки и затрясся мелкой дрожью. Прибежали метрдотель и еще два официанта, с трудом они удерживали несчастного, который теперь лежал на полу, содрогаясь в конвульсиях, изо рта у него пошла пена. Они подхватили его под руки и потащили куда-то, его ноги волочились по полу.

– Что с ним будет? – спросила Ева.

– Как повезет, – пожал плечами Карл. – Может, просто депрессия. Или инсульт и кома. Зависит от того, как много тьмы у человека внутри.

Карл уже давно не улыбался. В его глазах играли хищные огоньки. Среди смотрящих со стен голов животных Ева чувствовала себя фигуркой на шахматной доске, которой некуда походить. Люди в зале чувствовали тревогу, но не понимали, что́ происходит, и в воздухе висело напряженное ожидание. Разговоры стихли, все смотрели растерянно, подавленно. Ева лихорадочно просчитывала в голове версии событий. Ее мозг высококлассного оценщика сейчас быстро перебирал возможности побега, но единственного идеального варианта все никак не попадалось. Опрокинуть на Карла стол? Упасть в обморок? Устроить пожар? Наорать на официанта? Мозг продолжал нести поток всех возможных вероятностей, как обрывки недописанного кода в компьютере. И все эти версии не годились, потому что не оставляли возможности вынести и книгу, и копию. А, вот что… Ева ухватилась за последний фрагмент: прочесть заклинание. Она действительно не использовала книгу, как и сказала Карлу. Но она ее прочла. И теперь прокручивала в голове страницы оглавления. «Не то, не то, защита от всех страхов и опасностей – это мне уже поздно, как ходить по воде и не промочить ног – надо будет как-нибудь попробовать, дальше… Список ядовитых химер… Давай, Ева, скорее! Печать Соломона… так… да! Способ связать демона». Спроси ее, почему выбор пал на это заклинание, Ева не смогла бы объяснить, но она знала в эту секунду, что нашла.

Она тряхнула головой, вынула из прически шпильку, и копна черных волос рассыпалась по плечам. Карл сощурился от удовольствия. Он держал руку ладонью вниз на своей копии и, не отрываясь, смотрел на Еву.

Ева как бы вынужденно пожала плечами:

– Я, пожалуй, тоже что-нибудь прочту: выберу наудачу. – Она помнила номер страницы и теперь почти попала на нее. Докрутив пару страниц, сказала весело: – Вот это, например!

Карл понял, что происходит, когда стало уже слишком поздно: Ева читала. Здесь тоже нужна была кровь, чтобы нарисовать печать – звезду в круге. Она расцарапала руку шпилькой под столом. Она не знала, сколько нужно крови, подняла руку и, не глядя на собеседника, быстро, в каком-то веселом погибельном жесте начертила на поверхности стола рисунок.

– Merde!!! – взвыл Карл.

Теперь он был страшен. Его лицо исказила гримаса не то гнева, не то боли, и Еве на мгновенье привиделось, что перед ней глубокий старик, похожий на древнюю ящерицу. Последним движением руки она поставила точку и завершила печать. Теперь Карл сидел неестественно прямо и, казалось, даже не моргал. Ева быстро встала, вытащила из-под его ладони книгу, подхватила портфель и бросилась к выходу. За спиной, ей казалось, слышался хрип Карла.

Когда Ева бежала по ступеням наверх к выходу из ресторана, ее вырвало, и теперь она поняла, что́ имел в виду Карл под оборотной стороной проклятий.

Она подняла голову и увидела, как над лестницей мелькнули в свете фонарей две тени. Черт, разумеется, Карл не мог прийти один. Она поднялась во двор и теперь стояла в начале узкого проулка, он единственный вел на набережную. А те шли, уже не скрываясь, и она видела их уверенные, увлеченные охотой, лица. И в этот момент Ева заметила еще один переулок. Она не приметила его раньше, потому что он был полностью закрыт ремонтными лесами, под которыми, однако, можно было пробраться. Она прижала к груди сумку с книгами и, не оглядываясь, бросилась туда. Расстояние между ней и преследователями быстро сокращалось, и ей казалось, что, как в кошмаре, она прилагает много усилий, но практически не двигается с места, а их дыхание все ближе за спиной. В тот момент, когда она выскочила из переулка на набережную канала, случилось непонятное. Леса вдруг рухнули за ее спиной со страшным грохотом, а под ними, как в ловушке, застряли пособники Карла. Ева оценила картинку: вероятность три процента. Да, это следовало бы назвать чудом.

В следующее мгновение она бросилась за угол, изо всех сил представляя, что на причале стоит водное такси. Ей повезло. Запрыгивая в катер, сверкнув глазами, выдохнула: «Вокзал!» Таксист заводил мотор и отматывал веревку с причала так медленно, что Еве казалось, будто прошли часы, прежде чем они, наконец, двинулись вперед по каналу. Она спряталась в каюте. После поворота заставила себя выйти из пассажирской кабины, и обернуться назад: над каналом в свете луны стоял Карл. С руками, скрещенными на груди, он смотрел куда-то вверх, в небо. Видимо, официант протер стол.

Катер несся по пустым каналам, и Еву понемногу отпускал необъяснимый страх, который в ней вызывал Карл. Нет, не Карл. То есть, конечно, Карл был омерзителен, но было и что-то еще: связь между Карлом и книгой. Как будто каждый из них был частью другого. И эти части не должны быть вместе. И оригинал работает, и копия, но что-то есть в оригинале, что делает копию безделкой.

* * *

– Копенгаген? Нам же надо в Стокгольм? – сказал Зорн, когда, не особо надеясь, действительно нашел Еву в купе номер четыре седьмого вагона, и она рассказала ему, что они почти едут в Стокгольм, но по дороге заскочат в Копенгаген.

– Почти. В Копенгаген надо по дороге заскочить, – ответила Ева и посмотрела на часы. Другая доставка, чистый пустяк всего-то несколько часов в городе, нужно будет просто оставить посылку в камере хранения.

Зорн закинул свою сумку на полку для багажа и сел напротив Евы.

После солнечной Венеции они возвращались на темные территории. За окном дождь уже накидывал первые капли на стекло.

– Расскажешь, как прошло с Карлом?

– Пришлось оценивать вероятности, – ответила Ева и повела плечами, как от холода. – Могло и не сработать.

– И?

– И Карл теперь тоже хочет то, что в портфеле. Так что, если мы проедем через Копенгаген, будет даже лучше. Запутаем следы.

– Как ты это делаешь? – спросил Зорн. – Это правда, что говорят? Что оно вроде ясновидения?..

– Ты про оценку? – Ева пожала плечами. – Слышал про демона Лапласа? Был такой математик. Он был уверен, что если какое-то разумное существо могло бы иметь все данные о положении и скорости всех частиц в мире, ему не составило бы труда предсказать все события Вселенной. И назвал его – демоном Лапласа. Данных сегодня хватает. Знаешь такую старую игру в пазлы? Главное-то не собрать картинку, а понять, откуда кусочек, который у тебя в руке, где его место. Так и с вероятностями. В любой ситуации есть сотни вариантов выбора. Не для тебя лично, а для всех, кто вовлечен в то, что будет дальше.

* * *

12:16 28 ноября, поезд Копенгаген – Стокгольм. В Копенгагене и впрямь все прошло быстро. Ева закинула посылку в камеру хранения в местной Глиптотеке, и они поспешили на вокзал. До отправления поезда оставалось полчаса. Ева пила кофе и несла бумажный стаканчик, сжимая его обеими руками.

– Ева, за нами нет слежки, – сказал Зорн, глядя, как она барабанит пальцами по стакану.

В вагоне были они вдвоем и какой-то похожий на профессора бородач неопределенных лет. Он читал Достоевского на немецком, а потом достал сэндвич с курицей и стал есть, медленно пережевывая, аккуратно собирая крошки со стола на салфетку.

Сразу от вокзала рельсы поворачивали к морю и шли прямо вдоль побережья по насыпи. Холодное солнце дрожало в зените в круге мерцающего света. На горизонте, там, где море сливалось с небом, крутились ветряки, предоставленные сами себе в белесых морских водах.

Чем дальше от Копенгагена, тем больше проявлялся снег, в начале легким заиндевелым налетом на полях, придорожных кустах и деревьях, а потом – плотно прибирая все под свой саван. Ева временами спала. Зорн уснуть не мог и все ждал, что надо будет бежать. Через три часа между явью и сном начало смеркаться. В вагоне зажгли свет, и Ева и Зорн, как будто очнулись от вязкого оцепенения.

– Пойдем в буфет, – предложил он.

И они пошли искать вагон с буфетом, медленно пробираясь по пустому тускло освещенному составу.

В буфете вдруг оказалось полно народу. Тут оживленно ели, пили, разговаривали, здесь промозглая ноябрьская тьма не имела никакой власти – здесь праздновалась жизнь. Зорн посмотрел на Еву и заказал бутылку шабли.

– То есть было мало времени, чтобы устроить проблемы, – договорила Ева, пытаясь вытряхнуть изюм из булочки, которую подали вместе с черной икрой к шабли.

Зорн слушал Еву, но время от времени ловил себя на том, что просто смотрит на движение ее губ, или как она поправляет прядь волос, и слышит только звук ее голоса, не понимая слов.

И тут она посмотрела на него и засмеялась.

– Мне нравится, как ты улыбаешься, Зорн. У тебя очень неправильная улыбка, тебе вообще не весело, когда ты улыбаешься. Но ты все равно это делаешь.

– Да ладно. Если ты умрешь, Ева, мне тут тоже делать нечего.

Он дотронулся ладонью до ее щеки, притянул ее к себе, задохнулся от желания. В первую секунду Ева как будто хотела возразить, прошептала: «Зорн», но он не дал ей продолжить, чувствуя, что она отвечает на его поцелуй и с не меньшей силой, чем он, этого хочет. Поезд резко затормозил, вагон тряхнуло. Кто-то упал, по буфету прошел гул неодобрения. Ева отстранилась.

– Подъезжаем.

* * *

Через десять минут они прибыли на железнодорожный вокзал Стокгольма. Снаружи совсем стемнело. С поезда вместе с ними сошли всего пара человек, и очень быстро платформа опустела. Ева сверилась с навигатором.

– Я должна передать портфель в «Гранд-отеле» в девять вечера по местному времени. Насколько я помню, это в двух шагах.

Они подошли к стоянке такси. Два водителя в бесформенных куртках интереса не проявили: «Дотудава мотаться нет резона. Тут за углом, ханни, надо пересечь канал вон по тому мосту, а там спросите…»

Они пошли по трамвайным путям в сторону центра. В одном из переулков им встретился человек в костюме Микки Мауса, он бежал почти вприпрыжку. Его большая черная голова с круглыми ушами в свете фонарей рассмешила Еву. Микки Маус свернул куда-то между домами и исчез.

Стокгольм был завален снегом, но воздух был теплый, талый, и они шли, ступая по тропинке в середине, в темный утоптанный снег.

Они миновали оперный театр и, оставив по правую руку Гамла-Стан, дошли по мосту до другого острова. Мост был деревянным, широким, идти по нему было приятно. Перила украшены коронами с гербом, золотая краска чуть облупилась, таинственно мерцала под фонарем. Пришвартованные лодки качались у кромки обледенелых набережных в черной воде. Все до одной были пусты – и Зорн мог не всматриваться в их безмолвные силуэты, в поисках опасности.

Грузный, старый «Гранд-отель» нависал, как скала, над водой канала. Они тихонько проскользнули внутрь. В лобби было полно народу, Ева повела Зорна дальше по коридору, и они вскоре вышли к входу в ресторан. В больших напольных канделябрах и на столах было много свечей, их свет мерцал, плыл, дрожал, отражаясь в кипенно-белых скатертях, в серебряных гладких поверхностях столовых приборов, делая все вокруг зыбким, ненадежным, как во сне. А в черноте ночи за огромным, во всю стену, окном черная вода качала, как айсберги, неуместные летние белые яхты, и повсюду лежал снег.

Зорн почему-то вспомнил Прованс, где бывал несколько раз в детстве. Солнце, крестьянские навесы посреди полей, эти волны зелени, густой травы, деревьев всех мастей, тарелки жирных озер, туго наполненных водой до краев, загорелые сливочные плечи и бедра девушек с белесым пушком, одетых во что-то короткое и бесстыдное, бескрайние поля, как посыпанные коровами цвета топленого молока, белые коровы, черные гладкие лошадки, белые овечки… Вся эта тающая от жары плоть, как из магазина шоколада, в котором поломался кондиционер. Бесполезные сны. Что из этого было настоящим?

Ева сказала тихо:

– Я вижу ее.

Зорн проследил за ее взглядом: японка, примерно их лет, с черными длинными волосами и холодным фарфоровым лицом, равнодушным, как смерть. Официант поставил перед ней чашку чая.

– Подожди здесь.

Ева слегка коснулась его руки и прошла внутрь. А он направился к бару, сел, заказал кофе. Немного подумал.

– И водки. Охлажденной.

Бармен кивнул. Подал с веткой смородины на запотевшем штофе. Зорн смородину отложил, выпил залпом. Посмотрел в зеркале бара на Еву. Ева сидела очень ровно, с руками, сложенными на столе. А под столом на коленях у нее лежал портфель с книгой.

Даже Зорн не заметил, как она передала посылку: просто в какое-то выверенное мгновение портфель переместился с колен одной женщины на колени другой. Со стороны они выглядели как подружки, встретившиеся поболтать, осталось только селфи сделать. Японка вышла из-за стола и отправилась куда-то с портфелем, а длинный предмет в чехле остался стоять у кресла. Через несколько минут она вернулась, снова села, но теперь, похоже, началась транзакция: она быстро вбивала что-то на экране телефона, сосканировала радужку глаза и показала Еве экран, та проверила свой телефон и утвердительно кивнула.

Японка встала, наклонилась, чтобы поцеловать Еву в щеку, закинула за плечи предмет в чехле (Зорн мог поспорить, что это был меч), и, взяв портфель под мышку, направилась к выходу из ресторана.

Через долгие десять минут, которые он продолжал сидеть за баром, слушая болтовню бармена, подошла Ева. Он почувствовал ее присутствие за секунду до того, как она тронула его за плечо.

– Давай останемся здесь на ночь. Меня уже тошнит от поездов.

– Что думаешь делать дальше?

– Мне хорошо бы где-то спрятаться на месяц-другой. В какой-нибудь маленькой стране, в Непале, например.

Они помолчали. Зорн крутил в руках пустой штоф из-под водки и думал о том, что не может ее отпустить.

– Как думаешь, может быть, это любовь? – вдруг спросил он.

– Любовь? – пожала плечами: – Мы ведь и так очень хороши. Без будущего, без прошлого. Эмоции – роскошь в нашем мире, и нам они не по карману. И ты знаешь, что бывает с такими, как мы, когда мы начинаем говорить о любви. Мы совершаем ошибки. И, в отличие от других, ошибки мы можем сделать только один раз.

Зорн знал. Они стояли на ресепшене, чтобы снять номер. Здесь была очередь. Зорн смотрел на Еву и видел, что она нервничает: кусает губы, хочет скорее уйти из-под яркого света. Он взял ее за руку. Наконец портье обратился к ним, вписал номера айди и кивнул деловито.

– Ключи от комнаты, у вас есть багаж?

– Нет, – покачала головой Ева.

– Вам туда, – и он указал в сторону лифта.

Они почти бежали по пустому гостиничному коридору, касаясь друг друга, как подростки, и отдергивая руки на мгновение, чтобы в следующую секунду снова дотронуться.

– Здесь, – хрипло сказал Зорн.

Ева прислонилась к стене возле двери. Зорн начал целовать ее, открыл дверь. Замок щелкнул, и они, не разнимая губ, провалились внутрь номера, как под землю.

Когда они снова заговорили, была глубокая ночь, и полная луна стояла высоко в небе.

Ева выскользнула из постели, накинула гостиничный халат, прошла босиком через всю комнату к большому окну. Она села на подоконник, притянув колени к груди, обхватила их. Стала смотреть сверху на город. Лунный свет окружил ее всю холодным потусторонним сиянием.

– Думаешь, как быстро они найдут нас? – спросила она спокойно.

Зорн подошел, обнял ее за плечи.

– Несколько дней у нас есть. А потом мы что-нибудь придумаем.

Часть 3. Гонка дирижаблей

You looked so good, I did not care what side you were fighting for[10] | Ты была так хороша, что мне было все равно, на чьей ты стороне

Без меча Амико не путешествовала. Меч был самурайский, старый, возможно, даже древний, но ухоженный и скорее напоминал антиквариат, к которому молодая восточная женщина испытывала привязанность. По крайней мере, так она сдавала его в багаж в аэропортах мира, с трудом удерживая в неловко вытянутых руках, с лицом, исполненным легкой грусти. К мечу прилагалось разрешение: свиток с печатями и перевод на английский с апостилем.

Детства своего Амико особо не помнила. В монастыре, где она выросла, настоятелем был ее отец. Наверное, условия, в которых она и ее братья воспитывались, кто-то назвал бы суровыми, но Амико никогда об этом не думала. Она получила меч от отца на свой четырнадцатый день рождения и с тех пор с мечом не расставалась.

Сейчас она покидала свою квартиру в нью-йоркском небоскребе, чтобы вылететь в Тарот. Хотя квартирой это было сложно назвать: в высшей степени технически навороченный лофт. Серверная точка в гостиной разворачивала за считанные минуты десять экранов подряд и подключалась к базам спецслужб и полиции, также здесь были бассейн на двадцать метров, огромная кровать с балдахином, застланная черным шелком, и чудесный вид на Центральный парк из окна во всю стену. Амико временами плавала так долго, что ей начинало казаться, что она дышит под водой.

Ее братья подались в якудзы и как один сложили головы в междоусобицах кланов. Отец в последние годы был так стар, что поминутно забывал ее имя. И она перестала ездить в монастырь. Прошлое чудесным образом растаяло и перестало ее обременять. Она была настолько одинока, насколько можно было мечтать. А в остальном больше всего в жизни ценила комфорт, деньги, быструю расплату и старалась избегать болтливых людей. Ее теперешний босс платил очень хорошо, но поговорить любил. Наверное, это было единственное, чего Амико в нем не выносила. Но ведь идеальных людей не существует. А платит хорошо.

Амико мало помнила мать. Помнила, та часто задумывалась, как устроено то или это, что мир плох, а люди несчастливы. Потом так задумалась, что год и пять месяцев не улыбалась. И умерла от депрессии или таблеток, Амико было уже все равно.

Еще она помнила, как мать однажды прочитала ей сказку. Это была старая легенда о маленьком герое, который должен был пробраться в стан врага. И он погиб, конечно. Но мать Амико сочинила счастливый финал: герой вернулся домой, покрытый славой, и жил долго и счастливо. Амико ни секунды не сомневалась, что история закончилась именно так, и подралась со своими братьями, которые рассказали ей правду. Потом со своими сверстниками в монастыре. Ее наказали, и ей пришлось в наказание прочитать сказку самой. И она потратила несколько часов, чтобы изорвать книгу в мельчайшие клочки. Для нее легенда про маленького героя навсегда закончилась счастливым концом. Даже когда счастливый конец невозможен.

На шее у Амико, кроме круглого медальона с черными и белыми жемчужинами, выложенными в форме инь и ян, было несколько веревочек из монастырей Киото. Амико молилась Лисице в синтоистских храмах и делала подношения статуям Будд. Медальон достался в наследство от бабки, и все вместе внушало ей непоколебимую уверенность в собственной физической неуязвимости. А что еще нужно воину, чтобы хорошо делать свою работу? Оружие и оберег. Кроме, конечно, молниеносности и хорошей физической формы. По утрам она имела привычку пробежаться по крышам небоскребов.

Амико застегнула высокие сапоги на платформе (благодаря им она пару раз одним точным ударом вышибала передние зубы у противников за доли секунды), надела шапочку с меховой лисьей окантовкой и короткую кожаную куртку.

У двери она проверила карманы: карточки, два телефона, несколько неактивированных симок – вроде все. Закинула рюкзак за плечо, взяла в другую руку меч в кожаном кофре и направилась вон из лофта.

* * *

Было 22:30, когда Амико входила в двери аэропорта Джей-Эф-Кей.[11] Здесь бурлила жизнь: кого-то провожали, кого-то встречали, кого-то обманывали, кто-то пил пиво, кто-то – виски, кто-то расставался навсегда, капризничали дети, кто-то кого-то любил, кто-то кого-то ненавидел.

Объявили регистрацию. Амико сдала меч в багаж, напоследок проведя рукой по рукояти. Подумала, что ведь они могут его и потерять, и поморщилась, как от зубной боли. Девица за стойкой регистрации в ответ обиженно поджала губы и протянула посадочный и паспорт. «Надо же, все воспринимают все на свой счет», – пожала плечами Амико.

Она загрузила туристический путеводитель по Тароту в телефон и теперь быстро листала его на ходу. Город делился на старый и новый. Адрес, который оставил Гай Сентаво и куда теперь направлялась Амико, был в старом Тароте. В путеводителе рассказывалось, что в Старый город ведут десять ворот, и если их все открыть, город будет разрушен, что бы это ни значило. Ворота и впрямь стояли в городской стене, идущей по границе старого города, на девяти дорогах, которые расходились из Тарота во все стороны света. Вот только десятой дороги не было. Имелись такие: Рязанские, Костромские, Римские, Московские, Невские, Правды, Сестер, Братьев и Десятого Мая, а последние, так называемые «Ворота Мертвых», хотя и были где-то в Тароте, но никто их никогда не видел. «Поэтому и открыть их нельзя», – злорадствовал путеводитель. Имя Сентаво носили одна из башен в Сити, стадион в Новом Тароте и площадь в Старом, а Долорес Сентаво возглавляла Совет старейшин города, о чем тоже сообщал путеводитель.

Главной достопримечательностью города и всего Тарота была Обитель Всех Сестер – монастырь на берегу океана. Аббатиса монастыря носила имя Сестры Долорес, то есть госпожа Сентаво управляла и телом, и духом Тарота, если можно так сказать. Монастырь сравнивали с Китайской стеной – из-за того что его ограда пропорциями и архитектурой напоминала собственно Китайскую стену, но, конечно, несравнимо меньшего масштаба. Монастырь являл много чудес, но главным его сокровищем была тропическая оранжерея, размером, как описывал путеводитель, с небольшую деревню. В оранжерее содержалось много уникальных растений, имелся в том числе the poison garden, сад смерти, где выращивались особо ядовитые экземпляры.

Сверху оранжерею накрывал уникальный стеклянный купол, над проектированием которого в свое время работали три известных архитектора. Они как-то внезапно умирали, не успев закончить, и только третий, привнеся очередные изменения, завершил строительство. Но тоже, как было упомянуто, сразу после этого умер.

Амико загрузила 3Д модель обители и теперь крутила ее над поверхностью экрана, рассматривая конструкцию оранжереи.

Она работала на Сэ не так давно. Для налоговых инспекторов, журналистов и внутреннего пиара ее должность называлась «дата-детектив по корпоративной безопасности». Ее задача состояла в том, чтобы находить нужную информацию о нужных людях. Ну, а неофициально Амико была личным киллером Симуна Сэ – человеком из Кемерова, как он сам ее называл. Правда, она не понимала смысла этого названия. Это было что-то из славянской мифологии, как ей как-то объяснил один из ее русских агентов.

Но когда Амико попыталась найти хоть что-то о клане Сентаво, она столкнулась с неожиданным фактом: ничего не было. Ни фото, ни статей, ни журналистских историй, которые просто должны были быть, учитывая статус семьи. Амико подняла свою агентскую сеть, запросила данные Интерпола, но Тарот был так далеко и в таком отсталом и непривлекательном для бизнеса регионе, что им, по сути, никто не интересовался. Или – это была вторая ее версия – территория давно поделена и у нее есть хозяин. Все же она проверила с десяток платных баз личных данных – не было и следа Сентаво. Один из ее дата-контактов в Интерполе предложил воспользоваться архивами местных газет и пообщаться с местными по приезде. То ли Сентаво были скучными благопристойными католиками, то ли вершили свои дела, надежно скрывая их в средневековой тени таротских стен.

Амико задумалась о другом. Зачем ее боссу, Симуну Сэ, иметь филиал своей корпорации в Тароте? Что за бизнес он там ведет? И как он вообще вышел на этого Гая Сентаво? Но господин Сэ платил ей не за то, чтобы она задавала ему вопросы, поэтому Амико действовала старым проверенным способом: работала со своими источниками. Но отлаженная годами схема дала сбой. Амико, по сути, вылетала неподготовленной решать вопрос в неблагополучный регион, где ситуация могла выйти из-под контроля в любой момент. И лететь надо было с пересадкой в Московии. Это был единственный рейс в неделю, на табло вылета он был между рейсами в Пекин и в Дели. Хорошо еще, что туда летали самолеты: поезда Амико терпеть не могла. Там ей лезли в голову дурацкие мысли о смысле жизни, и через пару часов в поезде она выходила потерянная, тревожная и несчастная.

Перед выходом на посадку на ее рейс в узком проходе между креслами дрались два белобрысых пацана лет пяти-шести. Стоял обычный для такого дела рев, и нигде не было видно матери. Лица сидящих вокруг пассажиров были кислые. Амико подошла и, взяв обоих мальчиков за шиворот, растащила их в стороны. Они продолжали дрыгать ногами в воздухе, но достать друг друга не могли. Краем глаза Амико заметила спешащую к ним испуганную мамашу. Близнецы прекратили бутузить воздух и, не издавая ни звука, смотрели на Амико. Она опустила их на пол. «В самолете мне на глаза не попадайтесь, и мы останемся друзьями», – подмигнула мальчикам Амико.

* * *

– Пристегните ремни! – приказала стюардесса.

В кресле через проход сидела длинная тощая блондинка и не останавливаясь грызла орехи из высокого бумажного стаканчика. Амико закрыла глаза, но в ушах по-прежнему стоял оглушительный хруст скорлупы. Слева завозился, устраиваясь поудобнее в кресле, толстяк в унылой клетчатой сорочке.

Самолет начал выруливать на взлетную полосу, и стюардессы с птичьими лицами расселись по креслицам. Амико вслух чертыхнулась и полезла за телефоном. Увидев в ее руках телефон, стюардесса энергично замотала головой, Амико кивнула ей и приложила телефон к уху. Стюардесса начала выпутываться из ремней безопасности. Господин Сэ ответил сразу:

– Хорошо, что позвонила. Я в целом доверяю мальчишке: он слишком хочет получить эти деньги. Но лучше перестраховаться. Если будет случай его соблазнить, не стесняйся. Ты уже связалась с Евой? Она лучший перевозчик, которого я знаю, а я их знаю изрядно. Bon voyage.[12]

– Мерси, – отозвалась она и вырубила телефон как раз вовремя, потому что стюардесса почти добралась до нее, растеряв по дороге всю свою кислую вежливость.

Ночная пересадка в аэропорту Московии, несмотря на опасения Амико, прошла неожиданно быстро. До пассажиров в Тарот никому не было дела: пограничники и таможенники смотрели сквозь нее, как сквозь стекло полусонными заплывшими глазками. Багаж не проверяли, сканер крови в отсеке инфекционного контроля не работал вообще. Такое пренебрежение безопасностью наводило на неприятные мысли.

Самолет в Тарот был полупустой, даже пассажиры бизнес-класса были предоставлены сами себе и сиротливо копошились в своих креслах, поглубже заворачиваясь в пледы. А в хвосте самолета она обнаружила места для курящих. Молоденькие стюардессы быстро и нелюбезно разнесли сэндвичи в целлофане, местные напитки: медовуху, квас, иван-чай (ничего из этого попробовать Амико не решилась) – и исчезли за шторками кухни. Там они что-то делили и дожевывали, за чем их и застала Амико, когда в какой-то момент пришла попросить кофе.

Пока они взлетали и набирали высоту, она нашла в сети доступ к главной библиотеке Тарота. Амико сносно владела русским. Такова была прихоть ее отца: чтобы, кроме английского и китайского, она знала и парочку забытых языков. Таротский был наречием русского, отдельные слова Амико не знала, но общий смысл понимала неплохо. Поплутав по ссылкам и разделам, она наткнулась на таротские хроники. Сначала взялась за них с энтузиазмом, но чем дальше, тем более путаным и туманным становилось повествование. Хроники изобиловали скучнейшим перечислением имен и родственных связей, описывая, кто кем кому приходился из десяти правящих кланов Тарота. Род Сентаво не был исконно таротским: Рамзес Сентаво был приезжим, из Московии. В Тароте он вдруг выгодно женился на девице Марусе Розеншталь, которая была и знатной, и богатой наследницей этих мест: ее отцу принадлежала треть ресурсов этого небольшого государства с сомнительным по тем временам статусом.

Затем хроники подробно описывали борьбу кланов за независимость от Московии. А после полного отделения в самом Тароте начались кровожадные междоусобицы. Возможно, в политической борьбе с Москвой Рамзес Сентаво благодаря старым связям сыграл какую-то решающую роль.

Таротская знать была очень религиозна, и время от времени в хронике сообщалось о крупных паломничествах к святым местам, но это ни в малейшей мере не мешало кланам реализовывать самые чудовищные и низкие интриги. История семьи Сентаво была частью общих многоходовок, только в самом конце Церковь в лице Папы вдруг публично поддержала на выборах двадцатипятилетнюю Долорес Сентаво, единственную наследницу рода Сентаво. Рим официально засвидетельствовал ряд знамений среди высшей иерархии, указывающих на богоизбранность молодой Сентаво. И на этом хроника обрывалась. За тридцать лет до сегодняшнего дня и незадолго до Заката.

Размышляя о том, что из этого всего следует, Амико не заметила, как заснула.

* * *

По прилете она благополучно нашла меч в отделении негабаритного багажа и пошла к выходу. Здесь столпилось человек тридцать – по виду отьявленных головорезов. Они оказались таксистами, окружили ее, показывая таблички с надписью «такси» на английском, и Амико, пробиваясь через их мрачноватую толпу, похвалила себя за предусмотрительный заказ машины заранее.

Ожидавший ее таксист был пожилой таротец, который, видимо, видел в этой жизни так много, что на все происходящее у него было одно выражение лица. Всю дорогу до города она пыталась разговорить старика, но он был немногословен. Его не волновала политика, как поняла Амико: ничего изменить невозможно, да и не нужно. Долорес Сентаво действительно была главой и Таротской Церкви, и Совета старейшин. Таксист сказал только, что она – мать Тарота. В таротце жила древняя готовность принять любой удар судьбы, не оказывая ни малейшего сопротивления. Это в мире Амико люди, чуть что с ними случалось, принимались ныть и обиженно вопрошать мироздание: «Почему? Почему я?» Здесь ответ был скор и безжалостен: «А почему бы и нет?» В какой-то момент она почувствовала отчасти даже уважение к этому безоговорочному смирению.

– Здесь вообще не бывает солнца?

– Почему? Бывает, – вздохнул таксист. – Нет причины такой, чтобы солнца не было.

– И когда последний раз был солнечный день?

– А этого я, может, и не помню, – рассердился вдруг он.

Они ехали по старому Тароту. Постепенно темнело, и таксист начал поглядывать на часы.

– Эх, не успею домой до темноты, – пробормотал он недовольно.

– Что-то не так?

– Ворота закроют в восемь. Комедантский час, god damn[13] (таксист подмешивал местами английские слова).

– «Комендантский», – автоматически поправила Амико.

– Он, – кивнул таксист. – После Заката, – неохотно продолжил он, – в старом Тароте развелось много крыс. Сперва они были крупные и просто кусались, но за несколько лет они стали upgraded.

– Улучшенными? – удивилась Амико.

– Нет. У нас говорят: нажористы стали.

– Ядовитые, что ли? – снова не поняла она.

– Да нет, – пожал плечами таротец, – большие. – И выпустив на секунду руль, показал руками размер крысы: – Во такие стали. Если днем, то одна-две пробегут, дети их примучат. А вот ночью на них такой жор нападает, что они могут заживо человека сгрызть. Till death,[14] – добавил он с выражением.

– Даже в машине? – изумилась Амико, улыбнувшись.

Таротец неодобрительно покачал головой.

– This is not funny.[15] На прошлой неделе одного из наших загрызли. Из машины он вышел, но никто не знает, зачем. Все лицо съели – насилу смогли признать. У нас теперь даже налог появился – крысячий. Чтобы крысоловам больше платить.

– У вас и крысоловы есть, – задумчиво сказала Амико.

– А то, – с гордостью ответил таксист.

* * *

Они остановились на площади, под фонарем, возле большого дома со скульптурами сонных львов у входа. Амико открыла дверцу, и на секунду ей показалось, что под машину прямо под ее ногами пробежал какой-то грязный взъерошенный зверь. Но потом она отмахнулась от этого. Даже если это местная аномалия – чего только они не насмотрелись после Заката. Ну, будет теперь новый вид крыс – таротские. В то, что крысы могли кого-то загрызть, она не поверила ни на секунду. Скорее всего, убили какого-то бедолагу и скормили крысам. Удобно.

– Все мы будем желты, но вы бы, дамочка, поторопились, – сказал таксист нервно.

Амико хлопнула дверцей и начала подниматься по ступенькам, за спиной взревел мотор отъезжающего такси. В нескольких домах поблизости горел свет, в остальном на улице было пустынно. Есть, конечно, и еще причина. Если кому-то в Совете старейшин нужно, чтобы на улице после наступления темноты никого не было, то легенда о крысах простое прикрытие. Остается только раскормить их человеческим мясом.

Амико стояла перед дверью, дверь была дубовая, основательная. В поисках звонка она приметила справа старинную печать на камне: перекрещенные ключи. Над ними шла надпись, но в темноте прочесть ее было затруднительно. Амико хотела посветить, и в эту секунду дверь вдруг распахнулась.

– И кого же принесла нелегкая?

Перед ней стоял мужчина лет тридцати, может, немного старше, со стаканом виски в руке. Он был в брюках и рубашке, поверх которых – распахнутый атласный халат, по старой англосаксонской моде. Свободной рукой он оперся о косяк двери и смотрел на нее вопросительно.

Амико считала себя достаточно бесчувственной к привлекательной внешности, но Гай Сентаво – а это был именно он – неожиданно ей понравился. Тут не правильность черт или их аристократичность, хотя этого тоже нельзя было отрицать. В его облике была летучая субстанция очарования. В небрежной позе, в выражении лица, в манере держаться было завораживающее сочетание жестокости и нежности.

– Я – дата-детектив, от господина Сэ.

Он нахмурился, потер лоб.

– Ждал вас завтра. Ну что же, проходите, – и отступил из проема, давая ей пройти. – Это весь ваш багаж? Это что – лыжи? – поинтересовался он, глядя, как она снимает узкий длинный кофр с плеча и ставит у стены в холле.

– Личные вещи. Холодное оружие, – кивнула Амико.

– А, оружие… Это я люблю.

Продолжая стоять на пороге, он достал пистолет из кармана халата и, прищурившись, пальнул пару раз куда-то в темноту. Немного подождал, прислушиваясь. Где-то хлопнуло окно, и женский голос прокричал хриплые ругательства. Гай пробормотал с ненавистью:

– Адовы твари!

Вздохнул, отступил в дом и плотно закрыл тяжелые двери, навалившись на них всем телом, несколько раз повернул ключ в замке и задвинул засов.

Амико не стала комментировать пальбу: в конце концов, каждый расслабляется по-своему. Она осмотрелась. Это была гостиная, прямо перед ней на противоположной стороне царил огромный, из серого мрамора, камин. Амико показалось, что она с легкостью могла бы в него войти – так он был велик. На каминной полке помимо каких-то ваз и безделушек стояла и большая раскрашенная фигурка Иисуса. Внутри, видимо, был электронный механизм, и Иисус время от времени наклонялся и поглаживал овечку у его ног, которая положила туповатую сонную мордочку на подсвечник с нетронутой свечой.

Вся гостиная – обивка, обои, мебель – светилась мятно-ментоловым. На ментоловом фоне со стен и диванных подушек на Амико смотрели нарисованные и вышитые мопсы. С потолка чуть ли не до пола свисала хрустальная, в несколько ярусов, люстра. В камине пылал огонь, а на кресле рядом спал настоящий мопс.

Амико показалось, что она попала в прошлое, лет на 100 назад: ей не встретилось ни одной машины с автопилотом, на паспортном контроле нет сканеров, этот дом, как из учебника по истории, был битком набит бессмысленным декором, на двери нет электронного замка – во всем тут, похоже, не было и толики ее понятного нью-йоркского мира.

– Вы, я надеюсь, не голодны? Прислуга уже ушла, – услышала она за спиной.

– Нет, не то чтобы. Но я бы выпила.

– Чай? Кофе? Что-то крепче?

Он чуть поднял руку со стаканом.

– Давайте то же, что и вы.

– Как добрались? – сказал он без интереса, звякнув графином с виски.

– Что значит «будем желтые»? – спросила в ответ Амико.

– А, – кивнул Гай, – пообщались с кем-то из местных. Будем желты – значит, все мы, так или иначе, умрем, то есть станем желтыми, как покойники.

– Все здешние – фаталисты? – снова спросила Амико, принимая из рук Гая стакан с виски.

Гай с удивлением поднял бровь.

– Первое впечатление? Быстро вы. Скажем так: каждый таротец одновременно и убийца, и жертва, и соучастник, и это длится много сотен лет. Поневоле привыкаешь, что от тебя ничего не зависит.

– А ваша мать?

– Моя мать на четверть таротка. Видимо, поэтому ее фатализм своеобразен и распространяется только на других.

Гай согнал мопса с кресла и, махнув в направлении другого кресла рукой, сел. Мопс встал напротив Гая и неожиданно тоненько, визгливо залаял. Гай посмотрел на него с отвращением.

– Merde! Проваливай, сегодня не твой день.

Собачонка и в самом деле вдруг умолкла и затопала своими кривыми лапками прочь.

Амико села в кресло, и некоторое время они молча смотрели на огонь.

– А ваш фатализм какой?

– Я нахожусь на плато экзистенциального кризиса, ну или на дне, отсюда плохо видно. Сперва нужно хотя бы вылезти из семейного склепа, чтобы понять, какие у тебя отношения с фатализмом.

Амико промолчала.

– Он согласен с суммой? – спросил Гай.

– Да, только выберите способ оплаты. Надеюсь, вы не ценитель старого доброго кэша. – Она кивнула на обстановку дома. – С этим будут сложности. Из-за веса.

– Блокчейн подойдет. Но как только вы получите книгу… Вы гарантируете оплату? Он вам доверяет?

– Он никому не доверяет. Но он очень хочет ее получить.

Амико сделала последний глоток: со дна выпитого стакана на нее пустыми глазами смотрела голова Медузы Горгоны, вдавленная в хрустале.

Эльсинор: привидения, которых мы уже видели

Поместье находилось на юге от Тарота и называлось в честь шекспировской пьесы: Эльсинор. Это был мало кому понятный выбор. А между тем мысль Долорес была проста: Шекспир был удачливым бизнесменом даже в том, что касалось искусства, а она очень ценила деловую хватку. Гай, в свою очередь, видел в этом присущую его семье кровожадность. Ну, а Тамерлану было плевать на нейминг.

Они выехали рано утром. Перед отъездом молча позавтракали в пустой холодной столовой, где каждый час, днем и ночью, били старые бронзовые часы, а из окна была видна площадь Макиавелли. Вернее, завтракал только Гай, который накануне много выпил и теперь пытался избавиться от чувства вины, наворачивая все, что принесла кухарка. Амико пила кофе и смотрела в окно. Гай вчера не рассмотрел ее особо: для него все азиатки были на одно лицо. Но сейчас с изумлением понял, что не может оторвать от нее взгляда. Ее темные, чуть сонные глаза, плотно сжатые губы, вся ее фигура и даже то, как она сейчас пила кофе, было своенравным, отрешенным и абсолютно независимым. Как будто держишь в руках тончайшей работы редкостную шкатулку, но она заперта, и чтобы понять, что внутри, ты можешь только сломать ее. Ему вдруг страшно захотелось увидеть, как Амико улыбается. Он отодвинул тарелку и встал из-за стола, стараясь сбросить это, не пойми откуда взявшееся, наваждение.

После завтрака Гай вывел из гаража лимузин матери, который она просила накануне перегнать в поместье. Положил пистолет в бардачок под равнодушным взглядом Амико.

– Любите пострелять, – обронила она.

Гай захлопнул бардачок.

– Люблю, когда есть из чего пострелять, – хмуро ответил он.

Разговаривать не хотелось, и к счастью, японка тоже была, похоже, не из болтливых. В Эльсиноре он не был несколько лет. Пока он выруливал по путаным улицам старого города на трассу, воспоминания захватили его.

В детстве они с братом проводили в Эльсиноре каждое лето. Мать приезжала на уик-энд, остальные дни они оставались с гувернанткой – сухопарой старой девой, которая пила какие-то пахучие микстуры по часам и маниакально следила за режимом дня мальчиков. Гай прозвал ее «копиркой»: то, на чем пишут другие люди, что может только копировать других людей. Гувернантка копировала Долорес – строгость и служение богу дисциплины. Каждый день походил на другой такой же. Мать считала распорядок дня чуть не залогом спасения души. При любой провинности в ход шли сентенции вроде: «Я-же-говорила», «Твоего здесь ничего нет», «Мечтать не вредно». Эти фразы Гай, сидя в своем тайнике, мог произносить как минимум десятью разными способами, передразнивая мать.

Дорога пошла в гору, и Гай приготовился.

Поместье, в отличие от равнинного Тарота, живописно располагалось на трех пологих холмах. В ложбине между холмами поодаль друг от друга были разлиты два озерца – Темное и Дальнее, соединенные между собой узкими каналами, через которые перекинули мосты. На Дальнем озере был грот, у склонов холмов раскинулся розовый сад, за ним – сад камней и лабиринт из можжевельника. Самый большой холм покрывал смешанный лес из осин, дубов и берез, с колючим кустарником, темной лощиной и буреломом. Там пролегала старая полузаброшенная тропа, по которой маленький Гай ни за что не согласился бы пройти с наступлением темноты. У подножья противоположного холма было старое кладбище, все засаженное деревьями, а сразу у кладбищенской стены – гараж дирижаблей. Долорес коллекционировала гоночные модели, которых у нее было больше двадцати. Привязанные к тяжелым металлическим рельсам, они томно покачивались под навесами в кладбищенской прохладной тишине и были, конечно, предметом тайных устремлений и Гая, и Тамерлана. Гай мечтал угнать хотя бы самый невзрачный, самый маленький кораблик – и тогда он никогда не вернулся бы в Тарот. Но их галлоны были оглушительно пусты, и только раз в году на противоположном холме – площадке, с которой стартовали гонки, – давался сигнал. Мэр дул в золотой рог, стоя у подножия колонны в честь национальных героев Тарота, безымянных мертвецов, сгинувших несчитаными в бесчисленных таротских войнах. И в воздух поднималось не меньше двадцати, а в иные годы и тридцать лодок, украшенных гирляндами цветов, с красочными гербами на боках. Маленький Гай ждал дня гонок весь год.

Если удавалось сбежать от гувернантки, Гай играл в гараже один в свою любимую игру, как будто он потерялся. И проводил часы среди дирижаблей, читая истертые надписи на их бортах, с датами всех гонок, трогал канаты в попытке притянуть корабли ближе. Или скрывался в лабиринте, вдыхая запах можжевельника и наслаждаясь его темнотой, царившей здесь даже посреди яркого солнечного дня. Пока не слышал, как его ищет гувернантка, протяжно, как унылая птица, выкрикивая его имя, или пока его не находил Тамерлан с каким-нибудь убитым зверьком в руках, желая похвалиться добычей. Тогда Гай со всех ног бежал в дом: через луг, стремглав вниз – и сразу в кухню, где пахло корицей и приправами, а Фатима готовила обед.

Кухарка обнимала его, усаживала за широкий деревянный стол у окна, и ему перепадала чашка густого горячего шоколада с ванильными сухарями. Сладкое детям было запрещено. Фатиму, единственную во всем доме, Гай любил беззаветно. Она знала множество историй. «На таротской земле погибло очень много хороших людей. Если их всех воскресить, это будет лучшая страна в мире», – так говорила старая Фатима. А Гай во все свои маленькие детские уши слушал, с широко открытыми глазами, боясь пошевелиться, страшные истории о леших, чертях, говорящих вещах и мертвецах, которые неглубоко лежат в таротской земле и в любую минуту могут подняться.

Фатима завораживала маленького Гая своей манерой свистеть. Она могла готовить что-то в кухне или идти с супницей в руках по длинным коридорам Эльсинора – и вдруг, как будто отвечая какой-то своей мысли, принималась насвистывать арию «Травиаты», тему хора из «Набукко» или увертюру к «Пиковой даме». Свистела она божественно, Гай иной день ходил за ней по пятам, ожидая очередного «приступа свиста». Она, конечно, оставляла при себе свое мнение относительно происходящего в доме, но свистела всегда в свое удовольствие. Уже в университетские годы, приезжая на каникулы домой, он по-прежнему рассказывал ей все, что с ним случалось, и все свои мысли. Или почти все. Я теперь вегетарианец, Фатим. Вегетарианец, кивала она, но беляшик-то съешь… Она покачивалась в деревянном кресле у огня, в цветастом фартуке, с руками, сложенными на животе, и внимательно слушала, спокойно глядя ему в глаза, в самую его душу. Он не смог бы ей соврать. Скоро десять лет, как его Фатима лежит на старом таротском кладбище недалеко от его Миры.

Да, в последний раз Гай был в Эльсиноре с Мирой. И тоже был торжественный прием, в тот раз по случаю юбилея Долорес. Он представил матери Миру. Он и сейчас, как тогда, чувствовал тот арктический холод, который растекся вокруг, когда он сказал:

– Мама, знакомьтесь, это Мира.

– Мира? – Долорес подняла бровь. – А фамилия у нее есть? Чья она будет?

И в воцарившейся ядовитой тишине звонкий голос:

– А я ничья, мадам. Никому, кроме себя, не принадлежу.

Он смотрел на дорогу впереди, но видел только маленького мальчика, прячущегося в зарослях можжевельника.

– Так какой план? – очнулся он от голоса Амико:

– Моя мать не слишком дружелюбна, особенно к тем, кого считает моими друзьями. Но сейчас в поместье большой прием: будет вся элита Тарота, несколько высокопоставленных иностранцев, послы и их жены, разумеется. В списке развлечений много всего: званые ужины, дипломатические завтраки, аукцион мощей и, конечно, сама гонка. Долорес будет очень занята и не сможет уделить вам много времени, прием по случаю завершения гонок нам особенно на руку. После того как книга пропадет, все будут под подозрением. Важно, чтобы вы задержались на пару недель после приема. Это отведет подозрения. Но вот книгу необходимо вывезти из Тарота сразу.

Амико кивнула.

– Все устроено. Я наняла перевозчика. Книгу в тот же день вывезут и я перехвачу ее чуть позже, в Европе.

За границей нового города начиналась полоса смешанного леса. Дорога петляла, вела к высоким горам в отдалении. Сам Тарот, и старый, и новый, находился в долине, в окружении гор и холмов. Дорога в поместье Сентаво шла между скалистых гор. Перешеек этот был совсем клаустрофобным внизу и немного шире наверху. Через него обычно шел маршрут во время гонок. Чтобы проскочить эту часть пути, требовались определенная ловкость и хорошая навигационная система. На выезде из расщелины перед ними открылся вид на долину и поместье, раскинувшееся на склонах, между двух озер.

* * *

Машина проехала через кованые ворота, увитые плющом. Эльсинор был построен по примеру классического английского поместья – с колоннами, входной группой и фонтаном на лужайке перед входом. Фонтан был квадратный, а по углам, лицами внутрь стояли статуи. Амико разглядела надписи у подножья скульптур: статуя женщины, прижимающей руки к сердцу, называлась «Love», следующая, прижимающая руки ко лбу, была «Virtue», статуя «Mercy» держала руки открытыми, как для объятий, а «Humanity»[16] изображала мужчину с правой рукой, согнутой в локте, и ладонью, поднятой как для благословения.

– Что за фонтан? – Обронила Амико.

– Это аллегории добродетелей, LVMH. Моя мать с детства видит знамения и ставит алтари на местах своих видений. Вода – зеркало. Важно, кто присоединяется к статуям и отражается в фонтане. Смысл в том, что каждый видит те слова, что в нем уже есть. Приехали.

Гай остановил лимузин сразу за фонтаном, прямо у центрального входа в поместье. Он обошел машину и открыл дверцу, когда она подала ему руку, манжет рукава завернулся и обнажил запястье, по которому шла татуировка в виде колец-браслетов, одно над другим.

– Никогда не встречал такой татуировки – сказал он, скользнув большим пальцем по тыльной стороне ее запястья, где бежали голубоватые венки.

Амико высвободила руку и, спустив рукав, скрыла странный узор.

* * *

Долорес была в большом зале для торжеств. На руках она держала мопса, копию того, которого вчера ночью видела Амико. Вокруг столпились прислуга, экономка, ее секретарь Базиль. Когда Гай и Амико подошли, Долорес кивнула им и договорила фразу: «запомните, две белые орхидеи на столе справа от карточки гостя, четырнадцать ваз с букетами сиреневых роз, белых орхидей и фрезий по линии окна, над столом шары из роз и орхидей с шагом два метра, проследить, чтобы в шары добавили спускающиеся ветви». Мопс залаял, и Долорес спустила его с рук. Официанты бросились суетливо раскладывать приборы, у одного нож с грохотом упал на пол. Долорес поморщилась и воззрилась на Гая.

– И где ты запропастился? Я тебя ждала два часа назад. Иди, подсоби брату – он там надрывается на стартовой площадке, следит за рабочими, эти бездельники в любой момент повредят что-нибудь!

– Мама, это госпожа Амико Фуджихара из Нью-Йорка.

– Из Нью-Йорка? – Долорес мельком глянула на японку. Потом перевела взгляд на Гая. – Гай, что это на тебе? Что это за штаны?

Гай пожал плечами.

– Мы можем не обсуждать мой внешний вид? Мне тридцать лет!

– Поговорим позже. Предложи гостье комнату на втором этаже, справа от Голубой гостиной.

В эту минуту вошел дирижер, а за ним потянулся оркестр, и Долорес, махнув рукой, отвернулась.

– Ну что ж, пока все прошло отлично и ей не до нас, – сказал Гай. – Пойдемте, покажу вам вашу комнату.

Если бы у Амико было воображение, дом определенно поразил бы ее. Они шли по коридору, а Гай быстро пояснял:

– Дом спроектирован известным венским архитектором по специальному заказу клана Розеншталей более ста лет назад. Это дом-календарь: в нем 365 комнат согласно числу дней в году, 52 лестницы по числу недель, 12 входов, как и месяцев, и 7 внутренних двориков, как дней недели.

– А где хранится книга? – спросила Амико.

– Долорес хранит книгу в своем кабинете. Это на самом верху, в северной башне, рядом с библиотекой. Когда Долорес там нет, кабинет всегда закрыт, а электронный замок настроен на отпечаток ее пальца. Это единственный такой замок на весь Тарот, и вскрыть эти двери задача почти невыполнимая. Но в башне над кабинетом стеклянная крыша с витражами и окном. Когда начнется прием, почти исключено, чтобы она собралась подняться в кабинет: слишком многим ей нужно будет уделить внимание. План в том, чтобы залезть через крышу. Есть еще кое-что. Книга содержит множество удобных в быту, – Гай скривился, – заклинаний, но, по россказням Долорес, использовать их может только человек, чья кровь из рода ведьм, ясновидцев, святых, алхимиков. Книга здесь находится под арестом, то есть предполагается, что ее действия уже нанесли вред в прошлом, и ее присутствие в мире опасно. Поэтому книга скрыта, и вот с этим я пока не разобрался, у меня есть одна идея, но ее надо перепроверить.

– Скрыта? – переспросила Амико.

– Да. Полагаю, это шифр, без которого на внешнем уровне ее просто нельзя увидеть. Ну, пока не подберешь ключ.

– А вот и непредвиденные обстоятельства, – сказала Амико.

– Он не сказал вам?

– Это в его духе, – кивнула она, о чем-то сосредоточенно размышляя. – А этот ваш брат? Тамерлан?

Гай невесело усмехнулся.

– Ну, он такая счастливая версия меня. Все сделал идеально в этой жизни, от него нужно держаться подальше.

Амико внимательно посмотрела на Гая, как будто увидев его впервые. На лбу, там, где мистики искали третий глаз, у нее по тогдашней нью-йоркской моде, была татуировка в виде тибетского «ОМ».

Они подошли к массивной дубовой двери с табличкой на латыни.

– Каждая комната в доме имеет название, – пояснил Гай. – Здесь есть животные, боги, полубоги и демоны. Эта посвящена римской богине Венере, она же суккуб, богиня-перевертыш.

Амико поправила меч за плечами и уверенно взялась за ручку двери.

– Отлично. Увидимся за ужином?

– Да, могу зайти за вами чуть раньше, чтобы вы не…

Он не успел договорить.

– Спасибо, – сказала Амико и исчезла за дверью.

* * *

Гай с досадой вспомнил о поручении матери, но прежде чем искать Тамерлана, заглянул в северную гостиную. Там никого не было, и он щедро плеснул в стакан китайского виски. Выпил стоя, в три больших глотка, потер глаза, с усилием распрямил плечи, проверил пистолет в кармане и зашагал к выходу. В дверях остановился, подумал секунду, развернулся и пошел назад к бару. Достал из внутреннего кармана фляжку, изрядно перелил в нее из бутылки и, пробормотав под нос: «Теперь лучше», – вышел из комнаты.

Оставив за спиной поместье, он вступил в старый парк, запустевший местами до темного леса. Сквозь кроны деревьев сюда даже днем с трудом пробивалось солнце. Через парк до стартовой площадки было не больше получаса ходьбы. Все еще было утро, трава блестела от росы, под кустами таяли лохмотья тумана. Гай вдыхал сырой воздух полной грудью и шел по знакомой тропе, стараясь ни о чем не думать и даже что-то напевая себе под нос.

Он свернул налево от дорожки и попал под своды розовой арки, сплетенной из ветвей. Здесь всюду были цветы: распускающиеся, отцветающие, в полном цвету. Гай притянул один цветок к лицу, наслаждаясь его шелковой свежестью. Он сентиментально любил розы и, было время, частенько носил собранные здесь букетики на кладбище – Мире.

Гай вышел из галереи. Дальше начинался лабиринт. Он поколебался секунду и вошел в темноту можжевельника. Пару минут он уверенно шел вглубь. На очередном повороте попал на маленькую полянку, окруженную высокой плотной стеной из деревьев, остановился и сел на траву. Поднял лицо и долго смотрел в квадрат неба над кромкой можжевельника. Потом открыл фляжку, с наслаждением отпил из нее, вытащил пистолет и положил его рядом на траву. У корней в полумраке мелькнул кролик.

– Беги, спасайся, – пробормотал Гай.

Вдруг со стороны тропы послышались голоса. Гай замер, прислушался: Долорес. Это печально, потому что теперь она придет на площадку раньше него и потом будет говорить этим своим голосом что-то вроде: «Разумеется, Гай, ничего нового. Разве я могу хоть в чем-то на тебя положиться. Блудный сын – ранняя могила матери…» Он уже было хотел выйти из лабиринта, выбирая из двух зол меньшее: сдаться в руки матери сейчас и идти с ней двадцать минут, под острыми стрелами ядовитых комментариев, или встретить ее на площадке потом. Но тут все изменилось. Он услышал голос Базиля:

– Вы уже видели иностранку, мадам?

– Под наблюдением.

– Она может быть потенциальной проблемой.

– С такими, как она, все проблемы решаются деньгами.

– А в прошлый раз не получилось.

– Прекрати истерику, старик.

Долорес явно была не в духе.

– Ваш сын не дурак, мадам. Он может догадаться.

– Да, он неудачник, но не дурак, нет… Но с чего он будет искать? Да и что искать, дело прошлое. А ты от старости, Базиль, совсем из ума выжил. Если так дальше пойдет, я тебя отправлю на пенсию.

Голоса удалялись, а Гай все не мог пошевелиться. «В прошлый раз», – они сказали. В какой прошлый раз? Пять лет назад умерла Мира…

Однажды он уже сидел тут, так же, замерев от ужаса, не веря тому, что́ слышит. Ему было всего восемь, он, по обыкновению, скрывался в лабиринте, когда услышал голос матери и его святейшества. Папа гостил в поместье уже неделю, часто запираясь с матерью в ее кабинете, что-то без конца обсуждая. Гай был рад, что его оставили в покое: он редко проводил время так, как ему заблагорассудится. Но в тот день они шли мимо лабиринта и говорили о нем. Точнее, о нем и о его брате.

– Сестра Долорес, вы должны пообещать, что они никогда не покинут Тарот. Наша миссия слишком важна, чтобы подвергать ее опасности. Вы готовы поручиться за своих сыновей?

– Да, – не раздумывая, ответила она.

Много позже Гай узнал, к чему был этот разговор, а тогда он запомнил только, как легко она сказала это «да».

И вот он снова сидит под можжевельником и напряженно думает. Его мозг, как хирург-неудачник, с каждым новым движением причиняет все больше разрушений. И он снова так неприятно трезв. Утренний туман бездумья унесло далеко, обнажился голый ландшафт, где мысль никак не может найти пристанище, остановиться и дать покой бедному путнику. А только бьется и бьется о каменистые пороги пустыни, как океанская волна, вместо умиротворения приносящая только ужас вселенского одиночества.

Гай говорил сам с собой: «Обожди-ка, обожди, нужно все обдумать… Но не сейчас – пока не время. Сперва книга». Он допил содержимое фляжки и не с первого раза попал ею в карман. Положил пистолет в другой карман и, почувствовав относительное равновесие, нетвердой походкой вышел из лабиринта на тропу. Он направлялся через парк к дирижаблям, которые уже виднелись издалека, над верхушками деревьев, покачиваясь в безветренном воздухе.

Ему повезло: матери не было на площадке. Рабочие сновали туда-сюда, закрепляя тросами воздушные суда, нанося на трибуны баллончиками по трафарету гербы таротской знати, ставили по периметру большие флажки с логотипами спонсоров и подтаскивали все новые дирижабли к линии старта. Поодаль уже были разбиты банкетные шатры, внутри которых расставляли столы, несли еще и еще гирлянды цветов, шелковые ширмы, клетки с тропическими птицами, натирали хрустальные люстры, столовое серебро, посуду…

Его брат, Тамерлан, полулежал в шезлонге на краю лужайки, в охотничьем костюме: в пиджаке с темно-красными бархатными отворотами, брюках цвета хаки и сапогах для верховой езды. Он пил лимонад, потягивая его через стеклянную трубочку. Рядом валялись ружье и мертвый кролик с раздробленной вдребезги головой.

– Бушь гоняться? – чуть насмешливо осведомился он у Гая, поднося трубочку ко рту.

– Возможно, – ответил сквозь зубы Гай, испытывая тошноту от вида кролика.

– Долорес тебя сюда прислала? – Гай кивнул.

– Говорят, ты приехал с бабой. – продолжил Тамерлан.

– Антрополог из Нью-Йорка, изучает регионы, законсервированные после Заката.

– Антрополог? Не смеши меня. Кто ее финансирует?

– Кому нужен наш проклятый Тарот? – Гай улегся рядом в шезлонг.

– Гай, – дружелюбно начал Тамерлан – к счастью, не все таротцы такие, как ты. У нас есть бомба. Мы – один из тридцати мировых мегаполисов.

– Да-да, – пробормотал Гай, – избавь меня от твоего имперского бреда.

– Наши вековые корни восходят к Третьему Риму… ты не уважаешь память предков.

Что Тамерлан говорил дальше, Гай не слышал, потому что почти мгновенно уснул. Но вряд ли что-то особенно новое. Тамерлан любил две темы: как надо надрать, наконец, им всем задницу, и Тарот объединит вокруг себя народы Сибири.

* * *

Гай проснулся, когда день клонился к закату. Тамерлана и кролика рядом уже не было, на траве остались свернувшаяся кровь и кроличьи мозги. Второй раз за день Гай почувствовал, что сейчас его вырвет, он отвернулся, судорожно сглотнув.

Рабочие заканчивали с последним дирижаблем. Торжественный ужин по случаю открытия гонок начинался в девять, и Гай заторопился, вспомнив, что должен зайти за Амико.

В дверях он столкнулся с первыми гостями. Это были балканский дипломат с женой. Прислуга с трудом вытаскивала их чемоданы Луи Виттон из багажника такси. Его звали Пьер, а ее, кажется, Арлин, или даже Аннушка, на таротский манер. Однажды пьяным на каком-то приеме он попробовал с ними поговорить о современной лингвистике. Это было примерно как пообщаться с холодильником, даже если ты можешь открыть и закрыть дверцу, это совсем не значит… Гай поклонился им и поспешил внутрь. Навстречу ему энергично шла Долорес. Она уже оделась к ужину: на ней был серый брючный костюм и белая шелковая блузка.

– Ужин в девять. Надеюсь, ты не забудешь переодеться. Говорят, японцы – пунктуальная нация, но, с другой стороны, скажи мне, кто твой друг… – кивнула она ему на ходу и, увидев, как он скривился, пожала плечами: – Это же шутка, вечно ты обижаешься.

Дорога в гостевое крыло шла через гостиную, и Гай, фляжка которого давно опустела, заглянул в бар. Взял графин в руку и тут же услышал:

– Гай, братишка, пока ты спал, я познакомился с твоей новой подружкой. – В углу в темноте сидел Тамерлан со стаканом содовой.

– А не пошел бы ты, Тамерлан, – Гай перестал скрываться, налил виски и изрядно отхлебнув, развязно облокотился о консоль. Тамерлан продолжал улыбаться:

– Всегда хотел с японкой этим заняться, но как-то никогда не встретилась по-настоящему горячая штучка.

Гай скрипнул зубами, залпом допил виски и, с силой поставив пустой стакан на стол, вышел.

Пока он шел по коридору немного остыл, в конце концов, может, и хорошо, что вспылил. Будет лучше, если сочтут, что между ними роман. Лучше любой другой легенды. Но почему же он так разозлился?

У себя Гай принял душ, откупорил бутылку шампанского и, с бокалом в руке, стал выбирать наряд для вечера. Он одобрил приталенную белую сорочку с высоким воротом, к ней выбрал жемчужно-серый шелковый платок, запонки с темно-лиловыми аметистами (камни были с неровными краями, как горный ландшафт), удлиненный пиджак, чуть свободные черные рейтузы с фиолетово-желтыми лампасами и черные сапоги чуть ниже колен. В завершение выбрал ствол на вечер. Винтажный кольт из коллекции графа Шереметьева, внешне лаконичный, но с кучей секретиков внутри.

Он долго приглаживал волосы, рассматривая себя в большом зеркале гардеробной. Допил шампанское и взял со столика перед зеркалом пистолет, который положил на виду, пока одевался. Приложил его дулом к лицу, медленно провел по щеке, глядя на свое отражение в зеркале. О каких же деньгах шла речь, кому и за что? Эта мысль возвращалась снова и снова… И Гай был уверен, что это было связано с Мирой.

Он убрал пистолет во внутренний карман пиджака и поспешил к выходу. Пройдя долгих пятнадцать минут по коридорам хорошо знакомым маршрутом, он попал в гостевое крыло. Притормозил перед дверью Амико и вернулся к зеркалу в коридоре, кроме темных кругов под глазами и, может быть, некоторой бледности, придраться было не к чему. И если ей нравится драма, то образ идеальный. Нравится ли ей драма? – размышлял Гай, постучав и ожидая когда ему откроют.

Амико была одета так же, как утром: леггинсы, черное короткое платье, куртка, волосы убраны наверх в тугой узел, одна длинная прядь свободно падала ей на лицо.

Гай нахмурился:

– К ужину придется переодеться. Пренебречь дресс-кодом – это все равно что плюнуть ей в тарелку, она выставит тебя за дверь без колебаний.

Амико смотрела несколько растерянно.

– Дело в том, – сказала она, – что я не брала с собой ничего… ничего такого.

– Тогда тем более, пойдем, добудем тебе что-нибудь. – Он критически окинул взглядом фигуру на Амико. – У меня есть идея.

Neon Gravestone | Нам ли не знать, что такое любовь[17]

Гай повел Амико через весь дом. Они пробежали мимо обеденного зала, где велись последние приготовления к ужину, потом чередой комнат: желтая гостиная, гостиная в китайском стиле, музыкальная комната с клавесином и белая комната с зеркалами, северная библиотека и чайная комната. По узкому коридору для прислуги они спустились в винный погреб и, поспешив дальше, попали в сияющую белизной кухню, где стоял чад, и где чего только не жарилось и парилось к ужину. Шеф орал охрипшим голосом на поваров:

– Вы – мои руки, но готовлю для всех я!!!

Тут к открытому огню понесли освежеванную тушу вепря на вертеле. С нее капала кровь, один из носильщиков поскользнулся в красной вязкой лужице на кафеле. Туша тяжело плюхнулась, вокруг нее на белоснежной плитке разлетелись кровавые брызги. В этой суете Гай стащил с подноса на выходе открытую бутылку вина и два бокала. Они с Амико посмотрели друга на друга и расхохотались.

Выбежали из кухни и попали в темный коридор, поднялись по лестнице, где Гай вдруг потянул Амико за руку вправо, где был эркер, а на широком подоконнике накиданы меховые шкурки. Снаружи пошел мелкий дождь, и стекло покрылось мелкими каплями. Гай зажег свет в маленьком светильнике над головой, нашарив выключатель в нише, налил вина себе и Амико, и поднял бокал:

– За неудачников!

– Сколько тебе лет? – спросила вдруг она.

– Тридцать один. А что? – ответил Гай.

– Ты всегда такой легкомысленный?

– В моей семейке все много лет ждут конца света и страшный суд, веселье – не их сильная сторона. Приходится развлекать себя самому. – Он пожал плечами.

– Ты продаешь нам книгу, чтобы повеселиться? Не боишься, что все плохо кончится? – спросила Амико.

– Все и так плохо кончится, вообще не новость. – Он невесело улыбнулся и в свою очередь спросил: – Давно ты работаешь на него?

– Около года, – ответила она.

– Не знаешь, зачем ему книга?

– Нет, но он и пальцем не пошевелит, если это не принесет ему много денег.

– А правда, что буддисты не верят в бессмертную душу? – с интересом спросил Гай. Амико рассмеялась.

– Не совсем. Знаешь, что такое нейминг?

Гай пожал плечами.

– Вот именно. Если назвать котика собачкой, суть от этого не поменяется. Так и со словом душа. Никто ее воочию не видел, поэтому все, что ни назови душой – может, и есть душа. Но некоторые претендуют на то, что знают о ней все. И все они, кто пафосно говорит о душе, обычно имеют большие проблемы с эго.

* * *

Гостевая, у двери которой стояли через полчаса Гай и Амико, была отмечена на карте дома как «Комната Эвридики». Гай отпер дверь ключом, пропустил Амико внутрь, затем вошел сам. Ничем примечательным комната не отличалась, была примерно такой же, как и та, в которую Долорес поселила Амико. Большая кровать по центру, шкаф темного дерева, низкий подоконник и туалетный столик, маленький ночник с абажуром в оборочках, обои в мелких цветочках.

Гай прошел вглубь комнаты и открыл гардероб. Задумчиво провел рукой по вешалкам, выбрал, не глядя, несколько платьев и кинул перед Амико на кровать. Все были национального таротского кроя: длинные, с азиатским воротом, на одной пуговице у горла и отличались только цветом.

Амико уверенно взяла черное и начала снимать с себя одежду, Гай отвел глаза, сосредоточившись на обоях. Она попросила, как приказала:

– Застегни.

Гай взялся за края и начал застегивать маленькие пуговицы, чуть касаясь пальцами ее обнаженной спины.

– Готово, – сказал он и почувствовал, как пересохло во рту.

Амико развернулась. На секунду она была совсем близко, а в следующую уже отступила к двери. Амико была выше Миры, но платье сидело на ней так же безупречно. Гай закрыл на мгновенье глаза, а когда открыл, она уже стояла в коридоре и вопросительно смотрела на него. Он сосчитал кольца татуировок на ее запястье: восемь с половиной.

* * *

Сразу после обеда Долорес собиралась лично показать гостям произведения искусства, приготовленные для завтрашнего благотворительного аукциона.

– Брат и мать думают, что у нас интрижка, что в целом неплохо, – негромко сказал Гай, когда они подходили к входу в парадный зал. Амико промолчала и взяла его под руку.

В дверях стояла, здороваясь с входящими, Долорес. Кого-то она приветствовала легким кивком, кого-то обнимала и целовала, едва касаясь щекой, с кем-то шутила, на некоторых смотрела как будто сквозь них и разговаривала, не разжимая губ.

– А вот и наша заморская гостья, – сказала Долорес по-таротски.

– Красивое платье, – добавила она. Амико вежливо улыбнулась уголками губ.

По протоколу время для приветствия вышло, но Долорес медлила, как будто взвешивала, что сказать.

Гай смотрел на происходящее как со стороны: еще секунда, и еще полминуты молчания… Долорес, наконец, заговорила на английском:

– Вы не против сесть за обедом рядом со мной?

– Это честь для меня, – Амико слегка поклонилась.

Долорес с удовлетворением кивнула, и они прошли в зал.

– Это очень плохая идея, – выдохнул Гай, как только смог говорить так, чтобы его не услышали. – Поверить не могу, что они поменяют ради этого протокол. Черт, она всерьез интересуется тобой.

– У нас не было выбора, было б хуже, если бы я отказалась.

– До первой смены блюд говорят только с тем, кто сидит по правую руку. То есть целых двадцать минут тебе придется отвечать на ее вопросы.

– Думаю, ей уже сообщили по официальным каналам: я – антрополог, член Американской антропологической ассоциации, занимаюсь послезакатными депривациями в традиционных обществах. Все будет хорошо. И прекрати дергаться: это становится заметно. Я – специалист по останкам, и что-то говорит мне, что это – ее любимый предмет.

Наконец все гости собрались в зале для торжеств. Перед тем, как дать сигнал к рассадке, Долорес с бокалом в руке прошла в центр. Шум мгновенно стих.

– Друзья, мы все собрались сегодня здесь, чтобы, прежде всего, почтить память первых Хранителей, – начала Долорес.

– Хранителей? – спросила тихо Амико.

– Ну, есть такая легенда, – неохотно начал Гай. – Девять семей Тарота получили от Ватикана на хранение религиозные реликвии. В Ватикане, разумеется, заранее знали про Закат и самые опасные вещички попрятали еще до начала конца: развезли подальше, где, по их мнению, вера почище.

Амико внимательно посмотрела на Гая:

– А ты не думаешь, что книга может быть такой… реликвией?

Гай отрицательно помотал головой:

– По мне так это послезакатная легенда. Она нужна, чтобы сохранять политический статус нашей семьи. Человечество живет мифами и легендами, Долорес это хорошо понимает и дает людям то, что они хотят.

Долорес между тем продолжала:

– На каждого из нас у Господа есть свой план, и наш долг – соответствовать этому плану.

Гай закатил глаза, все зааплодировали.

– Прошу садиться.

Гости неспешно рассаживались. Гай нашел свое место рядом с женой Тамерлана, а Амико, хладнокровно кивнув ему, села по правую руку от Долорес, чем, разумеется, вызвала среди таротской знати волну шепотка.

Гай пытался вспомнить, как зовут золовку, но никак не мог, пока не догадался посмотреть на карточку рассадки: Лора.

– Лора, а где Тамерлан?

Лора только поджала губы и промолчала.

Тогда Гай, который, с одной стороны, прекрасно понимал, что нарушает этикет, поддерживая беседу не с тем соседом, а с другой – испытывал удовольствие от того, что бесил Лору, продолжил:

– Опаздывает? Наверное, отмывает руки от свежей крови? Кто на этот раз? Кролик? Белочка? Человечек?

Лора недовольно нахмурилась, но все же сказала:

– Тамерлан – в Сити. Что-то нужно докупить. Для гонок.

Гай помрачнел еще больше: «Вервольф», дирижабль Тамерлана, и так был битком набит всякими гаджетами. Что он там опять придумал?

– Ты тоже? После смерти Миры не помню, чтобы ты участвовал.

Потом, нацепив лист салата на вилку, небрежно обронила:

– Плохой способ произвести впечатление на твою подружку, выиграет ведь Тамерлан.

Гая выводила из себя ее медлительная немногословность, такое впечатление, что она отвешивала слова за деньги и все время боялась продешевить. За полгода со дня свадьбы на его памяти они говорили, может, раз в пятый.

– Спасибо, Лора. Амико не моя подружка, женщины в черном – не в моем вкусе, а вот твой муж, похоже ценит восточный колорит.

Бледная, прозрачная кожа Лоры пошла красноватыми пятнами.

– Ты знаешь, что наш брак – не романтическая история, это политика и бизнес.

– Так и ревность – не то, что ты испытываешь, ведь так? Я бы сказал, уязвленное самолюбие, помноженное на ненависть. Осторожней, это смертельный яд. Zorn lasst den Mund schwellen und verbittert das Gemüt, er beunruhigt den Geist und schwarzt das Blut[18], – процитировал он насмешливо.

– Очень смешно, – прошипела Лора.

Где пролегала эта тонкая грань между союзником и противником? Гай не понимал до конца, насколько Лора ненавидит Тамерлана за измены, которые он не особенно и скрывал, за то пренебрежение, которое он ей выказывал, – без стеснения, на людях. Даже у мышки Лоры есть душа и даже преданность семье и долгу тут не помогут. Такая ненависть может копиться годами, незаметный процесс, на первый взгляд, но внутри человек уже стал черным, остается только немного подождать нужного момента и бросить спичку.

Лора остервенело резала в тарелке листья салата, и Гай подумал, что попытаться стоило. Краем глаза он следил за Амико, которая что-то говорила Долорес, и это беспокоило его не меньше, чем вопросы матери.

Началась перемена блюд. Когда внесли суп из сока помидоров с лепестками фиалок, Долорес переглянулась с Базилем. Гай опять начал думать про тот разговор. Да, Базиль что-то знал, как только он закончит с книгой, надо будет прижать старика.

На десерт подали персики с муравьями. Гай терпеть не мог этого постмодернизма в еде еще с Парижа, но Долорес считала, что так только можно произвести впечатление на искушенную публику, мы тут не лыком шиты, говаривала она. Притащился француз-повар. Немного заикаясь, на ломаном таротском он прочитал пятиминутную лекцию о том, что муравьев не нужно скидывать с персиков, попадая в рот, они вбрызгивают кислоту, и вместе с персиком едок получает новый, ни с чем не сравнимый вкусовой опыт. Повар мог говорить и десять минут, никто не испытывал желания начинать есть муравьев. Долорес показала пример: отрезала тонкий ломтик (с муравьем или без, отсюда Гаю было не видно) и, отправив его в рот, прожевала. Вздохнув, многие последовали ее примеру. Соседи Гая малодушно распугивали муравьев из тарелки, пытаясь незаметно дуть на персики. Гай отказался от десерта, в который раз нарушив этикет. На лицах соседей было написано унылое: «А так можно было?..»

Наконец Долорес поднялась со своего кресла – обед официально закончился:

– А сейчас я приглашаю всех в библиотеку – увидеть и даже прикоснуться к лотам завтрашнего благотворительного аукциона.

Толпа – нарядная, в облаке парфюмов – заполнила коридор, с трудом пробравшись сквозь гостей, Гай настиг Амико только в библиотеке. Долорес стояла перед стеклянной витриной, внутри которой был раскрашенный, покрытый лаком, но изрядно облезлый деревянный женский бюст. В груди у деревянной женщины было круглое отверстие, так, будто кто-то аккуратно вынул у нее сердце.

– Перед нами реликварий XIV века, – торжественно произнесла Долорес. – В нем много сотен лет в Ватикане хранилась капля крови Девы Марии…

Амико внимательно слушала, как будто не замечая Гая.

– О чем вы говорили? – спросил Гай через минуту, не выдержав ее молчания.

– Мы говорили о тебе.

– Обо мне? – он сперва решил, что ослышался.

– Она говорила, что ты незрелый, эгоистичный, эмоционально распущенный, влюбчивый, но это никогда не длится долго. Одна из твоих кратковременных пассий вообще умерла. Ну, с кем такое бывает? Слишком много пьешь, наркотики опять же. А хуже всего…

Гай с облегчением вздохнул.

– Да, неплохой план: напугать тебя. Что ты ей ответила?

– Что ты хорош в постели.

– Неплохо, – согласился он.

– И я не увлечена тобой.

– И она тебе поверила?

– Похоже, что да. Я много раз убеждалась, что быть красивой довольно выгодно.

– А что ты думаешь, она сказала тебе правду про меня?

– Думаю, да.

Гай хмыкнул.

Долорес открывала стеклянные дверцы шкафа с реликварием, приглашая гостей ближе рассмотреть святыню. Начальный лот был сто двадцать тысяч долларов.

– Нам здесь больше делать нечего. Не хочешь пройтись? – спросил Гай немного неожиданно для себя самого.

– Давай, – она пожала плечами. – Ваше мероприятие напоминает мне церковь стартапов в Сан-Франциско.

– Что?

– Ну, типа ничего святого.

Они двинулись к выходу из библиотеки и, с трудом протиснувшись сквозь толпу, вышли наружу через главный вход к фонтану. Гай сорвал два раскрывшихся цветка розы с куста и сунул их в карман пиджака.

В ясном черном небе висела почти полная луна, воздух был сырой, ветер приносил ароматы лавра, полыни и отголоски лаванды.

– Кстати, – вдруг вспомнила она, – почему в сети нет фотографий вашей семьи? И вообще, тебя нет даже на фейсбуке.

Лицо Гая стало отстраненным:

– Я думал, ты знаешь.

– О чем?

– Моя семья принадлежит к католическому ордену криптоанархистов. Как и почти вся знать в Тароте.

– Криптоанархисты? Я думала, это медийный миф, – поморщилась Амико.

– Ну вот теперь ты знаешь, что мы и вправду существуем, – кивнул Гай. – Пойдем, покажу тебе кое-что.

Он выбрал одну из дорожек, ведущих вглубь леса, и очень скоро они вышли на широкую аллею между высоких деревьев. Шли какое-то время в темноте. Постепенно впереди замелькали огоньки, их становилось все больше, они дрожали на ветру, походили на облако вдали, издававшее нездешнее золотое сияние.

– Что это? – спросила Амико.

– Таротское кладбище.

– Нарядно.

Лес незаметно кончился и перед ними открылся луг с россыпями голубых и белых цветочков. И куда ни бросишь взгляд, повсюду, справа и слева, были надгробия: невысокие и побольше, украшенные венками обелиски и внушительные бюсты, целые усыпальницы с барельефами, кое-где уютно уснувшие скульптурки ангелов под кустами жимолости и жасмина. И почти у каждого надгробия теплилась лампадка. Эти пляшущие огоньки утешали и пугали одновременно потусторонним, молчаливым присутствием мертвых.

– Это зачем все? – спросила Амико.

– Вон там, видишь, церквушка, при ней живет священник, он не лишен чувства юмора. Для тех, кто оказывается здесь впервые, это бывает… как бы это сказать… шокирующе. Знаешь, что говорят про блуждающие огоньки?

– Нет. Какая-то местная легенда?

– Говорят, что человек, который увидит в лесу блуждающие огни, скоро умрет.

Гай вздохнул.

– Давай навестим кое-кого, – продолжил он и, свернув на тропинку между могил, вскоре остановился перед небольшим надгробием. На обелиске стоял синематографический портрет молодого юноши или девушки. Движущаяся картинка была на повторе: фигурка оборачивалась и улыбалась, оборачивалась и улыбалась.

Под фотографией была высечена надпись:

If I could make days last forever | If words could make wishes come true | I d save every day like a treasure and then | Again, I would spend them with you[19].

Если бы только я мог изменить прошлое, время, что у меня осталось, я бы провел с тобой. С любовью. Гай.

Здесь лампадка не горела, и Гай наклонился, чтобы зажечь ее.

– Надо дать старику денег, чтоб не забывал, – пробормотал он себе под нос.

– Кто это? – спросила Амико.

Гай ответил не сразу, пристраивая две розы цвета фуксии на траве у надгробия:

– Ее звали Мира, мы были вместе, давно. А потом она умерла. Сегодня годовщина. Сердечная недостаточность, двадцать два года.

– А ты думаешь, это не так?

– Я не знаю. – Он посмотрел вдаль и повторил прищурившись, как будто с угрозой:

– Я не знаю.

They own me[20]

Гай проснулся рано. Не открывая глаз, нашарил пистолет у изголовья, потом потянулся и глянул на часы: было начало шестого. Сегодня. Гонка сегодня, и они украдут книгу сегодня.

Он резко сел на кровати, поежился от утреннего холодка, накинул шелковый халат на пижаму. Спросонья никак не мог попасть ногами в тапочки. Поднялся, наконец, в черном с ног до головы и пошел в неверном утреннем сумерке в ванную комнату. Споткнулся по дороге о том Шекспира на полу, тихо выругался по-английски. В ванной комнате запер дверь на щеколду, сел на край ванны и открыл воду. Долго, пока набиралась вода, рассматривал свое лицо в зеркале над раковиной. Потом медленно полез в горячую воду. Над водой белесым туманом поднимался пар.

Гай лежал в ванне и смотрел в сад за окном. В саду, как снег, осыпались цветы пионов. Он почти задремал, когда в окне, задев верхушки кустов, промелькнул дрон. В куриных лапках дрона моталась черная небольшая коробочка. Дрон был таможенный: вполне вероятно, вез контрабанду. «Кому это доставка, интересно?» – подумал Гай, проводив взглядом дрон, и сполз в горячую воду с головой.

* * *

Через два часа Гай с тщательно уложенными волосами, одетый в серый костюм, белую рубашку и фиалкового цвета галстук, с пепельной гвоздикой в петлице и маузером в кармане спускался на завтрак. Его догнала Амико. Она была совсем без косметики. Только вдобавок к модной татуировке на лбу дорисовала симметрично заканчивающийся у висков какой-то замысловатый орнамент. Они пошли рядом через анфиладу комнат в сторону кухни. Гай спросил автоматически:

– Как спалось?

– Как в гробу, – ответила без выражения Амико.

– Это в смысле крепко? – не понял Гай.

– Это в смысле никто не беспокоил, – сказала она.

Гай решил больше пока ничего не спрашивать.

В коридоре им никто не повстречался, и минут через десять молчаливого путешествия они прибыли в кухню – в самое начало длинной узкой комнаты с камином на другом конце. Это был цокольный этаж, довольно приземистый, но под самым потолком было много окон, а стены были обиты дубовыми панелями, светлыми и старыми. На стенах были полки с кухонной утварью, супницами, кувшинами, мисками и подносами, медными начищенными до блеска кастрюлями и прочими предметами быта, призванными создавать уют. По центру до самого камина тянулся деревянный стол и стояли скамьи, на них были накинуты пледы, звериные шкурки и подушки из бархата и шелка.

Над столом по всей его длине висели круглые кованые люстры со свечами, были подвязаны пучки сушеных трав, колокольчики, какие-то горшочки и ключи. Сквозь неровные, толстые стекла в деревянных рамах виднелся сад – зелено-розовой дымкой. И Амико была уверена, что в какой-то момент видела мелькнувшую у самого окна лисицу.

– В день гонок завтрак всегда подают здесь, на кухне, неформально, – коротко пояснил Гай. – Вроде как по-домашнему.

Народу набралось уже битком. Звучала английская, французская, русская, таротская, китайская речь. Гости расселись, как попало, без регламента – по лавкам или даже прямо на столе. В камине полыхал огонь, было шумно и даже уютно. Небольшая группа китайских гостей в национальных платьях синхронно двигалась под унылые звуки, покачиваясь, медленно поднимая то правую, то левую ногу, сгибая в колене. Худой французский консул, подбадриваемый китайцами, пытался повторять танец, балансировал, как покалеченная цапля, благодушно улыбаясь своей птичьей неловкости. Ждали Долорес.

Она стремительно вошла почти сразу после Гая и Амико в развевающемся черно-желтом кимоно. Седые волосы зачесаны наверх, схвачены золотым тяжелым гребнем. Порывистая, искрящаяся энергией, громко сказала: «Доброе утро!» – и гости сразу как будто проснулись, разом повернулись к ней. Гай никогда не мог понять, как ей это удавалось. Она была холоднее льда (уж он-то знал), но при этом притягивала, как магнит: все хотели ее внимания, все смотрели на нее. С ее появлением все вокруг обрело движение. Прислуга чуть не бегом начала вносить блюда: блины и икру, душистую рыбу всех мастей, сметану, масло, свежеиспеченный хлеб, пышки, сыры в капельках влаги и еще бог знает что. И скоро стол во всю длину был заставлен так, что пустого места не осталось. Черная икра лежала жирными лоснящимися пластами в хрустальных ладьях, а красную насыпали горкой в широких круглых вазах, стоящих на невысоких ножках в тарелках со льдом. В запотевших ведерках томились бутыли шампанского с китайскими иероглифами, выдавленными на винтажных ярлыках, тут же стояли штофы с водкой и святая вода.

Долорес села во главе стола, обвела стол рукой:

– Чем богаты… Прошу отведать!

И гости загремели тарелками, зашумели, передавая друг другу осетрину, стерлядку, семужку, блинки и икорку, а некоторые угостились и водочкой.

Долорес подняла стопку и благословляющим жестом осенила гостей:

– Ну, с почином! – сказала она. И все выпили.

Гай сосредоточился на манной каше: разделил ее десертным ножом на четыре части и теперь ел вторую четверть, уставившись на малиновое варенье в хрустальной розетке напротив. На мать он старался не смотреть.

Как из-под земли появились два белобрысых парня с раскрасневшимися лицами и капельками пота на одинаковых курносых носах. Подтащили к столу и водрузили на него серебряный самовар, украшенный набитыми на металле медалями сверху по кругу самоварного горла. А на самоварное горлышко установили белый с красными маками заварник.

Долорес символически положила на тарелку две ложки икры. Она почти не ела, только пила чай, негромко переговариваясь с мэром. Мэр ел много, накидывая себе на тарелку всего и сразу, ворочая приборами, как клешнями, роняя и подбирая куски еды, дожевывая вместе со словами, по его мясистому подбородку стекал желтый горчичный соус. Гая замутило, и он отвернулся.

Разговоры за столом шли, разумеется, о предстоящих гонках. Гости делали ставки, Базиль с готовностью записывал цифры мелом на черной грифельной доске у камина. Тамерлан хвалился тем, как он усовершенствовал «Вервульф» – свой черный дирижабль. Он вложил в него уже изрядно денег, даже Долорес последний раз была недовольна. Гости кивали.

Балканский дипломат был не в духе. Понизив голос, его отчитывала жена – уже минут двадцать, прерываясь только, чтобы сделать глубокий вдох и начать с новой силой. Накануне он проиграл в карты бак топлива корейскому бизнесмену, приплывшему на прием в Тарот на яхте. Бак вмещал тринадцать тонн горючего, полностью заполненного, его хватало, чтобы пересечь Атлантику и, учитывая текущие цены, соглашаться на такую ставку было крайне лекомысленно.

К Гаю подошел двухметрового роста детина, спортивный, с белозубой улыбкой, спросил бесцеремонно:

– Ну, как дела, мальчики-девочки?

– Хуже, чем было, но ведь лучше, чем будет, – меланхолично заметил Гай.

Детина расхохотался, как над очень удачной шуткой, подмигнул Амико, похлопал Гая по плечу и пошел дальше.

– Кто это? – спросила Амико.

– Агент ЦРУ.

– Откуда ты знаешь?

– Да все знают, он очень одинок и хочет хоть с кем-нибудь подружиться.

Гай смотрел на Амико. Амико пила кофе и смотрела в окно, так, как будто они познакомились пять минут назад.

Внезапно в шуме голосов Долорес обратилась к Гаю:

– А ты? Возьмешь «Марию Шотландскую», как обычно?

Гай нахмурился, мотнул головой отрицательно. Но вдруг одна мысль показалась ему интересной. Обернувшись к Амико, он громко спросил:

– Погоняешь со мной?

Долорес рассмеялась:

– Но имей в виду, красавица, он никогда не приходит первым. Первый у нас – Тамерлан.

Амико улыбнулась Долорес одной из самых своих очаровательных улыбок и ответила Гаю:

– С удовольствием.

А потом обратилась к Долорес:

– Но я бы взяла, с вашего позволения, другой корабль. Вот хотя бы «Ихтиос».

Долорес смотрела на Амико – долго, так долго, что стало вдруг очень тихо. И едва заметно кивнула. Ответить отказом гостю в Тароте было нельзя.

В полной тишине Базиль проскрипел мелом по доске: «Ихтиос», капитан Гай, экипаж…» – тут он замер на секунду с занесенным над доской мелом в руке: никогда в Тароте не было женщины в экипаже. Потом решительно и криво вывел: «…иностранец, японец Амико Фуджихара». И обернулся к гостям:

– А теперь прошу вас, господа, расскажите о себе, представьте команду!

Тамерлан сидел в середине стола, развалившись в кресле. Когда очередь дошла до него, он, не вставая, почесал коленку и громко сказал:

– Я рано начал гонять. К двадцати годам выиграл уже три гонки, с тех пор всегда приходил первым. Сейчас я пишу книгу «Как быть первым».

Гай истерически затрясся и застонал так громко, что Амико на секунду поверила: что-то случилось. Но через стон он завопил:

– О, как я горжусь, что я твой брат! – а потом расхохотался.

Тамерлан поморщился:

– Гай, пожалуйста, держи себя в руках.

Долорес промолчала.

The arrow knows nothing of its target[21] | А завтра само с собой разберется

– Я загадал, – говорил он Амико, на секунду притормозив, чтобы откупорить бутылку шампанского, по дороге к стартовой площадке, – если мы придем первыми – то и с книгой все получится.

Они шли по темной части парка, мимо кладбищенской полуразрушенной стены, увитой черным плющом.

– Мне обычно везет, – пожала плечами Амико.

– Ну, а мне обычно не везет. Посмотрим, что окажется сильнее: моя неудачливость или твое везение. «Ихтиос» никогда не участвовал в гонках, это личный прогулочный дирижабль Долорес.

Амико подняла бокал:

– На здоровье!

– У нас так не говорят, – покачал Гай головой. – У нас вообще ничего не говорят, просто пьют.

И они выпили. Гай налил снова.

– Откуда ты вообще узнала про «Ихтиос»?

– А я и не знала до вчерашнего вечера. А вчера я нашла в столе в своей комнате вот это – и она протянула ему тетрадку, открыв посередине. Там была вклеена пожелтевшая вырезка из печатной газеты «Таротский рабочий». – Это твой дневник, да?

Гай потянулся за тетрадью, но Амико вдруг помахала ею, приманивая, а затем отпрыгнула в сторону и со скоростью кошки взобралась на полуразрушенный фрагмент кладбищенской стены. Удобно уселась, свесив ноги, посмотрела на рассерженного Гая, раскрыла тетрадь и принялась читать вслух:

– Гонки дирижаблей – ежегодное традиционное таротское развлечение. Сотню лет назад это был жестокий и дикий спорт: с его помощью местные кланы изящно и не очень избавлялись от соперников. Дирижабли иной раз шли на лобовые столкновения, и победитель мог быть только один. Но бывало, что и ни одного. Сразу после гонок происходили передел власти и политические замены убывших сородичей.

Первое, что сделала Долорес, возглавив Совет, – полностью пересмотрела законы, которые регулировали гонки. Она сказала знаменитую фразу: «Латать дыры больше нельзя, нужно перекроить все одеяло!» Если раньше никто не расследовал темные истории с техническими неполадками при падении дирижабля и гибели экипажа, то в какой-то момент таротский суд провел подряд два громких процесса, и на слушаниях разрешили присутствовать журналистам. В результате решения суда (а по мнению нашего источника, по прямому указанию Долорес Сентаво) несколько министров были вынуждены уйти в отставку, пятеро высокопоставленных чиновников отправились в изгнание вместе с семьями и лишились всего имущества.

Лодки перед стартом теперь проходят полный техосмотр, на котором госпожа Сентаво присутствует лично. Она, при полной поддержке Совета, упразднила закон, по которому победитель гонок автоматически принимался в состав Парламента. Наш источник также выразил надежду, что Тарот ждут новые реформы и обновление».

Амико посмотрела вниз на Гая:

– Так не интересно. Почему ты не лезешь за мной наверх? У меня же твой дневник, который, насколько я поняла, ты из тщеславия вел по-английски.

– Не из тщеславия, – Гай сидел на обочине тропы. Он злился, но виду не подавал. – Не из тщеславия. Тамерлан не знает английский.

– Какое упущение! – удивилась Амико. – Как же так?

– Он считает, что английский слишком распространился и с этим нужно бороться. Что там дальше? Я уже не помню.

Амико снова раскрыла тетрадь:

– «Следующую гонку госпожа Сентаво объявила международной и разослала приглашения всем посольствам, присутствующим в Тароте. Отказ эта новая просвещенная таротская императрица не примет: будет политический скандал. Поэтому на сегодня наш источник собрал внутреннюю информацию касательно…»

– Смотри-ка, прервалась она, – а тут портрет твоей матери. Ты же сказал, вы никогда не снимаетесь?

– Это было до того, как она стала Хранителем. И до того, как она покончила с просветительством и демократией. Отчего все бунтари, если им удается дожить до пятидесяти, превращаются в таких хтонических консерваторов? Там она как раз на фоне «Ихтиоса», да?

– Да, – кивнула Амико. – Здесь фото пятнадцати дирижаблей с краткими техническими характеристиками. Но мы сейчас прочтем что-нибудь поинтереснее, – и она пролистнула несколько страниц.

– Амико, это мой дневник!

– Ну и нечего его везде разбрасывать. А если хочешь забрать, поднимайся ко мне! «Отчего неисполненное желание так разрушает? Отчего нельзя просто один раз съесть шоколад и быть свободным от шоколада навсегда?». Амико сделала паузу и следом прочла заголовок с другой страницы: «Выбирая между философией и боксом, нетрудно ошибиться». Она кивнула:

– Похоже на моего отца, он тоже всегда совмещал эти вещи.

– Амико, слезай! – Гай стоял, держа скрещенные руки на груди.

Она показала ему язык.

– Ладно, последнее!

Она стала спускаться по пологой стороне стены, а Гай вспоминал, отчего он тогда написал про шоколад…

* * *

На их семнадцатилетие Тамерлан выиграл первую гонку. Но это случилось не сразу.

В тринадцать Долорес отдала их в кадетский корпус. Незадолго до этого Гай внезапно стал толстым. И ничего не помогало: ни ненависть матери, ни травля одноклассников во главе с Тамерланом, ни сочувствие Фатимы. Добывать еду было не очень просто, но, к счастью для него, мать обожала званые обеды. И если тихонько прокрасться в кухню, всегда можно было найти лакомые неучтенные кусочки. За столом Гаю перепадало немного, и только под присмотром диетологов, а на кухне он по-настоящему отрывался. Там же он встретил в одну из своих вольных охот нового повара.

Старик Савелий Мясов готовил, как бог. Вообще-то он был никакой не старик, а высокий, с длинными жилистыми руками мужчина средних лет, а стариком его звали из-за длинной бороды и нелюдимости. Поймав мальчика в кладовке на поедании шоколада и домашней колбасы, он клешней-ручищей держал его за ухо, пока не разобрал сквозь визг, что Гай – хозяйский сын. И Гай был благодарен за эту разборчивость. Они познакомились и разговорились.

Повар, чего Гай понять не мог, был худым, хоть и ел за десятерых. Стать поваром, чтобы никогда не голодать – Гай рассматривал такое призвание в жизни. Пока, к своему изумлению, не понял, что Савелий все равно всегда голоден.

Гая мучил вопрос: почему? Почему то, что ты хочешь, всегда оказывается не тем, если это получаешь? После этой встречи он начал с воодушевлением молиться:

– Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы то, что я хочу, мне не разонравилось, если я это получу…

Он повторял эту самодельную молитву перед сном много дней, пока не рассказал о ней на исповеди отцу Родиону. Тот замер на секунду, а потом оглушительно захохотал. Он смеялся так громко, а его лицо стало таким красным, что Гай начал переживать за его здоровье. Наконец отче успокоился и сказал:

– Ты умный мальчик.

– И? – Гай, который возлагал последнюю надежду на отца Родиона, теперь чувствовал себя обманутым. – И что теперь? Как, – он с нажимом произнес это слово, – как теперь?

Отец Родион покачал головой:

– Да никак. Иногда я думаю, что ценность свободы воли сильно преувеличена.

Гай, конечно, уже был взрослым. Но ему сильно захотелось стукнуть отца толстой веткой, которая подвернулась по дороге сюда и которую он еще держал в руках.

Отец Родион ласково погладил его по голове:

– Ничего, ничего. Когда-нибудь привыкнешь. И даже покажется, что в этом есть замысел Божий. Нужно, по возможности, ограничивать надежды. И молиться, чтобы успокоить притязания и гнев…

Гай вывернулся из-под руки священника и побежал прочь. Он провел тогда больше двух часов в лабиринте можжевельника: там был его тайник с сигаретами. Гай смотрел в небо, курил и мстительно шептал:

– Я все равно сбегу отсюда.

В можжевельнике его застукала сама Долорес – похоже, Тамерлан прознал про тайник и сдал матери. Гая наказали на две недели: помогать кладбищенскому сторожу стричь траву и прибирать могилы.

Сторож разговаривал с мертвыми больше, чем с ним. Обычно это случалось по вечерам, когда старик выпивал пару бутылочек чего-то очень пахучего и, опираясь на плечо Гая, шел в вечерний обход. На некоторые могилы он смачно плевал, какие-то обходил стороной, пришептывая: «Чур меня, чур!» А отдельные удостаивались его монологов. Он вставал в ногах усопших и, качая головой, произносил что-то вроде:

– Где тебя вечно носило, Марта? Ты говорила, что врач должен помогать. А твои дети ложились спать в холодном доме одни. Они выросли и уехали далеко от тебя. И ты стала никому не нужна. Чужие есть чужие, а свои есть свои.

Или:

– Дядь Митяй, сколько лет прошло, как они тебя тут прикопали… Твои наследнички. Те еще паразиты. Они срубили все твои яблони! Ты бы второй раз умер, если б увидел!

Гай слушал и мотал на ус. Скоро он знал добрую половину кладбища лучше, чем своих одноклассников, и поймал себя на мысли: здесь он не чувствует себя одиноким. Он не стал говорить матери, что ему понравилось на кладбище, надеясь, что в следующий раз его, возможно, накажут так же. Но следующего раза не получилось.

Гораздо позднее, будучи взрослым, он вспоминал эту войну с матерью за еду как единственную удачную протестную кампанию в семье. Но и она продлилась недолго. Гаю стукнуло тринадцать, терпение Долорес лопнуло. Тамерлан был и так хорош, но Долорес вдруг сказала, что близнецы имеют общую судьбу. Что, как ни крути, Гаю понравилось, хоть он и не понимал, что это значит.

Их разбудили в шесть утра. Фатима тайком сунула ему плитку шоколада в куртку, обняла, погрузив во тьму сложных запахов, из которых он выбрал и унес с собой аромат шаурмы: запах стряпни в памяти успокаивал. Чемоданы собрали и отнесли в машину еще до того, как братья встали.

Они ехали почти весь день.

Там, куда они прибыли, на входе отобрали шоколад и выбросили его в большое пластиковое ведро с крышкой. Он потом неделями думал, что все спрятанные радости в долгосрочной перспективе иллюзорны. Хочешь чего-то – вперед. Возможно, у тебя всего десять минут или секунд, либо и того нет.

Мать как-то прочитала им на ночь сказку про то, как среди уток родился страшный, ни на кого не похожий утенок с длинной шеей, нескладный и откровенно уродливый. И сородичи начали преследовать его. Тамерлан тогда хохотал, а Гай, почти с головой укрывшись одеялом, сжал кулак и изо всех сил больно вдавил ногти в мякоть ладони, чтобы не заплакать. Мать читала строгим холодным голосом и вдруг смолкла. Потом сказала:

– Последней страницы нет, но все закончилось хорошо: утенок вырос и оказался прекрасным лебедем, и все завидовали его красоте.

– Нет! – Гай все же не выдержал и расплакался. – Это неправда!

Тамерлан, давно заметивший, что Гай сопит и, видимо, вот-вот заплачет, стал дразнить:

– Эй, утя! Подбери нюни, утя!..

Гай плакал об обиды и необъяснимой тягостной тоски.

* * *

– Дети растут, – сказала Долорес, когда приехала навестить их через полгода.

Она приехала в кадетский корпус с официальным визитом, и сыновей привели к ней поздороваться. Долорес потрепала мальчиков по щеке. Вздохнула. Вытащила вдруг две плитки шоколада – дала ему и Тамерлану. Шоколад он с тех пор презирал, но взял, подумал, что можно будет обменять на что-нибудь, например, на свободный час во время дежурства. Но сокурсники просто отобрали плитку. Ну и черт с ней. Он тогда даже ничего не почувствовал. Подсторожил того, который был за главного, сломал ему зубы, ударив железякой в темноте. Потом его долго тошнило в туалете, под желтой грязной лампочкой, засиженной мухами.

Возвращаться домой он тоже уже не хотел. В пятнадцать лет Гай был пойманным в садок зверьком, показывающим зубы. Насчет Тамерлана он не был уверен, нравилось тому происходящее или нет. Вопреки надежде матери, он не ощущал никакой связи с братом: Тамерлан был ему таким же чужим, как человек на остановке – с той лишь разницей, что человек на остановке мог внезапно оказаться прекрасным другом, если узнать его поближе, а вот с Тамерланом этого случиться уже не могло.

Тамерлан выиграл первую гонку, наверное, случайно. Потом выигрывать каждую гонку стало для братца делом принципа. Механика со временем уступила место электронике, и если раньше управление и скорость полностью зависели от ловкой и слаженной работы экипажа, теперь все большую роль играли гаджеты, которые Тамерлан регулярно и с энтузиазмом скупал в китайском интернете. Любое повышение эффективности дирижабля Долорес и правила гонок считали допустимым. Поэтому очень скоро к Тамерлану, благодаря его деньгам, наглости и китайской находчивости, пришел стабильный успех.

Со временем мать отдала ему импорт сигарет и алкоголя, и Тамерлан сделался сигаретно-водочным королем. Он организовал бизнес с парочкой своих закадычных дружков и дело пошло. Они цистернами возили ужасный джин из Перу и кошмарный виски из Индии, который затем разливали на подпольных заводах. Долорес закрывала на это глаза. Деньги за растаможку шли в казну, а Тамерлан наценивал безбожно и наживался баснословно.

Гай презирал его от всей души, но мать считала бизнес сына успехом. И часто намекала, что, если бы Гай попросил, брат взял бы его на работу.

* * *

Гай нахмурился и отогнал воспоминания, навеянные дневником. Амико отдала ему тетрадь, и теперь он раздумывал: сжечь записи сразу или сперва прочесть, а потом сжечь.

Они вышли из леса. На стартовой площадке собиралась толпа. Лодок, которые были заявлены в гонки, было чуть больше десятка, каждую украшали гербы и флаги кланов и стран. Зрелище впечатляющее – особенно на контрасте, если вы бывали в трущобах Тарота. До самого горизонта раскинулось зеленое поле, окруженное лесом, по одну сторону поля стояли белые шелковые шатры единственного в Тароте мишленовского ресторана «Крыса и Мышь» и белые же трибуны для зрителей, а по другую висели в воздухе дирижабли. Команды гонщиков толпились перед шатрами, выпивали по бокалу шампанского на удачу перед стартом, постепенно расходились по своим лодкам. Все утопало в белых цветах: охапки лилий и пионов, гирлянды орхидей – Долорес была помешана на белом. Сама она в скромной алмазной диадеме на седых волосах, уложенных в царственную прическу, беседовала с маленьким лысым мэром Арчибальдом де Бюсси. Мэр нетерпеливо подпрыгивал при разговоре, и со стороны казалось, он тянется вверх, пытается хоть немного быть вровень со статной Долорес.

До старта оставались считанные минуты. Рабочие держали дирижабли на гайдропах, готовые отпустить их в любой момент – что, собственно, и сделают очень скоро по выстрелу мэра.

Тамерлан допил шампанское и разбил бокал о борт своего дирижабля. Его напарник и свояк, рыжий Старк, стоял рядом в обтягивающей черной рубашке с орнаментом из турецких огурцов, которая с трудом сходилась на его плотном животе. Старк курил, жарко не было, но под мышками у него растеклись влажные пятна. Тамерлан в который раз взял в напарники брата жены, Старк был в прошлом одноклассником Гая и Тамерлана, накачанным и очень тупым. Гай возненавидел его в ту минуту, как впервые увидел. А Тамерлан… Старк очень скоро стал ходить за Тамерланом по пятам, как собачка, он смеялся, когда Тамерлан смеялся, и бил, если Тамерлан велел бить. Гай разрабатывал тайные маршруты, чтобы пробраться домой, не повстречав этих двоих после школы. Если не удавалось, он лишался карманных денег, которые мать давала на неделю, его валяли в грязи, били ногами – но вяло, без энтузиазма. А дома получал нагоняй от матери за свой внешний вид и за его удивительную способность попадать в неприятности.

Старк вытер платком мокрый от пота лоб и затянулся:

– Ты что же, Гай, малыш, взял себе в напарники бабу? – сказал он и выдохнул дым чуть не в лицо Гаю.

Гай сжал кулаки:

– Ты, Старк, однажды ведь уже получил от меня по зубам, держись от нас подальше, шовинист.

Старк не знал слова «шовинист» и довольно осклабился.

К ним подошел Тамерлан, он тоже курил, сигареты были свежие, прямо сегодня с самолета из Парижа, в Тароте после Заката курение было дорогим удовольствием.

– Ладно, уделаю вас, и, может, она мне даст, – сказал он ухмыляясь.

Старк нахмурился, но смолчал. Все-таки Лора была его сестрой, и у него хватало мозгов не забывать об этом. Гай развернулся и пошел к «Ихтиосу».

– Девочкам можно доверять только выбор платья, братишка! – крикнул ему в спину Тамерлан.

Амико уже сидела в пилотной капсуле дирижабля, что-то быстро вбивая на экране управления. Гай зачарованно смотрел на ее уверенные движения и прослушал вопрос, а она теперь выжидающе смотрела на него.

– Черт! Извини, что ты сказала?

– Пароль к айди «Ихтиоса» очень бы мне помог. Я тут немного поработала с навигацией. Есть приложение, которое повышает маневренность воздушных судов: на ходу сканирует потоки ветра в диапазоне десяти метров. У вас тут с ветром не очень, но воздушные течения все-таки есть. С приложением мы сможем их использовать для ускорения, да еще и не догадается никто.

– Ты что, когда-то участвовала в гонках?

– Разумеется, нет, – ответила она. – Просто изучила вопрос.

– Ты чему училась-то?

– Да что тут с вами со всеми? Вы думаете, женщина – это что? Дырка во вселенной, из которой лезут дети? Я инженер, работала в Силиконовой долине. Пару лет после ухода из отцовского монастыря взламывала коды. Было одно большое дело, после которого меня нашли. А потом пришел он. Лично ко мне пришел, прямо в следственный изолятор.

– Это правда, что у него много личин? Или как это называется – голограмм?

– Аватар, – пыл Амико иссяк. – Симун Сэ сказал, что есть прекрасный мир Чистой земли. «И ты, дитя, можешь в него отправиться, прямо сейчас…» Звучит как чушь собачья, но он умеет быть убедительным.

– И кем он пришел?

– Буддой пришел, – мрачно сказала Амико. – И закроем тему.

* * *

Издалека прозвучал горн, протяжно и низко.

– Началось, – сказал Гай, торопливо затягивая под подбородком пряжку шлема. По странной прихоти Долорес на всех шлемах гонщиков по бокам над ушами были маленькие крылья, и сейчас Гай напоминал Амико Гермеса, греческого бога счастливого случая, хитрости, юности и воровства.

Отсюда не было видно мэра де Бюсси. Но несложно представить, как он изо всех сил дует в горн, стоя в своем белоснежном накрахмаленном жабо и лаковых туфлях под траченой ржавчиной колонной Победителей. Звук еще несколько долгих мгновений шарахался над полем из стороны в сторону. Рабочие отпустили гайдропы, корабли поднимались все выше, Гай сделал глубокий вдох: октябрьский воздух был как жидкое стекло, вязкий и острый.

«Ихтиос» уверенно набирал высоту. Теперь они вновь видели трибуны, полные зрителей, которые сверху напомнили Амико мамину коробку с разноцветными пуговицами. Многие держали бинокли, чтобы видеть лица гонщиков.

Внезапно по трибунам пошло волнение, бинокли нацелились в правый угол поля, многие повскакивали с мест, некоторые забрались на скамьи: там, у леса началась потасовка. Два участника столкнулись при подъеме, якорный канат одного корабля выпал и зацепился за палубное ограждение соседней лодки. Вместо того, чтобы обрезать веревку, обе команды изо всех сил старались навредить друг другу, и очень скоро их усилия дали плоды: один из кораблей наткнулся на нос второго и пробил дыру в обшивке. С шипением воздух стал покидать шар, но машина была тяжелой и, опускаясь, тянула за собой вниз и другой корабль. Пилоты кричали друг на друга, один из них снял шлем и бросил в соперников, а еще через несколько минут подъема Амико и Гай смотрели на все это сверху, как на горстку поломанных детских игрушек.

– Черт, – вздрогнула Амико и, вцепившись в руль, стала уводить «Ихтиос» от лодки справа, которая целилась острым носом люльки для пассажиров в воздушный баллон их корабля.

– Да, – кивнул Гай, глядя, как в последнее мгновенье они ушли от угрозы, – первое и единственное правило таротских гонок: в воздухе нет правил.

Он забрал у Амико руль и начал медленно разворачивать дирижабль, прокладывая окружной маршрут к ущелью. Одновременно щелкнул каким-то тумблером на панели управления, и в кабину ворвался голос комментатора, с ходу заполнивший все пространство:

– С вами сегодня и как всегда – я, Зигги Вачовски, дамы и господа! Розовые сопли заканчиваются, и начинается гонка настоящих мужиков. Только что всем показал класс, за считанные минуты взмыв к облакам, «Вервульф» – корабль Тамерлана Сентаво, для которого это 13-й старт. Прямо за ним идет «Царица Небесная», лодка сына мэра. Малыш де Бюсси в этом году не сдастся так просто: сразу бросился обгонять, пусть и неудачно… Прямо сейчас мы видели, как «Ихтиос» едва разошелся с «Конями Апокалипсиса»… Господи, кто так называет лодку? Ах да, это наши каталонские гости, благороднейшие доны Карлос и Алонсо Сарамаго из Таррагоны. Не все гонщики смогли стартовать, и мы говорим «пока-пока» новичкам, которые сегодня облажались, даже не начав: Конни и Ральфу Петтигрю на «Песне Магдалины» и их противникам – братьям Перье на том, что раньше было… и вот, пожалуйста, мы видим его обломки. Но! Черт возьми, что же это? Наш балканский друг без шлема, на полном ходу… Похоже, дирижабль горит! Над баллоном Горана Драговича стоит плотный черный дым… Что он там делает?.. Буквально через секунду мы выведем на ваши экраны картинку с дрона, который прямо сейчас подходит ближе к объекту, а пока он приближается… пока он приближается… жмите лайк и, как говорится, подписывайтесь на канал… Так-так, а на другом конце поля у нас настоящая свалка: четыре – нет! – пять лодок дрейфуют в сторону ущелья, дороги Беспросвета. Не нужно быть оценщиком вероятностей, чтобы сказать, что это вопрос двадцати – двадцати пяти минут…

В этот момент раздались яростное шипенье и треск – видимо, случились помехи связи. Затем вновь прорвался энергичный голос Вачовски:

– И вот нам стало известно, что произошло на лодке балканского дипломата: сразу после старта в отсеке слетел с резьбы вентиль контроля нагрева. Пожар уже тушат, и мне даже немного жаль, что вам снизу не видно, как он отделался легким испугом. В целом месье Горан – настоящий герой, когда начался пожар, его напарник, техник Сэм по прозвищу Дятел, покинул лодку без лишних сомнений, катапультировавшись в спасательной капсуле. Горан же упорствовал, занял место пилота и до последнего пытался удержать лодку на плаву, так сказать, даже после того как у нее отвалился носовой обтекатель. Но мы-то хорошо знаем, что у него не было шансов. Дикое везение, что пожарная бригада успела до того, как вспыхнул баллон. Иначе упал бы камнем, так сказать, в воду…то есть на землю… Вы только посмотрите: судя по всему, месье Горан в отличном настроении! Вот он в термоодеяле пьет виски с маршмеллоу.

На экране появилась нечеткая картинка крупным планом – лицо балканского дипломата с красным распухшим носом и бегающими глазками. Картинка почти мгновенно съехала, и вместо нее возникли верхушки деревьев. Комментатор, запнувшись на секунду, бодро продолжил:

– Но где же наш прошлогодний финалист? Где Тамерлан на «Вервульфе»? Он, как всегда, умнее других! Не лезет в пекло поперед батьки.

Амико не поняла:

– Что он сказал?

Гай пожал плечами:

– При первых звуках гонга новички бросаются к входу в ущелье. Но не скорость главное в таротских гонках. По крайней мере, не в начале, потому что подход к ущелью – ловушка: столкнувшись там, участники перекрывают друг другу дорогу. По сути, они бьются за то, чтобы попасть в тоннель раньше остальных.

– А что тогда главное?

Гай усмехнулся:

– Древнее таротское терпение. Пусть те, кто впереди, пережалят друг друга, как скорпионы. И дорога будет открыта.

– Ну, а батька-то кто такой?

– Батька тот, кто вообще никуда не ходит.

* * *

«Ихтиос» находился внутри основной массы дирижаблей, которая медленно дрейфовала к югу.

– Надо уходить влево! – прокричал Гай. – Пока не выйдем из потока, о гонке можно забыть.

«Вервульф» Тамерлана и «Царица Небесная», лодка Вальдемара де Бюсси, занимали идеальную позицию на подходе к ущелью, но держались на отдалении.

Амико сосредоточено смотрела в экран:

– Я вижу движение ветра в 10 метрах сверху, нужно подниматься выше.

– Давай, – кивнул Гай и потянул руль управления на себя, задрав нос дирижабля. «Ихтиос» резко, красиво прыгнул вверх. Гай проделал так несколько раз подряд, пока Амико не сказала «стоп». Внезапно их подхватило и понесло вперед. Это, конечно, не было вихрем, но вполне сносным ветром. И «Ихтиос» бежал все бодрее и бодрее. Теперь, оказавшись выше, они наблюдали картину гонок в точности так же, как ее видели Тамерлан и де Бюсси, которые медленно подбирались к противоположному краю долины, ближе к ущелью Беспросвета.

А возле самых скал друг друга притирали четыре дирижабля. Они, по сути, заперли сами себя, попытавшись немного сократить дистанцию. Никто не хотел пропустить остальных к заветному перешейку между холмами. Суетливые движения лодок только сильнее сближали их между собой, и острые носы пролетали совсем близко от баллонов.

Гай покачал головой:

– Вопрос нескольких минут.

И действительно: в один фатальный миг две лодки одновременно вошли в расщелину и, замедляя ход, заскрежетали бортами друг о друга. Еще мгновенье – и они намертво встали, полностью загородив тоннель. Тогда капитаны предприняли понятную, но глубоко ошибочную тактику: каждый попробовал прорваться вперед. Правой лодке не повезло быстрее: ее баллон порвался об острый, неровный край скалы. Прозвучал резкий хлопок, прошедший эхом по долине, и лопнувший дирижабль, теряя с шипением воздух, всем весом повис на соседнем, утягивая его к земле. Обе лодки сильно снизили высоту. Две другие команды, почувствовав момент, заторопились к проходу. Один из дирижаблей не справился с управлением при резком повороте и застрял поперек прохода, неуклюже царапая носом скалы. Второй на полном ходу входил в проем, скрежеща, он воткнулся носом прямо в обшивку кабины, и обе машины стали снижатся прямо на сдувающиеся баллоны висящих ниже лодок. Очередной баллон лопнул под давлением – и вся плотно сцепленная гирлянда понеслась к земле под вопли экипажей.

Четыре участника за считанные минуты выбыли из гонки. И потенциальных финалистов осталось трое: «Ихтиос», Тамерлан на «Вервульфе» и Вальдемар на «Царице небесной».

– Теперь погнали, – решился Гай. – Чем быстрее, тем лучше, мы на хорошей позиции, можем успеть раньше остальных. Что у нас с ветром?

– Есть новая волна в двадцати метрах выше, – сказала Амико, глядя на экран приложения.

Гай начал подъем. Набрав высоту, они и впрямь попали в поток и уверенно двинулись ко входу в ущелье Беспросвета.

Какое-то время Тамерлан и Старк не видели их, думая, что победа уже в кармане.

Неутомимый Вачовски переключился на светскую хронику:

– В этом году выбор пал на контрастные сочетания и сложные фактуры: новые наноткани из Европы, меняющие цвет в зависимости от влажности или температуры воздуха, тончайшие слои платиновой чешуи с вкраплениями бриллиантовой крошки, резина, стекло и многое другое. Жена мэра Афродита де Бюсси сегодня в белом платье из шевелящейся пластмассы, украшенном на спине красной с золотом вышивкой герба дома де Бюсси, на голове у нее крошечная красная шляпка с черной вуалеткой.

Баронесса фон Валентайн выбрала черный брючный костюм, золотые открытые босоножки на шпильке, черное боа с красными обшлагами, с обшивкой из бриллиантовой крошки по контуру, немного не по погоде, но только самую малость. Муж баронессы, барон Валентайн, сегодня в пару к супруге в черно-красном: пиджак с алой подкладкой смотрится очень брутально…

Продолжая наш список Форбс, мы не можем оторвать глаз от юной графини Сесиль Серрей, она сегодня блистает в розовых джинсах и красно-фиолетовом бархатном жилете поверх розовой кожаной курточки. Но посмотрите: у нее на сумочке на ошейнике топчется настоящая белка. Зверек не только украшение – он выполняет и роль замка, о чем нам говорят его поблескивающие острые зубки. Сесиль, как всегда, принесла нам какой-то свежий европейский тренд, видимо, с венецианского биеннале, откуда она только что вернулась. Ах, как мило, она кормит белку орехами с руки. Побеседуем с ней в перерыве.

Но внимание, в правой руке мэра де Бюсси появилась зубочистка. Как мы помним, это уникальный, изготовленный на заказ предмет, не менее семи сантиметров золотого литья с восьмикаратным бриллиантом на вершине! Если в руках мэра зубочистка… это знак, что он растерян… Каков-то будет исход гонок? Как жаль, что зубочистки, похоже, выходят из моды – аксессуар в высшей степени харизматичный и мэру очень к лицу.

Амико вырубила громкоговоритель. И тут, вероятно, у Тамерлана сработала настройка оповещения на навигаторе: он увидел на экране точку «Ихтиоса» в двадцати каких-то метрах позади и начал орать на Старка. Тот слушал молча, но его мясистое лицо с каждой секундой становилось все багровее. Тамерлан внезапно прекратил наскакивать на Старка и исчез в глубине кабины, вернулся через пару минут и начал деловито разворачивать что-то, оказавшееся небольшой антенной в виде воронки с сетчатой структурой. Старк высунулся почти по пояс за край борта лодки, неуклюже пытаясь закрепить толстыми пальцами антенну на внешней стороне «Вервульфа» так, чтобы она была направлена к «Ихтиосу».

– Что это еще за штуковина? – спросил Гай. Все это время он, как и Амико, смотрел на противника.

– Ничего хорошего, – буркнула она.

– Ты знаешь?

– Похоже на электродинамический генератор ветра. Ну, большой вентилятор.

В эту секунду «Ихтиос» качнулся и начал дергаными движениями отбуксовывать вверх.

– Черт, вот за чем он ездил тогда в Сити.

Оба дирижабля входили в узкий перешеек по дороге в долину. Природный тоннель между скал сужался кверху и расширялся внизу – таким образом, что при хорошем управлении дирижабль беспрепятственно проходил его насквозь, держась ниже к земле. Но чем выше, тем меньше шансов было пройти, не наткнувшись на острые выступы скал. «Ихтиос» поднялся уже метров на пять, и Старк теперь смотрел на них снизу, ухмыляясь во всю свою толстую рожу.

– Плохо дело, – сказала очень спокойно Амико.

– Да все сразу было понятно. Зря мы все это затеяли. – Гай сел на пол под кабиной и хмуро уставился вдаль.

Амико молчала, она что-то сосредоточенно высчитывала на бортовом компьютере, быстро стуча пальцами по тачскрину и предоставив Гая его мыслям.

Через пару минут она вдруг щелкнула выключателем радио – и с ними снова был Зигги Вачовски, который во все горло орал:

– Вы только посмотрите, как близко к Тамерлану подобралась «Царица Небесная»! «Ихтиос» подавал надежды, но практически остался не у дел!

– Веревка есть? – быстро спросила Амико.

– В смысле?

– Веревка нужна.

– Ладно. – Гай пожал плечами и без энтузиазма открыл контейнер технической поддержки. Покопавшись, выудил большой моток.

Амико сделала петлю и затянула ее на поручне подъемной лестницы.

– Теперь нужен гарпун.

– Такого тут нет. Складной нож?

– Нет, не подойдет: слетит сразу. Что-то более существенное.

Гай выгреб кувалду из ящика, приноровился, разбил стекло в иллюминаторе кабины, выломал кусок стального оконного переплета и сбил края в острый наконечник.

Амико поморщилась:

– Сойдет.

Привязала гарпун к другому концу веревки, затянула узел и с силой бросила крюк в скалу. Прочертив в воздухе красивую дугу, якорь скользнул по камням и повис за бортом.

– Черт… – пробормотала Амико.

Подобрав гарпун, она снова замахнулась веревкой и на этот раз попала в расщелину между камнями – железный крюк застрял.

«Ихтиос» еще немного, на длину веревки, проплыл вверх, дрогнул раз, другой – и замер, меланхолично покачиваясь между скал. Внизу суетился Старк, до конца выкручивая мощность генератора. Появился Тамерлан:

– Старк, какой же ты тупой, – и ткнул его кулаком в бок. Махнул Гаю и Амико рукой: пока, мол, ребята – и вернулся в кабину.

«Вервульф» медленно, но уверенно уходил все дальше от них, к просвету между скал, к финишу. У входа в тоннель показался де Бюсси. Он крался и осторожничал: второе место устраивало его на все сто, Вальдемар поднял голову и тоже помахал Гаю. «Царица небесная», раскрашенная в мятно-изумрудный цвет, проплыла под бортом «Ихтиоса».

– Все, – сказал Гай. – Без шансов, придем последними. В детстве Долорес часто говорила, что мне не везет даже в собственный день рождения.

– Я сыта по горло ее мудростью, избавь меня от новой.

Амико склонилась над планшетом, стилусом вычерчивая траектории, какое-то время что-то обдумывая. Выпрямилась:

– Можем пройти над ними.

– Что? Не смеши меня. Пару раз туда пытались сунуться. Но слишком узкий проход. Взорвались и сгорели дотла за несколько минут, на землю рухнул только железный каркас.

Амико пожала плечами:

– Риск есть. Но суть в том, что «Ихтиос» более узкий в корме, чем остальные лодки, на тридцать два сантиметра.

– Ты серьезно? Гай внезапно затрясся от тихого истеричного смеха и медленно согнувшись, сел на палубу.

– Что с тобой? – спросила Амико, хмурясь.

– Это лодка моей матери, она уж точно знает, что этот дирижабль не такой как остальные.

– И что?

– Мы дисквалифицированы.

Амико несколько раз прошлась взад и вперед по палубе, встала напротив Гая и, сложив руки на груди, сказала:

– А знаешь, что? Посмотрим. Победителей не судят. И давай-ка займемся делом.

Она отвязала веревку, которая теперь удерживала их от снижения, и «Ихтиос» начал потихоньку спускаться к земле.

– Ниже нам как раз не надо, держимся на этом уровне, – сказала она, и чуть добавила газу, выкрутив ручку подачи на бортовой панели.

– Осталась только одна проблема – маскировка. – Амико нахмурилась. – Да, и еще этот комментатор, Вачовски, можно его как-то заткнуть? Правда, я пока не вижу дронов.

– Их уже не будет. Перешеек – последний этап гонки, здесь не бывает сюрпризов и нечего комментировать. На все про все уходит 40 минут, все знают, что финалистом будет тот, кто первым войдет в ущелье. Зрители уже проехали внизу, чтобы встретить победителя на другой стороне, в долине. Вачовски, скорее всего, уже сообщил, что первым придет Тамерлан, и они уже положили шампанское в ведерки со льдом.

«Ихтиос» тем временем плыл довольно быстро вперед, и сквозь облака впереди они уже видели мятный хвост «Царицы Небесной».

– Без маскировки ничего не выйдет, – покачала головой Амико.

– Есть одно средство, может, сработает, – сказал Гай с сомнением. – В ущелье Беспросвета в скалах висят гнезда слепых комаров. Они по несколько месяцев находятся в анабиозе и просыпаются, если в радиусе сотни метров почуют запах крови. Пока жертва двигается, они просто висят вокруг плотным облаком и ждут, сколько она протянет.

– Фу, какая гадость, – поморщилась Амико.

– Да, – кивнул Гай. – Но это единственное, что приходит мне в голову.

– Сколько нужно крови? – поинтересовалась Амико.

– Не так чтоб очень много, главное, чтобы мы были на правильном расстоянии до их гнезд. Чтобы это проверить, надо предложить приманку.

Гай достал из кармана нож и раскрыл лезвие, примерился, а затем резко полоснул лезвием по ладони. Кровь потекла быстро, вскоре образовав на полу маленькую вязкую лужицу.

– Что-то я не вижу никакой мошкары, – начала было Амико и оборвала сама себя, – твою ж мать…

Из неприметной расселины в скале, как выстрел, взвилась белесая колышущаяся точка, которая на глазах прибавлялась в размерах, стремительно двигаясь в их сторону.

– А они не начнут пить твою кровь до того, как ты перестанешь двигаться? – осторожно спросила Амико.

– Не должны – с отвращением глядя на белое, с виду безобидное облако сказал Гай. – Они падальщики, кровь для них – знак того, что еда скоро будет готова, свежее в меню – не их стиль: еда должна созреть.

Он с осторожностью двинулся вбок, и на его движение облако, бывшее совсем рядом, как-то придавлено-хищно хрюкнуло и пошло волной, но ближе к нему опускаться не стало.

– Дай-ка, – сказала Амико и, взяв Гая за руку, накинула на рану бинт из аптечки и быстро перевязала руку.

Они смотрели, как «Ихтиос» действительно погружался в дышащее облако маленькой белесой мошкары, практически сливавшейся с пушистыми облаками вокруг.

– А теперь поднажмем, – Амико метнулась в кабину.

И они поднажали.

Над де Бюсси «Ихтиос» проплыл бесшумно и быстро. Капитан «Царицы небесной» явно не беспокоился и шел на ровной скорости метрах в пятистах от Тамерлана. Но когда они подобрались ближе и пошли прямо над «Вервульфом», чутье не подвело Тамерлана. Он вышел из кабины пилотов и стал нервно ходить взад-вперед по балкончику, осматривая окрестности.

– Если он поднимет голову, у нас будет всего несколько минут, прежде чем он догадается, – сказал Гай, не отрывая взгляда от братца.

– Отлично, – сказала Амико, глядя в приложение для сканирования ветра: – На метр выше – хороший ветер. Мы все еще проходим туннель на этой высоте (спасибо Долорес), так что поднимаемся.

Гай дернул машину – и действительно, чуть выше они заметно ускорились. Вот уже «Вервульф» оказался позади, а еще через несколько минут они вышли на последние сто метров перед финишем.

Амико сняла со стены пожарный шланг, открыла воду и напором воды в несколько секунд смыла с палубы запекшуюся кровь. Следом направила струю воды прямо в облако, мошкара взвизгнула и вдруг осела куда-то вниз, рассеявшись, как горстка праха, а «Ихтиос» вышел из проема в долину прямо над толпой зрителей. И он не зря принадлежал Долорес, это был дирижабль небесно-голубого цвета, с золотой пассажирской капсулой, а по всему баллону были рассыпаны золотые и серебряные звезды. Когда он показался в узкой расщелине – это было величественное зрелище. Ко всему прочему, к такому исходу никто не был готов: «Ихтиос» пересек черту финиша в полной тишине.

Первым очнулся Вачовски, завопив на всю долину:

– Неожиданный, но не такой уж невозможный поворот!!! Еще один сын великой матери, на лодке с таким магическим названием!!! Трибуны тоже очнулись, по ним прокатила волна:

– Аааа…

Амико кивнула:

– Жалкий ход, ребятки. Но что же вам еще остается?

Дирижабль накренился вперед и пошел на снижение. Гай повернулся, сжал Амико в объятиях, неловко уткнулся ей в плечо, прошептал:

– Ты нереальная!

И в это мгновенье в сером таротском небе прорезался яркий солнечный луч. Он светил всего минуту или две, озарив потусторонним блеском золотые звезды на спускающемся дирижабле.

The Party is over | Конец вечеринке

Когда «Ихтиос» коснулся земли, к ним со всех сторон уже бежали люди. Гая поздравляли, жали ему руки, Амико, чужеземки, немного стеснялись, в суете разбили бутылку шампанского. С каждой минутой на площадке финиша прибывало все больше людей. Пришвартовался и Тамерлан. Выйдя из кабины, он долго топтался у дирижабля, к нему бросились журналисты, окружили, он только улыбался надменно краешками губ и ничего не говорил. Показалась Долорес, она прошла мимо Тамерлана, сказала ему что-то на ходу, тот весь вспыхнул, осклабился.

Гай старался не смотреть в ту сторону. Напряжение утра спало, атмосфера стала непринужденной и расслабленной. Долорес подошла к Гаю, все расступались перед ней, она развела руки для объятия. Гай неуклюже обнял мать, отступил.

– Поздравляю, – сказала она, – как разумно было взять «Ихтиос». – И улыбнулась.

Гай смотрел на Амико, которая стояла поодаль от толпы и провожала взглядом уходящую Долорес. Шумная компания поздравляющих налетела, как вихрь, с гамом и шуточками надела на них венки из полевых цветов. В венке Амико выглядела, как лесное божество, у которого Гаю вдруг захотелось попросить всего: жизни, любви и даже смерти.

– Ты обещал рассказать, насчет книги, – напомнила она, стаскивая с головы венок и отбрасывая его в куст жимолости.

Он вздохнул, наваждение закончилось:

– Идем.

Им пришлось пройти через весь шатер, через все праздничное шествие. Этажерки с канапе пустели на глазах, официанты сбились с ног, стараясь не опрокинуть в толпе подносы, уставленные шампанским. Говорили все сразу, обсуждали острые моменты гонки: падение лодок, пожар, подсчитывали ставки. Несколько иностранцев поставили на Гая и теперь выиграли изумительно. Амико чувствовала, что женщины смотрят на нее, как на одежду, а мужчины – как на еду.

Утренний выход Сесиль с белкой произвел на женскую часть гостей тяжелое впечатление. Светские львицы напустили на себя томный вид (мы, дескать, знали, просто не наш стиль…) и кусали губы от досады. И вот теперь во время коктейля случился новый удар: баронесса фон Валентайн поменяла туалет. Теперь на ней было длинное, в пол, коктейльное платье в общем-то непримечательного кроя. Но вот на плечах, в виде эполет, дремали две крошечные чернявенькие летучие мыши, слегка подрагивая в своем наркотическом сне. Они были скованы тончайшей золотой цепью, которая непринужденно спускалась по спине графини. Миниатюрные браслеты смотрелись умопомрачительно на бархатных лапках.

Дамы окружили баронессу:

– Это Версаче? Готье? Гуччи? – Тыкали пальцами в мышей, мыши вяло кочевряжились и сучили лапками.

Появилась Сесиль, бросила небрежно:

– Контрабанда? Трогать не стану, еще куснут спросонья – вдруг заразные. Откуда доставка? – Не слушая, сама себя перебила: – Видела такое же у Бруши Гобчинского, но в белом цвете. На мой вкус, слишком драматично. Почем брали?

Глаза баронессы подернуло туманом:

– За сто.

– А… Ну, по деньгам, по деньгам, биткоин нынче дешев. – Сесиль пошлепала пухлыми губками и утратила интерес. Поманила официанта, как сирена – взглядом, официант млел, покачиваясь с пятки на мысок, но пробиться через толпу не мог.

Сесиль вздохнула, взвизгнула:

– Шампанского, человееек! – И мрачно поправив челку, добавила: – Закуска градус крадет.

В центр шатра вышла Долорес, и все смолкли, рядом с ней стоял Тамерлан. В наступившей тишине Долорес сказала:

– Это была честная и опасная гонка, и мой младший сын победил. Но мы должны также помнить, что «Ихтиос»…

Следом за этой фразой Гай вдруг как будто оглох. За его спиной нарастал гул, не все до конца слышали, что говорит Долорес, задние ряды начали напирать, сперва по чуть-чуть, потом ощутимо сильнее. Гай не мог разобрать ни слова: в ушах стоял плотный глухой шум. Мать закончила говорить и как-то странно посмотрела на него. В этот момент Амико тронула его за рукав. «Все хорошо», – прочитал он по ее губам.

И тогда звуки обрушились на него все разом. Мужчины хлопали его по плечу, женщины игриво улыбались. После официального комментария Долорес – Гай победил, потому что тоже сын, да и «Ихтиос» не просто лодка, а явление святого духа – двусмысленность победы как будто была принята.

Амико кивнула в сторону выхода.

Гай улыбался в ответ на поздравления, обнимал кого-то на мгновенье, жал руку. Праздник шел своим чередом. Темными и быстрыми тенями они выскользнули из шатра, чуть не бегом пересекли лужайку и свернули через парк к поместью. На деревьях тут были развешаны огромные светящиеся шары – бумажные фонарики, которые освещали все вокруг дрожащим, неверным светом.

– Зря ты думал, что она тебя сдаст, – сказала Амико.

– А… бросила кость, она так любит. Теперь я ей в каком-то смысле должен.

Амико пожала плечами:

– А по-моему, все прекрасно прошло. Итак, какой план?

Солнце село, и на глазах сгущалась тьма, в тишине парка голос Гая звучал глухо и неуверенно.

– Как я и говорил, – начал он – книга открывается шифрованным голосовым ключом. Мы увидели книгу, когда нам было лет четырнадцать. Нас одели в выходные костюмы и привели к Долорес в кабинет. Она сидела за столом и что-то писала, увидев нас, поднялась, открыла ящик стола и что-то над ним сказала. Потом вытащила книгу, дала знак, чтобы мы подошли ближе. Я листал страницы, не помню сколько, недолго. Мне разрешили. Тамерлан сидел рядом в кресле и сопел. Текст менялся: что-то на французском, на латыни, греческом, несколько фрагментов на старославянском – это из тех языков, что я узнал. У меня с детства склонность к лингвистике, матери это не нравится. В конце книги я увидел рисунки растений, каких не существует в реальности, они были как из страшных детских снов, по-детски и нарисованные: с когтистыми корнями, с корнями в виде безголового тигра и земляных червей, цветы с зубами. Цветные картинки, потускневшие от времени, но от этого не менее отвратительные. А потом… Я почувствовал, от книги вдруг пошла волна холода, и я услышал голос: Гай, я знаю, ты хочешь сбежать отсюда – ты можешь, надо украсть меня, освободи меня… Я захлопнул книгу и увидел, что мать пристально смотрит на меня.

Она сказала, что сторожить книгу, как и другие вещи, с которыми мы должны будем познакомиться в свое время, – наше предназначение. Через пару дней она внезапно спросила, не показалось ли мне чего-то необычного, когда я листал книгу. Я и так был для всех чудиком, не от мира сего. Признаться, что слышу голоса – что бы меня ждало? Но книга притягивала меня.

Как-то раз, когда приехал на каникулы из университета, я подумал, может, смогу понять, на каком языке написана последняя часть, с растениями. Я пробрался в кабинет через окно в крыше, открыл ящик. Там было пусто. Но я был твердо уверен, что книга там, чувствовал. Мать говорила, что когда нам исполнится тридцать три, она передаст нам ключи Хранителей. И я тогда понял – не знаю, почувствовал – что у книги есть шифр, открывающий книгу, позволяющий ее увидеть.

– Несколько месяцев назад в Париже я познакомился с Ним, – продолжил он. – Почти уверен, Он был настоящим в эту встречу, без аватары. Одет в какую-то религиозную одежду, что-то индуистское. И Он такой неприметный внешне – я, наверное, не узнаю его в толпе. Он сказал, что давно знает мою мать и его интерес – чистый бизнес. В то время как Ло, как Он ее называл, служит мистическим целям ради них самих. Мы быстро договорились. Мне нужны деньги, чтобы исчезнуть. В отличие от моего братца, меня никогда не прельщала стезя дельца, все, на что могу рассчитывать, – деньги моей матери, связанные с обязательствами Хранителей. Очень сомнительное наследство.

– Я давно заметила: есть люди, которые жить не могут без скелетов в шкафу. И если своих маловато, они так и норовят понатащить чужих, – фыркнула Амико. С тех пор как она приехала в Тарот, ей не представилось ни одного повода использовать меч, и это угнетало ее. Угнетало и само место, со всеми его старыми историями, в которых она была не сильна. Гонка, конечно, ее немного встряхнула, но все равно ей здесь очень не нравилось. Она физически ощущала новую, не знакомую ей раньше опасность, но не могла ее ни понять, ни оценить. И это страшно раздражало.

– Думаю, я нашел ключ к шифру, но насколько это действительно так, мы поймем не раньше, чем попробуем, – тихо договорил Гай.

– Отлично. Звучит, как полный провал, – кивнула Амико.

Они свернули с тропинки и двинулись прямиком через лес. Под ногами пружинил мох, усыпанный листвой и хвоей.

– Куда мы идем?

– Ко мне… Тут рядом… – уклончиво ответил Гай.

Теперь они шли по периметру здания вдоль глухой стены, лабиринт можжевельника остался справа, а центральный вход в восточное крыло – слева. Внезапно Гай остановился перед дверью, которую сразу и не заметить из-за густого плюща, скрывающего крыльцо почти целиком. Гай повернул ключ и дверь распахнулась. Они спустились на несколько ступеней вниз, в темноту цокольного этажа, и Гай включил свет.

Это был большой, обшарпанный, но неплохо обставленный подвал. Амико стояла перед архитекторским столом – из тех, что видела в модных офисах в Нью-Йорке. Большой стол, на котором разложены с десяток книг, распечатки и записи. Возле стола была пара макинтошевских стульев, дизайнерское современное кресло и такой же, совсем не в таротском стиле, диван. Навскидку стол казался беспорядочно заваленным, но, присмотревшись, с детства натасканная на шпионство Амико готова была поклясться, что расположение бумаг, записей и книг подчинено четкой логике.

Стены комнаты были небрежно покрашены белым, через краску то там, то тут проглядывали грязно-серые кирпичи. По стенам шло несколько высоких, до потолка, стеллажей, под завязку забитых книгами (Амико и не подозревала, что у кого-то может быть столько бумажных книг). Попадались коробки с карандашами, кисти в стаканах, обрывки рисунков, микроскоп древней модели, песочные часы нескольких размеров, скелеты птиц, неприятного вида сушеные жуки под стеклом, даже фрагменты каких-то мелких частей зверей в стеклянных тубах, в формалине. И повсюду на полках много свечей – оплывших, расставленных как попало.

Гай выложил на стол пистолет и принялся зажигать свечи:

– Люблю огонь… Что-то в нем есть окончательное, безусловное…

Одну он поставил на стол, встроив между книг. Повсюду были маленькие чашечки из-под кофе, чашки побольше из-под чая (Гай был крайне щепетилен в том, что из чего надо пить), пара чайников и полный стакан с виски. Гай взял его, отхлебнул и показал на стол:

– Разгадка шифра здесь. Не хочешь попробовать?

– Это что еще? Стихи, что ли? – спросила Амико, подойдя к столу и взяв в руки маленькую изящную книжечку.

– Да, сонет. Сонеты Шекспира. «Земля мертва, и белый плащ на ней…»

– Не знаю. Не читала. – Амико раскрыла наугад томик. Сверху на странице была цифра 4.

– Это порядковый номер?..

– Сонета, – кивнул Гай. – И одновременно его своеобразное название. Всего Шекспир написал их 154.

– Хочешь сказать, что нам важна последовательность?

– Именно, – кивнул Гай. – Поэтому я взял самое первое издание, 1609 год. Потом сонеты меняли местами, создавая новые последовательности, но они вторичны. И кстати, как я потом заметил: настоящее первое издание сонетов есть и в коллекции Долорес, в ее кабинете.

– Это Бэкон на портрете? – спросила Амико, взяв фотографию со стола. – Портрет тоже из ее кабинета, да?

– Да. А ты быстрая.

– У него в руках книга, а на ее обложке – цифры и буквы. Думаешь, это и есть наш шифр? – Амико нахмурилась: – И ты думаешь, что она вот так хранит ключ от шифра – там же, где и книга?

– В кабинет никому нет доступа. За все время мы были там один раз – кроме того случая, когда я пробрался тайком, но безуспешно. Возможно, портрет чем-то ей дорог, в некоторых вещах она до странного сентиментальна.

Амико пожала плечами:

– Она производит впечатление человека, который и себе доверяет не до конца.

Гай кивнул:

– Да. И поэтому шифр. И да, это – допущение, которое придется проверить. Цифры и буквы на обложке…

– …неразгаданный шифр Бэкона, – продолжила начатую Гаем фразу Амико. – Но у Бэкона это всегда только две буквы «А» и «Б», а в нашем случае появляется еще «С».

– Ты умеешь произвести впечатление, – Гай удивился. – Но готов поспорить: ты не знаешь, как Бэкон связан с Шекспиром.

– В детстве у меня было два развлечения для души: шифры и яды. Первые помогали морочить голову, а вторые решали проблему, если не помогали первые. Дай подумать. – Амико положила рядом фотографию портрета Бэкона из кабинета, потянувшись, достала томик Шекспира, положила рядом на раскрытой странице. На обложке книги в руках Бэкона буквы и цифры расположены в две строчки друг за другом:

4a33b

1a7aa10a31b57a11с(2)100с

Взяла стакан с виски, отхлебнула и поставила в конец ребуса.

– Возможно, Бэкона и Шекспира путали? Кого-то из них считали самозванцем?

– Ты действительно не знаешь, кто такой Шекспир?

– Ты сказал, что поэт. Литература меня никогда не интересовала, тем более, поэзия.

– Но ты права: есть такая историческая сплетня, что они – одно лицо.

– Они оба писали сонеты?

– Тогда все писали сонеты, – улыбнулся Гай. – Только Джон Донн из вредности писал элегии.

– Это что, игра такая была? Писать сонеты?

– Да. Но игра только для своих, потому что у нее очень непростые правила: в сонете должно быть ровно четырнадцать строк и нельзя повторять слова. А сами строки рифмуются между собой в строгой последовательности: первая с третьей, вторая с четвертой, а последние две – между собой.

– Сонет тоже, что ли, шифр? – спросила Амико.

– В каком-то смысле. Видишь? – сказал Гай, доставая правой рукой початую бутылку виски откуда-то из недр книжного шкафа, а левой пытаясь вытащить ручку из-под кучи бумаг, записок и книг. – Мы имеем схему рифм, шифр Бэкона и 154 сонета Шекспира, то есть в нашем голосовом пароле два ключа – сонетный и цифровой.

Теперь вернемся к нашему коду: 4a – смотрим первую строку в сонете номер четыре: Thy bosom is endeared with all hearts.[22] Нам нужна первая буква первой строки – это “Т”. Теперь, открывай сонет номер 33, вторая строчка: Each trifle under truest bars to thrust, нужная нам буква – «E».[23] Далее в коде поставлен самый первый сонет и первая строчка 1а: A women’s face with nature’s own hand painted.[24] Сейчас получается TEA… Идем дальше… Сонет 7, первая строчка: My glass shall not persuade me I am old.[25] И опять сонет 10, но первая строка, читаем: Since brass, nor stone, nor earth, nor boundless sea. Осталось дописать четыре буквы: сонеты 31, 57, это буквы O (Or as sweet-season’d showers are to the ground[26]) и L (Let not my love be call’d idolatry).[27]

И последние буквы сонета 11 и 100 «V»[28] и «O».[29] Сложим все выбранные буквы и получим “teamsolvo”. Полагаю, это и есть слово, которое откроет книгу.

– А если не сработает, какой у нас план Б? – Амико сидела ногу на ногу и недовольно смотрела на Гая.

– Запасного плана нет. Придется попробовать. Или попробовать несколько раз, у меня, в сущности, вечность в запасе. Так что план Б для меня неактуален. А теперь лучше поспешить, если мы опоздаем на торжественный обед по поводу окончания гонок, нам придется объяснять всю нашу жизнь.

Очень длинный день

Они вошли в «Лисий зал» в тот момент, когда оркестр заканчивал играть таротский гимн. Все стояли вокруг круглых столов, расставленных по всему залу. «Лисий зал» находился в центральной точке поместья, это совпадало с центром Тарота, и, согласно расчетам местных представителей трех конфессий, с древним центром мира до Заката. Под потолком небесного цвета было с десяток огромных золотых шаров, покрытых патиной. Зал был круглым, по его границе шла колоннада, а внутри располагалось девять дверей, на каждой – герб одного из девяти таротских кланов. Как и всегда, у дверей стояли гвардейцы, сегодня они были в парадных мундирах и ушанках из черного бархата.

От каждой двери к центру были организованы проходы между тесно расставленными столами, в центре оставалась небольшая круглая площадка, вымощенная серо-голубой мозаикой. Здесь сейчас стоял миниатюрный китаец с колокольчиком в одной руке и мечом в другой. Амико дернулась, забыв, что ее меч лежал спрятанный под кроватью в ее комнате, а сама она была в черном до пола узком платье с белым, похожим на взбитые сливки, воротом под самый подбородок, в котором чувствовала себя отвратительно.

– Не нервничай. Это просто Цзэ.

– Кто?

– Мастер Ритуалов. Занимается рассадкой… Ох черт, – вдруг сказал Гай и потер лоб ладонью, – совсем забыл. Танец. Древняя таротская традиция после гонок.

– Традиция? Танец? – Амико яростно посмотрела на Гая.

– Говорю же, забыл… Мне точно было не до этого. Я не думал, что мы выиграем. Ну хоть какой-то танец ты знаешь? Японский?

– Я? Мы что, должны танцевать? – Амико начала не на шутку злиться. Гай чувствовал жар в ее руке, которую он не давал вырвать из своей.

– В общем, – продолжил он примирительно, – по традиции выигравшая команда должна исполнить танец. Считается, это поддерживает порядок во вселенной, по-моему, ничего страшного, Цзэ сейчас объявит.

И, действительно, Мастер ритуалов вышел в центр и для начала крутанулся на месте вокруг самого себя, с мечом в руке. Вышло довольно эффектно, и многие зааплодировали. Цзэ подпрыгнул, перекувырнувшись в воздухе, приземлился на ноги, прочертив в воздухе дугу мечом, и замер. Теперь уже все смотрели на него, тогда он поклонился и произнес:

– Приветствуем победителей.

Он отошел назад, освобождая место для Амико и Гая.

– Послушай, – он притянул ее к себе на мгновенье. – Просто поверь: танцевать – не сложнее, чем убивать. Очень, в сущности, интуитивная вещь.

– Не знаю, что я с тобой потом сделаю, – пообещала Амико.

Они прошли вперед под самый купол. Наступила тишина.

– Что будете танцевать? – спросил Цзе, выполнив какие-то замысловатые движения руками.

– Вальс, – кивнул Гай.

– Вальс! – объявил Цзе и зазвонил в колокольчик.

– Это еще что за…

Но Амико не успела договорить.

– Делай в точности, что я тебе скажу. – Он обнял ее, прижимая к себе, и начал тихо шептать: – Шаг назад с правой ноги, поворот, теперь в сторону с левой… и снова поворот, на мой счет: раз, два, три, раз, два, три…

Со стороны казалось, что он говорит ей что-то очень важное, потому что она слушала с огромным вниманием. Они медленно двигались внутри круга, и все смотрели на них. Вот лицо Тамерлана, его сжатые в презрительной полуулыбке губы, бесцветная Лора, стоящая за его плечом, Долорес с отстраненным, немного сонным лицом, рядом с ней Базиль, его белесые глазки смотрят как будто сквозь тебя. Но Амико не замечала их, впервые в жизни потеряв контроль над тем, что происходит. В руках Гая и под эту музыку, которую она никогда не слышала раньше, она чувствовала, что ее влечет какая-то мягкая и непреодолимая сила и можно просто расслабиться и отдаться этому потоку. И Амико не могла сказать, что ей это не нравится, а когда музыка прекратилась и все стали аплодировать, она испытала вдруг разочарование.

– Хорошо получилось, – сказал Гай. – Ты правда никогда раньше не танцевала?

– Нет, я и не уверена, что это был танец.

Гай и Амико остановились ровно на круглой мозаике в виде перекрещенных ключей. Под торжественную барабанную дробь гвардейцев мэр де Бюсси надел им на шею ордена на широких атласных лентах и пожал руки. Потом, слегка нервничая, произнес прочувствованную речь по поводу заслуг Долорес перед отечеством и о важности сохранения гонок как искони таротской традиции, а также роли традиционного таротского спорта в постижении национальной самоидентичности. Добавил, насупившись, что для него лично большая радость, что сегодня к этому освященному предками обычаю смогла прикоснуться иностранка.

– Ты вряд ли на это рассчитывал? – спросила Амико. – Теперь я не случайное лицо в толпе гостей, а герой дня. Это проблема.

Гай покачал головой:

– Победить в гонке, обойти Тамерлана – слишком сладкая месть, чтобы от нее отказаться. Подождем до полуночи и попробуем пробраться в кабинет.

Гаю казалось, как в детстве, что обед никогда не закончится. Он без аппетита, автоматически, ковырял еду в сменяющихся тарелках. Шла восьмая перемена блюд.

По протоколу время говорить речи давно закончилось, но над столом поднялся, покачиваясь, немецкий герцог. Он постучал краем столового ножа по бокалу, при этом несколько раз промахнулся, но, на какой-то по счету раз попал, и хрусталь зазвенел. Все стихло, герцог поднял бокал в направлении Амико и сказал:

– Фор мазэ раша!

– Что это значит? – шепотом спросила Амико.

Гай пожал плечами:

– Это древнее таротское пожелание удачи, если дело твое безнадежно, но ты хороший человек.

– А почему он это мне сейчас желает?

– Потому что в Тароте люди выживают не благодаря, а вопреки, – ответил Гай. – И такое благопожелание подходит для любого случая, ну, или праздника. Но сейчас это, конечно, перебор, подлизывается на всякий случай, старый подхалим.

Пошел ободряющий гул голосов, все обнимались и некоторые даже целовали друг друга трижды, «крест на крест», – пояснил Гай. Амико хотела спросить, что это значит, но потом передумала.

Оркестр заиграл туш, и несколько человек прислуги начали заталкивать в зал тележку с праздничным тортом. Амико смотрела, как в зал въезжает стоящая на белой скатерти белоснежная глыба торта в форме Великого Сфинкса с лицом Долорес. Впустили журналистов, которые уже добрых пару часов томились под дверями и ждали, когда разрешат съемку для хроники. Они окружили торт и сделали, наверное, несколько сотен снимков, вспышки слепили глаза. Сразу после журналисты организованно и молниеносно исчезли. А официанты начали резать сфинкса и разносить десерт.

– А голова? – спросила Амико, с интересом наблюдая, как отрезанную голову ставят на отдельный поднос и накрывают высокой стеклянной крышкой.

– Голову не едят, – кивнул Гай. – Ее потом в музей отнесут. Уже десятая голова будет. – Он облизнул ложечку.

– Еще одна древняя традиция? – спросила Амико.

– Неа. Это то, что я называю культ личности.

Немецкий герцог уснул в кресле. Рядом компания молодых таротцев все еще обсуждала гонку, подогревая себя шампанским. Долорес разговаривала с мэром. Оркестр играл, как заведенный, официанты накрывали к чаю.

– Пора, – Гай стал отстраненным и сосредоточенным. Он поднялся и быстро пошел к выходу. Амико едва поспевала за ним в дурацком вечернем платье, что ни вечер, то платье, она за всю жизнь столько раз их не надевала.

Они обошли поместье со стороны парка, по дороге зашли в подвал Гая, Амико переоделась в привычную одежду и вздохнула с облегчением. Еще через несколько минут они были у северной башни, где на самом верху под крышей располагался кабинет. Это была узкая башня, местами увитая плющом, внизу к ней очень кстати примыкала старая отвесная лестница.

– Лестницу сегодня принесли – заменить стекло в разбитом витраже. Из-за суеты со званым обедом унести не успели. – Гай улыбнулся. – Пришлось с этим витражом немного повозиться накануне.

Амико подошла вплотную к стене, проверила на прочность пару ступеней. Лестница дрогнула, но выдержала. Небо затянуло тучами, и Гай, который остался стоять на том же месте, с трудом различал Амико: ее тонкая фигурка в черном почти полностью сливалась со стеной.

– Самое сложное – подняться по куполу, – сказал Гай из темноты. – Единственное окно, которое можно открыть, расположено во второй четверти купола, сразу над лестницей. Возвращаться лучше тем же способом. Нужно открыть ящик стола и произнести наше слово из шифра прямо над ним. Я вернусь на праздник, присмотрю за Долорес.

Амико не ответила и начала взбираться по лестнице. Гай стоял какое-то время внизу и смотрел на нее, когда она добралась до середины, он развернулся и пошел прочь.

Амико забиралась все выше. Старые ступени, казалось ей, были все трухлявее. Она сперва проверяла их рукой и только потом поднималась дальше. Наконец, лестница закончилась, и Амико дотронулась рукой до бордюра у основания купола, замерла, вглядываясь через цветное стекло витража внутрь кабинета, посветила фонариком. Тонкий луч света выхватил кусок стола, осветил книги в шкафу, холодный камин.

Она выключила фонарик, недолго передохнула, дав себе минуты полторы. Потом примерилась, подтянулась на руках и, опершись коленом, поднялась во весь рост на узком бордюре. Отсюда вправо было недалеко до окна, нужно сделать всего пару шагов по краю. Медленно двинулась, опираясь о перехлесты витражных рам, дотянулась рукой до окна и слегка толкнула раму внутрь. Та скрипнула и поддалась. Амико выдохнула, затаилась, затем надавила снова, и окно распахнулось, чуть стукнув легкой рамой.

До пола было метра три – если повиснуть на руках, не так высоко прыгать.

Амико пролезла сквозь узкое окно, соскользнув, повисла на руках, как кошка, мягко спрыгнула вниз. Звук удара при приземлении заставил ее замереть. Подождала, сидя на корточах, не двигаясь, прислушиваясь, нет ли шагов поблизости, но было очень тихо. Она выпрямилась и стала осматривать кабинет. Все, как сказал Гай: стол, портрет, шкафы с очень древними по виду книгами. Амико обошла стол, попробовала открыть ящик: заперто. Замок выглядел простым, достала нож, вскрыла ящик, потянула на себя. С тихим хрустом он открылся.

Внутри было пусто. Амико склонилась над ним и тихо сказала:

– Teamsolvo.

Потом повторила громче: Teamsolvo – и… ничего не произошло.

Чем дольше Амико была в Тароте, тем сильнее на нее действовала местная атмосфера. Это было состояние дурного морока, которое разделяли здешние люди, читавшие во всем знаки судьбы, предназначение и божественный замысел. Она нахмурилась от досады, что и вправду поверила: невидимая книга, шифр Ватикана… Как бы над ней посмеялся Симун Сэ.

Амико набрала Гая:

– Ничего не вышло.

Он молчал.

– Гай?

– Подожди…

– Гай, я собираюсь уходить.

К ней вернулось ее обычное состояние: все под контролем, никаких вам больше сказочек.

– Я сказал, подожди!

Он говорил очень тихо, без выражения. Мать все еще беседовала с мэром, теперь к ним присоединился Базиль – Герцога увели, официанты по новой разливали чай. Но через двадцать минут Долорес встанет, и ужин будет завершен.

Он медленно вытащил ручку и написал на салфетке «T E A M S O L V O». Покрутил салфетку по кругу. Официант поставил перед ним чашку чая, закрыв половину слова так, что он видел только фрагмент «T E». И тут он понял.

– Амико, это же TE ABSOLVO! Отпускаю тебе твои грехи! Последние слова в исповеди. Два слова, а не одно, и вместо M – B. Это третья строка седьмого сонета, а не первая. Я думал двойное «а» в коде – случайная опечатка, но я ошибся!

Какое-то время он слышал только свое дыханье.

Потом Амико сказала:

– Te absolvo.

И Гай перестал дышать. Он поднял глаза и столкнулся с внимательным взглядом матери. Она не любила, когда за столом кто-то использовал телефон. И сейчас по ее глазам Гай понимал, что еще секунда – и она будет в ярости, если он не положит трубку.

– Не может быть – прошептала мрачно Амико.

И еще через несколько долгих секунд:

– Гай, я ее вижу…

– Отлично, – выдохнул он. – А теперь быстро убирайся оттуда. Встретимся у меня в подвале.

Гай нажал отбой на телефоне, краем глаза увидел, что мать поднялась и пошла к выходу.

По его подсчетам, Амико должна была появиться у него минут через двадцать.

Он почти в шаге от своей цели. Резко встав из-за стола, столкнул бокал с шампанским, который разлетелся по мраморной плитке. Он так долго мечтал, как изменится его жизнь, когда он вырвется из Тарота… Но теперь ничего особенного не почувствовал. Только от одной мысли никак было не избавиться: тот разговор Долорес с Базилем.

В этом странном состоянии возбужденного бесчувствия он не заметил, как дошел к себе и бросился в кресло. Так он сидел какое-то время со стаканом виски в руках, не притрагиваясь к нему, запутавшись в смутных мыслях, как в прибрежной, режущей острыми краями осоке.

За дверью раздался шорох и в следующую секунду она распахнулась. Амико шагнула через порог со свертком в руке.

Она сбежала с лестницы, подошла к столу и положила сверток. Гай с осторожностью стал разворачивать темно-зеленый бархат. Раскрыл книгу, склонился и начал листать. Потом вдруг замер на мгновенье, поежился, как будто увидел привидение. Пробормотал:

– Да, это она.

Закрыл книгу и отодвинул от себя. Затем наклонился и, вытащил из-под стола черный портфель с красной биркой. Завернул книгу обратно в бархат, вложил в портфель и запер замок на портфеле крошечным ключом. Протянул ключ Амико и спросил:

– Перевозчик уже в Тароте?

– Еще нет, – Амико посмотрела на часы, – Ее самолет приземлится через четыре часа. Я поеду в аэропорт передать ей портфель.

Гай как-то рассеянно потер лоб.

– И когда она теперь исчезнет? – спросила Амико.

– Она не исчезнет. По крайней мере, пока ее заново не запечатать.

– Запечатать? Ты считаешь, что есть еще и обратный код?

– Да. И я, кажется, знаю, какой. Но к черту меланхолию, давай-ка праздновать!

Он улыбнулся и взъерошил волосы рукой. Встал с кресла и вдруг снова стал серьезным. Они стояли, как школьники, опустив руки по швам, и смотрели друг другу в глаза.

Для Амико любовь сводилась к сексу и была похожа на сложную поножовщину. В стиле «от вас останутся только череп и ребра. Нормально, нам достаточно». Она тщательно, до маниакальности берегла свое одиночество.

Гай молча смотрел на нее, а ей вдруг показалось, что она впервые встретила того, кто не собирался бороться с ней, присвоить или убить. И почувствовала то, что сперва не имело названия, но потом она объяснила себе как благодарность.

– Я… Ты знаешь… Я…

– Ты никогда раньше не занималась сексом? – догадался вдруг он, сам до конца в это не веря.

– Мне это было не нужно.

Гай целовал ее лицо, очень медленно, как будто боясь, что она исчезнет, растворится в ночном сумраке. И отстраненно, как сквозь сон, сказал:

– А хочешь… – задержал дыхание, – попробовать?

Псевдокарантин

Амико уехала на встречу с перевозчиком, и Гай не знал, чем себя занять. Он так нервничал, что никак не мог отвлечься. Пошел в халате на кухню что-нибудь съесть, но не смог себя заставить. Решил сварить кофе. Прислуга куда-то подевалась. Впрочем, Гай был слишком занят своими мыслями, чтобы всерьез озаботиться тем, что на кухне никого нет.

Пенка на кофе поднималась медленно, Гай смотрел на нее и тихо злился. И тут ему на глаза попалась раскрытая утренняя газета «Голоса Тарота», на первой полосе красовался большой заголовок красными буквами: «Крысиный зов». А под ним чуть мельче шел текст: «С первого ноября Тарот закрыт на въезд и выезд. Этой ночью была зарегистрирована вторая смерть заболевшего после укуса крыс. Правительство устанавливает двухнедельный карантин и комендантский час, которые, возможно, будут продлены». Новость заканчивалась призывом волонтеров присоединиться к рядам официальных крысоловов.

Карантин. Он не мог поверить. Сел на стул и прочитал еще раз. Газету отпечатали под самое утро. Как это возможно? Она знает! Это не может быть просто совпадением. Он стал ходить с газетой в руках взад-вперед, кофе убежал и с шипеньем залил плиту. Гай чертыхнулся, выключил плиту и бросился вон из кухни.

На лестнице он чуть не столкнулся с горничной матери.

– Где моя мать? – спросил он не поздоровавшись. Она испуганно всплеснула руками, махнула в сторону розовой гостиной и побежала по лестнице вниз. Он шел так быстро, что чуть не спотыкался, путаясь в полах халата, и, наконец, почти вбежал в комнату, уставленную розами. Гай давно не заходил сюда и уже забыл, что каждый день, пока сад цвел, в розовую гостиную приносили свежие цветы. Аромат ударил ему в голову, и он резко встал посреди гостиной.

Мать сидела, удобно откинувшись в кресле напротив окна в парк, и пила чай. Повернула голову на шум и теперь смотрела на него молча, осуждая его растрепанный вид и бесцеремонность, ожидая, что он скажет в оправдание.

Гай выдохнул:

– Мама, крысы – твоих рук дело?

Он смотрел, не отрываясь, ничего не изменилось в ее лице. Наконец она разжала губы и медленно, отделяя слова, произнесла:

– Доброе утро. Давай только без драмы, Гай. Крысы – всего лишь инструмент в управлении страной в сложные времена. Все должно быть на своих местах. И только это по-настоящему важно. Крысы – на своем месте.

– Люди умирают, – Гая сжал зубы до неприятного скрипа в ушах. – Как ты можешь так поступать?

– Люди всегда от чего-нибудь умирают. И глупо этим не воспользоваться в государственных интересах.

– Это так… – Гай схватился за голову, пытаясь подобрать слово.

– Цинично? Вовсе нет. Просто сильный ест вкусного. А то, что не гнется – ломается. – И она отвернулась к окну, показывая, что разговор окончен.

Te dejo a mis fantasmas[30] | А теперь оставь меня моим призракам

В то утро Амико только что приземлилась в Нью-Йорке. Холод и снег приводили ее в состояние высшей степени раздражительности. Она так посмотрела на таможенника в ответ на вопрос, не везет ли она чего-нибудь запрещенного, что тот, почувствовав идущую от нее дурную силу, сам откатился в кресле в сторону, примирительно зевнув.

Проходя сканеры паспортного, карантинного и еще черт знает какого контроля по прилете, она мечтала только об одном: закинуть чертову книгу в офис и скорее попасть к себе. В квартиру над Центральным парком, отключить все девайсы, на ходу снимая одежду, дойти до кровати, упасть в черные простыни и, глянув на верхушки деревьев, погрузиться в черную чертову ночь.

Она вышла из аэропорта. Лил дождь, была толчея, под ногами грязь несусветная. Но так хорошо было вернуться в Нью-Йорк. Здесь, в этом мире, она чувствовала себя на месте, сложно сказать, было ли это ее место, но, по крайней мере, она сюда подходила. Не то, что в Тароте, где ей казалось, что она, как неправильный пазл, все время криво встроена. Сесть в нью-йоркское такси было просто и естественно, как дышать.

– Откуда летите? – поинтересовался таксист.

Автопилотников не осталось, и Амико, страшно не желая провести еще хотя бы минуту в порту, взяла старое такси. За рулем был молодой парень в бейсболке.

– Стокгольм. И даже еще дальше. Сибирь.

Он восхищенно присвистнул:

– И как там? В Сибири?

– Как на Марсе. Внешне кажется пригодным для жизни, но кислорода нет, и тебя окружают марсиане.

Сказав это, она физически ощутила вкус таротского воздуха, который вызывал в ней ноющее чувство тоски. Особенно после того, как она пробыла там тягостную неделю в ожидании возвращения Гая, когда сходила с ума от скуки и вынужденного бездействия, развлекая себя воспоминаниями. По утрам она пыталась читать таротскую прессу, в полдень пила чай с Долорес, после унылого обеда в гостиной – часами играла в шахматы на деньги в интернете. Довольно быстро набрала топовый рейтинг, и через неделю с ней не хотел играть никто. В этот момент вернулся Гай, иначе бог знает, чем ей бы пришло в голову заняться. Не таким безобидным, как шахматы.

Сразу после того, как Амико передала книгу перевозчику, все развернулось не по плану. Тарот закрыли на карантин. Ева успела вылететь из Тарота, но застряла в Московии, пытаясь найти хоть какой-то ближайший к Европе рейс. На вылете из Тарота ее отследили по камерам в аэропорту таротские спецслужбы, Долорес собрала сыновей и приказала любой ценой вернуть книгу.

Амико смотрела, как Гай кидает вещи в спортивную сумку.

– Я прикрою твоего перевозчика, а она пусть поторопится. Свяжись с ней, только не свети меня. Она должна думать, что она сама по себе.

Когда Гай нервничал, он чаще обычного проверял пистолет во внутреннем кармане пиджака.

– Может, мне забрать у нее книгу?

– Нет. Тогда Долорес поймет, что перевозчик – подставное лицо. Для начала постараюсь вывести нас с Тамерланом из игры, потерять ее след. А потом ты заберешь посылку. Тебе придется остаться в Тароте и ждать моего возвращения.

По какой-то непонятной причине Долорес никому не сказала о пропаже, кроме сыновей. По привычке искать второе дно Амико размышляла, что потребует Ватикан от Хранителя, потерявшего ценную единицу хранения. Какую жертву?

Вид Нью-Йорка за окном успокаивал, Амико вытащила телефон и написала в мессенджер: «Гай, я вернулась в НЙ. Еду в офис отдать посылку. Напиши, когда вылетаешь». В Тароте было три утра, но Гай ответил сразу. Написал одну строчку: «Пока не знаю. Я должен покончить с прошлым, выяснить, как погибла Мира».

Амико почувствовала неприязнь к этой мертвой женщине. Несколько минут размышляла, отчего та, которая ничего не сделала для него, даже мертвая оставалась предметом его заботы. Не стала отвечать. Гай послал сердечко. Амико оставила сообщение непрочитанным.

Такси остановилось возле башни Трампа, она вышла с портфелем под мышкой, прошла через охрану и поднялась в пентхаус.

Перед кабинетом Симуна Сэ сидели адвокат и доверенное лицо Сэ – Марио Боргезе, толстяк с лысиной, который славился тем, что не проиграл ни одного дела – и двое молодых аналитиков, глянцеватых и самоуверенных наглецов. Амико улыбнулась Авроре, личной секретарше босса, Аврора кивнула ей без улыбки, встала и под угрюмыми взглядами Марио и аналитиков открыла дверь в кабинет. Потом, как-то нервно дернув плечами, спросила:

– Ты же ненадолго?

– Отдам посылку – и сразу спать свалю, – разозлилась Амико. – Он разве не сказал?

– Да-да, – смутилась Аврора.

– Что у вас тут за история? – спросила Амико сквозь зубы, кивая на адвоката.

Аврора скривила пухлые губы.

– Похоже, новый иск из-за смерти от наших капсул. Но на этот раз кто-то известный и все серьезней, чем когда-либо. Сэ чертовски не в духе.

Амико приставила меч к стене, сняла сапоги, кинула их небрежно у порога и вошла.

Здесь было все как всегда, но в этот раз слышался приятный шум падающей воды. Амико осмотрелась: по стене слева с потолка в водоем стекала вода. Водопад был тихий, вкрадчивый, и чувствовался легкий бриз, как на море.

Она пошла через песочный мост вперед, к столу, где спиной к ней, лицом в Центральный парк, стоял Симун Сэ. Он был без аватары. Амико использовала в свое время все свои связи, чтобы раздобыть фото босса до Заката. Сэ оказался обладателем довольно заурядной европейской внешности: с неприметным лицом, среднего роста, с бесцветными льняными волосами и такими же белесыми ресницами и бровями.

Амико подошла к столу. Сэ повернулся, на нем были тюрбан сикха, белые брюки и длинная белая рубаха с круглым воротом на пуговице у горла.

– Водопад? Красиво, – сказала Амико.

Сэ был задумчив:

– Многие считают меня очень богатым человеком. Что думаешь ты?

– Думаю, что вы – очень богаты, – согласилась она и добавила: – Просто ваше богатство уходит на то, чтобы содержать ваше богатство.

Сэ неискренне вздохнул:

– Верней и не скажешь, иной день я чувствую себя пропащим бедняком.

Амико выложила книгу на стол. Он спокойно кивнул. Но его глаза сверкнули даже не удовольствием – нет, а страстным восторгом. Потихоньку пододвинул сверток к себе, но не открывал. Садясь за стол, спросил Амико:

– Ну что там, в Тароте?

– Ну а что там может быть, – ответила Амико, усаживаясь на диван и закидывая ногу на ногу. – Мракобесие, нищета, крысы, налоги, всем заправляет Долорес.

– Что Долорес? – Сэ сощурил свои белесые глазки. – Постарела?

– Не знаю, босс.

– Значит, постарела. Dushenka Долорес, – произнес он, разворачивая книгу.

– Вы не говорили, что знакомы, – тихо сказала Амико.

– Знакомы, – как эхо, повторил Сэ, глядя куда-то внутрь себя. – Да нет, встречались пару раз, давно.

– Босс, а зачем нам вообще офис в Тароте?

Симун Сэ развернул сверток с книгой и уставился на обложку. Не глядя на Амико, переспросил:

– Что ты сказала?

– Я спросила, какого черта нам нужен офис в Тароте? Крысами торговать? В Московии хотя бы есть питьевая вода и дерево, а в Тароте и того нет.

– Амико, Тарот серьезно недооценен.

Он надолго умолк, листая книгу.

– Я пойду? – не выдержала Амико через несколько минут вежливого ожидания.

– Да. Нет, – рассеянно ответил Симун Сэ. – Зашифрована последняя часть – та, что мне нужна, про растения. Что Гай говорит?

Амико покачала головой:

– Со мной он про это вообще не говорил.

– Плохо, – Сэ вдруг встал и начал нервно ходить взад-вперед. – Когда он будет в Нью-Йорке?

– Я вообще не уверена, что он собирался. – Амико сидела со скучающим лицом.

– Мальчик ведь хорош в шифрах, ты говорила? Сможет расшифровать.

– Он выполнил все, что мы просили. Не думаю, что захочет делать что-то еще, учитывая обстоятельства.

– Что-то ты о нем стала так заботиться? – Сэ больше не выглядел рассеянным, он цепко смотрел в лицо Амико.

– Ничего личного, босс. Просто мы бабки уже перевели. Гай может завтра вообще исчезнуть. Насколько я понимаю, таков его план.

– Ну ты-то его найдешь легко. – Он все еще оценивал ее реакцию с холодным интересом. – Хотя, к черту Гая. – Сэ резко захлопнул книгу. – Оставим как запасной вариант, время сообщить новости Карлу.

– Карлу?

– Старик Карл. Наш дорогой профессор. – Сэ потер руки. – Он, конечно, человек деловой, попросит процент от бизнеса, но в шифрах ему нет равных.

– Зачем вам книга, босс? Я думала, для коллекции.

– Коллекции… – фыркнул Сэ. – Я что, по-твоему, похож на этих выживших из ума старикашек, которым в радость обладать куском старья? Лишь бы держать в руках время за пределами их короткого века?

– Человек, – продолжил он с презрением, – жалкое существо, не умеющее справиться даже со своими эмоциями. Но в ближайшие 10–20 лет небольшая, очень небольшая часть людей сможет обрести бессмертие, бессмертие и сверхразум для себя, своих детей. Кто откажется от такого, кто будет это запрещать? Попытка помешать обрести кому-то бессмертие – убийство!

Амико закатила глаза. Эта была часть ее работы, с которой она справлялась плохо – слушать монологи босса. Все так или иначе сводилось к мечте о мировом господстве. Она диагностировала это как хорошо систематизированный доминирующий бред. Прорывало босса не так чтобы очень часто, но каждый раз было так скучно, что она боялась уснуть.

Сэ между тем продолжал:

– Мне совсем не важно, будут ли все равны, более того, неравенство должно сохраняться. Наше главное препятствие на пути к настоящей свободе – смерть.

К счастью, он внезапно умолк, и Амико выдохнула. Иногда он мог говорить и полчаса, и прервать его было невозможно. Надо бы потихоньку убираться.

– Я пойду? – спросила она снова.

Но в этот момент Сэ нажал кнопку спикерфона и сказал:

– Видеозвонок Карлу Найтмеру.

Пошли гудки. Амико не понравилось, что сейчас он навязал ей разговор, к которому она была не готова, тем более, никого по имени Карл Найтмер из окружения Сэ она не знала.

На большом экране, развернувшемся прямо в воздухе справа от стола, появилось изображение мужчины с обветренным, острым, как лезвие, лицом. Он плыл на катере. Картинка подпрыгивала, когда катер бился о волну, на лицо падали пряди волос. Он посмотрел в камеру и улыбнулся идеальной улыбкой киноактера:

– Сколько лет, сколько зим!

Амико поразили его пронзительно голубые глаза.

– Карл, я по делу. Книга у меня, – самодовольно отозвался Сэ. – Она самая, «Красный дракон».

Ничто не изменилось в лице незнакомца, он только снова улыбнулся:

– Ты всегда был удачливее меня. – Потом выдержал паузу. – Но позволь спросить: ты уверен, что у тебя оригинал?

– На оригинале книги, как ты знаешь, стоит печать Хранителей. Печать поставили после того, как к ней уже никто не имел доступа. Ну, кроме нашей дорогой Долорес. – Сэ поднес к камере книгу, раскрыв на странице, где была печать.

Карл молчал, рассматривая книгу. Потом сказал задумчиво:

– Печать я тебе такую сам могу нарисовать – не отличишь. – Ну, допустим, это оригинал.

Из-за туч вышло солнце и осветило его лицо. Амико снова поймала себя на мысли, что в его внешности было что-то противоречивое, алогичное. И теперь она поняла: для скандинава он был слишком смуглым, и на этом темном лице сияли ярко-голубые глаза.

А Карл утвердительно добавил:

– Ты звонишь мне не для того, чтобы похвалиться.

– Узнаю старину Карла, – ухмыльнулся Сэ. – У меня есть предложение, ты расшифровываешь формулу из книги Войнича, мы производим таблетку счастья, и я даю тебе долю в бизнесе.

– Дай подумать, – Карл улыбался. – Десять процентов – не мой масштаб. И я должен быть уверен в экономической целесообразности нашего стартапа. А то мне птичка напела, что твой текущий бизнес вот-вот пойдет ко дну и новая таблетка тебе ооочень нужна, прямо вопрос жизни и смерти, хотя я никогда не понимал, что это значит.

Сэ поморщился, но смолчал:

– Карл, в этот раз я не буду жадничать. Двадцать.

– Какая щедрость, – продолжал улыбаться Карл.

– Я ведь могу найти и другого шифровальщика…

– Да? Это кого же? Парнишку Долорес? Он, конечно, не без таланта, но до меня ему далеко.

– Что ты знаешь про Гая? – деловито осведомился Сэ.

– Неужели ты думаешь, что все эти годы я не следил за ней и мальчиками? – вкрадчиво чуть ли не прошипел Карл.

– Сколько ты хочешь?

– Семьдесят. И я заберу книгу. После расшифровки она тебе не нужна, использовать ее ты не можешь, хоть тебе и повезло ее заграбастать. – И это я – тот, кто сейчас проявляет настоящую щедрость, без меня ты никогда не расшифруешь формулу таблетки.

Амико поняла, насколько сильно Сэ разозлился – по тому, как он очень вежливо ответил:

– Я подумаю над твоим предложением. В конце концов, не факт, что и ты сможешь.

Карл лениво зевнул:

– До скорого.

Амико сидела на диване, и все ее инстинкты говорили, что лучше бы ей не слышать этого разговора.

Заживет все, кроме смерти

Амико встала, по обыкновению, в семь утра. После возвращения из Тарота прошел почти месяц, Карл действительно расшифровал формулу не то антидепрессанта, не то обезболивающего из книги. Она не особенно интересовалась подробностями, но Сэ теперь все время был страшно доволен и повторял на разные лады, что скоро все изменится, как только они произведут первую партию таблеток, начнется новая жизнь.

Через свою агентскую сеть Амико узнала, что две недели назад в Париже в уличной перестрелке случайно погибла Ева. Сэ было посокрушался, что потерял хорошего перевозчика, и вдруг посередине разговора сказал:

– Отправь-ка сообщение на номер Евы. Посмотрим, нет ли чего интересного на другом конце связи.

Амико кивнула, но решила пока не спешить. Как говорил ее отец, не буди лихо, пока оно о тебе не знает.

Все это время Гай почти не звонил и почти не писал, он был полностью сосредоточен на своих поисках и если и звонил, то ни о чем не говорил, кроме Миры. Амико так злилась, что последний раз они поговорили холодно, с тех пор от него не было ни слова.

В 7:15 Амико вышла на свою ежедневную пробежку по крышам. Снаружи стоял туман, поручни, балки, края – все было скользким от влаги, пару раз она едва не сорвалась: подвели наноперчатки, вышел, что ли, срок годности.

Много лет назад в декабре умерла ее мать.

Ровно через сорок минут Амико снова была у своего дома, пройдя самым коротким маршрутом. Проверила периметр, открыла люк, набрав код, спустилась по подвесной лестнице вниз и спрыгнула в холодную кухню. За окном над Центральным парком пошел дождь. Амико приняла душ, босиком, в халате прошла в кухню, нажала кнопку на кофемашине и, пока наливался кофе, смотрела, как бегут первые клерки, мамаши Парк-Авеню ведут детей в школу, на ступеньках в Метрополитен-музей выстраивается очередь туристов, полицейский патруль следует привычным маршрутом, а продавцы хот-догов уже открыли фургоны. Утро. Она любила утро. Дождь по-настоящему разошелся, и снаружи лило как из ведра. Амико сняла чашку с кофемашины и с первым глотком кофе почувствовала себя лучше. Лучше. Чем накануне вечером.

Зазвонил телефон. Она не хотела отвечать, это был босс – в такую-то рань, она поежилась от неприятного предчувствия. На экране развернулась картинка, Симун Сэ сидел, сложив руки на столе, с постной миной, как только она ответила, оживился, сказал деловито:

– Амико, мы потеряли Гая.

– Что значит потеряли?

– Похоже, он сгорел. Сейчас перешлю тебе запись, срочно выезжай, жду тебя в офисе.

Видео скачалось, Амико нажала на просмотр. Запись была плохого качества, но без сомненья, в кадре было поместье и дверь в подвал Гая. И там был сильный пожар: из цокольных окон валил черный дым и плясали языки пламени, Амико казалось, что пламя льется наружу через кирпичную кладку… Как он тогда сказал: «Люблю огонь…»

Она медленно опустилась на пол, посмотрела на часы. У нее есть пять минут. Потом ей нужно собраться и поехать на встречу с боссом, она сидела на полу и не могла заставить себя встать.

«Никогда не экономь на антураже, дорогой костюм – идеальное прикрытие, а если тебе плохо, твой костюм должен быть безупречен», – так говорил отец Амико. Сейчас ее костюм одобрила бы и английская королева.

Амико вышла из такси и начала подниматься по лестнице.

Когда она вошла в пентхаус, Симун Сэ раскладывал подушки на новом диване. Он принарядился: в зеленом военном френче, брюках-галифе и высоких сапогах, эта его аватара была меньше ростом, чем настоящий Сэ, и отчего-то у него были большие густые усы и крупный нос.

В помещении было изрядно накурено, и Амико закашлялась. Сэ внимательно изучил ее внешний вид и сообщил:

– У тебя лицо как разбитое зеркало…

– Не выспалась, – кивнула Амико.

– Ты уже сюжет посмотрела, да?

Амико показалось, что Сэ даже доволен. Он энергично ходил по кабинету, потирая руки.

Она повторила:

– Откуда видео? Мои источники пока молчат.

– Да-да. – Сэ с удовольствием закивал головой. – У меня там есть еще один карманный бизнес. Эксклюзивные поставки день в день новых коллекций из Парижа, модных новейших гаджетов из Нью-Йорка – для элитки Тарота, падкой на все дорогое и заграничное. Очень быстрая растаможка и дорогая доставка дроном по лучшим домам Тарота, включая Эльсинор. Не так много, но кое-что дроны приносят, а вчера вот – такая удача, целый пожар. Что же там происходит? Долорес уже наверняка обнаружила, что книги нет. Почему нет шума? Я был уверен, что начнется страшная суматоха, она подключит жандармов, внутреннюю безопасность, спецслужбы… Но тишина! Как это объяснить? Боится, видать, псов Ватикана.

– Может, она еще не знает о пропаже, не так много времени прошло, – неуверенно сказала Амико.

– Может быть, может быть, – повторил Сэ гнусаво. – Но кто-то же убил Еву раньше, чем мы. Так или иначе, пора устроить в Тароте небольшую заварушку. Для начала… – он потер руки, – ты успеваешь на похороны.

Братья

Долорес стояла перед зеркалом в холле в длинном черном приталенном платье. Ей было пятьдесят пять, она была очень красива. Она прилагала много усилий: спорт (ежедневная ходьба с утяжелителями), диетолог, девятичасовой сон, косметолог, дорогостоящая ринопластика в Париже, массажи, регулярные инъекции ботокса, гормональная терапия. Она по-прежнему очень хороша, но времена, когда от взгляда на ее лицо у смотрящего перехватывало дыхание, безвозвратно ушли.

– Всегда свежи, как роза, мадам, – услышала она за спиной надтреснутый голос Базиля.

– Прекрати подкрадываться, как смерть, старик, ты меня в гроб вгонишь.

– Нижайше прошу прощения, мадам.

– Уж больно ты желанный. – Поморщилась.

Она стояла и смотрела, как горничная, встав на стремянку, закрывает зеркало черной тафтой.

– Где мой сын?

– Доктор Паскаль считает, будет лучше, если Тамерлан проведет несколько недель в клинике, только после всестороннего обследования можно поставить окончательный диагноз. Доктор говорит, есть санаторий в Швейцарии, где впечатляющая статистика восстановления после таких нарушений.

Базиль был на пять лет старше, он знал много, почти все.

– Доктор Паскаль считает, что Тамерлану можно быть на похоронах. Возможно, это даже поможет ему что-то вспомнить.

– Пусть Паскаль зайдет ко мне завтра в обед.

– Да, мадам. – Базиль опять поклонился. – В вашем кабинете на столе я сложил все официальные телеграммы с соболезнованиями, которые пришли на сегодня. И еще, похоронный агент ждет вашего решения выбрать фотографию на обелиск.

Долорес покачала головой:

– Никаких фото не будет, только имя и даты. Ты сам все знаешь, Базиль, к чему эти вопросы.

– Но, мадам, это ведь особый случай.

– Да, – Долорес посмотрела на Базиля. – Именно так. Особый случай. И именно поэтому особенно важно соблюдать наши принципы, только так мы подаем пример. А теперь я должна поговорить с отцом Родионом.

– Он ждет. – Базиль открыл дверь и сделал знак рукой священнику, который сидел в коридоре. И вышел сам, медленно закрывая двери за отцом Родионом.

Отец Родион был в самом расцвете своих сорока. Долорес нравилось, как он одевался, в его внешнем виде, при всей его скромности, всегда сквозил необъяснимый шик, а ведь в монастырь попал с улицы, маленьким бродяжкой. Молчалив, услужлив не базилевской манерой червяка, а преданным служением вассала, избравшего себе хозяина и высшую цель, никогда не задавал вопросов, не суетился. В нем была идейность, которой так не хватало Базилю. Она давно подумывала, кем бы заменить старика, несколько лет присматриваясь к священникам в обители, и вот как будто удача, наконец, улыбнулась ей. Сперва подключила отца Родиона к проекту «Крысы». И он оказался не только лояльным: за годы в монастыре неплохо преуспел в изучении медицины, именно под его началом лаборатория после двух лет бесплодных усилий получила достойный образец селекции. Полученная крыса была огромной, агрессивной и полностью подходила целям Долорес. Этот вид можно было натаскать на чей-то запах, и наоборот: ни одного из Сентаво крысы укусить не смогли бы.

Долорес села напротив священника – прямая, спокойная. Расправила платье на коленях, разомкнула поджатые губы и, почти не глядя на него, начала:

– Наш разговор должен остаться строго между нами, дело щепетильное, на государственном уровне. Вы меня понимаете?

Тот молча кивнул, сказал густым басом:

– Господи помилуй.

Она продолжила:

– Прошу вас, возьмите контейнер, – показала глазами, – на столике у зеркала.

Священник неспешно встал, направился в дальний угол комнаты, взял белый пластиковый контейнер и спросил:

– Вы хотите, чтобы я открыл?

– Да, – ответила она, продолжая смотреть на свои руки.

Щелкнул замок. По комнате пошел тяжелый запах формалина.

– Как вы думаете, что это?

Отец Родион ответил не сразу:

– Челюсть.

Потом замок щелкнул еще раз.

Она как будто слегка кивнула сама себе.

– Тамерлан лечил… лечит – поправилась она, – зубы у парижского дантиста. Я хочу, чтобы вы отвезли контейнер в Париж.

– Вы сомневаетесь?

– Наоборот, – ответила она. – Когда происходят на первый взгляд случайные события – сомнений не остается. Но пока картина не прояснится, действовать будет преждевременно. И помните: упаси вас Бог сказать об этом хоть единой душе.

– Потребуется специальное разрешение для перевозки останков, – маленький контейнер в руках отца Родиона дрогнул.

– Да, конечно. – Долорес прикрыла глаза. – Документы передадут завтра. Поторопитесь.

Она оставалась неподвижной, пока священник не ушел, потом подняла руки к лицу и потерла виски. Ее лицо казалось спокойным, даже безмятежным.

На другой стороне ничего нет

27 декабря 2028 года. Рейс был полупустой. В дороге Амико размышляла о том, как надолго она теперь застрянет в Тароте и что замыслил ее босс. В аэропорту было малолюдно. Она давно считала смерть частью своей работы, как у врачей. Но сейчас ее беспокоило, как сильно она вцепилась в мертвого Гая и отказывалась отпускать.

Она вышла наружу. Все то же межсезонье, градусов 12 тепла, ни ветерка, серое низкое небо, воздух, каждый глоток которого как будто застревал в горле. Посмотрела на мобильный телефон, который не ловил сигнал. Таротский файерволл был убогий, обходить его не составляло труда, но Амико решила воспользоваться междугородним переговорным пунктом. Оттуда разговор можно будет в любой момент прервать, если возникнет необходимость. Один такой пункт был как раз по дороге, и она попросила таксиста остановить.

В помещении было пусто и пыльно. Тетка на коммутаторе дремала, и Амико пришлось ее разбудить. «В этом весь Тарот, – с раздражением подумала она, – сонная безучастность, сказка о веретене и спящей красавице, и пока принцесса спала, власть здесь захватили разбойники, и не было никого, кто разбудил бы ее».

– С Нью-Йорком? – сказала тетка сама себе с сомнением и подняла брови.

– Да, и можно побыстрее.

Сэ ответил почти сразу, как коммутатор брякнул и пошли гудки.

– Я на месте, – сказала Амико.

– Очень хорошо. Я тут тоже время даром не терял, собрал кое-какую информацию. Похороны в родовом гнезде в Эльсиноре. Там маленькая часовня. Почему не в обители? Ведь обитель – главный собор Тарота? К тому же ее личная резиденция. – Он говорил торопливо, отрывисто, перебивая самого себя.

– Ну, – буркнула Амико, – скорее всего, именно поэтому. С собором этим проблемы, он уходит под землю.

– Уходит под землю? – Симун Сэ расхохотался.

– А в часовне в Эльсиноре – местная чудесная икона «Все Возвращающая».

– Что возвращающая? – не расслышал он.

– Все, – вздохнула Амико.

– А, да, совсем забыл: его хоронят в закрытом гробу, то ли обгорел, то ли лицо объели крысы. Ты что-то говорила про местных крыс… Что с ними не так?

Повисло молчание, Амико пыталась подавить приступ тошноты.

– Алло? – спросила трубка.

– Это местная аномалия, они очень крупные, а по ночам сбиваются в стаи и нападают.

Сэ добавил задумчиво:

– Пожар был. Крысы. Как удобно… Подожди-ка, у меня вторая линия.

И на минуту или две наступила тишина. Когда Сэ вернулся к разговору, от его бодрого расположения духа не осталось и следа – трубка тревожно вибрировала:

– Есть новости: Карл вылетел в Тарот. Карл! В Тарот! Зачем ему в Тарот? Он туда за последние тридцать лет ни разу не совался. Это ниже его достоинства. Найди Карла, Амико, глаз с него не спускай! – и связь прервалась.

– Оплаченные пять минут закончились, продлевать будете? – спросила телефонистка. Амико положила трубку и вышла на улицу. Вот только этого психа Карла тут не хватало, а Сэ таким она даже и не слышала никогда.

Значит, похороны… Амико поправила меч на плече. Вся ее реальность сейчас сжалась до этих вот двух слов. Она сдалась и разрешила себе подумать о Гае.

Гай вызывал в ней чувство, которое ее всю жизнь учили презирать: жалость. Ее учили, что жалость унизительна, в ней нет достоинства. Жалеть своих друзей – унижать себя, жалеть врагов – унижать себя вдвойне. Но в тот день, когда она встретила Гая, и после, с каждым днем все больше и больше, ее охватывало чувство болезненного сочувствия, желание обнять его, защитить. От матери, от брата, от мертвой возлюбленной. Таким он казался ей несчастным. При всей его дикой натуре и любви к пистолетам она чувствовала в нем столько уязвимости… В Гае она вдруг увидела свою собственную боль, на которую у нее никогда не было права, боль, спрятанную так глубоко и так привычно, что она испугалась, когда ее в себе нашла. И вместо того, чтобы по привычке оставить прошлому прошлое, она больше не могла и не хотела ничего забывать.

Амико смотрела в темную бездну, все глубже уходя в воронку безнадежной тоски. И это безвольное погружение во тьму напоминало ей помешательство ее матери.

– В Эльсинор, – сказала она таксисту.

У церковной ограды стоял розовый лимузин Долорес, украшенный гирляндой из черных калл. Здесь, на старом кладбище, был родовой склеп семьи Сентаво.

У ворот в храм двое нищих бросились было к Амико, но что-то в ее лице их оттолкнуло, они остановились на полпути, отвернулись, расползлись, что-то шипя и подбирая вещи.

Амико поднялась по ступеням. Черные лаковые ворота храма были распахнуты. Внутри стояла толпа, женщины в черных платках, мужчины в черных костюмах. Гая убил Тамерлан, в этом она не сомневалась, подумала: с ним я разберусь быстро. Но лучше ей от этой мысли не стало.

Она протиснулась вперед, насколько было можно. Наконец в глубине, у самого алтаря, она увидела закрытый гроб, Долорес и рядом с ней неизменного Базиля. Базиль, вытягивая худую желтую шею, вертел головой, высматривая кого-то, священник пел и размахивал какой-то чашкой на цепочке, из которой шел дым. Все время от времени касались лба пальцами правой руки, сложенными щепоткой, потом груди и справа налево перемахивали плечи. Амико не очень понимала, когда надо, но с задержкой повторяла движения, и это было не лучшим в ее жизни прикрытием.

Она пыталась оценить обстановку, но кроме Долорес и Базиля никого не узнавала. Возможно, из-за этих черных платков, возможно, потому, что ее начало мутить от запаха ритуального дыма, который становился все сильнее. Какое-то время она так стояла, но дышать становилось труднее, голова налилась тяжестью, а пол под ногами стал таким зыбким, что было страшно ступить. Она понимала, что начинает привлекать внимание, развернулась, кого-то задев, и, стараясь не упасть, пошла к выходу.

У распахнутых дверей дым рассеялся, и она буквально наткнулась на Тамерлана и Лору. Тамерлан сидел в кресле-каталке и из-под полуприкрытых век наблюдал за происходящим. Амико всматривалась в его осунувшееся лицо с синяками под глазами, его нервные руки со сбитыми костяшками пальцев были как-то по-детски сложены на коленях. А Лора стояла за креслом мужа и держалась за ручки так, что, казалось, отпусти она их – упадет.

Амико поймала взгляд Тамерлана. Через несколько секунд что-то дрогнуло в ее лице, и она обратилась к Лоре:

– Что случилось?

– Мы не знаем, – Лора покачала головой. – Вам лучше поговорить с Долорес.

– Можно мне поговорить с ним? – спросила она с откуда-то взявшейся надеждой.

– Нет, – испугалась Лора. – Врач запретил.

– Можно, – вдруг произнес Тамерлан. – Я хочу.

Он сжал руки на подлокотниках кресла.

– Но ваша мать… – Лора побледнела.

– Я сказал, мне нужно поговорить, – сквозь зубы с нажимом повторил Тамерлан. Синяки под глазами были почти черного цвета.

– Но ты хотя бы знаешь, кто она? – растерянно спросила Лора.

Тамерлан помотал головой:

– Нет, но я как будто помню ее лицо.

Лора отступила от кресла и сложила руки на груди. Амико взялась за ручки и покатила коляску наружу настолько быстро, насколько позволяла обстановка.

* * *

Скатив коляску с церковного крыльца по мосткам, Амико вырулила к дорожке на кладбище и покатила кресло с Тамерланом вглубь – туда, где под деревьями их никто бы не увидел. Погост был засажен почти что лесом: что ни могила, то дерево. Это были преимущественно сосны, закрывавшие небо почти целиком, но попадались и рябины, орешник и елки.

Она дотолкала коляску до какого-то большого склепа и остановилась. Развернула так, чтобы смотреть Тамерлану прямо в лицо, села напротив на надгробие. Она не понимала, что спросить, и все еще было нехорошо от церковного запаха. Вдохнула сырой осенний кладбищенский воздух, чтобы собраться с мыслями, а когда, наконец она взглянула ему в лицо, Тамерлан вдруг сказал:

– Вообще-то я хотел посмотреть на свои похороны… – и усмехнулся.

– Гай! – Амико задохнулась, не могла поверить и уже поверила. Бросилась к нему. – Я знала, знала. – Прижала его ладони к губам, все еще боялась, закрыла глаза, целовала его руки, холодные, но живые, чувствуя каждую впадинку, черточку, трещинку.

Потом резко отстранилась, нахмурилась:

– Почему ты не сказал мне?

– У нас не так много времени. Они думают, что у меня, – он запнулся, – то есть у Тамерлана, временная потеря памяти, но сомневаюсь, что эта легенда протянет долго. Долорес не проведешь: она уже подозревает.

– Ты можешь ходить?

– Могу, каталка для создания образа. Физических повреждений нет, но у меня как бы все время кружится голова.

– Твое лицо? – только сейчас Амико поняла, что, увидев Гая в Тамерлане, узнав его в первое же мгновение, она не узнала его только потому, что у него, как у Тамерлана, теперь был сломан нос.

– Профилем пришлось пожертвовать. – Он опять усмехнулся. – Больше меня от него ничего не отличает.

Он продолжил:

– Когда мы вернулись ни с чем, не догнав твоего перевозчика, Долорес была в бешенстве. Про это ты знаешь. Я сказал, что перевозчику кто-то помогал: ее друг был с оружием, кто бы это ни был, он, конечно, оказался очень кстати. Иначе сомневаюсь, что мне удалось бы так легко помочь ей. Даже Тамерлан внезапно поддержал мою версию, но Долорес не слушала, только сказала, что мы не понимаем, как все плохо и будет еще хуже. Но мне было плевать. А потом она стала очень спокойной. Понятно, что моя смерть, смерть Гая, не произвела на нее впечатления, но на Тамерлана она имеет виды. По крайней мере, она ждет кого-то из Ватикана и Тамерлан ей нужен в сознании. Поэтому она пойдет на все, чтобы восстановить мою память и вернуть в дело.

– Изначально мой план был прост, – продолжил Гай. – Добраться до Базиля, заставить его рассказать, что он знает о смерти Миры.

– А что связывает Базиля и Долорес? – спросила Амико.

– Сложно сказать. Она знает его с детства… Знаешь, у моей матери есть пара детских фотографий. – Он помолчал немного. – И всякий раз, когда их вижу, не могу представить свою мать ребенком. И эти фотографии кажутся мне ненастоящими.

Гай наморщил лоб и потер переносицу, как будто забыл, о чем говорил.

– Да, я думаю, что он ее всю жизнь до жути боится. Что-то она знает про него, едва ли ей удалось запугать его просто адом. Я проник в его дом, ни мусора, ни разбросанных вещей – везде идеальный порядок. В ящиках все сложено ровными стопками и ничего личного: ни записок, ни одной сентиментальной безделушки. Я даже подумал: может, он там не живет, но свежая еда в холодильнике, пыли нет. Он живет так, будто за ним следят. Всю его жизнь. И я понял, что ничего не найду, сел в кресло и стал ждать. Он пришел, как вор, когда уже стемнело, тихо прокрался, едва шевеля ключом, открыл дверь. Даже свет не зажег. Так и дошел до гостиной в полной темноте. Когда увидел меня, дико разозлился. Потом я вытащил пистолет, и он перестал верещать, умолк и сел, как я ему велел. Спросил: «Ты пришел из-за Миры?» Все-таки из них всех у него есть чутье, он как хорек, как животное чует кровь. И когда я кивнул, я понял: он больше не сомневается, что смогу убить его. И он вдруг заторопился: «Я не убивал ее, нет! Я хотел всем только добра, говорил Долорес, что если Мира уедет, ты придешь в себя».

– Придешь в себя? – переспросила Амико.

– Я тогда был с Мирой почти все время, прекратил общаться с семьей, со всеми почти. Да мне и не нужен был никто кроме нее. И Долорес вдруг захотела познакомиться с ней, пригласила на свой день рождения в Эльсинор. Они возненавидели друг друга с первого взгляда. Все было в рамках, но эта ненависть просто висела, как облако, вокруг них.

Гай поднял голову и посмотрел в небо, на верхушки сосен.

– Базиль рассказал мне, что они предложили ей деньги, чтобы она уехала. Сказал, что это можно проверить по бухгалтерским записям. Базиль же и передал ей чемодан с кэшем. А она не уехала.

– Но взяла деньги? – уточнила Амико.

– Да, взяла. Она тогда строила инсталляцию на главной площади Тарота. Поставила огромный стеклянный куб, наполнила его водой и запустила туда сотни рыб, самых разных… Она доставала рыбу из аквариума, отрубала ей голову и бросала обратно, говорила, что так освобождает их. Живая рыба пожирала останки только что убитой, она назвала этот перформанс «Любовь а-ля рюс». Поставила экраны по всему Тароту и вела прямую трансляцию. У нее были, разумеется, сподвижники, Мира была рождена для революции, не для любви, как я хотел думать. Так начался протест против моей матери, которого никто не ожидал. А я, дурак, тогда никак не мог понять, откуда у нее деньги на инсталляцию. Базиль сказал, что Долорес была уверена: Мира не случайно оказалась в Тароте. Отец Миры был алмазным дельцом в Африке, Долорес вбила себе в голову, что это он подослал Миру – выведать секреты Хранителей. Ну вот и все. Остальное случилось само собой.

* * *

Гай закрыл глаза и снова увидел лицо Тамерлана в тот вечер. Он сидел у себя, когда на дверь обрушился град тумаков. Когда Гай открыл, братец ворвался, оттолкнул его, стал ходить по кабинету, скидывая книги с полок, переворачивая бумаги на столе:

– Где она? Где ты ее прячешь? О, я так и знал! Я все понял, когда ты промазал в перевозчика в поезде. И даже раньше, когда увидел, как ты смотришь на ту японку. Просто не мог поверить, что ты посмел! Посмел украсть книгу. Ты…

Гай какое-то время смотрел на брата, потом взял со стола пистолет и молча направил на Тамерлана. Тамерлан повернулся, увидел пистолет и замер на секунду, но только на секунду – и следом осклабился:

– Да ты не сможешь, слюнтяй. Мама права, лучше бы ты родился бабой.

– Это ты убил Миру?

– Господи, Гай, это просто смешно – быть таким неженкой в этом мире. Ах, зачем убивать кролика, ах, мне не нравится жить в Тароте…

– Заканчивай эту гнилую дискуссию, Тамерлан. Это ты убил Миру.

– Да даже если и я, – он презрительно скривился. Мира… их столько было у тебя. Почему именно эта? Что в ней такого особенного? Глупая девка, которая и на девку не походила. Тощая, не в ладах с головой. Решила, что может вмешиваться в ход вещей. Мать знала, если Мира умрет, ты повзрослеешь. И ты повзрослел. Возможно, она даже обрадуется, что ты украл книгу. Хоть на что-то способен…

– Зачем ты пришел, Тамерлан?

– Мы ведь всегда ненавидели друг друга, с самого рождения? – Тамерлан прищурил глаза и стал похож на змею перед броском.

Гай помнил, что следом за этими словами брат накинулся на него, сбил с ног, начал душить. В этой неразберихе Гаю показалось, что он как будто потерял сознание на мгновение, а потом грохнул выстрел.

– Я долго сидел в темноте, без единой мысли, одна только оглушительная тишина. Потом сходил за бензином, все загорелось мгновенно. Жаль книг…

Гай потряс головой и как-то странно посмотрел на Амико:

– Скажи, а твой босс мог сказать Тамерлану, что это я украл книгу?

Амико нахмурилась:

– Если это так, наши дела не очень.

– Я сперва подумал, что это ты.

– Я? – Амико попыталась вырваться из его объятий. Он удержал ее.

– Прости меня. – Он притянул ее к себе, целуя волосы, плечи, лицо. – Ты была такой холодной последнее время и я подумал… Прости меня. Я – дурак.

Какое-то время они молчали, время шло, наконец, Амико очнулась:

– Пора возвращаться. Давай уедем прямо сейчас? Все закончилось…

– Нет, Амико, так просто из Тарота не уедешь.

Амико покачала головой, медленно встала, отряхнув хвою с ко-лен, закинула меч на плечо и повернулась к тропе.

И в этот момент они оба увидели ее.

* * *

Лора стояла на узкой кладбищенской тропинке явно давно и смотрела на них со злым восторгом.

– Как ты убил его? – спросила Лора, по птичьи вытягивая вперед шею, ее подбородок слегка дрожал.

Гай молчал.

– Как?!

– Я не убивал его. Мы подрались, и пистолет выстрелил. Это случайность. Он сказал, что убил Миру, – соврал Гай, не успевая просчитать, что и как он скажет матери, и пытаясь выиграть время для маневра.

Но Лора поверила.

Гай держал Амико за руку и очень спокойно произнес:

– Давай заключим взаимовыгодную сделку.

– Это будет сложная сделка. – Лора поджала губы и скрестила руки на груди.

– Хорошо, расскажи мне, как все будет. Но ты только выиграла от смерти моего брата.

– Допустим, ты прав. Бедняжка Тамерлан. – Она ухмыльнулась: – Думаешь, просто благодарности будет достаточно, чтобы покрывать твои делишки?

– Наши цели совпадают, Лора. Живой Тамерлан выгоднее для тебя, чем живой Гай.

– Да? – Лора хмыкнула презрительно. – Ты свалишь при первой удобной возможности. А вот если я сдам тебя Долорес…

Он перебил ее:

– Лора, Долорес не будет с тобой торговаться, если ты просто мяукнешь, что о чем-то знаешь, что может быть ей интересно – я тебе не позавидую. Она не оставит тебе и копейки, если все откроется. И никогда публично не признает, что ее сын – братоубийца. Я останусь на месте Тамерлана, а от тебя она избавится при первом удобном случае, как когда-то от Миры. По закону, при разводе ты ничего не получишь. И тебе никто не поверит. Подумай, у кого в кармане вся пресса, которая выставит тебя помешанной.

– Моя семья… – Лора вздернула подбородок.

– А твою семью обвинят в государственной измене.

– Не так уж она и умна, твоя мать. – Ее глаза яростно горели, но говорила она тихо, без горячности. Ее спокойная речь внушала Гаю надежду, что Лора все-таки сделает разумный выбор.

Они смотрели друг другу в глаза, взвешивая, что, в сущности, до конца взвесить невозможно: глубину чужой слабости.

– А вот я готов торговаться, – продолжил Гай. – На целое состояние моего брата.

В глазах Лоры мелькнуло какое-то новое выражение. Интерес?

Гай приободрился:

– Я останусь в лечебнице, подальше от Долорес, ты будешь навещать меня, а потом я исчезну, напишу прощальную записку. И ты унаследуешь все: деньги, половину Эльсинора – что ты там еще хочешь.

– Ключи, – очень спокойно сказала Лора. – Я хочу ключи.

– Этого я не могу тебе дать. – Гай был поражен. – Ключи хранит Долорес.

– Отлично. Значит, Долорес даст мне ключи и книгу в обмен на твою тайну.

– Лора, не будь дурой. Ключи переходят только кровным родственникам. Я не понимаю, зачем тебе вообще эти дурацкие ключи.

– Не надо, Гай. И ты, и Тамерлан. Вы все хотите… – она запнулась, – и хотели ключи.

– Это не то, что ты думаешь, это бремя нашей семьи, а не привилегия.

– А мне плевать.

И тут Гай понял: эта мышка, Лора, – вот о чем она мечтала: заменить Долорес. Ну конечно, набожная, строгая, почти святая, вдова, идеал для Тарота. Отомстить и мужу, и свекрови.

Надо выиграть время.

– Лора, дай мне время… Немного, до третьих поминок, всего сорок дней. И я скажу тебе, смогу ли я передать тебе ключи, а потом ты решишь.

Дождь, который уже давно потихоньку накрапывал, теперь разошелся, но они его не замечали: две женщины и мужчина, замершие без движения.

Лора смотрела на Гая сверху вниз, холодно и высокомерно. Но в ее глазах он прочитал, что решение принято.

Часть 4. Смерть Евы

* * *

– Оценивать свои вероятности я не могу.

Зорн кивнул:

– Слышал про такое. Всегда хотел спросить, почему?

– Эффект наблюдателя. Я не могу беспристрастно рассматривать свои собственные вероятности. Какие-то из них нравятся мне больше – из-за возникающего эмоционального шума не выходит сделать правильный выбор. Поэтому если я буду знать, что со мной случится, этого не случится. И поэтому мы поедем к оценщику.

– Есть кто-то на примете?

Визит к оценщику. Учитель

Парк Данмор в Стирлингшире, Шотландия, 8:36, 11 ноября

– Добро пожаловать в столицу тлена… – пробормотала Ева под нос.

Они шли под проливным дождем по форту Вильям к железнодорожной станции. Навстречу попадались редкие прохожие в штормовках, с надвинутыми на лица капюшонами. Даже дома казались нежилыми, хоть местами на подоконниках стояла вездесущая герань.

Они остановились выпить кофе в привокзальном кафе, где были одни работяги, сидели по одному за столиками, глядя прямо перед собой, пили черную бурду из огромных цветных кружек. Зорн не рискнул попросить эспрессо, они с Евой расположились у окна.

– Когда поезд доедет до акведука, – сказала Ева, с сомнением рассматривая кофе в своей кружке, – начнется снег.

– Ты была здесь раньше? – спросил Зорн, почувствовав что-то странное в ее голосе.

– Я жила здесь. Пять лет назад, – кивнула Ева. – Он был моим учителем оценки вероятностей.

Получасом позже на вокзале они купили билет. Поезд был настоящей музейной рухлядью: деревянные кресла, занавески в цветочек, старые фрамуги, через щели в окнах дул ветер. Да еще и шел на угле, за окном вились клубы дыма, мелкие крошки угля залетали в открытую форточку, один из них попал Зорну в глаз. Он встал и закрыл окно. В вагоне были они и престарелая пара: маленькие, аккуратненькие, седые и очень довольные собой старички.

– Если бы я дожила до восьмидесяти лет и все еще была бодрой и полной сил, я бы тоже считала себя очень ловкой и хитрой, – сказала Ева, глядя на них.

После акведука в самом деле пошел снег, и чем дальше они ехали, тем выше поднимались сугробы. Через два часа поезд остановился на полустанке посреди белой равнины. Они вышли, и состав почти сразу с грохотом тронулся.

Ева достала из сумки что-то похожее на рекламный буклет и зачитала вслух профайл оценщика:

– 48 лет, алкоголь, кокс, лсд, мет, аяваска, грибы.

Зорн хмыкнул:

– Какой там процент реализации его оценки?

– 98, – сухо сказала Ева.

– Это невозможно, наверное, просто реклама, – ответил Зорн. – Он же просто наркоман.

– Зорн, вообще-то он с лицензией, – обиделась Ева. – Я ж не к астрологу тебя тащу, дорогуша.

– Ева, я – материалист, – грустно сказал Зорн.

– Да кому это вообще интересно, – сказала Ева и закурила. – Если что, у него докторская диссертация по математике.

Они шли по аллее просторного парка. Осины были такие ровные, что хотелось приложить линейку, и эта геометрия без фантазии не сулила ничего доброго.

В глубине парка стоял домик с крышей, как ананас. Над крышей начал уютно виться дымок, и Зорн увидел трубу, скрытую за чешуйками ананаса. Там, где аллея заканчивалась, снег никто не чистил. Еще метров двадцать до крыльца они шли, по колено проваливаясь в сугроб.

– Звони, – сказала Ева.

– А ты? – растерялся вдруг Зорн.

– Я не могу, – рассердилась она. – Спрашиваешь ведь ты.

Зорн позвонил. Вышла сухонькая немолодая горничная в белом крахмальном переднике. Внезапно сплюнула сквозь зубы на снег и спросила по-немецки:

– Вам назначено?

Ева чуть заметно кивнула, и горничная пропустила их через узкий проем двери. Внутри пахло ванилью и апельсинами.

Это был питомник для бабочек. «Шметтерлинге» – прочел Зорн табличку на стекляной двери. Вокруг было множество растений, все дышало влагой и теплом, цветки орхидей висели над головой, где-то в глубине зеленых ветвей под куполом порхали крупные мохнатые бабочки.

– Кофе? – спросила горничная.

– Да-да, – поспешил согласиться Зорн.

Оценщик вероятностей сидел хмурый и вялый. У него были большие пальцы рук с обкусанными ногтями и лысая голова. Он был в одежде тибетского монаха и сидел на диване в позе для медитации.

– У меня похмелье, – отстраненно сказал оценщик вместо приветствия. – Давайте покороче.

В этот момент Зорн понял, что оценщик говорит так всем. Горничная внесла поднос с кофейником, початой бутылкой коньяка и чашками.

– У меня два вопроса, – поспешил сказать Зорн.

Оценщик не проявил интереса.

Зорн отхлебнул для присутствия духа кофе и почувствовал концентрированную горечь, это даже нельзя было назвать вкусом, это была горечь, которая проникала в сердце и убивала клетку за клеткой сердечную мышцу, парализуя дыхание. Зорн резко выдохнул и отчего-то чихнул. И тут оценщик посмотрел ему прямо в глаза.

– Отчего ты здесь, сын мой? – спросил он вдруг с теплотой.

Зорн открыл рот, но никак не мог вспомнить вопрос. Вернее, вопросы. Их было два.

Оценщик, между тем, ждал. На голову Зорну вдруг выпала откуда-то сверху ветвь орхидеи – как змея, верткая и длинная, щекотнула за воротом.

И тут оценщик приобнял Зорна за плечи и начал издалека:

– На твоем месте я бы уехал один. Ты же знаешь, что история переписывается все время. Даже сейчас – как ты посмел задать вопрос? Неужели не боишься, что именно то, что я скажу, вобьет последний гвоздь в крышку одной вероятности, отдав предпочтение другой? Или, возможно, ты догадываешься, что творец тут – только ты и именно ты рассказываешь, что вообще происходит. Но знаешь что? Ты все равно остаешься в рамках сценария. Сложно объяснить, я даже пытаться не стану. – От оценщика пахнуло коньяком и нотками бергамота.

– Ммм… – неопределенно промычал Зорн.

Он не был готов к такому повороту. Кроме того, его уже основательно тошнило, тот первый и единственный глоток кофе продолжал усугублять состояние.

В следующую минуту оценщик снова был трезв, как стекло.

– Так вы будете спрашивать или нет? Посещение все равно платное, спрашиваете вы или нет, ну что такое, – заверил он.

Зорн окинул взглядом оранжерею и подумал: что-то неуловимо изменилось, свет стал другим. Сейчас солнце садилось, и это, учитывая, что они приехали утром, вызывало тревогу. Он не мог пробыть тут дольше получаса, а выходит, прошло семь с лишним часов.

– Я хотел спросить, – заторопился Зорн, – как бы вы оценили перспективу поездки: Маракеш, Эдинбург, Каир…

Оценщик пожал плечами:

– Ты хотел спросить, куда лучше бежать? Время-то истекло, и кому-то из вас придется заплатить. Она хочет, чтобы это была она, а ты хочешь, чтобы ты. Вам вообще не нужен оценщик, это все исключительно между вами. Знаете, немного как в детстве, чья любовь больше. – Он улыбнулся.

– Так что на вашем месте – ведь вопрос касается не тебя одного, Зорн – я бы не тратил время и деньги на поездку сюда. Но что сделано, то сделано. Ты промахнешься, стрелок. – Он надолго умолк, глядя перед собой в потоки солнечного света. – Смирись. Какой второй вопрос?

– А город? – механически повторил Зорн.

– Да хоть Танжер, – зевнул Оценщик.

Зорн не то чтобы не хотел – он просто не мог больше спрашивать. Его мутило, и голова кружилась. Теперь оценщик, казалось, раскачивался из стороны в сторону в клубах сигарного дыма. Зорну не хватало воздуха, он, встал и нетвердой походкой побрел по коридору туда, где, с трудом соображая, он думал, находится выход. Когда увидел знакомую дверь, навалился на нее всей тяжестью своего тела. Она медленно поддалась, и еще через секунду Зорн с порога рухнул в глубокий сугроб. Какое-то время лежал, набираясь сил, с каждым вдохом чувствуя, как к нему возвращается ясность сознания. Потом в светлом проеме двери возник черный силуэт горничной. Она выругалась по-немецки в пространство и с силой захлопнула дверь.

Зорн полежал немного на спине, вдыхая и выдыхая, пока не начал замерзать. В этот момент входная дверь снова распахнулась и появилась Ева. Она сказала внутрь:

– До свидания, Виктор Олегович.

И снова хлопнула дверь.

– Давай представим, что мы сюда не приезжали, – сказала Ева, выслушав его историю, пока они шли через парк обратно к станции. Зорна остаточно мутило, и он старался смотреть прямо перед собой.

Он не знал, что ей ответить, как и не мог понять, был ли выбор, или все было изначально предопределено.

Amantes – amentes | Влюбленные – безумны

В Париже, прежде чем что-то решить, они сели выпить кофе на набережной Сены. Зорн смотрел на прохожих, спешащих по набережной под платанами, и думал, что платаны слишком радостные деревья. Даже ноябрь бессилен привнести унынье в этот мощный ствол и, уничтожив листву, оставляет дерево будто обнятое сотнями солнечных зайчиков. Вечное лето Парижа, над которым не властен ни один апокалипсис.

– Любовь кажется нам возможностью обрести бессмертье. Так оно и есть – с одним условием, – Ева открыла меню.

– И какое это условие? – очнулся от созерцания Зорн.

– В такой любви не должно быть жажды жизни. У меня сломался замок на браслете, – сказала она вдруг. – Ты не мог бы убрать к себе? – Она протянула ему гранатовый браслет, камни были темными, как свернувшаяся кровь. Зорн спрятал украшение в карман куртки.

Много позже, бесконечно прокручивая в голове следующие несколько минут, он всякий раз пытался понять, где он ошибся, что именно упустил. Но не мог. Все произошло слишком быстро – так, как она и говорила. Еще пару дней назад инстинкт бы его не подвел, он всегда чувствовал запах близкой смерти. А на этот раз просто пошел заказать еще кофе.

Он услышал выстрелы, потом все слилось в вязкий кошмар. Он кричал:

– Ева, Ева!

И вдруг наступила тишина. На мгновение ему показалось, что он оглох. Выбежал на улицу – и мир обрушился на него сиреной полиции, визгом тормозов, криками людей. Ева по-прежнему сидела за столиком, но как-то неловко запрокинув голову, а ее пальцы как во сне двигались по столу.

Зорн выхватил пистолет, рванулся, как зверь, вслепую, на звук, увидел впереди фигуру в мотоциклетном шлеме, метнувшуюся в переулок, бросился вслед. Бегущего ждал водитель, который подхватил стрелка на ходу на заднее сиденье мотоцикла. Зорн выстрелил. Потом он вспоминал вспышку солнечного света за секунду до выстрела: луч, на мгновенье пробившийся сквозь серое небо. И шум уезжающего мотоцикла.

Он вернулся к ней. Всюду была кровь: изо рта, из носа, при хриплых лихорадочных вдохах кровь пенилась на губах. Она закрыла глаза. Зорн ждал. Он отмерил какой-то кредит времени на это. А потом еще. Он держал Еву в руках, и его трясло от ярости. На кого? Ответа не было.

Машину реанимации он помнил обрывками. Ева дышала, а Зорн не мог оторвать от нее взгляда. Как будто, если он перестанет на нее смотреть, она не сможет дышать. Его руки были липкими от крови, он вытер их о куртку. Это была кровь Евы, это была сама Ева. От бессилия и гнева ему не хватало воздуха. В ужасе, что Ева тоже задыхается, он кричал на врача и не мог понять, как долго они едут. А врач молчал, и Зорн слышал, как у врача мелко стучат зубы.

В приемном покое сновали деловитые медсестры, доброжелательные, все как одна симпатичные. Зорн даже понимал, что так нужно, но испытывал острое желание схватить этих аккуратных женщин за горло. Они хладнокровно обустроили Еву на каталке и увезли по коридору в сторону реанимации. Его они также спокойно, дружелюбно и холодно отстранили в кресла для посетителей и сказали: «Нужно ждать». Он пошел вымыть руки. В туалетной комнате он долго смотрел, как кровь с водой стекает по рукам в раковину. Его вырвало.

Время стало рыхлым, как вата, шли минуты, но ему казалось, что это часы. Мышцы ныли от бездействия. Он стал механически ходить туда-сюда по коридору. Раз сто прошел мимо кофейного автомата, прежде чем заметил его. Взял кофе и не смог его пить. Он чувствовал вокруг навязчивый запах антисептика, от которого его мутило. Он сел на неудобное кресло для посетителей и поставил бумажный стаканчик на пол. Он смотрел на него, пока вдруг перед ним не остановились черные модельные ботинки, слишком пижонские для этого места.

– Мне очень жаль, – услышал Зорн голос у себя над головой. Он поднял голову. – Я – доктор, Ричард Эшер, – представился мужчина, и руки не подал. Повторил еще раз: – Мне очень жаль.

Зорн сидел и рассматривал Ричарда Эшера так, будто в запасе была вечность. Расширенные зрачки, холодное и отрешенное лицо в одночасье постаревшего Адониса.

– Вы приятель или родственник? – спросил доктор, нарушив вечность.

В этот момент Зорн понял, что Ричард Эшер, кто бы он ни был, ему не нравится.

– Я… – он вдруг охрип, – я хочу ее видеть, – сказал и закашлялся.

– Вы не ответили на вопрос. – Зорн заметил на халате у доктора несколько растекшихся красных брызг. – Идемте, она звала вас… перед смертью.

Зорн посмотрел на доктора, на желто-зеленый ковролин. Потом встал, пошел, не видя ничего, как в узком тоннеле, исчезающем и появляющемся в мерцании лампы. «Покойницкая». Так, он вдруг вспомнил, по-русски называли морг, но она ведь еще не может быть в морге.

Ева лежала на столе, очень спокойная и очень бледная. Под глазами пролегли фиолетово-серые тени. В углах губ – серо-зеленые. На скуле была кровь, и Зорн потянулся вытереть ее.

– Только, пожалуйста, не трогайте ничего, это вопросы полицейской юрисдикции, – остановил его Эшер за рукав. – Я бы очень хотел вызвать вам такси и отправить отсюда, но вам придется ответить на несколько вопросов. Думаю, это не займет много времени. А сейчас подпишите вот здесь, что вы подтверждаете, что эта женщина знакома вам и ее имя – Ева Монограммиста. Теперь идемте. Полагаю, они уже приехали. – Он почти потащил Зорна в коридор.

Там, откуда Зорн был родом, отпевать мертвеца приходили старые женщины в черных платках, с серыми землистыми лицами.

– Ваше имя?

– Зорн, Иван Зорн.

Он был родом из Центральной Москвы, но когда он думал об этом, приемная мать может просто приукрасила на суде по опеке, и на самом деле это был какой-то другой город постсоветстких княжеств. Он ничего русского не видел в себе. Но в паспорте Зорна в графе «место рождения» значился именно этот регион, близкий к зоне зеро, с плоским ландшафтом и странным сезоном холодов. Даже теперь, когда в большей части Европы шли дожди, в районе Москвы стояла зима. В Москве Зорн никогда не был. Да его туда и не тянуло. Кой черт мерзнуть да брататься от водки в узких коридорах сугробов. Говорили, что в районе Чукотки даже была зона вампиров. Его первое русское имя было Иван. И лет с десяти он его не использовал.

* * *

– И где, таким образом, вы встретились? – снова задал вопрос эмиграционный инспектор. Зорн очнулся, и сигарета выскользнула из его пальцев.

– Черт, – сказал он, обжигая руку в попытке поймать сигарету. – Можно мне еще кофе?

Инспектор что-то отметил в своих бумажках.

– Давайте еще раз: вы встретились с мадемуазель Монограммистой в Париже, куда прилетели из Москвы поздно вечером третьего ноября. – Наступила тишина. – Где?

– Да.

– Пожалуйста, отвечайте на мой вопрос.

– Мы встретились в кафе Фараон на площади Мадлен. Какое это имеет значение?

– Раньше вы не были знакомы?

– Нет, – Зорн снова сказал неправду. И вспомнил, как он в первый раз увидел Еву в Непале, в буддийском монастыре.

– Так и запишем, – кивнул инспектор. – Больше нет вопросов. Вам придется пообщаться с полицией. Но, учитывая обстоятельства, думаю, это займет не больше получаса.

Детектив был уставшим: серое лицо, глубокие носогубные морщины, как будто скульптор-неудачник одним движением провел борозды от носа вниз к углам его губ. Седые грязные волосы свисали прядями, лишний вес. Он тяжело оперся о стол рядом со стулом Зорна, механически помешивая кофе в пластиковом стаканчике:

– Мне очень жаль, – сказал он голосом еще более усталым, чем его лицо. – Вы заметили, сколько всего человек участвовало в нападении?

– Нет, – покачал головой Зорн.

– Вы полагаете, это была случайная пальба?

– Да, – быстро ответил он.

– Но место было выбрано идеально.

– Что вы имеете в виду?

– Таких слепых зон в Париже поискать, ни единой камеры. При ней не было телефона, на месте преступления мы не нашли его тоже. Не знаете, где он может быть?

– Нет.

Гранатовый браслет и телефон Евы, отключенный, с разбитым, испачканным кровью стеклом, лежали во внутреннем кармане его куртки.

– Прежде чем мы закончим, пожалуйста, подпишите бумаги о невыезде.

– Детектив, могу я забрать что-то из ее вещей?

– По протоколу не положено, – детектив старался не смотреть на него. – Отдадут после окончания расследования, родственникам. Вы родственник?

Зорн покачал головой и пошел на выход.

* * *

Во рту как будто был песок. И сколько бы кофе он потом ни выпил, ощущение песка на зубах не проходило. А через несколько суток без сна под веками глаз, казалось, тоже был песок. Зорн ехал по Марокко, ближе к пустыне, когда ландшафт стал совсем голым, болезненного розоватого цвета, небо исчезло, и воздух на много километров стал мутным. На стене одной из бесконечных построек цвета замороженного мяса он прочел надпись Sandmen. «Песочный, мать его, человек».

Зорн кутался в плед и пытался спать, но воспоминания, как ветер с песком, даже в полусне врезались сотнями игл в лицо и не давали вдохнуть. Эти несколько первых дней без сна были милосердными. Потому что после, просыпаясь каждый раз в первые несколько секунд, он заново вспоминал, что потерял ее. Каждый раз.

Пять Адов Марокко

Он купил билет прямо в аэропорту, на чужой паспорт. Взял бизнес-класс. Много выпил, но мозг продолжал гонять по кругу одно и то же. В груди как будто была дыра, сквозь которую дул вселенский ветер.

На пограничном контроле в Касабланке Зорн как попало заполнил тупую иммиграционную форму.

– Заполнять форму можно только синими чернилами, – сказал пограничник и, не глядя на Зорна, показал на конец очереди.

– Почему? – спросил Зорн со злостью.

– Синие чернила не выцветают дольше, – ответил тот бесцветным голосом.

– Бумажные архивы?

– Пройдите в конец очереди.

Зорн был пьян и как-то хрустально трезв одновременно. Едва сдерживаясь, стиснул зубы и сказал, что не пойдет в конец очереди. Пограничник посмотрел сквозь него – и буквально секунд за пять за спиной Зорна выросли двое и взяли его под руки. Паспорт, конечно, Зорн купил у надежного человека, отпечатки пальцев в базе должны совпасть, но если начнут запрашивать страну вылета, тут все становится непредсказуемым. Ему стало скучно.

Он и его конвоиры вошли в выкрашенную зеленым грязную каморку, прокуренную так, что у Зорна заслезились глаза. Здесь охрана передала его с рук на руки двоим пограничникам, не проявившим к Зорну никакого интереса. Они причитали и суетились вокруг единственного в комнатушке компьютера. В следующие несколько часов, которые Зорн там провел, они раз десять вызывали IT-поддержку. Приходил туповатый айтишник, что-то чинил, менял компьютер, но все равно было не так, какая-то нужная база не загружалась. Рабочий день шел к концу, после короткого спора друг с другом они посмотрели на Зорна, дали заполнить карточку синей ручкой, поставили печать и вытолкали вон.

Зорн пожал плечами и пошел к выходу. Купил бутылку виски в маленьком корнере дьюти фри, открыл и, убрав в бумажный пакет, сделал большой, как вдох, глоток. Когда вышел на улицу, над городом стояла черная ночь, а на горизонте вспыхивали молнии приближающейся грозы. Пока он пересекал площадь перед аэропортом, на которой не было ни одного такси, хляби небесные раззверзлись, и на землю обрушился дождь. Зорн брел под проливным дождем, вода текла по его лицу, а он думал о том, что реальность издевается над ним.

На стоянке нашел повозку с рикшей, залез под навес, но не мог придумать, куда ехать. Искать отель? Телефон разрядился, все было неважно. Мальчишке-рикше он крикнул по-арабски:

– Отвези в отель, в любой.

Мальчик вдруг испугался и стал мотать головой:

– Нет, нет! Нужен адрес!

Зорну стало его жаль.

– Хорошо. – Он махнул рукой в пространство. – Отвези меня к океану.

На побережье Зорн вылез из повозки и пошел на шум волн узкой тропинкой между зарослями травы. Океан слился с небом, и все впереди было черным-черно. Гроза здесь уже отыгралась, Зорн с усилием шагал по влажному песку, а в темноте ему казалось, что по снегу. Он шел и шел – туда, где в белых яростных всполохах молний виднелась черта горизонта и куда-то почему-то ему стало важным дойти.

За ним чуть вдалеке следовал мальчик, Зорн заметил его и попытался прогнать, закричал, кинул камень в ноги. Мальчик остановился поодаль, обождал. Но потом опять пошел.

Исчерпав силы, но не ненависть, Зорн, не дойдя до горизонта, упал и провалился в темное забытье, между бессознанием и сном.

Проснулся от утреннего холода. Рядом валялась пустая бутылка из-под вчерашнего виски. Мальчишка сидел у костра, обрадовался, закивал, увидев, что Зорн очнулся, стал звать к огню.

Теперь Зорн хотел спрятаться. Мальчик привез его к обшарпанному дому с железной калиткой и цветочными горшками у входа. И Зорн снял комнату с окном во двор. Хозяин был обрюзгший, молчаливый и подозрительный, от него пахло чем-то кислым. Деньги взял за месяц вперед и сам проводил Зорна наверх, открыл низкую дверь. Маленькая комнатушка с раковиной на стене, шкаф со сломанной дверцей, кровать, выкрашенные в грязно-синий стены.

– Идеально, – пробормотал Зорн. Он вошел в комнату, сел на кровать и не заметил, как хозяин ушел, прикрыв за собой дверь.

И время остановилось. Воспоминания не отпускали его днем и пустыми пьяными вечерами, когда, за неимением ничего другого, он раз за разом, как дурную пластинку, проигрывал провальную партию, снова и снова доказывая самому себе свою вину. Он пил не пьянея, засыпал на несколько часов, проваливаясь в небытие, просыпался, и, спустя секунду после того, как сознание возвращалось, ум начинал свою игру сначала.

Он закрывал глаза и видел ее лицо. Все, до мельчайших подробностей. Серые глаза, подведенные черными стрелками, острые скулы, как она улыбается. Он смотрел и смотрел, пока картинка не начинала разваливаться на фрагменты, на бессвязные куски. Но и в этих осколках он по-прежнему видел Еву. Никогда раньше он не думал о потерях как о неутолимом желании, теперь же правда явилась ему во всей своей омерзительной хищности. Он чувствовал себя вампиром, издыхающим от отсутствия крови, плоти, в которую хотелось впиться зубами. Жалким наркоманом, который не получил дозу, когда все, чего он хотел, – это обнять ее.

«Ты же едва ее знал», – говорил он кому-то в темноте. Но ответа не было. И он смотрел в черное сердце своей тоски и ждал, когда время проявит милосердие. Но время не торопилось.

Эти дни и ночи он стоял на самом краю себя и, заглядывая в бездну под ногами, понимал, что до полной тьмы разума осталось, в сущности, немного. От самоубийства его отделяла тонкая грань животного инстинкта жить, жить любой ценой. И жизнь победила.

Понемногу он стал выходить. Сперва просто встречал закат на ступеньках крыльца. В Марокко поспели гранаты, и Зорну было достаточно их смутного инфернального отсвета. Потом по утрам он стал выбираться дальше, доходя до ближайшего кафе, до продуктовой лавки в соседнем квартале, и, наконец, дальней дорогой к океану, где он сидел и часами смотрел на волны.

Все эти дни он не расставался с браслетом Евы. Это было старое украшение, крупные красные камни в прямоугольной огранке, обрамленные в желтое грубоватое золото. В нем было что-то варварское, языческое. Зорн подолгу всматривался в кровавую игру гранатов, пока в один из дней случайно не нажал камень посередине. Щелкнула потайная пружина, и камень отскочил, как крышка, открыв маленький тайник. А там в узкой прямоугольной нише был аккуратно сложен маленький клочок бумаги с номером и датой. Дата была недавняя, а номер походил на код. Это был день, когда они с Евой приехали в Копенгаген.

Потом он долго сидел на полу с браслетом в руках.

Он пробыл в Касабланке до 22 ноября. В тот день по дороге на рынок понял, что за ним следят, он не стал особо раздумывать. Знакомый таксист с рыночной площади подкинул его до следующего поселка, где Зорн взял машину и меньше чем за сутки, меняя машины от деревни к деревне, добрался до Танжера.

Проще всего было прятаться в старых мединах, где в лабиринтах узких улиц, открыв невзрачную дверь, можно было попасть в секретный двор искусных мозаик, белых, уносящихся ввысь точеных колонн, где были ремесленные лавки, безлюдные рестораны, квартиры на съем, где можно было спрятаться так, что и сам себя не найдешь.

Местные смотрели равнодушными маслянистыми глазами. Зорн снял жилье у грустного вороватого торговца плесневелым антиквариатом. Комнатушка с окнами на океан была на верхнем этаже над лавкой, даже от стен пахло рыбой. Усатая старуха-хозяйка по вечерам кормила рыбой котов, держала маленькую серебристую рыбку за хвост и махала ей перед носом кота, бормоча по-арабски что-то, что звучало как ласковые проклятья. А днем мальчишка из соседнего дома нес по улице в вытянутой руке сковороду с такими же маленькими жареными рыбками, уложенными плотно друг к другу ровными, одинаковыми вытянутыми тушками. А наутро возродившаяся и снова пойманная рыба болталась в пластиковом пакете, прибитом к двери соседней лавки. Зорн думал о том, что все в мире переплетено.

В лавке на соседней улице можно было найти вино, дешевое и кислое. На ступенях жарким днем сидели старухи в больших уродливых шапках, украшенных разноцветными помпонами, отчего-то помпоны не выцветали даже под этим яростным солнцем.

По вечерам дул ветер, и унылые стоны ветра смешивались с завыванием муэдзина, солнце садилось быстро. Зорн заходил в кафе. Под потолком здесь висели геометричные лампы с цветными стеклами. Утром он пил здесь кофе из грязных стаканов, а вечером играл с хозяином кафе в шахматы, запивая ходы вином.

По дороге к себе в одну из таких ветреных нервных ночей он встретил ее, блондинку-американку. В белом с ног до головы, высокая и худая, на голове белый прозрачный шарф. У нее было очень бледное лицо, белые брови, ресницы, бесцветные глаза, но в этом сухом теле, обнятом в белое, как в саван, чувствовалось презрительное превосходство силы. Оказалось, что она живет на его этаже, и как будто давно, хотя он и не встречал ее раньше. Они столкнулись на крыльце, женщина слегка кивнула в знак приветствия, и они вместе поднялись по лестнице. Ее квартира была напротив. Она отперла дверь ключом, но как-то тайком, как вор, из чуть приоткрывшейся щели потянуло ладаном. Блондинка скользнула внутрь, и за ней тихо хрустнул замок.

Той ночью ему привиделось, что она стоит над его кроватью у изголовья, а потом медленно склоняется над ним, спящим. Он не смог объяснить страх, который испытал, просыпаясь, в этом страхе был и восторг надвигающейся смерти, темная энергия эйфории.

Две следующие ночи кошмар повторился. Женщина наклонялась над ним в темноте, и, просыпаясь, он испытывал все такой же сладкий ужас. Просыпался в холодном поту, пил воду, и сон рассеивался. Потом он сидел в рассветных сумерках на кровати, слушал, как море бессильно бьется о стену, звуки арабской речи, вой и царапанье когтей по камню – что, возможно, это были кошки.

Этим утром он рассмотрел на оконном стекле отпечатки ладоней, подошел ближе, чтобы явственней разглядеть следы. Это были узкие ладони с длинными пальцами, которые кто-то плотно приложил к стеклу с наружной стороны окна, вот только там была отвесная стена, а под ней – волны океана. Допустим, кто-то прокрался в его квартиру, открыл окно и приложил руки. Зачем? Но и представить, что кто-то снаружи висел над волнами, прижав ладони к стеклу, и смотрел в его окно, было сложно. Зорн попытался было открыть фрамугу, но не смог: раму заклинило, окно не открывалось.

Тогда он вышел наружу – пройтись, проветрить голову. Двинулся привычным маршрутом до ближайшей пекарни, петляя знакомыми узкими улицами. У какой-то двери на куче гнилых овощей спал крошечный белый котенок. В окне одного из домов мелькнула табличка на арабском и на английском: «Толкователь снов». Зорн вернулся проверить. Было раннее утро, но, поколебавшись, он все же постучал.

Открыла женщина в марроканском халате и уставилась на него не очень дружелюбно. «Может, табличка случайно в окне», – засомневался Зорн. Однако спросил: «Толкователь?»

Женщина посмотрела на него с сомнением, потом сообщила: «Двести евро». И когда он уверенно кивнул, впустила в очень маленькую квартирку, набитую тканями, как шкатулка. Показала Зорну на кресло. Он сел, уже смутно жалея, что пришел. Она расположилась на диване напротив и какое-то время со смутным неудовольствием рассматривала его в упор.

– Имя?

– Зорн.

– Настоящее имя?

– Иван, Иван Зорн.

– Дата рождения?

– 28 августа, 1998 год. Московия.

– Рассказывайте сон, – кивнула она.

Несмотря на халат, в ней не было ничего от местных женщин. Накрашенный красной помадой большой рот с крупными зубами, на голове – копна черных, перехваченных зеленым платком, волос, смотрела цепко, пристально, как хищная птица.

Когда он начал рассказывать, женщина закрыла глаза.

– Ничего особенного не происходит. Просто она склоняется надо мной, а я сплю и не сплю, как будто вижу все со стороны, но не могу и пальцем пошевелить. – Он повторил финал истории дважды, но звучало как-то неубедительно.

Тогда он замолчал. Минуту или две женщина не проронила ни слова, потом, что-то пробормотав, зажгла свечу на столе.

– Это был не сон. Ты понравился вампиру. И ты ей сильно понравился, иначе был бы уже мертв, что-то особенное есть в твоей крови. Такая вкусная кровь, что пока она сдерживается, наслаждается ароматом, но уже сегодня ночью ей станет этого мало. Что у тебя за кровь, красавчик? – Впервые, с той минуты как он вошел, толковательница посмотрела на него с интересом.

– Но они же не нарушают границы холодов? – удивился Зорн.

– А она – не нетопырь, она из старых вампиров. Которые всегда жили меж людей. Ей не меньше тысячи.

– Чего? – не понял Зорн.

– Лет, – досадливо ответила толкователь.

– И что мне делать?

– Откуда же мне знать? Я толкую сны, а не даю советы.

Зорн встал.

Она как будто сжалилась:

– От влюбленного вампира очень сложно сбежать, но это то, что я сделала бы на твоем месте.

Он попрощался в узком темном коридорчике и вышел на солнечный свет. Солнце светило так обыденно просто, что вся эта история показалась ему случайностью, обернувшись, он увидел, что таблички в окне нет. И тогда, повинуясь какому-то наитию, он пришел на квартиру, собрал вещи и бежал.

На вокзале сел на поезд в Фес и через час вдруг понял, что едет в другую сторону. Вышел в каком-то пригороде. Вокруг была деревня, он стал спрашивать местных, где найти такси – никто не понимал, что он говорит. Через некоторое время вокруг собралась небольшая толпа, привели старейшину в чалме. «Так-си, – говорил Зорн по слогам. – Так-си». Старейшина был глуховат, прислонив ладонь ребром к уху, он направлял его в сторону Зорна, как будто ловил вибрации воздуха. «Такси… Ах, такси». – Старик вдруг закивал, оживился, показал рукой вперед и сам пошел в этом направлении, а за ним шла уже вся деревня, собравшаяся вокруг Зорна плотной толпой. Они добрались так до края поселка, где на глиняной шершавой розовой стене висел ржавый таксофон. Зорн только покачал головой.

Он не считал себя везунчиком, но удача часто бывала на его стороне. Последний месяц невезение было настолько постоянным его спутником, что он перестал понимать, что, черт возьми, происходит. Оставалось надеяться, что хотя бы вампира он оставил ни с чем.

Один из местных сжалился и предложил свой дом для ночевки. И Зорн почти всю ночь провел без сна, лежа на жестком топчане и глядя в окно, небо было высоким, холодным и полным ледяных острых звезд.

А утром на телефон Евы пришло сообщение: «Есть новый заказ».

– Куда подъехать? – отправил ответ Зорн.

– Офис «Сомы».

Он поискал в сети: крупная фармацевтическая корпорация. Это выглядело и как ловушка, и как приглашение, и как шанс найти того, кто убил Еву.

Следующим утром он вылетел в Нью-Йорк.

Часть 5. Четверо

ТАРОТ

Сибирь, 05 января 2029 года, 16:45. Поезд за ночь преодолел тоннель под океаном, за день – Европу, и теперь за окном неслась русская равнина, перемежающаяся лесом. Покосившиеся деревеньки, обшарпанные городки мелькали кинолентой на быстрой перемотке. Солнце тоже бежало вслед за поездом низко над горизонтом, то прячась за лесом, то вдруг выскакивая из-за деревьев, как черт из табакерки.

Весь день Зорн листал путеводитель по Тароту. Но одно дело – читать путеводители, и другое – попасть в реальность, к которой ты не готов. Все-таки полузакрытый регион, там иностранцев по пальцам перечесть, будешь как на ладони у всего города. Отвратная интернет-связь, суеверия, странная еда, коррумпированная полиция, невежественное население и жуткая бедность – вот малый перечень того, что такое был современный Тарот.

Поезд прибывал по расписанию. Зорн, как обычно, путешествовал налегке. Отсутствие багажа в том числе означало, что у него был план, но на этот раз плана не было.

Поверил ли он Сэ? Зорн видел Еву мертвой. Но полоумный олигарх, даже не целясь, сходу попал в самую его уязвимую точку. Сэ не просто был причастен ко всей истории – вероятнее всего, он и был заказчик. Вот только книгу он, выходит, не получил. Или получил – и морочит голову? Или у него копия, а он жаждет оригинал?

Зорн шел по тонкой грани острого желания поверить, что Ева жива, и пониманием, что все это слишком походило на обычную ловушку. И в его случае не попасться в нее было невозможно. А если Ева все-таки жива, она его обманула. Как там говорится: «И те, кто выживут, будут завидовать мертвым».

Ночь в поезде он провел без сна, сомневаясь во всем.

В основном пассажиры сошли кто где, в Европе и Московии. В вагоне было тихо, только где-то равномерно и уныло хлопала дверь, как от сквозняка. Поезд замедлял ход, стали различаться лица встречающих, затем тоскливо завыли тормоза, и состав резко встал. Следом в кармане вздрогнул полученным сообщением телефон. Зорн глянул мельком: пришел код от ячейки с офисным ключом.

Он приоткрыл дверь в коридор: пусто, взял сумку и медленно зашагал к выходу. Перед тем как спуститься, задержался на ступеньках: повеяло межсезоньем, сыростью и гниющей органикой, слегка накрапывал дождь, небо было серым и низким.

Еще в проходе Зорн заметил на перроне маленького пожилого человека с листком формата А4: «Господин Зорн. Роза мира». Он сходил по ступенькам на перрон и думал: что будет, если он пройдет мимо человечка с плакатом?

Пока Зорн шел размеренным шагом следом за неторопливым провожатым, их обогнала делегация иностранцев в костюмах для богатой верховой охоты – все худощавые, высокие, лощеные, будто с обложки какого-нибудь дозакатного номера «Вог». Молчаливо и деловито компания прошествовала вперед, катя чемоданы с кучей наклеек, и исчезла в здании вокзала. Зорну показалось, что небо опустилось еще ниже, хотя ниже уже, наверное, было некуда.

В здании вокзала Зорн попросил таксиста подождать и нырнул в переход, по которому вышел к третьесортному магазинчику кулинарии и продуктов в дорогу. Миновал витрину с неаппетитной едой и двинулся дальше. В глубине кафе стояло несколько пластиковых столов и стульев. В углу на стене висел почтовый ящик с кучей маленьких ячеек, а в центре, как часовой механизм на бомбе, красовался древней модели кнопочный телефон с разбитым экраном. На нем Зорн и набрал код.

Раздался щелчок, и одна из дверц открылась, обнажив нутро ячейки. Ключа внутри не было, а был аккуратно надорванный офисный конверт сероватой бумаги, бледный прямоугольник на металлическом дне. Зорн для уверенности проверил ящик, скользнув рукой по внутренней поверхности стенок. Разумеется, попасть в офис ничего не стоило и без ключа, ему не привыкать. И не ключ беспокоил Зорна, а сам факт его отсутствия. И тот, у кого теперь ключ находился. Зорн чертыхнулся и двинулся вон из кафе.

Тарот делился на старый и новый. Новый, через который сейчас ехал Зорн, был на редкость безликим: одинаковые панельные дома, грязные коллекторы дворов, почти нет деревьев, малолюдные улицы. На фонарях и перилах мостов висели банты из черной тафты, поникшие от дождя.

– Траур? – спросил Зорн водителя, показывая на черные ленты. Водитель неопределенно кивнул и показал рукой вверх. Зорн по-таротски знал только пару слов, водитель столько же по-английски, так что дальнейший разговор становился обременительным.

Зорн вытянул сигарету и молча показал водителю, тот кивнул, и Зорн затянулся. Это была даже не осень – это было отсутствие погоды вообще. «Интересно, – некстати подумал Зорн, – у них есть метеоканал?» По тротуару шел старик с мелкой невзрачной собачкой, несколько нерешительных школьников застряли на светофоре, девочка с черным бантом в волосах торопилась завязать шнурок, пока не загорится зеленый. Ей падали волосы на лицо, она смахивала их и опять возилась со шнурком.

Водитель свернул на светофоре на набережную, и какое-то время они двигались вдоль серой полоски реки.

– Долго еще? – поинтересовался Зорн.

– Вы успеете, – пообещал водитель. Зорн сперва удивился, потом списал на трудности перевода.

Теперь они ехали по проспекту, вдоль которого, теряясь в тумане, маячили фонари, и тут одинаково украшенные черной тафтой. Зорн вспомнил, что не спал в поезде и все это представлял совсем иначе, но как именно иначе, объяснить себе не смог и закурил снова.

Еще через час монотонной езды по совершенно прямым улицам они свернули к отелю.

– Приехали, – сухо сообщил таксист.

Зорн заплатил по счетчику, сдачу брать не стал, и под робким дождем сам потащил чемодан к дверям отеля. Отель был весь из торжественного бетона, золотого металла и стекла. Сквозь огромные окна мерцали светильники и полностью стеклянные, подсвеченные у подножья колонны лобби.

Когда он вошел и осмотрелся в поисках ресепшена, из кресла неподалеку поднялась и пошла ему навстречу блондинка. Все мужчины в лобби смотрели на нее. Да нет, вообще все смотрели на нее. Блондинка была в коротком, плотно облегающем платье с леопардовым принтом и высоких сапогах на каблуках. Ее платиновые волосы были завиты, густо накрашенные глаза – с растушеванной черной подводкой, широкий разлет темных бровей и темно-красная помада.

Ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы – вопреки всякой логике – узнать в этой фам фаталь Мэй. А Мэй подошла, легко коснулась губами его щеки и потянула за рукав к ресепшену. На каблуках она была с него ростом, от нее пахло каким-то модным парфюмом, и от необычного сложного аромата у Зорна слегка закружилась голова.

– Как добрался? – улыбнулась, оценивая произведенный эффект. На ресепшене она проговорила имя Зорна, и ей пришлось повторить несколько раз, наклонившись к лысеющему портье, который, не отрывая взгляда от ее декольте, наконец, попросил у Зорна ID.

– Да ничего особенного, – ответила она на взгляд Зорна, который никак не мог привыкнуть к новому облику Мэй. – Тут не принято быть гендерно нейтральной, можно нарваться. А классический внешний вид – отличное прикрытие.

– Классический, – хмыкнул Зорн.

– По местным меркам, – улыбнулась Мэй.

Они поднялись в номер, большой и неуютный. Золотые портьеры, мраморные пепельницы, белый рояль и картины с бегущими лошадьми подействовали на Зорна угнетающе. Никаких вещей на спинках стульев, в шкафу пустые скелеты вешалок, в ванной только зубная щетка и тюбик пасты, как будто Мэй и не ночевала здесь этой ночью – так, зашла на минуту. Около окна стоял неразобранный чемодан.

Зорн подошел к окну, раздвинул портьеру, новый Тарот с высоты двенадцатого этажа выглядел плоским, бесцветным: одинаковые серые пятиэтажки, как нарисованные на асфальте квадратики и прямоугольники.

– Сегодня предлагаю просто осмотреться. – Мэй накинула плащ. – Здесь есть места поинтереснее, особенно с высоты.

– Не слишком ли мы будем привлекать внимание? – посмотрел на нее Зорн с сомнением.

– Будем, конечно, но поверь мне, мы и так бельмо на глазу. Так что лучшая стратегия – быть нарочито заметными, как слегка безумные иностранцы при деньгах в поисках приключений в отсталом регионе. Я и столик нам заказала на завтрашний вечер в подпольном ресторане. Не забывай: мы же в отпуске. – Улыбалась Мэй тоже как-то по-новому.

– В подпольном ресторане? – уточнил Зорн.

– Здешняя мораль не одобряет рестораны: разгул, прелюбодеяние, контрабандные сигареты и алкоголь, запрещенные продукты, иностранцы, коррумпированные чиновники… так что это не совсем официальный бизнес.

– Нас там арестуют? – с пониманием кивнул Зорн.

– Там ужинает вся элита Тарота, Зорн. А для туристов – вот смотри, рекламный буклет в отеле. – И она помахала в воздухе глянцевым журналом с приставного столика.

Они вышли из номера, молча прошли по пустынному коридору, Зорн сгреб зеленое глянцевое яблоко из тяжелой псевдогреческой вазы. Откусил большой кусок и понял, что вкуса у яблока нет, как будто жуешь подсохшую зеленую траву. Выбросил в мусорку в лобби.

В лобби неожиданно оказалось полно народу и вся компания охотников, с которыми он ехал в поезде. Неизвестно, были они и в самом деле охотниками, но про себя он назвал их так. На них были костюмы цвета хаки элегантного кроя с замысловатыми воротниками и манжетами, винтажными пуговицами и оторочкой из лисьего меха. Что-то в их облике беспокоило Зорна. Он прошел мимо и уловил английскую речь.

* * *

Мэй и Зорн пересекли улицу и сели в кафе напротив отеля. Зорн по-прежнему видел компанию охотников в лобби, их было человек двадцать, довольно молодые, в основном мужчины, женщин всего пять, все темные, как смоль, одна – с огненно-рыжими волосами, и у них были очень бледные лица. «Надо будет все-таки навести справки, – решил Зорн. – Что за люди».

Мэй не стала снимать плащ, и теперь сидела и внимательно рассматривала прохожих на улице, потом спросила:

– Зорн, ты хотел бы жить вечно?

– Нет – ответил Зорн.

– Почему? Это же естественно. Хотеть жить вечно.

– Смерть – это освобождение от всего, что ты не можешь изменить в своей жизни.

Мэй неодобрительно покачала головой, разворачивая на столе бумажную туристическую карту, которую прихватила со стойки ресепшена. И продолжила:

– Биологическая смерть может оказаться хуже, чем биологическая жизнь… Кстати, я нашла кое-что про нашего Тамерлана. Ты удивишься, он принадлежит к местной аристократии. Тут всего десяток таких семей. Его мать не просто монашка, она – глава церкви и Тарота, что-то среднее между королевой, президентом и помазаником божьим.

– Да, фамилия Сентаво слишком часто упоминается в путеводителе, последний – это кто? – уточнил Зорн.

– Да неважно, я и сама не помню, – уклончиво ответила Мэй.

Зорн никак не мог привыкнуть к этой новой Мэй: от ее скованности, угловатости и сомнений не осталось и следа. Она не просто была другой, – она была как никогда собой. Что он делает здесь вместе с ней?

Мэй что-то обвела кружком на карте. Зорн присмотрелся: Обитель Всех Сестер. Ее рука метнулась в другую часть карты и отметила место в старом городе, где располагался офис. «Дежавю», – подумал Зорн и на секунду прикрыл глаза.

– Мэй, я не забрал ключ.

– Его там не было?

Зорн кивнул.

– Ты веришь в историю про конкурентов? – нахмурилась Мэй.

– Майк говорил про контракты. Что у Тамерлана важные для «Сомы» контракты, и его пропажа означает потерю всей клиентской базы местной элиты.

– Ты в это веришь? – снова повторила Мэй.

– Зачем иначе искать Тамерлана?

– Возможно, Тамерлан замешан в чем-то и скрывается от Сэ, а не от конкурентов, которых никто в глаза не видел. Возможно, присвоил себе, что ему не принадлежит. И вот что я узнала. У Тамерлана был брат-близнец, Гай. И, представь себе, он погиб прямо перед нашим приездом, его только похоронили, даже траур в городе еще не сняли.

– Близнецы, значит? – глухо повторил Зорн. Да, ну разумеется, те двойники в поезде. Значит, за Евой охотились Тамерлан и Гай Сентаво. Он в деталях прокрутил в памяти стрельбу в поезде, бегство из палаццо… Один из братьев был на их стороне, его бездействие в нужный момент всякий раз играло им на руку. Но который из них? Тамерлан или Гай? Он колебался, не сказать ли Мэй про книгу? Потом все-таки решил подождать. «Найдем Тамерлана и дальше посмотрим». Надо понять, она на Майка работает или на Сэ. Или она сама по себе? В конце концов, секретов у «Сомы» хватает, может, она двойной агент и работает на тех самых неизвестных конкурентов.

В ответ он сказал:

– Едем в офис?

– Думаю, да, а потом – предлагаю наведаться к Долорес.

Мэй развернула газетный обрывок и положила его поверх карты. С газеты на них смотрела шаблонно красивая девушка: тонкий нос, миндальный разрез глаз, полные, четко очерченные губы – на это лицо хотелось смотреть и смотреть. И все же это было лицо мраморного музейного бюста, совершенно прекрасного и совершенно безучастного. Под фотографией значилось: «Долорес Сентаво, 1997 год».

– Единственное фото удалось найти после четырех часов копания в архивах. – Мэй с удовлетворением свернула обрывок и положила в карман. – Ты прибыл на международный вокзал. Давай пройдемся до внутреннего вокзала Тарота, оттуда ходят дирижабли, и есть маршрут прямо над старым городом. Посмотрим на местный ландшафт. Тучи разошлись. Солнце не выйдет, но без него и лучше.

– Дирижабли? – переспросил Зорн. Он вспомнил, что читал об этом в путеводителе, но не поверил.

Мэй кивнула:

– Да. Ты, скорее всего, уже и сам заметил: погода в Таротской долине несколько излишне стабильная. Сезоны мало отличаются друг от друга, можно сказать, они не меняются, стоит безветренное тихое межсезонье. Осенью и зимой идет мелкий дождь. Это позволяет довольно эффективно использовать дирижабли.

Зорн не торопясь пил невкусный кофе и смотрел на улицу. Людей было мало. Компания из пяти старух шла по пустынной улице, потом они вдруг остановились на перекрестке и стали ругаться между собой. Зорн тряхнул головой, чтобы наваждение рассеялось. После смерти Евы он привык к галлюцинациям, а потом, когда они прекратились, стал с подозрением относится к тому, что выглядело хоть сколько-нибудь необычно. Старухи не исчезли. Зорн покосился на Мэй: она тоже смотрела на старух.

– Знаешь, Зорн, раньше люди употребляли опиум или амфетамины, чтобы сделать эту реальность необычной, а теперь пьют антидепрессанты, чтобы сделать ее хоть сколько-нибудь нормальной. Но это у них плохо получается.

– А ты? Ты на амфетамине или на антидепрессантах, Мэй?

Она пожала плечами:

– У меня нет предпочтений. Пока изучаю вопрос.

До вокзала они шли молча. Мэй вела его таротскими улицами так уверенно, будто прожила здесь всю жизнь.

– Ты была раньше в Тароте, Мэй? Хорошо говоришь по-таротски, – спросил Зорн.

– Нет, – она снова улыбнулась. – Я не любитель национального колорита, живу в будущем, а не в прошлом. А языки мне с детства легко даются.

Тут она пропустила поворот. Как показалось Зорну, намеренно. И сосредоточенно уставилась в бумажную карту Тарота. Зорн вдруг понял, что не так с ее улыбкой, в Нью-Йорке Мэй не имела привычки часто улыбаться.

Они вошли в здание вокзала. Это был высокий, длинный деревянный ангар, по обеим сторонам которого стояли рядами лавки, сидели в ожидании люди, в глубине ютился домик билетной кассы.

Пока Мэй покупала билеты, Зорн осмотрелся – непримечательная, сколоченная наспех постройка. Потом поднял голову и поразился: всюду под потолком были дирижабли, они стояли, как в депо, каждый в своем отсеке. Как раз сейчас один из люков в крыше открыли, и дирижабль медленно поднимался в небо.

– Взяла билеты до северных доков и обратно – подошла Мэй. – Можем не выходить в доках и сразу ехать обратно, а можем выйти и посмотреть местную достопримечательность: статую «Колумб в лодке». Таротские рыбаки почитают его как святого, уничтожившего Америку, и покровителя рыбаков.

– Уничтожившего Америку? – недоуменно переспросил Зорн.

– Здесь в быту много необычных историй. Я посмотрела утром местные новости: у таротцев любопытный взгляд на мир.

– А с Америкой-то у них что?

– Похоже на обрывки древней космогонии и само звучание слова вызывает сложные нейронные реакции у носителей таротского языка. Никто не виноват, просто так получилось. А потом, технически я согласна, что Колумб уничтожил Америку, по крайней мере, одну из ее версий.

Их дирижабль отходил через десять минут. Его спустили из-под потолка вниз, и теперь пассажиры поднимались по трапу. Капсула напоминала акулу в профиль: метров пятьдесят в длину и около десяти в обхвате. На боку, кроме логотипа транспортной компании, было название машины: «Граф Цеппелин».

– Один из европейских пионеров дирижаблестроения. Мало кто знает, но его родители были русскими эмигрантами из Тарота – кивнула на название Мэй. Местные в очереди смотрели на них настороженно и даже враждебно.

В салоне дирижабля Зорн выбрал место у иллюминатора, сел и стал смотреть вниз из небольшого овального окошка. Работники аэродрома отпускали канаты, дирижабль заметно покачивался из стороны в сторону. В салоне были металлические, крашенные в белый скамьи с ремнями безопасности, а на полу под сиденьями лежали желтые спасательные жилеты. В буфете внизу продавали кофе в больших железных кружках и колу, наливая их, как пиво, из двух одинаковых на вид кранов. Пассажиры были в основном работяги в грязных комбинезонах. Почти все места быстро заняли, рядом с ним и Мэй никто не сел.

Последней в салон вошла старуха-нищенка. У нее дергалась голова, но это не мешало ей двигаться ловко и даже как-то кокетливо. Она поравнялась с Зорном и Мэй, он достал мелочь и кинул в кружку, которую она держала узловатыми сухими пальцами. Но мелочь не брякнула, а булькнула. Старуха рассердилась и начала вылавливать ее из кружки рукой. Зорн не понимал: то ли не было кружки для милостыни, а была кружка с кока-колой, то ли надо было класть монеты в руку, а не в кружку. Старуха успокоилась и, продолжая качать головой, сказала:

– Отпустишь гнев – отпустишь жизнь, касатик. Отпустишь гнев – отпустишь жизнь. – И пошла прочь.

Снаружи просвистел свисток, и дирижабль сквозь открытый люк пошел вверх все быстрее и быстрее. Земля в окне сонно покачивалась и отдалялась, вскоре вокзал виднелся уже далеко внизу. На другой его стороне отчаливал еще один дирижабль, медленно разворачиваясь, в точности как подслеповатая рыба в толстых слоях воды.

Мэй захлопнула путеводитель и с досадой сказала:

– Как же найти хоть какое-то фото Гая или Тамерлана? Где хотя бы искать? – Вот он, смотри, старый Тарот! – перебила она сама себя и слегка толкнула Зорна локтем.

Дирижабль проплыл над городскими воротами, украшенными башней с часами. Часть кирпичной кладки у фундамента была разрушена, и сквозь нее пробивался кустарник. Шум машины спугнул стаю воронья, черные птицы кружились над башней и сверху казались хлопьями пепла, оседающими над кострищем.

Старый город, когда-то процветающий торговый центр на пути из Китая в Московию, ныне переживал упадок. Вид на старый город заворожил Зорна разноцветной мозаикой. Песочный, серый и красный кирпич перемежался зелеными и золотыми крышами, пестрел белыми, черными и потемневшей бронзы скульптурами, дома были украшены портиками, колоннами, мозаиками, рельефами. Здания как будто спорили, соревновались друг с другом – каких только стилей тут не было: хитро скроенные крыши с балконами, украшенные драконами, химерами, сочетали азиатчину и европейский модерн, строгий классицизм, витиеватое барокко. Цветные башенки с крутыми мелкими куполами, кованые арки, облепленные плющом, стеклянные крыши оранжерей – чего только не было тут! Ближе к площади стояли почти дворцы: с римскими мраморными колоннами, с кудрявыми львами, вепрями или медведями у входа. Другие были с восточными длинными верандами и львами, приземистыми, кругленькими, опирающимися лапой на шар.

– Где-то здесь и особняк Долорес. – Мэй показала Зорну картинку из путеводителя.

Они пролетали над центральной площадью.

– Площадь Макиавелли, – произнесла Мэй голосом, которым объявляют остановки: она следила за движением дирижабля по карте.

От центральной площади в девять сторон расходились аллеи, они вели прямо к воротам старой городской стены. Прямо перед ними вдали были ворота, похожие на триумфальную арку, покрытые барельефами снизу доверху.

– У каждого клана – свои ворота и герб, – сообщила Мэй. – По легенде, где-то должны быть десятые. Но где, никто не знает.

От белых мраморных ворот, которые в путеводителе Мэй значились «Московскими», по аллее сейчас ехал розовый винтажный лимузин.

На площади Макиавелли раскинулся рынок: торговцы расстелили прямо на плитке цветастые шали и выложили на них свой скарб. Несколько женщин в темных платках бродили, присматриваясь к вещам. Над парой особняков вился дымок.

В один из таких особняков быстро вбежал по ступенькам молодой человек в мешковатом черном костюме. Войдя, быстро осмотрелся:

– Господина смотрителя нет? – спросил он секретаршу, которая все ниже и ниже склонялась, задремывая, над раскрытым каталогом.

Она встрепенулась:

– Нет, нет, – покачала головой. – Завтра приходите.

– Я на минуту! – и он побежал вверх по лестнице.

– Барин! Тамерлан Эдуардович! – позвала она, по-стариковски медленно поднимаясь со стула.

– Господин Базиль просит не пускать никого в его отсутствие.

– Брось, Эльза! Ну что ты паникуешь без повода, – крикнул Гай (а это был он) с середины лестницы.

Эльзу он знал с детства. Она учила их с Тамерланом рисованию, год за годом становясь все незаметнее, утратив молодость, а с ней и все свои мечты.

Гай пробежал по коридору и вошел в архивный зал. Здесь ровными рядами стояли стеллажи с книгами и папками.

– Черт возьми, Базиль, где архив с бухгалтерским учетом?

Он слышал, как по лестнице поднимается Эльза. Миновал еще пару рядов, на литере «Б» увидел папки с номером года. Снял одну из прошитых книг: приход, расход – наконец-то, отсчитал месяц: это было лето, июль. Вытащил папку и в этот момент услышал:

– Тамерлан Эдуардович, давайте помогу.

– Спасибо, я все нашел. – Он спрятал книгу за спину.

Эльза стояла в проходе между стеллажами и подслеповато щурилась.

– Я возьму одну папку – вытащил из-за спины и показал ей.

– Нужно специальное разрешение за подписью господина Базиля, – растерялась архивариус.

– Послушай, Эльза, ты же знаешь, что у Тамерлана, то есть у меня – полный доступ, верно же?

– Верно, – кивнула она с сомнением, ощущая подвох.

– А полный доступ означает полный. То есть я могу брать все. Даже то, что нельзя другим. Понимаешь?

Она смотрела на него беспомощно, пытаясь понять, что должна сказать начальству начальства.

И тогда он потрепал ее по плечу и быстро пошел прочь.

We were smokers, we were friends[31] | Мы были настоящими друзьями

После того дня, когда Миру нашли мертвой у нее в студии, Гай с матерью никогда не обсуждали случившееся.

Гай шел по площади, прижимая папку к груди, и безуспешно пытался запахнуть не по размеру большой пиджак. Его трясло от злости. Как это ни было смешно, но больше всего в подмене с Тамерланом он не мог вынести ужасный гардероб братца.

Однажды, когда им было всего по десять, Гай застукал брата в ванной перед зеркалом. Тамерлан улыбался разными способами сам себе в зеркале и делал селфи. Гай принялся хохотать, а Тамерлан разозлился, и они подрались. Мать наказала обоих, но Гай считал, что молчаливо она на стороне брата. В отличие от него, Тамерлан умел оправдывать ожидания. Он с блеском окончил военную академию Тарота, проворачивал крупные и темные сделки с иностранцами и улыбался широкой улыбкой успешного человека.

Они выросли в атмосфере тайн, намеков, шепота и недомолвок. Темные закоулки особняка на площади Макиавелли, повсюду тени, шорохи, неприятные люди, приходившие к матери, тоскливые семейные обеды по воскресеньям. Тамерлан был во всем этом как рыба в воде, всегда знал, что и кому сказать, к каждому умел найти подход. Он любил вести в гостиной светские беседы с генералами, война была его излюбленной темой.

Гай прятался в углу с книгой и ничего не хотел знать об этом. Он мечтал о Сорбонне: европейская культура, история искусств, философия и литература – вот что его влекло. «Хочется – перехочется», – вслед за матерью дразнил его Тамерлан.

Долорес не скрывала, что основные надежды возлагает на Тамерлана. Но Гай все-таки тоже ее сын. И она время от времени вздыхала и принималась за беседы о сыновнем долге, о том, что Гай должен более реалистично смотреть на мир, а не витать в облаках. Долорес противилась Сорбонне. Но как-то утром внезапно сказала: «Перебесится» – и разрешила. С условием, что сразу после он вернется в Тарот. Он уезжал как навсегда, но как же быстро пролетели эти пять лет не дома. Он глазом моргнуть не успел, как его карета превратилась в тыкву.

Он вернулся в Тарот, и все стало еще хуже. Теперь он вспоминал Париж как единственное место на земле, где был счастлив. Их студенческое братство, профессоров, чей юмор мог быть достаточно мрачным, но всяко лучше, чем вечное молчаливое неодобрение. Разговоры о смысле жизни, шампанское, переходящее в шерри к утру.

Тамерлан никогда не пил, Тамерлан полностью контролировал свою жизнь, Тамерлан выгодно и безупречно женился на выборе матери. Жена брата была молчаливой тенью, которая если и разговаривала, то разве что сама с собой. Она не была красивой, она не была некрасивой, она была из старой таротской семьи с безупречными корнями, понятным прошлым, понятным настоящим и не менее понятным будущим.

В первый же день по прибытии из Парижа Гай спустился в столовую и пришел в ужас от того, как время поиздевалось над ним, отправив на пять лет назад в прошлое. Те же люди, те же разговоры, священники с унылыми лицами, подливающие сами себе вино весь ужин, местные таротские князьки, говорящие о политике, брызгая слюной на собеседника, рыхлые полусонные мамаши с чванливыми сыновьями и малахольными, анорексичными дочерьми, которые рта не смели открыть, отвечая только «да» или «нет», прикрывая рот рукой во время деланного смеха. В Париже их образы стерлись, превратились в плоские карикатуры. Гай смеялся, рассказывая друзьям о нелепой захолустной знати, а теперь снова принадлежал ей. И они были не просто живыми. Только они и были теперь вокруг него.

За ужином Гай методично напился вдребезги, после залакировав все гашишем у себя в комнате. Утром смертельно болела голова, и он демонстративно не вышел к завтраку. Тамерлан уехал в Сити. Мать читала, когда он спустился вниз, и состоялся очередной «разговор» о целях в жизни. О том, какой он, а какой его брат.

В этом была, считал Гай, очередная насмешка судьбы. Сложно было найти столько несходства в том, что природа создала как близнецов. Его лицо было в точности таким же, как лицо брата. И оба унаследовали красоту матери – но с печатью страстей, которых в ней не было вовсе. К радости Гая, в двадцать лет Тамерлан жестоко подрался, и ему сломали нос. Их, наконец, перестали путать. Оставалась еще одежда, разумеется. Гай всем своим внешним видом выражал крайний солипсизм: одевался в черное, носил дорогущие парижские пиджаки с лохмотьями неподшитых лацканов и тщательно пробитыми дырами в карманах, покупал кольца с черепами, высокие потертые ботинки на шнурках, рваные, вечно рваные узкие джинсы или брюки нарочито не по размеру. Мода была на его стороне. Это был культивируемый и доведенный до совершенства дорогой прикид полного сироты в этом жестоком мире.

Тамерлан, напротив, был крайне консервативен. Костюмы заказывал в единственном на весь Тарот итальянском салоне. Один такой стоил тысяч пятьсот таротских гривен, бесформенный пиджак из дорогущей ткани болтался на плечах, а брюки были такой длины, что спускались волнами на ботинки.

В один из дней вскоре после возвращения из Парижа Гай околачивался в Сити без дела. Матери сказал, что пойдет искать работу. А на самом деле шатался в каком-то унылом оцепенении.[32] Ноги сами принесли его в аптеку. Уже внутри он понял, что, видимо, собирался купить снотворное. Продавец, долговязый парень с круглыми, немного навыкате глазами, на которые спадала девчачья челка, старался быть вежливым:

– И давно у вас проблемы со сном?

Гай сказал уклончиво:

– Какое-то время.

– Занятия спортом очень помогают, особенно пробежки по утрам, плавание, сезонные витамины.

С этими словами продавец Гаю окончательно разонравился, и он процедил сквозь зубы:

– Рассчитайте меня, пожалуйста, я спешу.

– Хотите попробовать что-то другое? – вдруг спросил продавец.

– Другое?

– Спа-салон первого класса, – продавец манерно закатил глаза.

И Гай пошел за ним в пахнущую антисептиками подсобку, которая привела к следующей двери, а за ней был коридор с десятком закрытых комнат, как в отеле. Одна комната вдруг отворилась, вышла полуголая девица со стеклянной тонкой трубочкой в руках, из которой вился дымок. Гай при входе заметил знакомый аромат, а здесь уже не сомневался. Оценивающе взглянув, девица попыталась было заговорить, но спутник Гая посмотрел на нее, что-то буркнул, и она исчезла.

Коридор привел Гая и его провожатого в большой слабоосвещенный зал, где было полно народу. В основном иностранцы, но были и таротские чиновники. Некоторых Гай знал в лицо, но они сделали вид, что не узнают его. Подпольный опиумный салон первого класса в Тароте. Гай широко улыбался.

– Нравится? – радостно спросил парень. Теперь он откинул официальный тон и как бы ненавязчиво придержал Гая за локоть. Гай кивнул, но локоть отодвинул.

– Ну, не буду вам мешать. Если что, вы знаете, где меня найти.

Гай пошел к бару.

Салон был в японском стиле: гейши разносили сакэ и суши, играла приятная восточная музыка, приватные комнаты, праздник каждый день. Жизнь на какое-то время наладилась. По крайней мере, пока об этом не узнала Долорес. И он не встретил Миру.

* * *

В тот день он пришел в аптеку раньше обычного. Гейши обходили посетителей, кланяясь, разливая вино, сакэ и подносили курительные трубки. Он по обыкновению присел у бара поболтать с Лисицей, здешней барменшей. Настоящего ее имени никто не знал, у нее не было одного глаза, и на его месте была черная повязка. Лисица предпочитала девушек для отношений, за словом в карман не лезла, и развлекала Гая тем, что давала довольно злые и точные прозвища посетителям. Его самого Лисица звала на романтичный манер «мальчик с еще неразбитым сердцем». Подавая гостю очередной напиток, в ответ на пьяные комплименты она частенько бормотала себе под нос «гори в аду». Кивнув на посетителей бара, Гай даже как-то сказал ей: «Ты стольких уже туда отправила, что они там не помещаются и вываливаются обратно». Лисица рассмеялась сухим дробным смехом, похожим скорее на кашель.

Гай сидел за стойкой и думал, что бы выпить. Лисица поставила перед ним два бокала и произнесла сквозь зубы, кивнув в сторону: «Тебе тут передали». Гай с недоумением обернулся на неизвестного дарителя и замер от изумления: существо перед ним было совершенно эфемерное. Платиновые, коротко стриженные волосы, синие глаза, очень белая нежная кожа, полное отсутвие бровей и высокий, идеальный лоб, как на ренессансных полотнах. Такое бледное лицо с легким розовым тоном не встретишь в Тароте, откуда он или она… вообще. В белой, до презрения простой футболке не по размеру, пацанских спортивных штанах с лампасами, какие-то варварские, на платформе сандалии, а в них узкие стопы с длинными тонкими пальцами, щиколотки, от которых у него мороз прошел по коже. Гай сидел в каком-то сладостном оцепенении. Потом встал и, как на зов сирены, пошел. Вспомнил про шампанское, вернулся, взял бокалы и увидел, как он или она смеется. Он был совершенно трезв, но у него приятно закружилась голова.

Мира, так она представилась. Он толком не мог вспомнить потом, о чем именно они говорили в ту первую встречу, кажется, об искусстве. Новая знакомая была, как она сказала на английский манер, «перформанс-артист». У нее был легкий дефект речи – грассированная «р», это откликалось в нем его утраченным французским раем.

И Гай попался.

В тот вечер из бара они вместе вышли на улицу. Он взял ее за руку:

– Ты замерзла! Сейчас, – отдал ей свой пиджак. Она надела, закутавшись, как в пальто.

Они спустились под светом фонаря по ступенькам аптеки и нос к носу столкнулись со Старком, который вышел прямо на них из темноты. Старк был в кожаной куртке на голое тело и изрядно пьян. Два бородатых байкера, его сегодняшняя свита, угрюмо стояли по бокам. Увидев Миру, Старк качнулся в ее направлении, руки в карманах джинсов. Презрительная улыбка исказила и без того неприятное его лицо:

– Мы тебя искали, стерва, – сплюнул он.

Мира вздрогнула и сжалась, как зверек, только глаза ее сверкнули, и она вдруг улыбнулась, показав острые зубки.

– Пойдем, – сказал Гай, вставая между Мирой и Старком.

– Она пойдет с нами. А то я расскажу твоей матери, где ты да-а-авно-о око-околлачиваешься, что ты у-у. упо-рт-те-ребляешь (он боролся несколько секунд с дикцией). Тут тебя всеее знают. – Он поднял указательный палец и помахал им перед собственным носом.

Гай знал, что у Старка, скорее всего, по обыкновению в заднем кармане брюк пистолет, а может и пара ножей, рассованных по голенищам его дурацких казаков. И он решился: даже если оружие у Старка с собой, какое-то время это потное животное потратит на то, чтобы вспомнить об этом. Скорость реакции была сейчас единственным преимуществом.

Они стояли пару секунд напротив друг друга, потом Гай выпустил руку Миры и, замахнувшись, с силой ударил Старка в нос. Пока тот раскачивался, пытаясь понять, где земля, а где небо, а его тупые дружки растерянно переглядывались, Гай сказал:

– Уходим, быстро…

Они бросились направо в темный переулок.

Через пару десятков метров им под ноги вдруг бросился с мерзким визгом какой-то непонятный зверь с круглым тельцем на коротких лапках и острой мордочкой. Гай от неожиданности с силой пнул в темноте животное ногой. Мира вскрикнула:

– Что это?.. – и через секунду: – Как их тут много!

Они остановились. Вокруг ощущался невнятный топот и движение, из тьмы поблескивали красные огоньки.

Гай смотрел в растерянности. Неловко, чуть не уронив второпях, включил фонарик смартфона. Дрожащий слабый свет вдруг высветил, куда ни глянь – у перевернутых мусорных баков, в кустах, под припаркованными машинами – крыс. Вернее, они напоминали крыс повадками, копошением, но были гораздо, гораздо крупнее, размером с кота или небольшую собаку.

Гай вырос в Тароте. Он мог не любить Тарот, но он принадлежал ему, знал его, как свое лицо в зеркале. А сейчас он смотрел и не мог понять, что именно видит. Он слышал приближающееся сопение и шуршание сотен лапок в темноте, повсюду вокруг них. Как будто сама земля сошла с ума и заерзала под ногами.

Пока они вот так стояли, в проеме проулка показались Старк и его дружки.

Гай лихорадочно пытался сообразить: бежать назад и драться со Старком, до крови, до звериного? Но Мира… Или попытаться бежать прямо на крыс? Неужели они смогут напасть на людей? А если они заразны, а если покусают? Он осматривался в поисках хоть чего-то тяжелого и проклинал свою недальновидность. Нельзя выходить из дома без пистолета. Даже днем, даже в Сити.

Мира стояла рядом. Ее трясло, но она не издавала ни звука.

Неравноценный обмен[33]

Утром, прокручивая события прошлого вечера в голове, он спросил Миру:

– Откуда ты знаешь Старка?

– А я и не знаю… – и ответила поцелуем.

Гай чувствовал недосказанность, но настаивать ему было лень. Крысы занимали его воображение:

– Почему они отстали от нас и набросились на Старка? Просто вдруг потеряли к нам интерес? Откуда вообще в Тароте такие крысы? А точнее, есть ли у них хозяин.

Так он рассуждал вслух, лежа в кровати, а Мира, положив голову ему на плечо, задумчиво водила пальцем по его груди. Вчерашнее страшноватое происшествие, окончившееся таким чудесным избавлением, напомнило им, как кратко и ненадежно бытие. Любовь к жизни и молодость бросили их в объятия друг друга и в постель Гая.

Мира потянулась к нему и сказала:

– Да какая разница? Смотри, какое чудесное утро, давай просто позавтракаем и отправимся гулять. А до этого… – И она стала целовать его, прижимаясь всем телом, обнимая. И через какие-то мгновенья остатки сумрачных мыслей напрочь унесло из его головы. И он забыл про крыс и вообще обо всем. По крайней мере, на время.

Для Гая Мира была чудесным глотком жизни. Он опрометчиво отбросил остатки осторожности и проводил с ней все время – за вычетом того, когда все-таки должен был появляться дома. Он снял было втайне от матери огромный лофт в Сити и предложил его Мире. Мира, пританцовывая, прошлась по лофту, пожала плечами и сказала, что лофт ей не нравится. Она привела его в свою крошечную каморку на чердаке, на окраине старого города, прямо над воротами в башне. Сказала, что здесь, в старом Тароте, ей снова снятся цветные сны. И Гай, махнув рукой на лофт, все чаще и чаще оставался у нее на ночь. По утрам он просыпался от карканья ворон, и это были те несколько минут в день, когда он думал о будущем. Потом слышал, как Мира варит на кухне кофе, и все в мире, кроме них, становилось абсолютно неважным.

Мира делала диджитальные перформансы. Гай мало в этом разбирался, хотя и заглядывал несколько раз в центр Помпиду, когда учился в Париже. Его смущало, что современное искусство могло быть вопиюще некрасивым: от безобразного Гай страдал, с другой стороны, это новое искусство было окружено ореолом недосказанности, а загадки ему нравились.

Гай попытался было спрашивать Миру о ее прошлом, о семье:

– Откуда ты?

– Я – отовсюду, – смеялась она. – Никогда нигде не жила дольше года.

– А твоя семья?

– Мать рано умерла, я ее почти не помню, отец – владелец небольшого алмазного рудника в Африке. Но я не поддерживаю с ним связь, мы как бы в ссоре. То есть он думает, что мы в ссоре, а я просто не вижу, что он мог бы мне дать. Ну, кроме кровавых алмазов.

Мира, к удивлению Гая, обожала Тарот, по-детски восхищаясь чуть ли не всем, что видела. Архитектурой, которую называла «лоллипоп» – разноцветный леденец. Национальной таротской одеждой (даже купила себе сарафан у какой-то бабки). Едой, хоть и была вегетарианкой, а таротская кухня – мясная. Мира обожала таротский хлеб и называла таротскую кухню «аутентичным опытом». Местные люди до оторопи были к ней добры. Таротцы при всем своем недоверии и нелюбви к загранице вообще испытывали необъяснимое желание позаботиться об этой тощей иностранке. Видимо, где-то в глубине души были убеждены, что если ей не помочь, она погибнет в Тароте, не выживет. Отдавали ей чуть ли не бесплатно еду на рынке, готовы были вести через полгорода, если она спрашивала на улице дорогу. В общем, как могли, пытались облегчить ей жизнь. Однако Мира прекрасно справлялась. Гаю уже несколько раз доводилось убедиться, что за ее хрупкой внешностью скрывался кто-то гораздо сильнее, чем он сам.

Гай привык разделять женщин на богинь и подруг. Первые были придуманными, ускользающими, он почти не нуждался в их обществе, просто собирал в своей коллекции впечатлений на границах опиумных снов. Богиням он посвящал стихи, вел с ними интеллектуальные беседы, с ними был невозможен секс, который был бы тут разновидностью святотатства. Напротив, с подругами можно было весело проводить время.

Мира не подходила ни под то, ни под другое. Она была слишком неопределенной. В ней была страсть – и вместе с тем какая-то равнодушная, холодная андрогинность, остекленелость, сводящая его с ума. Он испытывал неведомое ему доселе обморочное сладострастие и чувствовал, что за этим стоит что-то нехорошее, недоброе, а может, и откровенно злое. То, что его мать назвала бы христианским словом «порочность», а он не находил слов, чтобы назвать. Да и не хотел. Любовь к Мире, или любовь Миры к нему – он точно не знал, но эта любовь делала его могущественным и наполняла желанием жить. Впервые в жизни он позволил себе подумать – сперва про себя, а потом и вслух – как они уедут из Тарота. Почему нет? Она будет делать искусство, а он мог бы преподавать. Как-то, не удержавшись, он спросил:

– Ты уедешь со мной? Выйдешь за меня?

Она всплеснула руками:

– Ты что ли делаешь мне предложение? Ах какая прелесть, старая традиция, красивое платье. Это будет в церкви? – Да-да! Конечно, я выйду за тебя. Это ведь ненадолго.

Гай был так рад, что она согласилась, что уточнять про «ненадолго» у него не хватило духу. Он смотрел на нее и почти верил, что все так и будет. В конце концов, почему нет?

В тот вечер он ужинал у матери, когда внезапно сказал, что женится. Долорес подносила в этот момент ложку супа ко рту – и замерла. Положила ложку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на сына:

– Она чужеземка.

– Твой отец, мой дед, тоже не был таротцем.

– Он был русским и верующим.

Тамерлан стал рассказывать, как он провел день в Сити. Гай встал из-за стола и вышел.

Вечером через Базиля мать вдруг передала, что хочет познакомиться с его девушкой. И официально приглашает ее на семейный обед в Эльсинор. Гай был благодарен. Даже льстил себя мыслью, что в кои-то веки мать решила посчитаться с его мнением. Но где-то в глубине чувствовал, что что-то не так.

Прошел месяц, как они встретились с Мирой, и по городу вовсю ползли слухи про новый вид крыс. Рассказывали всякое. Что, дескать, их популяция растет со страшной скоростью. Что съели младенца в рабочем поселке. Что ни ночь – нападение на одиноких прохожих с летальными исходами. Рабочий люд стал носить с собой монтировки, но отбиваться удавалось с потерями, укусы заживали из рук вон плохо, были случаи ампутации. В этой обстановке многие поддались панике, с началом темноты дома запирались, на улицу никто выходить не хотел. Крыса-другая стали попадаться и днем, но они были вялыми и медленными. Таротские дети таскали их за хвост, устраивали публичные казни с зачитыванием приговора. Днем крысы были безобидны: они не сбивались в стаи и не проявляли признаков голода.

Как раз перед тем семейным обедом Долорес произнесла большую речь в Парламенте по поводу крыс. В том числе она предложила проект о создании нового подразделения внутренней безопасности, в которое набирали бы профессиональных крысоловов, а в будущем открыть школу повышения квалификации, обучать молодые кадры, передавать опыт. Даже искать возможности обмена с заграничными коллегами. Если и там есть аналогичные мутации. Ее предложение получило неожиданный и оглушительный успех. Ей аплодировали стоя, даже оппозиция, и графики последних опросов популярности взмыли вверх.

* * *

– Мира, ты серьезно?

В то утро она вернулась с узбекского базара с садком аксолотлей. И так и стояла с ним в руках, пока смотрела речь Долорес в прямой трансляции – она вообще в последнее время стала много интересоваться внутренней политикой Тарота. И теперь сообщила Гаю, что в Эльсинор на обед не поедет.

Это был удар, к которому Гай не был готов. Он так надеялся, что мать одобрит Миру, и совсем не ожидал, что Мира может не одобрить мать. Поэтому сперва не воспринял ее слова всерьез. Она плюхнула садок на стол, и аксолотли, прибившись к краю, стали глазеть на Гая своими крошечными глазками и широко улыбающимися мордочками. Гай не выдержал и накрыл их кухонным полотенцем.

– Мира, я тебя очень прошу, это важно. Мы не можем не поехать.

– Почему? – спросила она, спокойно глядя ему в глаза.

Гай не знал ответа, это была катастрофа. Зная Миру, надеяться, что она передумает, было бессмысленно. И тут одна идея пришла ему в голову.

– Ты хочешь жить в Тароте?

– Да, – Мира по-детски надула губы. – Мне нравится, здесь настоящая жизнь.

– Ну, а я-то как раз не хочу. Если тебя вышлют, я без малейших сожалений сбегу из Тарота.

– Вышлют? – Мира немного растерялась.

– Да, Мира. Моя мать не только глава церкви и председатель Совета старейшин, она Главнокомандующий Таротской Армии и председатель дипкорпуса. Прикажет отозвать твою визу – и тебя вышлют из страны в 24 часа.

Мира постукивала пальцами по столу и смотрела на аксолотлей. Минут через пять молчания она тряхнула своей платиновой головой и рассмеялась:

– Прекрасно! Тогда я поеду и посмотрю на нее живьем. Никогда не видела тиранов вблизи. Это будет enchanting[34]!

Гай облегченно вздохнул. Как потом понял, совершенно напрасно.

Они выехали в Эльсинор после обеда. И все сразу пошло не так. Мира потребовала у водителя ехать через Новый Тарот, по старой нефтяной трассе. Там, на брошенных землях, были дикие территории, трущобы, Гай не был здесь ни разу. Чем дальше они ехали, тем мрачнее становился город – как будто съежился, уменьшился и покрылся налетом вездесущей пыли. Всюду были низенькие уродливые домишки, покосившиеся, без травы и зелени, как сгоревшие погосты, многие с заколоченными окнами. Мусор и грязь, костры, над которыми что-то варилось в котлах, лежащие в пыли на обочинах тощие коровы, облезлые куры, собаки, шарахающиеся из-под колес.

Лимузин Долорес привлекал внимание. На них глазели во все глаза, никто не ожидал такого тут увидеть. В районе Новотаротских Выемок Мира вдруг велела водителю остановить машину. Они встали посреди улицы.

Из обшарпанных дверей то тут, то там стали выходить люди. Старики – трясущиеся, замотанные в лохмотья, как мумии, двигающиеся на ощупь. Дети – грязные, полуголые, визжащие и радостные – бросались комьями грязи. Женщины оставили свои дела, вышли на шум, мрачно смотрели исподлобья. Гай потом долго вспоминал руки одной из них в расползшихся розовых язвах.

Пока он страдал от некрасивости момента, появились рабочие. Сперва один, два, потом больше. Это были здоровые, мрачные мужики непонятного возраста. Кто с монтировкой, кто с руками в карманах. Что там, в этих карманах?

Он вдруг понял, что Мира задумала, и, схватив ее за руки, сказал, как мог, спокойно:

– Мира, что бы ты ни задумала, не надо.

– Ты со мной? – спросила она в ответ. Но он знал, что это не вопрос.

Гай, который после истории с крысами не выходил из дома без пистолета, стал лихорадочно нащупывать во внутреннем кармане оружие, чувствуя, как между лопаток под бархатным пиджаком течет пот.

Пока он пытался собраться с духом, Мира спокойно открыла дверцу и вышла из машины. Встала перед лимузином. И вдруг нагнулась, загребла горсть земли у ног и опрокинула ее в рот, размазывая по лицу, медленно прожевала и проглотила. Толпа смотрела молчаливо, выжидающе. Водитель сидел вжавшись в кресло, надвинув фуражку на лоб. Гай вышел из лимузина, встал рядом с Мирой. По толпе пролетел шепот: «Сентаво… Младший Сентаво…»

Молодые люди, два парня и девушка, вытащили видавшие виды смартфоны и стали снимать. Гай привычным движением накинул на голову капюшон и закрыл лицо до глаз шейным платком.

Мира влезла на капот лимузина. Гай закрыл глаза. Что было толку представлять, что будет дальше.

– Друзья! Присоединяйтесь к протесту! Настало время освободить Тарот от буржуев, от этих зажравшихся капиталистов. Посмотрите, кто со мной здесь сегодня – сын тирана! Даже он на нашей стороне!

Стараясь не слушать этот бред, Гай решился открыть глаза. По крайней мере, немедленная смерть им уже не грозит. Один мурзатый ребенок подошел и стал стучать по фаре лимузина ржавой железякой. Его маленькие друзья сперва стояли чуть поодаль, но увидев, что их приятель безнаказанно продолжает, опасливо, по одному, присоединились.

– Протест, протест, протест, – скандировала Мира.

Таротцы реагировали вяло, молодые нестройные голоса присоеднились к ней, но старые шикали на них, тащили по домам. Рабочие разошлись еще до того, как Мира договорила.

– Идем, – сказал Гай, крепко взяв ее за руку.

Фара, выкрученная детьми, с грохотом выпала на землю. Гай с мукой прикрыл глаза: теперь объяснять Долорес, что произошло. Истеричность в воздухе рассеялась, и он еще раз сказал, уже громче и настойчивей:

– Мира, быстро садись в машину! Эта одежда на тебе, такая же, как у них… Где ты вообще ее взяла? – только сейчас он понял, что она явно не случайно оделась так же, как местная молодежь.

– Купила на рынке, – пожала она плечами. Достала пузырек с таблетками, высыпала пару капсул в ладонь и закинула в рот.

– Что это?

– Антибиотик. Мало ли что в этой земле было, – мрачно сказала она.

– Вытри лицо, – ответил Гай, протянув платок.

Мира вдруг притихла, вся ее воинственность исчезла.

– Там были журналисты? – спросила она.

– Господи, очень надеюсь, что нет, были подростки, которые снимали твои камлания. Ты была здесь раньше, да?

– В отличие от тебя я не прячусь всю свою жизнь в банку из-под черной икры. Хотя могла бы. – Мира презрительно сжала губы и отвернулась к окну.

Гаю не понравилось это сравнение. Почему она так сказала? Даже интонации были в точности как у его матери.

Начинались земли Эльсинора, холмы тянулись до горизонта, появились зеленая трава, цветы на обочине. За этим ухаживали сотни рабочих, но Гаю хотелось думать, что это происходит само собой.

– Ну, не надо дуться, Гай, – она примирительно улыбнулась, прижалась к нему.

– Дуться?

– Ты слишком серьезно воспринимаешь происходящее. А мы просто немного повеселились.

Случившееся и впрямь казалось сном, Мира взяла Гая за руку и пристроила голову у него на плече. Машина ехала размеренно и спокойно, кресла были удобными, и вскоре оба уснули, как уставшие дети.

Когда приехали в Эльсинор и Гай вышел из машины, его неприятно поразила дырка от фары.

Он представил Миру матери. Долорес, конечно, уже была в курсе о выходке в Выемках. Видела ли она видео, приходилось только догадываться. Но она молчала, как всегда, следуя негласному закону приличий, скрывшись за ним, как за стеной. Даже про фару вопроса не было. Они с Мирой едва обменялись и парой слов приветствия.

Следующие три дня, которые Гай и Мира провели в Эльсиноре, прошли в арктическом холоде. Даже Тамерлан как будто внезапно онемел и не рассказывал за столом свои бесконечные дурацкие истории. Гай видел, что Мира сильно раздражает Долорес: татуировки, ее речь, сплошные изьяны воспитания, независимые суждения, отсутствие уважения к старшим, импульсивная, слишком худая, слишком дерзкая… Воплощенное несовершенство.

Перед отъездом Гай зашел к ней в кабинет, встал у двери:

– Так что, мама?

– Ты о чем? – она подняла голову от бумаг, сняла очки и воззрилась на него.

– О моей женитьбе.

Долорес поджала губы:

– Вы должны остаться в Тароте. На этом условии я дам благословение. И не изменю завещание.

– Спасибо, спасибо, мама, – пробормотал он.

– Не благодари, – сказала она без выражения. – Я не одобряю твой выбор.

– Хорошо, – быстро согласился Гай, понимая, что сейчас самое время убраться из Эльсинора, пока мать не передумала.

– В Совете объявим в следующую среду, – сухо добавила Долорес.

* * *

Как он просил ее не делать этот перформанс. Умолял хотя бы отложить на после свадьбы. Но Мира вошла во вкус и только говорила:

– Гай, это искусство, свобода художественного высказывания, я же не политик. Твоя мать в прошлый раз даже не сказала ничего, ей явно все равно.

И к субботе Мира установила экраны, купила сотню рыб и поставила большой аквариум на площади Макиавелли. Была пресса, но прошло без эксцессов и, как хотелось надеяться Гаю, вполне безобидно.

А в понедельник он шел домой – полдня пришлось провести в унылом офисе брата в Сити. Мать всегда хотела, чтобы оба сына занимались международной торговлей, и он даже пытался ходить на встречи и разрабатывать сделки, заключил перспективный контракт с американской фармацевтической компанией. В конце концов, если он будет в Тароте с Мирой, возможно, ему понравится эта жизнь. Главное, что Долорес согласилась. Все как будто налаживалось. С тех пор, как появилась Мира, он впервые был по-настоящему счастлив. Чувство было таким непривычным, что сперва он даже не понимал, что же именно он чувствует, не мог объяснить, почему ему так хорошо. Он наклонился и сорвал цветок. Это был мак. Гай с наслаждением потрогал его шелковые яркие лепестки. «Счастье на ощупь», – подумал он.

Возле самого дома он увидел машину скорой, жандармов и зевак. Он тоже встал вместе с толпой, в подъезд не пускали. Но даже мысли не допускал, что что-то случилось с Мирой. С его Мирой. Когда выносили носилки и из черного пакета, не закрытого до конца, выбилась платиновая прядь, он попытался прорвать кордон жандармов. Кричал, рванулся изо всех сил, его ударили в живот, и он упал на колени. Слышал, как сквозь туман, голос жандарма, заломившего ему руки:

– Это для вашего же блага, господин Сентаво, для вашего же блага.

Последующие дни и месяцы он помнил смутно. Попробовал все, до чего смог добраться: наркотики, седативы, антидепрессанты, – заливая их алкоголем. Сперва пил в Аптеке, где Лисица на какой-то по счету день покачала головой и сказала:

– Сколько б ты ни выпил, достаточно не будет.

Потом, запершись на чердаке Миры, с задернутыми шторами, почти не вставал с дивана, глядя в мерцающий экран телевизора. Он не открывал никому дверь, делая редкие ночные вылазки, чтобы пополнить запасы веществ и алкоголя. Так прошел месяц или два, время потерялось и не беспокоило Гая.

А потом он устал. Все эти одинаковые, похожие один на другой дни и хрустально ясный момент прозрения: ничего никогда не изменится, все будет так же, беспросветный равнодушный холод навсегда.

Приходил Базиль, потом Тамерлан, но он не стал с ними говорить, даже не пустил на порог. А через два дня его нашла Долорес, когда он лежал в теплой ванне с порезанными венами.

И Гай оказался в клинике. Первые недели он много спал, а когда не спал, смотрел в потолок, почти без мыслей, не чувствуя ничего, кроме тупой апатии и сонной скуки. Мать приходила почти каждый день, гладила по руке, улыбалась, говорила, что все непременно наладится: это жизнь, не может быть, чтобы никак не было, как-нибудь обязательно будет. Перемена в матери так поразила его, что единственное обяснение, которое он нашел, – чувство вины. Вина и страх. Постепенно дозу лекарств сократили, а затем отменили и вовсе, и толстый слой ваты, в которую, ему казалось, он был завернут, с каждым днем становился все тоньше, пока не исчез совсем. А с ним вернулась неприглядная реальность. То, что Миры не стало, решило разом несколько довольно неприятных проблем Долорес, вплоть до революции.

От архива он отправился прямиком на чердак. Сам с собой он называл это комнатами в голове. Были комнаты обид, сюда он заходил без интереса, просто заглядывал, проверял, все ли из прошлого на местах. Были комнаты никогда не сбывшихся желаний. Были комнаты ненависти. В них он бывал часто. Но была среди них одна, в которую он боялся зайти больше всего на свете. Это была комната Миры. И сегодня дверь в нее открылась сама собой.

Он поднялся наверх, пару ступеней провалились на верхнем пролете, открыл дверь, последний раз он был здесь очень давно. Сел на матрас, на котором они столько раз засыпали вместе, и положил гроссбух рядом. Потом все-таки взял в руки, открыл. Все было так, как Базиль и сказал: 10 июля 2023 года записей было всего пять. Последняя – вечером этого дня: «Выдать Базилю 2 миллиона (наличные для Миры). И подпись его матери.

Он сидел на полу и раскачивался вперед-назад. Он так устал. Ему так нужно отдохнуть… Становилось темно. Надо было возвращаться в клинику, возможно, его уже хватились. И скорее всего, там его уже ждет Амико. Во всей его жизни единственное, что еще имело смысл, было вот это: Амико.

Старый город

Таксист помотал головой:

– Нет, в старый город я вечером не поеду.

Мэй сидела с непроницаемым лицом:

– А за двойной тариф?

Таксист на секунду задумался, но потом сдавленно сказал:

– Нет.

В этом «нет» был оттенок неуверенности. Мэй молча вытащила из сумочки и показала ему три бумажки. Лицо таксиста осталось безрадостным:

– Деньги вперед, – сказал он уныло. Сгреб бумажки, сунул куда-то и повернул ключ зажигания.

– Но ждать я вас там не буду. – добавил он с отвращением.

– А возле ворот? – спросила Мэй, и в ее руках магическим образом появились еще три такие же купюры.

Водитель обернулся, посмотрел куда-то сквозь заднее стекло, мимо Зорна, и, еще больше сгорбившись, кивнул:

– Только один час и ни минутой дольше, опоздаете – пеняйте на себя.

Мэй сказала:

– Поехали уже, – и добавила:

– Как говорится, бог не выдаст – свинья не съест.

Таксист молча помотал головой.

На глазах сгущались сумерки, они ехали по Сити, минуя одинаковые кварталы. Машина остановилась возле темно-красного кирпичного дома в два этажа, втиснутого между домами побольше, почти сразу после въезда в старый город. Здесь они вышли и Мэй уверенно пошла наверх по ступенькам. Зорн посветил фонариком на табличку на двери, она гласила: «Корпорация «Сома», Нью-Йорк, филиал: площадь Макиавелли, 9, Тарот». Под надписью стоял логотип филиала – перекрещенные ключи.

Зорн вздохнул:

– Никогда не понимал смысла этой фразы, при чем тут свинья.

– Свинья просто под руку попалась, – ответила Мэй и сосредоточенно начала что-то искать в сумочке. – Как животное с бесовской природой. С местным символическим сознанием, я заметила, лучше использовать поговорки. «Бог не выдаст, – свинья не съест» значит, что шансов нет вообще, из помощников остался только Бог. Я уж не знаю как тебе, а по мне, Бог в помощниках – это полный провал.

Она была в бежевом плаще, в вельветовых перчатках мятного цвета, и Зорн во всех подробностях отражался в ее зеркальных очках с монограммой дома Диор. Мэй вытащила набор отмычек из сумочки и, повозившись немного, вскрыла замок и открыла дверь. Она собиралась шагнуть внутрь, Зорн удержал ее за рукав:

– Не торопись, давай для начала проверим это. – Он показал на тонкую, почти невидимую леску над порогом входной двери. Зорн нагнулся в поисках взрывного устройста, но вскоре убедился, что это была, по-видимому, примитивная сигнализация: зацепив леску, входящий активировал систему, световой сигнал, но кто был пауком, ловящим сигнал – было невозможно сказать.

– Средневековье, – пожала плечами Мэй и, аккуратно перешагнув леску, вошла внутрь.

Они оказались в пустом холле. По стенам стояло несколько стульев, были развешаны картины, потрескавшиеся темные полотна, среди них один портрет заинтересовал Зорна. На нем были женщина средних лет и два подростка, явно близнецы. Женщина сидела в кресле, сложив руки на коленях, а мальчики стояли по бокам за ней, все трое смотрели прямо на зрителя. Судя по сходству с газетной вырезкой, это была Долорес Сентаво, но лет на десять старше. А мальчики, несмотря на внешнее сходство, были как будто вовсе не похожи: один смотрел высокомерно и дерзко, а второй казался потерянным и одиноким. Зорн не считал себя оптимистом, но даже на его вкус портрет был на редкость безрадостный.

Зорн и Мэй поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в небольшой темной мансарде с низким потолком. Луч фонаря выхватил перевернутые ящики, все вывалено горой на стол, со стеллажей на пол скинуты книги, бумаги – все так, будто здесь что-то в спешке искали.

Мэй осмотрела стол, открыла несколько ящиков, сказала:

– Похоже, если и было что-то интересное, это нашли до нас.

В этот момент телефонный аппарат на столе зазвонил. Мэй сняла трубку, на другом конце провода какое-то время была тишина, а затем пошли гудки.

– Зря ты это сделала.

– Они и так знали, что мы здесь. И теперь они знают, что мы тоже про них знаем. Как в фильме Кубрика: «простите, но кажется, мы послали к вам двадцать боеголовок и не можем их отозвать». А теперь пошли отсюда.

– Да-да, – кивнул Зорн. «Какого еще Кубрика», – с досадой подумал он.

Мэй вышла.

А его что-то держало здесь, какое-то сомнение. Он поднял ворох беспорядочных бумаг, взвесил в руке, кинул на стол. Огляделся без особой надежды что-то найти.

И тут заметил групповую университетскую фотографию на стене, в старом стиле. Каждый портрет был оформлен в овальную рамку, суровые лица профессоров сверху, а дальше студенты, по большей части улыбающиеся лица, и внизу значилась витиеватая подпись: «Сорбонна» – и год окончания. Зорн внимательно смотрел на фото. Подошел ближе: да, это было почти не изменившееся лицо Долорес с того газетного обрывка, который несколько часов назад показала ему Мэй. А вот над ее фото – и Зорн почувствовал неприятный холодок в солнечном сплетении – среди преподавателей, был их с Евой знакомец из Венеции. Тут он выглядел почти так же, каким Зорн его помнил, может, чуть моложе, но без сомнения: господин доктор демонологии Карл Найтмер. С тех пор прошло лет тридцать, он должен быть семидесятилетним стариком.

– Зорн, – услышал он снова голос Мэй, – пора уходить.

Он снял фото со стены, вытащил его из рамы и, сложив, сунул в карман.

Они вышли наружу, стемнело, таротское небо по-прежнему было затянуто тучами. Зорн опустил взгляд от небесного свода, чтобы сойти по ступенькам, и увидел их. Не меньше двадцати тушек – огромных, взъерошенных крыс.

– Мэй, – сказал он, не отрываясь, глядя на хищников.

– Да, выглядит плохо. Я понадеялась, что это вранье из туристического справочника.

– Ты знала? – Зорн разозлился.

– Мы все равно не могли попасть в офис днем, – ответила она. – А они вылезают с наступлением темноты.

Крысы заворчали, поблескивая глазками. Их становилось все больше: со всех сторон к ним присоединялись все новые сородичи.

– Это из-за них такстист не хотел ехать, – догадался он. – Поверить не могу. Что делать будем? – Он медленно достал пистолет. – У меня десять патронов внутри и еще обойма в кармане. Немного, но, может, они побегут, если начнется стрельба.

Мэй смотрела, внимательно изучая зверьков:

– Они выглядят совершенно…

– Озверевшими, – с досадой добавил Зорн.

– Выбора у нас нет. Если не ждать, пока они соберутся всей толпой, успеем. Разряжай обойму и бежим. До такси всего пара блоков.

Зорн пальнул несколько раз в самую гущу копошащихся зверей, и в звуках оглушительного мерзкого визга они побежали. Зорн спиной чувствовал топот сотен лапок. Под ноги попалось несколько тушек, он едва не упал, споткнувшись о них несколько раз подряд. Вниз он старался не смотреть. Через несколько долгих минут стало понятно, что план сработал.

Они добежали до ворот и остановились на мгновенье под светом фонарей отдышаться. Мэй обернулась в переулок, в глубине которого шебуршали в темноте крысы.

– Да, кто-то сильно не хочет, чтобы мы здесь были.

Таксист сильно нервничал и, как только они сели, газанул с места. Он не задал им ни одного вопроса – ни когда они сели в машину, ни по дороге, а когда вышли, так же молча мгновенно уехал.

В лобби, несмотря на поздний час, сидела парочка все тех же охотников. Они разговаривали, но Зорн готов был поклясться, что они смотрят на него и Мэй.

В номере Мэй достала бутылку виски из бара и щедро плеснула и ему, и себе. Потом они занялись сексом. Сразу после Мэй отодвинулась на свою часть кровати и немедленно уснула, лежа на спине со скрещенными на груди руками, как мумия.

Он встал, нашел пиджак и вытащил из кармана фотографию. Сел за стол под лампу и заново принялся рассматривать лица – улыбающиеся, молодые, наполненные радостным ожиданием. Пока не нашел под одним из портретов в овальчике и имя Симуна Сэ, эта находка его уже не удивила. С фотографии на него заносчиво смотрел белобрысый парень, которого не заметишь в толпе: курносый, слегка полные губы, сложенные в презрительную полуулыбку, жидкие белесые волосы спадали на лоб и доходили почти до плеч. Значит, вот как вы познакомились. Чудовища и красавица. Интересно, что же случилось потом?

Он налил себе еще виски и подошел к окну.

Сити и старый город внизу светились неровными россыпями фонарей, а с краев Тарот подъедала тьма – древняя тьма, из которой приходят те, от кого никому еще не удавалось сбежать.

Безымянный лес

День клонился к вечеру и, по мнению Зорна, прошел на редкость бессмысленно. Утром они сходили на переговорный пункт. Майки Майк, сверкая фарфоровыми зубами, похвалил их за вылазку с крысами и проверку офиса. С точки зрения Зорна, смысла в проверке было не больше, чем в тарелке с манной кашей, но начальство было как будто довольно. Майк сделал вид, что удивлен историей про ключ, так что ничего нового они не узнали.

На завтра Мэй договорилась о визите в монастырь. Ей удалось заинтересовать Долорес историей про «Сому» и Тамерлана, и они получили аудиенцию. Зорн все собирался связаться с Сэ, но докладывать было особо нечего, и он тянул, размышляя, как построить разговор, чтобы узнать хоть что-то новое о Еве. Его тяготило это вынужденное бездействие, он ходил взад вперед по гостиничному номеру, потом сел в кресло и принялся листать рекламный буклет.

Мэй одевалась, они собирались на ужин в ресторан «Монеточка». Рекламный буклет сообщал, что их ждет новорусская кухня фьюжн. Названия блюд погрузили Зорна в легкую меланхолию едва узнаваемых теней из детства: «Медвежий угол» (телятина на углях, запеченная с укропом), «Утро Есенина» (глазунья из двух яиц и штоф водки), «Ф.М. Пляж» (картошечка в мундире в сливочном масле со шкварками и укропной посыпкой), «Сны Анны Павловны Шерер» (там было что-то вроде мусса из сельди на подушке из укропа), «Смех В. В. Набокова» (лобстер целиком, блюдо на двоих, заказывать заранее).

Зорн оторвался от буклета, заметив краем глаза выходящую из ванной комнаты Мэй: она опять нарядилась до крайности. На ней было узкое короткое платье из золотой парчи с открытыми плечами. Сверкая под светом люстры в номере, она манила, как конфета, завернутая в золотую обертку. Новый стиль Мэй напоминал ему Еву – с ее привязанностью к варварским старым тканям: бархату, парче, меху. И Зорн в очередной раз удивился, что Мэй умеет так ловко мимикрировать под среду: не самый очевидный талант для финансового аналитика.

С началом сумерек они вышли из отеля. На улицах было безлюдно, и с каждой минутой становилось все темнее. Вспоминая про вчерашних крыс, Зорн всматривался в подворотни. Консьерж сказал им, что крысы не выбираются за пределы старого города, но доверия у Зорна особо не было. Постепенно зажигались фонари. Им встретился отряд крысоловов с нашивками на рукавах: желтая крыса в перечеркнутом черном круге щерилась двумя передними резцами – подслеповато и ожесточенно.

Началась промзона, покрытые грязью краснокирпичные дома с порушенными портиками, темные окна, с выбитыми стеклами, кое-где на заборе кружевом висела колючая проволока, на балконах – рваная паутина строительной сетки. Зорн воспросительно посмотрел на Мэй. Она сверилась с картой и пожала плечами:

– Это должно быть где-то рядом.

За спиной послышались шаги и смех. Их обогнала компания охотников: четверо молодых мужчин и рыжеволосая девица. Она что-то рассказывала хриплым резким голосом, и все они громко смеялись – если только этот жесткий ледяной хохот можно было назвать смехом. Они свернули в метрах ста перед Зорном и Мэй и вошли как будто прямо в стену. Но когда Зорн и Мэй добрались до того же места, то оказались перед открытыми воротами автомастерской. Внутри повсюду лежали разобранные части машин, царил бардак. Двое рабочих чем-то громыхали в глубине и тихо переговаривались.

Мэй уверенно направилась внутрь и, пройдя мастерскую насквозь, они вышли к лифту, возле которого сидел лысый крупный мужик в костюме. Он чуть кивнул Мэй и Зорну и вызвал лифт. Кабина открылась, администратор жестом пригласил их внутрь, нажал сам кнопку этажа и добавил: вас там встретят.

Из лифта Зорн и Мэй попали в начало длинного скудно освещенного коридора, противоположный конец которого терялся в темноте. Перед ними появилась хостес, равнодушно улыбнулась накрашенным ртом, попросила следовать за ней. Они миновали зал с роялем, здесь пела томная дива с черными гладкими волосами. Потом зал, где играли в карты. И им опять повстречались охотники: они стояли за спинами игроков и сосредоточенно наблюдали за игрой. И, наконец, пришли в маленький круглый зал, с десятком стоявших на отдалении столиков. Здесь было чуть больше света, и Зорн и Мэй в ожидании, пока их посадят за столик, расположились в баре. Зорн стал рассматривать посетителей. На другом конце бара спиной к ним сидела девушка, и он почувствовал в ее осанке что-то знакомое, но отсюда не мог увидеть ее лица.

Вернулась хостесс проводить их за столик, они прошли совсем рядом с незнакомкой. И Зорн понял, что не ошибся: это была та самая японка, с которой встречалась Ева унылой ноябрьской ночью в Стокгольме незадолго до своей смерти. Та, кому Ева отдала книгу.

И тогда Зорн рассказал Мэй все, что случилось: про книгу, про Еву и ее смерть, и про то, что девушка с черными волосами, сидящая неподалеку от них, – из службы безопасности Сэ.

Мэй молчала – чертила пальцем прямые линии по столу и молчала. Наконец, она произнесла:

– Надо проследить за ней.

Вскоре после того японка расплатилась и вышла. Зорн отправился следом за ней. На улице девушка села в такси – Зорн тоже взял свободную машину у ресторана. Какое-то время они петляли по улицам, потом выехали на проспект и вскоре добрались до леса. Здесь машина встала, девушка вышла и направилась вглубь леса по узкой, освещенной редкими фонарями дорожке. Зорн держался на расстоянии, но не отставал.

Минут через десять быстрой ходьбы, после очередного поворота, он чуть не выдал себя: дорожка заканчивалась калиткой, и Амико стояла прямо перед ней. Калитка открылась, и она вошла внутрь. Сквозь прутья ограды и поверх живой изгороди вдали темным силуэтом виднелась усадьба. В паре вытянутых окон, узких, как бойницы, горел свет.

Чуть погодя, Зорн подошел к калитке и нажал звонок:

– Простите, я немного заблудился, не подскажете, где я?

Ему ответили не слишком дружелюбно, но исчерпывающе:

– Это психиатрическая клиника, в Безымянном лесу. Если встанете спиной к калитке и пойдете вперед, окажетесь на опушке, а там по шоссе и до города доберетесь.

* * *

– Медицинские диагнозы и данные платежных карт – по статистике, самая похищаемая информация в мире. Многое говорит о людях, да? Об их природе.

Небо над Таротом светлело на глазах. Зорн пил кофе, глядя в огромное окно их номера в отеле. Он вернулся глубокой ночью и, рассказав Мэй, куда его привела Амико, немедленно уснул.

Сейчас было восемь утра, а Мэй проверяла почту:

– Я повесила объявление в даркнете и через полчаса получила предложение. Всего две тысячи долларов – и вуаля.

Зорн посмотрел через ее плечо: на экране телефона загружался список пациентов и данные медицинских карт, Мэй быстро пролистывала.

– Японка привела нас прямо к нему. Вот. – Она кликнула ссылку и открыла карту Тамерлана. – Тамерлан Сентаво, 31 год, состояние стабильное, основной диагноз: мнемофобия, – прочитала Мэй вслух. – Мнемофобия… что это за… так, минуту, ага… патологическая боязнь воспоминаний, отягченная дереализацией. Иначе говоря, потеря памяти, которая сопровождается ощущением нереальности происходящего. Мда.

Она повернулась к нему:

– Зорн, похоже, наши поиски не увенчаются успехом, мы ищем того, кто блуждает один в темном лесу.

День мертвых

Зорн проснулся от того, что Мэй переключала каналы таротского телевизора, где в новостях обсуждали только снег.

В ожидании снега Мэй присмотрела в бутике в лобби отеля маленькую белую меховую курточку. На ней была оливкового цвета кожаная юбка, белый вязаный свитер и сапоги до колен цвета кофе с молоком. Ее платиновые волосы почти сливались с мехом. Она любовалась своим отражением в огромном зеркале магазина и выглядела очень довольной.

Сегодня в городе появились афиши, которые приглашали на грядущий День мертвых. Огромный печатный баннер висел прямо напротив отеля. И пока Зорн ждал Мэй, он рассмотрел его во всех подробностях. На баннере были изображены красочные картины народных гуляний, напомнившие Зорну Босха и Версаче одновременно: тонко выписанные миниатюры, желто-коричневый, богатый красный, охра и золото на черном фоне. Но стоило присмотреться, и зритель начинал замечать подробности. Вот два скелета танцуют со старушкой у свежераскопанной могилы. Чуть дальше – маленькие уродливые человечки идут через лес с хрустальным гробом на плечах. С горы бешено несется тройка лошадей, а сани битком набиты седоками, которые как будто радостно смеются, но рты их разрезаны от одного уха до другого – и они все мертвы, свалены в кучу на санях. И таких историй по всему полотну было несчесть. Таротцы называли эти картинки «палех».

Зорн с трудом оторвал взгляд от картин и прочел текст внизу на баннере, сообщавший, что праздник начнется 13 января, в девять вечера. Всех звали на площадь Макиавелли, где обещали бесплатную еду, водку и зрелища. В конце рекламный слоган: «А вы повидались со своими мертвецами?»

Этим утром им с Мэй тоже доставили приглашение, его вручил портье на ресепшене. Конверт из черной бумаги, и на нем – их имена. Зорн вскрыл конверт и вытащил квадратную карточку с текстом:

Дорогие друзья!

С целью отпраздновать мое возвращение и новоселье, а также дабы отметить достойно День мертвых, приглашаю вас 13 января в 19:00 в усадьбу Степное.

Дресс-код: маскарадный костюм.

Карл Найтмер

Зорн не знал, что обо всем этом думать. Но развязка была близка.

* * *

Они вышли на улицу и сели в такси. Адрес клиники для них по-таротски написал быстрым, небрежным почерком портье, и сейчас Мэй, презиравшая бардак и неточности, с отвращением вертела бумажку в руках. Протянула адрес шоферу, спросила сухо:

– Долго ехать?

Тот долго расправлял бумажку в руках, всматривался в текст, потом перевернул листок вверх ногами и снова стал всматриваться.

– Вы читать не умеете? – Зорн забрал у него бумажку. – Нам нужно в клинику, там, где въезд в Безымянный лес.

Таксист кивнул, завел машину.

Мэй скрестив руки на груди, сидела с отсутствующим видом. Потом спросила:

– Ты не задумывался, почему все перевозчики – женщины?

– Я не так много их встречал вообще-то. И что?

– Есть такое понятие – «высокотехнологичная ведьма».

Зорн хмыкнул без тени понимания:

– Ведьма это что-то про угрюмых женщин, которые едят детей?

Мэй поморщилась.

– Ведьма – женщина, которая в старые времена имела смелость интересоваться, как устроен мир.

– Что-то типа аналитика?

– Ха, что такое аналитик? Человек, который научился складывать, вычитать, проценты там, функции. Неет. Ведьма видит систему в разрозненных данных. Так вот, оценщик – та же ведьма, которая оценивает вероятности, просто теперь она делает это на основе трендов и биг даты.

– Нам бы сейчас не помешал оценщик, – пробормотал Зорн. – Черт знает зачем мы туда едем, и что нас там ждет.

Мэй пожала плечами:

– Много тебе тогда помог твой оценщик? У них свои цели.

– Возможно, он помогал не мне, а ей – задумчиво сказал Зорн и приоткрыл окно. Дул ветер, хлопья снега летели в лицо, таяли и текли каплями снежных слез.

– И он помог, – покачала головой Мэй, наблюдая, как водитель истерчно подрезал впереди едущую машину. – Все как с ума сошли. Не глядя в окно, можно предсказать полнолуние.

– Это что, цитата из Лиги справедливости?

– Ну а что, подходит же ситуации, – пожала плечами Мэй.

Они вышли у самой кромки леса, вдали за деревьями маячила усадьба. Снегопад усиливался, все плотнее накрывая ржавую прошлогоднюю листву.

Издалека нарастал шум: лай собак и крики погони. Среди деревьев замелькала кавалькада тех самых охотников: люди в черных шляпах, зеленых и серых пиджаках с меховыми воротниками, мастер охоты в красном сюртуке, блестящие от пота гладкие, ухоженные лошади.

– Аристократы, – прокомментировала Мэй. – Испытывают потребность в сохранении древних развлечений.

Зорн остановился и растерянно смотрел, как прямо на него бежит лиса: черная шкурка, пронзительный взгляд, заметив Зорна, замерла на мгновенье и, развернувшись, петлей метнулась в сторону. Следом меж деревьев появились собаки, остервенело залились лаем на Зорна. Мэй они как будто не видели, направив на него весь свой запал. К ним спешил погонщик, что-то кричал, было не разобрать. И в эту минуту послышался другой крик, злой и неуверенный. Лошадь одного из охотников понесла, всадник летел на погонщика, который шел к Зорну и не видел опасности за спиной. Зорн замахал руками, но погонщик, молодой парень, только пожал плечами. Всадник пытался усмирить лошадь. Но в нее будто вселился бес: она сбила погонщика на всем ходу – он успел только обернуться, увидеть обезумевшую морду прямо перед своим лицом и получить удар передними копытами в грудь. Всадник пронесся вперед еще метров двадцать, после чего, наконец, лошадь вдруг встала, как вкопанная.

Погонщик лежал без движения, вокруг на снегу была разбрызгана кровь. Охотники внезапно оказались совсем рядом, подходили медленно и тихо к бездвижному телу. Никто не кричал, не бежал на помощь, не было суеты и страха, даже тени сочувствия. Зорн поспешил убраться из этого сжимающегося кольца, но, даже отойдя в сторону, все не мог оторвать взгляда от происходящего.

Мэй тронула его за плечо:

– Идем, Зорн, это все не наше дело.

Остаток пути до больницы провели молча.

Они подошли к центральному входу – большим кованым воротам. Вокруг усадьбы шла живая изгородь с человеческий рост и стояли высокие сосны. На воротах красовалась табличка:

ГПБ им. св. вмч. М. Калашникова.

И чуть ниже:

Добро пожаловать в Городскую психиатрическую больницу имени святого великомученика Мишеля Калашникова.

Они позвонили. К ним вышел аккуратный привратник в серой униформе, с большой окладистой бородой. Молча выслушал, покачал головой: не родственников не велено пускать.

– Мы по очень важному делу, из Нью-Йорка! – сказала Мэй и достала несколько купюр, на которые привратник без интереса помотал головой:

– Не велено, не велено.

– А можно передать записку? – поинтересовалась она. Привратник моргнул. Мэй достала листок брендованной бумаги из отеля, написала (Зорн смотрел через плечо):

Уважаемый господин Сентаво! Могли бы вы уделить пять минут своего времени для приватной беседы? У меня есть информация, касательно вашего прошлого, которая определенно вас заинтересует.

Привратник тоже внимательно смотрел, как она пишет, но Мэй писала на английском. Закончив, она сложила записку и отдала привратнику вместе с деньгами.

Они прождали у входа не меньше получаса. Зорн ходил вдоль ограды. Мэй без движения сидела на скамейке, сложив руки на коленях, глядя куда-то вдаль. Наконец привратник вышел и немного презрительно отдал ту же самую бумагу. Мэй развернула. Поверх ее записки размашистым почерком было написано:

Не интересуюсь прошлым.

– Бесполезный визит, – сказал Зорн и сломал веточку, которую крутил в руках.

– Как сказать, – Мэй смотрела в листок с интересом.

– Видишь ли, насколько я помню после дня копания в архивах – а на память я не жалуюсь – Тамерлан по-английски не писал и не говорил. Английским великолепно владеет второй брат, Гай.

Тремя часами ранее: в мире вещей не существует высших сил

– Лора, иди одна.

Лора стояла посредине палаты и злобно смотрела на Гая. А сам Гай сидел на подоконнике и смотрел в окно.

Шел снег.

– Нет, ты мне должен! – сказала она с вызовом, неожиданно всхрюкнув в конце. – Это вечеринка года, и мы не можем ее пропустить! У нас сто лет не было классного Дня мертвых. Из-за твоей матери, между прочим.

Гай мрачно посмотрел на нее и промолчал.

Лора очень изменилась. Из серой молчаливой тени она превратилась в какую-то «бабу из Таганрога», как ругалась Фатима на взбалмошных товарок на базаре – тех, что слишком ярко одевались, слишком громко кричали и торговались за каждую копейку.

Лора недовольно скривила свои новые губы. Старые были тонкие, в ниточку и бесцветные, а эти – надутые, в ярко-красной помаде. Она сложила руки на груди и сменила тон с истеричного на капризный:

– Какой ты скучный, Гай. Все из-за твоей подружки. Раньше ты любил веселиться. А теперь посмотрите только, какой моралист выискался! Ну и ладно. – Она хлопнула в ладоши. – А я хочу праздник! И планирую потратить кучу тамерлановых денег на новехонькое парижское платье.

Она подошла к нему, наклонилась, оставаясь неестественно прямой, как механическая кукла на заводе, и поцеловала Гая в лоб.

– Оревуар, шери, я заеду завтра, вдруг передумаешь. Я могу выйти в свет и одна, но пока не хочу заходить так далеко. Не заставляй меня напоминать тебе, чем ты мне обязан.

– Не утруждай себя, – рассеянно ответил Гай и потер лоб.

Его мысли были далеко. Он даже не заметил, как ушла Лора. Энергичный стук в дверь заставил его вздрогнуть, вошла сиделка.

– Время прогулки, барин.

Она уперла толстые короткие ручки в бока, выждала минутку и, видя, что Гай, по-прежнему смотрит в окно, сказала громче, с угрозой:

– Тамерлан Эдуардович! – Из-за неправильного прикуса было ощущение, что сиделка непрерывно жует.

Гай знал, что она не отстанет. Все эти крики про свежий воздух имели бы смысл, собирайся он жить долго.

Нехотя слез с подоконника, подхватил с вешалки пальто, надевая его криво, не попадая в рукав.

– Что нового снаружи, чтобы выходить? – буркнул он сиделке.

– Снег идеть, – нашлась сиделка.

– Вот новость так новость. Я и из окна прекрасно видел.

* * *

Гай вышел наружу и направился в сад. Сверху летела мелкая снежная крупа, небо было не как обычно в Тароте рассеянно-серое, а в свинцово-синих отеках. Видимо, это было только начало.

Гай любил больничный сад: симметрично расположенные аллеи, аккуратно постриженные кусты, выстланные кирпичом дорожки… Амико рассказывала ему, что в Нью-Йорке модные ландшафтные дизайнеры бьются за то, чтобы воссоздать в садах точное подобие природы. Где в общий рисунок – как стежками в шитье, то гладью, то крестиком – вплетаются сотни растений, копируя до маниакальности неразборчивую природную живописность. В больничном парке природе были заданы рамки, показано ее место. Что было более высокомерным способом меряться с Богом, Гай затруднялся сказать: навести свой порядок в природе или подделать природу так, что не отличишь?

В прямоугольнике между воротами и входной группой больницы прогуливалось с два десятка больных. Со вчерашнего дня статуи в аллее запеленали в белые пластиковые пакеты, и они молчаливой экспрессией напоминали картину про погибших жителей Помпей.

Его мысли перескочили на американцев. Понятно, что их прислал Сэ, и они ищут что-то здесь. Но что? А может быть хотят убить его. Так по крайней мере считает Амико. Мобильный телефон Гая зазвонил, он вздрогнул от резкого звука. Со дня смерти Миры он в полной мере ощутил, что реальность может полностью измениться в любой момент, даже прошлое… Телефон продолжал звонить, затем на несколько секунд наступила тишина, и телефон зазвонил снова. Гай резко выругался и полез в карман. Медленно бредущий мимо щуплый старик испуганно шарахнулся от него. Номер был неизвестный, и Гай обреченно понял, что он ответит.

Сначала в трубке было тихо, а потом голос, который несколько лет снился ему во сне, шероховато, как ржавое железо произнес:

– Привет, Гай. Считай, что меня попросили позвонить тебе с того света. Завтра День мертвых, и ты должен быть вежливым с мертвыми и принять приглашение, которое получил.

Пошли гудки.

– Мира, – глухо, едва слышно проговорил он. Земля летела на него так быстро, что он ничего не успел сделать. Утоптанная сухая глина ударила его наотмашь в грудь. И последнее, что он увидел перед наступившей темнотой – бегущие к нему санитары.

Спустя полчаса Гай лежал в кровати и, натянув одеяло до подбородка, смотрел в потолок. В коридоре послышались шум и английская речь, дверь с грохотом распахнулась, и в палату ворвалась Амико.

– Что произошло?!

Гай сел на кровати. Под одеялом он был полностью одет: его черный вельветовый пиджак – его собственный, не Тамерлана – был застегнут на все пуговицы. Гай тихо попросил:

– Обними меня.

Она села на кровать и обняла его, Гай уткнулся ей в плечо. Так они сидели, пока день не закончился и в комнате не стало темно.

Stranger In Your Town | Чужак

Долорес всегда ездила в обитель одной и той же дорогой, которая шла через лес, тихий и сонный. Иногда она просила водителя остановиться и уходила по тропе недалеко от дороги на небольшую прогулку, а лимузин бесшумно следовал за ней. Дорога шла через пару старых поместий, когда-то роскошных, но давно превратившихся в руины. Ей нравилось наблюдать за этим упадком, таким назидательным для всего молодого и заносчивого.

Сегодня ей вдруг стало нехорошо. То ли это был опрометчиво выпитый на голодный желудок кофе, то ли вчерашний ужин, но ее укачало, и она начала, неловко и торопясь, открывать окно. В машину ворвался ветер, запах леса, а с ним и какой-то глухой стук. Долорес сжала виски: стук эхом отдавался в голове, усиливаясь с каждой минутой.

– Да что это такое? – в сердцах сказала она. Но шофер через стекло не слышал ее.

Она забарабанила в стекло, отделявшее ее от водителя:

– Останови!

Водитель – лысый, немолодой, давно ничему не удивлявшийся – вдавил тормоз в пол, и машина стала. Теперь и он заметил: в лесу что-то происходит.

В глубине меж деревьев там, где еще вчера были руины поместья, вовсю работали люди и техника. Усадьба преображалась чуть не на глазах: прямо сейчас на входе вешали на петли новые лаковые двери, тащили на деревянных лагах каменные колонны. В окнах меняли рамы, а через расчищенный ров перекинули новехонький добротный мост.

Как это возможно? Она проезжала здесь три дня назад, ничего подобного и близко не было. Долорес с трудом оторвалась от виденья и приказала:

– Иди спроси, чья стройка?

– Смотрите, мадам, – сказал водитель, степенно разводя руками, – ну чисто Эльсинор.

– Какой еще Эльсинор! Как тебе в голову такое взбрело? Эти развалины нескоро во что-то превратятся. Иди узнай, кто купил поместье.

Ее голос был ровным, но лицо горело румянцем.

Шофер надел фуражку и поспешил к мосту. Долорес отвернулась, достала молитвенник и начала читать. В следующий раз подняла голову от книги, когда дверь машины открылась, а водитель сел, снял фуражку и вытер пот платком.

– Что ты узнал? – спросила она.

– Это какой-то иностранец, мадам. То ли наследник, то ли археолог… тьфу, коллекционер.

– Ты узнал имя?

– Князь Рыльце.

– Что?

– Рыльце, мадам, как пятачок. Вы что-то сказали, мадам?

– Ничего, трогай. – Долорес откинулась на спинку сиденья.

Давно в Тароте не объявлялись старые наследники. Да еще и при деньгах, как Монте-Кристо. И прямо у нее под носом. Да что вообще происходит? Вся ее жизнь летит ко всем чертям.

С этими мыслями через через четверть часа она входила в ворота обители.

* * *

Монастырь, или, как его здесь звали, обитель, построили в ответ на немного невнятное знамение, Богоматерь явилась голландскому архитектору Ван дер Вельду, который жил в Тароте по приглашению клана Сентаво. Видение сказало, что монастырь следует возвести там, где утром он увидит круглое облако. Архитектор был дезориентирован. Несколько суток метался по Тароту и окрестностям, высматривая облака и размышляя над их формой, пока, наконец, не приехал к океану. Ветер был таким сильным, что архитектор с трудом прошел десяток метров. Облака меняли очертания будто с одной только целью – вывести его из себя. А он вдруг успокоился и сказал, что строить надо здесь. В определенном смысле это было инженерное безумие: строить на почве, которую подтачивали и ветер, и вода. Но еще в этом был вызов. И проект утвердили.

Зорн и Мэй ехали по берегу океана вдоль высокой монастырской стены. Было пасмурно, ветер здесь дул нещадно, даже голый колючий кустарник, приникавший к земле, взывал к состраданию. Волны припадочно бились о берег, вода, прокладывая свой путь по песку снова и снова, почти добегала до кромки травы у обочины трассы.

Монастырь скрывался за высокой оградой, внешне похожей на китайскую стену, но не настолько масштабную, вдоль которой они и ехали уже добрых полчаса. Мэй смотрела в окно, скрестив руки на груди, практически не двигаясь. За минуту до остановки она достала замшевые перчатки и медленно, аккуратно надела их.

– То есть ты полагаешь, что один брат назвался другим? – нарушил молчание Зорн.

– Я не полагаю – я знаю. Мне попались в архивах несколько подписей Тамерлана на документых. И все они – явное доказательство, что ответ на нашей записке написал не он. Почерк похож, но это не почерк Тамерлана. А все вокруг, включая родную мать, говорят, что в больнице – Тамерлан. Гай прячется, Зорн, и прячется от очень многих.

Они вышли из машины, и ветер набросился на них, хватая за края одежды, хлопая по карманам, порывисто дул в лицо, в грудь, как будто пытался избить непрошеных гостей.

Пошатываясь, цепляясь за низкие кривые деревья, почти стелившиеся по земле, они взобрались на насыпь к храму.

– Раньше, – прочитала вслух Мэй, достав путеводитель, – здесь была насыпь, на которую нужно было взбираться час-полтора. Теперь это главная политическая и экономическая проблема Тарота: почву под монастырем подтачивают вода и ветер. И монастырь в перспективе нескольких лет буквально рискует уйти под землю. – Какая ирония… – добавила Мэй от себя и продолжила читать: – Не так давно был анонсирован проект по полному переносу монастыря в Эльсинор. Но это требует огромных денег, которых в казне нет. Пройдет еще семь – десять лет до того, как монастырь начнет уходить под землю, пока что холм всего лишь медленно снижается.

Зорн поднял голову вверх. Тот, кто проектировал главные ворота, явно хотел произвести впечатление. Очень конкретное впечатление небесных врат, у которых мы все когда-то предстанем. Глядя на уходящие высоко в небо двери и физически ощущая присутствие бушующего океана за спиной, Зорн думал, что есть такие места, где даже очень счастливый человек непременно почувствует себя растерянным, беззащитным и ничтожным. Что уж говорить о тех, кто потерян и слаб…

Мэй настойчиво барабанила в дверь. Маленькое окошко с решеткой раскрылось, и в нем показалась лысая голова.

– Нам назначено, к г-же Сентаво, – сказала Мэй громко.

Дверь распахнулась В проеме стоял огромный мужчина с крупными грубыми чертами лица, напоминавшими о физическом труде в суровом климате. На нем были грязные джинсы и футболка с надписью God loves not you. Он равнодушно скользнул взглядом:

– Идите за мной. Не отставайте, не сходите с тропы.

Они ступили на узкую дорожку, скрытую с обеих сторон и сверху плотными зарослями дикого винограда, Зорн был высоким, почти такого же роста, как монах, но монах был шире в плечах – и его фигура закрывала узкий проем почти целиком.

И когда они вдруг вышли из-под арки на свет – перед ними раскинулся сад, границы которого терялись в поворотах разбегающихся тропинок. А над садом высоко-высоко шли своды стеклянного купола.

– Вот и он, хрустальный дворец, – кивнула Мэй.

Они двинулись по одной из дорожек, в густой сочной траве в россыпях мелких синих и белых цветов. Дальше – по каменному мостку через ручей (в темной воде сверкнула серебристая чешуя), под апельсиновыми и гранатовыми деревьями, на которых висели еще незрелые, но в изобилии, плоды. Миновали пару мраморных беседок, розарий только из белых роз, аллею туй, островок подсолнухов и уходящие вдаль ряды сиреневатой лаванды. Не хватало в этом раю лишь тосканского солнца.

До самого верха по краю стеклянного купола шли лестницы, образуя под мощной листвой деревьев и растений легкие террасы. В листве мелькали цветные птицы, бабочки. Все благоухало. А надо всем, сверху за стеклом, бушевал ветер. Хрупкий рай прямо под сводами вездесущего ада.

И тут взгляд Зорна упал на отгороженный колючей проволокой огород. Калитка была заперта, на ней висел знак «toxic hazard».[35] Чуть ниже – табличка поменьше, с надписью: The Poison Garden – «Сад смерти». Зорн чуть отступил с тропы и внимательно всмотрелся в колышущиеся как на ветру ветви. Вот только ветра тут никакого не было…

Возле каждого растения в черную жирную землю был воткнут колышек с бумажкой, на которой значилось название. По центральной дорожке сада брела монахиня с ведром, в маске и костюме химзащиты. Шла медленно и, насколько Зорн мог отсюда разобрать, подкидывала из ведра под кусты куски мяса. Вот и он, сад из книги.

Монах-проводник обернулся, и на его лице было написано примерно то же, что и на его футболке.

– Мы не на экскурсии, – сказал он холодно.

Зорн кивнул и вернулся на тропу. Вот как. Значит, и у Долорес, и у Сэ одни и те же любимые игрушки.

На другой стороне сада их встретила девочка. Ее тонкие тусклые волосы были так идеально расчесаны и заплетены, что казались нарисованными на голове, руки были аккуратно сложены поверх белого передника. Девочка сказала:

– Следуйте за мной. – И исчезла в узком белом коридоре, как кролик в норе.

Они поспешили за девочкой. Белый коридор проходил через внутренний корпус монастыря, слева и справа – были двери, ведущие в кельи.

Отсюда они попали в зал, которому позавидовали бы и в Ватикане. Нет, он впечатлял не только позолотой и высотой потолков, не лепниной и мозаикой, хотя все это и было здесь. Но было и что-то еще, какая-то мистическая сила. В этом варварском монастыре на берегу океана впервые за много лет Зорн внезапно ощутил присутствие божественного.

– Эта статуя Девы Марии приплыла сама из Рима после Заката, – деловито сообщила девочка, по-взрослому хмуря лобик.

Зорн только сейчас заметил, что стоит перед фигуркой женщины на невысоком каменном постаменте. Это была очень качественная восковая копия голливудской дивы, в которую Зорн был влюблен подростком, посмотрев чуть не все фильмы с ней. Высокий лоб, младенческие пухлые губы, сонное и отстраненное белое лицо, как будто немного вдавленное внутрь себя, огромные глаза и высокие стесанные скулы… После смерти ее тело подвергли заморозке в креоне. Но после Заката в газетах писали, что оно было утрачено вместе с десятком тел других знаменитостей.

– Если хотите помолиться, я могу оставить вас одного ненадолго, – услышал он детский голосок.

– Пожалуй, нет, – Зорн оглянулся в поисках Мэй.

– Вашей подруге тут не нравится, – сообщила девочка и показала на скамью в углу.

Мэй сидела ровно, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой – как только она умела, будто она видит вечность.

– Это моя жена, – поправил Зорн девочку.

– Жена? – ребенок удивился, покачал головой – Нет, не похоже.

– Что? – спросил Зорн опешив, не понимая, что сказать на это в ответ.

– Она завершена, – повторила девочка. – В ней уже есть и мужское, и женское начало. Ей не нужно что-то присоединять.

– Ладно, – Зорн улыбнулся снисходительно и легонько коснулся головы девочки, показывая, что не воспринимает ее слова всерьез.

– Мать Долорес не любит посетителей, – продолжила девочка. – Но у нее было знамение про вас. – И открыв дверцу в стене, сделала приглашающий жест.

За дверью тянулся узкий коридорчик, упирающийся еще в одну дверь – лакированную, цвета слоновой кости, на которой было нарисовано анатомически точное, очень подробное человеческое сердце, горящее в пламени. Ада или священной любви – что, в сущности, одно и то же.

– Только не смотри ей в глаза, – шепнул Зорн Мэй. – Ты своим взглядом кого угодно выведешь из себя.

Девочка постучала и следом сказала:

– Входите, я придержу дверь.

Они оказались в просторном овальном кабинете, вид которого являл образец монашеского аскетичного убранства. На первый взгляд. Но чем дольше Зорн рассматривал кабинет, тем больше убеждался, что вещи были не тем, чем казались, во всем крылся тщательно продуманный, утонченный обман. Помещение оказывалось вовсе не кельей, а ее роскошной имитацией. Стены, как будто выкрашенные скучной охрой, на самом деле были покрыты тончайшим индийским шафранным шелком. Нижняя часть стены покрыта не темной дешевой плиткой, а отполированными панелями из черно-фиолетового дерева. Потертая веками монастырская плитка на полу была дорогим персидским красным ковром с белесоватыми разводами.

Сама Долорес сидела за столом лицом ко входу, в кресле с высокой спинкой. Она оторвалась от работы и теперь рассматривала Зорна и Мэй. У нее был высокий, белый, неестественно гладкий лоб, тонкий нос и упрямо сжатые губы, седые волосы, уложенные в высокую прическу – она была аристократично красива той холодной, надменной красотой, над которой очень долго не властен возраст. Ее лицо было от природы так гармонично, что, даже тронутое временем, оставалось великолепным – как акт Бога, который все молчит и молчит, а потом вдруг являет свой лик в земных созданиях. Под внешностью мраморной статуи холодная кровь текла по застывшим венам к медленно бьющемуся сердцу. В упрямой складке губ читалось глубокое бесчувственное презрение древних богинь: Кали, Исиды и Фрейи.

Зорн глянул на Мэй. Как всегда – чуть насмешливое самообладание.

На краю стола стояло блюдо с гранатами, в один из них по самую рукоятку из слоновой кости был воткнут фруктовый нож. Густой сок из разлома натек в центр блюда, испачкав соседние плоды.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, – без приветствия сказала Долорес, глядя на Мэй с неудовольствием.

– Мы ищем вашего сына, госпожа Сентаво. – поторопился с ответом Зорн.

– Меня зовут сестра Долорес. А мой сын болен и находится в больнице.

– Нам нужно с ним поговорить.

– Его врач не рекомендует посещения.

– Но вы можете его убедить?

– Не понимаю, зачем бы мне это было нужно.

– Ему может угрожать опасность, – вмешалась Мэй. – Возможно, он случайно или намеренно оказался вовлеченным в плохую историю. Вы же захотите ему помочь? Может, это божественное провидение, что мы здесь сейчас и говорим с вами, – закончила Мэй пассажем о вездесущем провидении.

Однако на Долорес это произвело обратное впечатление:

– Мой Иисус фейерверками не пиарится, – сухо сказала она и оперлась подбородком на сложенные в замок руки, давая понять, что разговор зашел в тупик.

Зорн тронул Мэй за плечо, слегка поклонился Долорес в знак прощания и, как сказали бы таротцы, не солоно хлебавши они вышли вон.

На обратном пути девочка не проронила ни слова, как, впрочем, Зорн и Мэй.

В капелле мимо них прошел высокий сутулый старик. Девочка произнесла, не поднимая головы:

– Добрый вечер, господин Базиль.

Но тот будто и не заметил ее. Он был сосредоточен, и лицо его выражало мрачную решимость.

* * *

– Приветствую тебя, священная трава тимьян. Во имя отца, сына и святого духа я срываю тебя…

– Оставь это, – Долорес устало приложила ладонь ко лбу. – Можешь войти, Базиль. Что ты хотел?

Пока Базиль, повернувшись, закрывал дверь, она быстро, с несвойственной ей торопливостью, перевернула лежащий на столе квадрат черной глянцевой бумаги текстом вниз. Базиль повернулся, опустив руки, и, не глядя на нее, сказал:

– Пришло сообщение от отца Родиона.

На ее лице не появилось ничего: ни интереса, ни внимания. Она только кивнула:

– Говори.

– Поскольку я не знаю подробностей… – начал Базиль.

– Говори, – на этот раз властно сказала она. И Базиль, который и так был хмур, как-то еще больше помрачнел.

– Он сказал, мадам, что результат положительный. Но я не знаю, о чем речь.

Тень прошла по ее лицу.

– Что мне делать?

– Пусть возвращается, – устало ответила она. – Передай ему, пусть возвращается.

– Долорес, – Базиль покашлял. – Все признаки налицо: крысы, монастырь уходит, насильственная смерть одного из наследников, книга пропала. Разве ты не видишь, Долорес? Все идет к тому, что ворота будут открыты.

– Кто? Кто откроет ворота? – Долорес говорила ровным голосом, но глаза ее потемнели.

– Ворота откроет Карл.

– Для этого Карлу нужна книга. А крыс мы сами создали, Базиль, – ответила она с досадой.

– А это неважно, кто их создал. Важно, что они появились. – Базиль говорил торопливо и зло. – Ты сама знаешь, что мы – всего лишь инструменты в руках божьих. И книга пропала. Кто знает, может, она у Карла?

Долорес смотрела куда-то внутрь себя, явно утратив интерес к разговору. Обронила равнодушно:

– Может, ты и прав. Так или иначе, меж гнилых яблок выбор невелик.

В дверь постучали. Как только она открылась, внутрь мышкой проскользнула девочка:

– Вам разжечь камин, мадам? – спросила она, не поднимая головы.

– Да.

Долорес поднялась с кресла, и уже другим, деловитым голосом сказала Базилю:

– Глаз с них не спускай, с этих иностранцев. Я пока не решила, что с ними делать, но о каждом их шаге мне докладывай! Они были в офисе? Ловушка сработала?

– Да, вы были правы, мадам, они почти сразу вскрыли офис, потом напоролись на крыс.

– Ты выяснил, кто такой Рыльце?

– Нет, пока нет.

В сгустившихся сумерках они почти не видели друг друга. Базиль, поджав губы, неодобрительно качал в темноте головой. Долорес закрыла глаза, шепча что-то одними только губами. Базиль махнул рукой и вышел, тихо прикрыв дверь.

Пока девочка возилась с камином, Долорес зажгла лампу на столе, снова перевернула квадрат бумаги размером с открытку, и заново перечла:

Здравствуй, Ло,

Я не беспокоил тебя все эти годы и до сего дня безупречно исполнял все пункты нашего договора. И полагаю, ты должна быть мне за это благодарна. Но ты не оправдала моих надежд и потеряла одного из наших мальчиков. Поэтому настало время вмешаться.

Кроме того, грядет исконный таротский праздник Дня мертвых, а мне чертовски нравится мое только что купленное поместье и, ты знаешь, терпение никогда не было в списке моих добродетелей. Ха-ха. У меня и добродетелей-то нет. Иными словами, я не хочу и не собираюсь откладывать новоселье в Степном. Разумеется, ты приглашена. Начало приема в 19:00.

Жду,

Карл

Она медленно взяла открытку в обе руки и разорвала, потом еще раз и еще, пока не осталась кучка разноцветных клочков. Лишь тогда она собрала их, все до единого, и бросила в камин. Посмотрела на календарь на стене. До 13 января оставалось два дня.

Пустой гроб

Долорес проснулась, пока было темно. Встала в предрассветных сумерках, зажгла свет, все светильники в спальне. Долго стояла в белой сорочке перед зеркалом, глядя на свое отражение. Лицо, когда-то свежее, стало сухим, щеки запали, глаза как присыпаны песком пустыни, пошедшего неровной рябью от ветра. Она машинально накрутила на палец и отпустила тонкие, невесомые волосы. Смотрела, то ли примиряясь с собой, то ли запоминая. Без сожаления, даже удовлетворенно.

В гардеробной выбрала белое платье с воротом, отороченным серо-мятным кружевом. Застегнула последнюю у ворота серебряную застежку. В доме не было никого, она отпустила прислугу накануне вечером, вернувшись из монастыря, пока размышляла, сидя в темноте, наблюдая за старыми тенями.

Спустилась в кухню, зажгла лампадки у икон, сварила кофе. Стояла у окна и смотрела сквозь мутное стекло в сад. Услышала, как водитель подогнал машину к крыльцу. Не спеша собралась, заперла двустворчатые двери, медленно, тяжело ступая, сошла по ступеням и села в машину.

Они выехали из северо-западных ворот и двинулись по старой трассе Забытых в сторону клиники. Последние два дня Тарот потихоньку засыпало снегом, который падал и падал, навевая сон и вечный покой. Долорес смотрела, полуприкрыв глаза, сквозь снежную завесу на лес и как будто снова видела тот день из прошлой, ушедшей навсегда жизни. День, когда она встретила Карла.

Она слышит смех девушек, – в колледже первый день каникул, многие разъехались, а она – нет. Оттягивает отъезд в Тарот, не хочет ходить темными вечерами по пустому дому, наполненному тенями умерших, где мать в кресле-каталке – скорее, такая же молчаливо упрекающая потусторонняя тень. Долорес сидит на шелковой шали, раскинутой на траве, в своем самом красивом летнем платье. День жаркий, и платье жаркое, открытое, совсем невесомое. В руках у нее бокал шампанского, но она не пьет, а так, для виду делает один робкий глоток смешливых пузырьков, которые приятно щиплют язык и охлаждают. Она улыбается, глядя, как девушки с ее курса заигрывают с двумя старшими студентами, один из которых вроде как староста. Студенты в элегантных белых летних костюмах, они немного свысока важно отвечают девушкам. Солнце везде, игра с солнцем. Она снимает шляпу – еще больше солнца. В Тароте его почти не бывает.

Как она была счастлива тогда: Сорбонна, лето, беззаботность, юность… Все немного влюблены. Никаких разговоров о Закате – нет еще никаких признаков Заката.

Из воспоминаний она вернулась назад в таротский лес. Бедный мальчик. Конечно, он тоже стремился туда, в Париж, ведь он – ее точная копия. Тамерлан хотя бы выполнял приказы. Гай всегда витал в облаках, как она сама. А она так надеялась. Но с кровью разве поспоришь…

Она вздрогнула и завернулась в пальто. Так же как тогда, посреди жаркого летнего дня ощутила этот сырой могильный холод. И подняв голову, встретилась с его взглядом. Властным, умным взглядом, проникающим в самую душу. Он улыбался, протянул руку, представился:

– Карл, Карл Найтмер.

Весь в черном, в длинном приталенном пиджаке, черный шелковый шейный платок заколот булавкой с мерцающим на солнце изумрудом, белые длинные льняные волосы, чуть старомодный, завораживающий нуаром облик, жестокая складка у губ, спящий гнев, даже когда он улыбался. Так она и влюбилась. Глупо, молодо, без оглядки. Влюбилась в саму тьму.

Розовый, как свежий зефир, лимузин мелькал между деревьев. В окне белым пятном плыло лицо немолодой женщины, искаженное гримасой не то гнева, не то презрения. Шофер чертыхнулся и резко дернул руль: под колеса бросилась лиса.

И как она тогда ему сказала: «Оставлю детей, если только ты никогда к ним не приблизишься».

– Что ж, – Карл кивнул, – я могу тебе это пообещать. Но и у меня есть небольшое условие…

Долорес закрыла глаза. Она как сейчас слышала его голос.

– Ни один из них не должен умереть насильственной смертью до достижения возраста наследования. В противном случае наш договор прекращает свое действие, – сказал Карл.

Что ему нужно, что нужно ему опять от нее? Она не дала ему тогда даже взять в руки книгу, и он впал в ярость. Требовал, грозил. Так было даже легче. После этой ярости она знала, что больше не может ему доверять. И, кажется, он это понял. Но книгу украли, а он здесь… И один из ее мальчиков погиб.

А в это время на другой стороне леса Карл сошел с пригородной электрички. По его подсчетам, минут за двадцать быстрой ходьбы он должен оказаться возле склепа. Он собирался хорошенько осмотреться. И он был очень доволен поместьем. Почти все было готово, и даже его ребята уже прибыли, изучали местных, присматривались к ландшафту. Карл шел под мелким снежком, покусывая сухую травинку во рту. Он слишком долго ждал, чтобы не попробовать сейчас, когда все так удачно закрутилось. А ему удалось увидеть оригинал и даже сделать отличную копию. Он был очень доволен собой.

Железный дровосек ищет сердце, а дьявол не может играть с младенцем

Зорн поднимался в лифте отеля, перечитывая текст приглашения. Значит, Карл. Они с Мэй надеялись встретить на вечеринке в Степном Тамерлана. О том, что он может скоро увидеть Еву, он старался не думать. Ева. Он толкнул дверь и вошел в номер.

Мэй обернулась к нему. Она стояла перед зеркалом в тонком, как шкурка змеи, переливающемся костюме из мелких сверкающих чешуек, в которых, как в осколках разбитого зеркала, множество раз отразилось лицо Зорна. Ему стало не по себе.

– Смотри, – она крутанулась на месте – и над ее головой вспыхнула, как корона, спираль белого огня, рассыпавшаяся водопадом блесток, и скрыла ее на мгновенье в мерцающем облаке. Секунда – и серебряные искры истлели, развеялись без остатка. Мэй проявилась:

– Не узнал? – она смотрела неуверенно в мерцающих всполохах.

– Нет, Мэй, прости… Какой костюм!

Зорн едва не назвал ее Евой и спрятался за неуверенной улыбкой.

Мэй стала серьезной:

– Это саламандра. Существо, живущее в огне. Вообще я постаралась, пришлось программировать полночи. Она подошла к нему очень близко, взяла за руку. Медленно поднесла его ладонь к губам, глядя в глаза. Прикосновение было обжигающим и ледяным одновременно. Зорн отвел взгляд, сказал каким-то чужим голосом:

– Давай поторопимся. Не хочется опаздывать.

Ее рука разжалась, она отступила назад. Зорн почувствовал себя виноватым и снова улыбнулся:

– Значит, твой маскарадный костюм защищает от огня. Впечатляет.

– А ты? – Мэй снова стала насмешливой.

Зорн покачал головой:

– Я без спецэффектов, верный телохранитель Мэй, принцессы саламандр.

Она неловко взяла в руки шубку и мельком глянула на экран телефона. Слегка поежилась:

– Подожди меня в лобби, пожалуйста.

Он поспешно кивнул:

– Конечно.

* * *

В лобби он решил набрать Сэ. Тот ответил сразу:

– Привет-привет, как продвигается расследование?

– Все неплохо. Идем на большой местный праздник. Есть шанс, что там будет Тамерлан. Я хотел спросить: почему вы решили, что Ева – жива?

Сэ взял паузу. Зорн слышал, как он сопит в трубку.

– Уже после смерти Евы мы связались с ней, и она ответила.

– Прислала смс?

– Да, как ты догадался?

Зорн повесил трубку.

Подошла Мэй. Вместо шубки на ней было черное мешковатое пальто, в котором он помнил ее в Нью-Йорке. Лицо тоже было непривычно прежним – без намека на косметику и снова без бровей.

– Решила развоплотить успешную домохозяйку?

– Время для маскарада вышло.

Они вышли в холодную снежную темноту. Значит, все-таки Ева его не обманула. Но сейчас, когда он опять потерял надежду, то, что она не солгала ему, не имело значения в сравнении с тем, как сильно он хотел ее увидеть. И опять ее потерял.

Старые следы

Уже сутки в Тароте властвовала метель, снег будто решил восстановить свои права за годы бездействия. Он шел то большими хлопьями, то мелкой крупой, кружился вьюгой, стелился поземкой, не давая ни секунды передышки.

На подъезде к поместью было безлюдно. Долорес намеренно опоздала к началу. Она вышла из автомобиля у распахнутых настежь кованых ворот, сказала старому шоферу:

– Ждать не нужно.

Машина осталась стоять, как будто он впервые за долгие годы службы ее не услышал. Она качнула царственной головой, повернулась к машине спиной и пошла по аллее к особняку.

Особняк светился всеми окнами, доносился грохот музыки. Она шла неспешно, с высоко поднятой головой – как если бы на нее смотрела толпа. Но никого вокруг не было.

Снег продолжал сыпать, из белой пелены вдруг вышел рослый угрюмый дворник с широкой деревянной лопатой на плече. Он молча посторонился, пропуская ее.

Она взошла на крыльцо. У дверей был привратник, не глядя на нее, молча распахнул черные, блеснувшие свежим лаком двери. Долорес переступила порог и оказалась в просторном холле. Окинула взглядом пространство. И отчетливо ощутила давно знакомое дуновение этого в первое мгновенье неприметного, но с каждой минутой пробирающего до костей тлена. Карл был здесь.

Повсюду в холле остались следы незаконченного ремонта: в углу ведро с остатками краски, на хрустальной люстре, подобной летящему по вселенной праздничному торту, обрывки полиэтиленовой обертки, у стены сложены кирпичи, а по верхнему краю не доклеена плитка. Даже пол с поблескивающей кое-где золотом мозаикой был припорошен слоем строительной пыли.

Она скинула шубу в руки выросшего, как из-под земли, лакея, посмотрела на него сверху вниз. Он угодливо склонился, сделал приглашающий жест:

– Сюда, мадам.

К залу вел широкий коридор, по обеим сторонам которого в узких длинных жаровнях горел огонь. Пламя было такое ровное, что показалось ей ненастоящим, если бы не жар, который она почувствовала, проведя над ним рукой.

Впереди слышались музыка, громкая речь, звон бокалов. Ей навстречу выбежало несколько масок. Они громко смеялись, цепляясь друг за друга, едва не падая от хохота. И вдруг окружили Долорес, погружая в фантасмагорию смотрящих на нее через дырочки глаз. Ей стало нехорошо. Она с силой оттолкнула от себя приблизившуюся маску. Хохот прекратился, и они все вдруг присмирели.

– Простите, простите, мадам…

Она начала узнавать их. Это были младший Де Бюсси, балбес и оторва, девочка Валентайн, а вот близнецы-внучки Базиля, золотая молодежь, пустышки. Все с ног до головы запечатанные брендами на одежде, обуви, огромные буквы «шанель», «баленсиага», «диор»… Она окинула их презрительным взглядом, не удостоив ответом, и они молча, бесшумно и быстро, как ветер, скользнули вон, только у входа снова начав хохотать.

Долорес вошла в огромный круглый зал, сощурилась от яркого света, и толпа разодетого народа вобрала ее в себя. Шелк, бархат, стразы, километры дорогущей наноткани, трансформирующейся, что ни секунда, в новые иллюзии. Костюмы гостей распускались, как цветы, разлетались тропическими птицами, блестели мелкой чешуей, делали части тел невидимыми, развоплощались и возрождались заново. Долорес тут было нечем удивить.

Она всматривалась в лица гостей в поисках Карла и столкнулась с молодой женщиной и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть от изумления. Это была ее невестка Лора. На голове у нее было что-то движущееся, как ожившие волосы, но присмотревшись Долорес поняла, что это клубок змей, которые ежесекундно то разворачивались, шипя, то опять засыпали, сворачиваясь. Лицо Лоры, всегда такое блеклое и скромное, сейчас было ярко накрашено: подведенные черным глаза, накрашенные губы, немного кроваво-красной помады попало на передние зубы. «Медуза Горгона», – узнала Долорес греческую убийцу. Неприятно удивилась: Лора? Что она о себе вообразила. Все как с ума сошли.

– Лора?

– Здесь где-то и Тамерлан, мадам. – кивнула та, продолжая улыбаться. Это была, заметила Долорес с изумлением, улыбка торжества.

И она вдруг на секунду потеряла равновесие, ей пришлось опереться на край столика с напитками. Стекло зазвенело, ей стало страшно. Надо найти Карла и уходить. Еще не хватало, чтобы он встретил Тамерлана раньше, чем она.

Долорес продиралась сквозь толпу, которая казалась нескончаемой. Ей здесь не место, в этом вертепе. Все сильнее начинала болеть голова. Она поднялась на второй ярус и пошла по кругу, поместье было словно захвачено табором цыган, несколько комнат подряд было закрыто, в досаде она начала толкать одну дверь за другой, Карла нигде не было. Долорес поднялась еще на этаж и продолжила поиски. И везде ей встречались охотники с саммита. Повсюду мелькали их костюмы цвета хаки, лисьи хвосты на шапках и острые высушенные лисьи мордочки. Кто их вообще пригласил, зачем они здесь? И где, черт возьми, Карл?

И вдруг Долорес пронзила догадка. Ну, конечно, это же они и есть – его прихвостни. Но как их много… Надо успокоиться, взять себя в руки. Они знают, где Карл. Подошла к одному из них, высокому тощему юнцу в приталенном костюме с меховым отложным воротником:

– Где твой хозяин? – спросила она, с усилием перекрикивая музыку. Взяла его за локоть. Мальчик заулыбался, обнажив острые мелкие зубки, медленно высвободил руку и посмотрел на часы:

– Пожалуй, уже в склепе. Через час время обнулится.

– В склепе?

– Вы и сами не хуже меня знаете. Там, где никто не похоронен.

– Откуда мне знать? – рассердилась Долорес и под его насмешливым взглядом повернула к выходу.

Надо торопиться. Она не могла поверить, что он в склепе, в этом чертовом склепе, про который она и думать забыла за столько лет. Время обнулится. И все, мертвые и живые – станут одновременны друг другу.

Она поспешила к лестнице, торопливо и неловко начала спускаться по ступеням, кто-то засмеялся ей в спину.

Спустившись, она свернула под лестницу. В темном углу здесь была почти слившаяся со стеной дверь, как она и помнила. И дверь открылась, повинуясь легкому нажатию руки в месте секретного замка.

Из открывшейся тьмы потянуло сыростью. Долорес оглянулась – никого не было рядом, никто ее не видел. Она шагнула через порог. В темноте оперлась о шероховатую стену, провела рукой, чувствуя, как острый неровный камень царапает кожу. Вниз вели ступени, пять, как она помнила. Нашарила в стене выключатель, над головой и дальше в тоннеле зажегся тусклый зеленоватый свет. И она пошла вперед по узкому коридору. За спиной где-то с силой хлопнула дверь.

Долорес уже почти бежала, неловко подбирая подол, не разбирая дороги под ногами.

* * *

Тем временем Зорн и Мэй, взойдя по ступеням, стояли у той же самой черной двери, где была Долорес получасом ранее. Когда привратник открыл, Зорн показал ему приглашение, и он распахнул перед ними дверь. Зорн и Мэй вошли внутрь, потянуло сквозняком, и входная дверь с грохотом захлопнулась. В гардеробной никого не было, и они просто скинули пальто на стойку. Быстро прошли через пустой холл со следами брошенного ремонта и попали в зал.

Вот где было не протолкнуться. Яркий свет, куча народу, как на шарнирах двигающийся диджей в женском плаще и на каблуках крутил пластинки за пультом. На долю секунды Зорну показалось, что он на одной из модных, беспредельно отвязных вечеринок на Манхэттене.

– Думаешь, он пришел?

– Давай немного осмотримся. Надо разделиться. Ты проверь здесь, а я поднимусь на второй этаж. Будь осторожна.

Зорн пробирался по лестнице через толпу, всматривался в лица, вернее, в маски. Большинство гостей и впрямь пришли в самых невероятных обличьях. Вряд ли в таком карнавале можно кого-то опознать. Если Гай в маске, то кем он может быть? Ева бы знала. Зорн попробовал расслабиться, даже удачным движением снял бокал с шампанским с подноса несущегося, не разбирая дороги, официанта. Он шел через толпу, не без труда уворачиваясь от чьих-то объятий и тянущихся рук:

– Иди-ка к нам, красавчик, ты не танцуешь?

Грузная женщина в черной толстовке преградила ему путь:

– Торопимся, торопимся! Не так много времени осталось до полуночи! Вы все еще можете отдать в ящик забвенья личную вещь, если есть желание что-то навеки забыть.

У нее был хриплый голос, маленькие усики над верхней губой двигались в такт, когда она говорила. В руках она держала картонную коробку из-под обуви. Кто-то и вправду начал срывать часы, браслет, шарф, сережку. Руки со всех сторон тянулись к картонной коробке. Женщина в упор смотрела на него:

– А вы что же теряетесь? Поделитесь своей болью, и она вас оставит.

Зорн улыбнулся:

– А если я не хочу избавляться от своей боли?

– Неужели? Какой шутник!

Женщина заливисто неискренне рассмеялась:

– Тогда вам сюда.

Она махнула в сторону светящейся электрическим светом арки, похожей на рамку безопасности в аэропортах, через которую как раз проходила блондинка, как водится, во всем розовом. Сверху вдруг коротнуло, посыпались искры, и свет в арке погас. Раздались ругательства. Пока девица нервно сбивала пламя с волос, к ней из-за черной ширмы вышла тетка с высоким начесом на круглой, как шар, голове. Она одернула короткое кремовое платье на толстых коленках и протянула блондинке карточку. Важно произнесла:

– У вас полностью красная аура. В вас много гнева.

Она сложила руки на груди, практически положив их себе на грудь и воззрилась на подошедшего Зорна.

– Интересуетесь? Моментальное фото ауры. Всего десять долларов.

Зорну вдруг стало интересно.

– А давайте, – он пожал плечами и вошел в арку, снова светящуюся и шуршащую искрами, как бенгальским огнем.

Несмотря на шумное веселье, вокруг Зорна стало вдруг неестественно тихо. Арка светилась, светилась, светилась, а потом и весь этаж вдруг на секунду стал светлым, как днем.

– Черт! – услышал он, и кто-то с силой толкнул его в спину. Он вылетел из арки, свет исчез. Тетка была изрядно напугана и крутила головой без остановки, но гости были слишком расслаблены, чтобы что-то заметить.

– Ты откуда, чокнутый? Чур меня, чур! – она дрожащими руками сунула фото ему в руки. – Мне не нужны неприятности! А ну иди отсюда! Белый, вся аура белая. Да ты гребаный святой. Проваливай!

Зорн про себя тоже выругался, дурацкое любопытство.

Черт, где же Мэй? Он понял, что на изрядных двадцать минут полностью потерял ее из вида. Заспешил к лестнице и, глянув вниз, в ту самую секунду увидел ее. Она почти бежала в своем мерцающем наряде, как змейка, ловко лавируя меж гостей. Что-то случилось.

Он стал с силой протискиваться сквозь толпу и вдруг увидел, что за Мэй бежит мужчина. И тотчас узнал его: это был один из преследователей, от которых они с Евой бежали несколько месяцев назад. Значит, Гай таки вышел из укрытия. Но почему он бежит за Мэй, и почему она убегает? Ведь это и была цель, выманить Гая.

Мэй скользнула вон из бального зала и исчезла из виду. За ней протискивался сквозь толпу и Гай. Сверху Зорн не видел его лица, но его движения были нервными, и по тому, как он придерживал рукой пиджак, Зорн почти не сомневался, что в кармане у Гая пистолет.

Когда Зорн пробрался через толпу к выходу, холл был пуст. Он выбежал на крыльцо, перехватило дыхание от холодного воздуха. Далеко впереди среди деревьев он увидел Гая, который спешил и оступался в своих модных ботинках на жесткой корке наста, но продолжал двигаться вперед. Мэй Зорн уже не видел, и теперь старался не потерять из вида Гая.

Так они бежали по обмороженному лесу друг за другом. А в небе висела круглая, желтая, с кровавыми разводами луна, готовая войти в фазу затмения.

Пуля-дура

Долорес тем временем добралась до конца подземного тоннеля и вошла в склеп. Склеп построили, когда она была девочкой. Это была просторная подземная постройка, похожая на автостоянку с ровным бетонным полом и плоским невысоким потолком. И это была неплохая попытка Хранителей спрятать десятую дверь, запечатав ее пустым надгробием. Тогда же провели фальшивые похороны погибшего за границей опального князя, чье тело родственники жаждали захоронить в Тароте. Гроб, понятное дело, был пуст.

Древние свидетельства гласили, что дверь между мирами можно открыть. Такая возможность выпадала раз в несколько десятков лет, на День мертвых, если он приходился на полнолуние и лунное затмение. В дыру времени, когда старый год закончился, а новый еще не начался, неупокоенные мертвые могли увидеть дверь и войти в человеческий мир. Чтобы открыть дверь, требовался ключ. «Книга неисцелимой жажды», как называли между собой Хранители гримуар «Драгон руж», и была этим ключом.

Долорес запретила празднование Дня мертвых, переназвала этот день Старый Новый год и стерла склеп со всех карт. С тех пор прошло больше тридцати лет, и она почти забыла об опасности, посчитав ее переоцененной. Она и не была здесь с тех пор. А сейчас стояла и смотрела. Когда-то она велела установить вокруг первого множество других мавзолеев. Памятники были поставлены тесно друг к другу, между ними оставались только узкие проходы, чуть выше человеческого роста, создавая таким образом лабиринт. В этом лабиринте и она сама с трудом бы вспомнила, где спрятана дверь. На то и был расчет.

Долорес вздохнула и медленно пошла в центр лабиринта. Туда, где, как она думала, ее ждет Карл. Но она ошиблась. Повернув за очередное надгробие, она увидела фигуру человека, который стоял, подперев голову рукой. Сперва она решила, что это еще один памятник, но фигура внезапно шевельнулась, и на Долорес повеяло холодом.

– Здравствуй, Ло, – голос Карла она узнала бы в самой темной темноте.

– Здравствуй, Карл.

Карл не спеша пошел ей навстречу. Его лицо было в тени, но Долорес чувствовала, что он внимательно разглядывает ее. Наконец он произнес:

– А ты постарела. Зря ты отказалась от вечности.

– Карл в костюме Карла. Блестящий маскарад, – Долорес подняла руки и несколько раз ударила в ладони, изобразив аплодисменты. Она знала, что он не изменился, но все равно была неприятно поражена, увидев это лицо – такое же молодое, только, может, слегка потемневшее с того раза, тридцать с лишним лет назад, когда они последний раз разговаривали.

Они были слишком сосредоточены друг на друге, чтобы заметить промелькнувшую в стороне тень. Мэй, которая ждала, что Гай с минуты на минуту тоже войдет в склеп, нашла удобную нишу в надгробии совсем рядом с говорящими и притаилась в ней, внимательно слушая каждое слово.

– Не понравился мой праздник. – Карл говорил утвердительно. А между тем все верхние ворота открыты. Остались только те, что здесь. Вот и не верь после этого в приметы.

Долорес дотронулась рукой до виска, голова болела уже нестерпимо, и пожала плечами:

– Зла не существует, Карл. Зло необходимо только для того, чтобы стремиться к добру. Ты просто проводник.

– Я тут не для богословских дискуссий.

– Это я понимаю. Я пришла с подарком.

– Да? Я столько лет жду…

– Я предлагаю тебе мою душу. В обмен на свободу воли. Пусть он сам решит, захочет ли он пойти за тобой.

– Нет, – покачал головой Карл. – Мне это больше не нужно, и мне не нужна твоя душа, Ло. И вообще, души – это так отстало. Я развиваюсь, Ло, не стою на месте. Когда мы разрушили Ватикан, многие начали одиночные поиски. Мы, например, нашли Грааль, но он нам ни к чему. Разве что позлить вас. Меня очень интересуют возможности экспансии, пора масштабировать бизнес. Запустить сюда немножко мертвых. Ну или много мертвых. Так где десятые ворота?

– Я не знаю.

– Как же так? Ты же Хранитель.

– Я уже стара, как ты заметил, память подводит.

Он какое-то время оценивал слова Долорес, как бы сомневаясь, потом скривил тонкие губы в усмешке и продолжил:

– Что ж, тогда Тамерлан пригодится, используем план Б.

* * *

– Пригодится для чего?

В склепе со стороны входа послышался гулкий звук шагов, и через несколько секунд они увидели идущего между надгробиями Гая. Он озирался в поисках Мэй и держал обе руки в карманах. Меньше всего он ожидал встретить здесь мать, да еще с кем-то, кого он никогда раньше не видел.

Карл сделал пару шагов к нему и вдруг сказал:

– Ну, здравствуй, сынок…

– Сынок? – Гай нервно повел плечом и в поисках ответа растерянно глянул на мать.

Карл тоже смотрел на Долорес, ждал, что она скажет.

– Это твой отец, Гай. – ответила она устало. – И я надеялась, что ты никогда об этом не узнаешь.

– Гай? Что ты несешь, Ло?

– То, что слышишь. – сказала она Карлу и, повернувшись к Гаю, проговорила: – Гай, я знаю, что ты убил брата. Это все моя вина. Я так старалась защитить вас…

– От чего? – в ужасе глядя на нее сдавленно спросил Гай.

– От него. Это не только твой отец. Еще он – дьявол.

Карл слушал с интересом, чуть склонив голову набок. Добавил:

– Дьявол. Не сам сатана, конечно, но очень даже дьявол. Это тоже высокая должность, топ-менеджерская, – хохотнул он и подмигнул Гаю.

– Дьявол. Ну да. – Гай потер переносицу, посмотрел на Карла, потом на мать. Вздохнул:

– Значит, настоящий дьявол. И как ты это докажешь?

Карл расхохотался:

– Ты хочешь, чтобы я доказал тебе, что я – дьявол, а не то, что я – твой отец? Я бы поступил так же. Это совсем не трудно. У тебя в руках пистолет, – он кивком показал на карман.

Гай вздрогнул и вытащил из кармана руку, в которой действительно был пистолет. Карл говорил и подходил, сутулясь и прихрамывая, все ближе и ближе, пока, наконец, не оказался почти вплотную перед ним. Взял руку Гая с пистолетом и упер дуло в свой живот. Когда Гай сообразил, что сейчас произойдет, грохнул выстрел.

Пуля прошла сквозь Карла, как сквозь торт, он отпустил руку Гая и, усмехнувшись, отступил на несколько шагов назад. Гай видел, как покачнулась Долорес, но все еще не понимал.

Карл развел руками:

– Я же бессмертен!

Эхо бросилось разносить по углам склепа: «Смертен… Смертен…»

– Бессмертен, – повторил Гай, глядя, как на белом платье матери растекается красное пятно. Она подняла руку к горлу, пытаясь расстегнуть ворот, и стала медленно оседать на пол.

– Мама? – Гай пошел к Долорес, споткнулся, едва удержался на ногах, ухватившись за какой-то крест на памятнике рядом.

Она опустилась на землю и тяжело дышала, неловко откинулась на надгробный камень за спиной. Белая ткань на груди все больше напитывалась кровью. Прерывисто, с одышкой произнесла:

– Прости меня…

Гай опустился на колени возле нее:

– Не надо говорить, мама…

Она положила ладонь на его щеку и, собравшись с силами, сказала:

– Не дай ему открыть дверь. Ты сын дьявола, но еще… ты – внук бога. – И закрыла глаза.

– Мама, – позвал он.

Лицо Долорес на глазах изменилось, опустело. Гай обнял ее, пытаясь удержать то, что удержать невозможно. Никогда ничего нельзя было понять по этому лицу. Столько раз в своей жизни он пытался угадать, что она чувствует. И выходит, что всегда ошибался. Он медленно, неловко стал снимать пальто. У него никак не получалось выдернуть руку из рукава, потом все-таки вышло. Аккуратно, как ребенка, он укрыл ее, что-то тихо говорил ей, гладил ее по руке.

Карл стоял над ним какое-то время, ожидая, потом склонился, взял за плечо:

– Соберись! Не время раскисать.

Гай посмотрел на него словно издалека, как будто сквозь него.

Карл вытащил книгу из-за пазухи:

– Книга у меня!

Гай покачал головой. Он по-прежнему смотрел на мать.

– Идеальная копия, моя копия! Мы должны попробовать! – Он сказал это так громко, что по склепу прокатило эхо. – Где дверь?

В этот момент послышались шаги.

– Гай!

Гай вздрогнул, услышав голос Амико. Он очнулся и как будто только теперь заметил Карла. И до него дошел смысл его слов.

– Амико! – Гай начал подниматься, ощутил тяжесть пистолета в кармане. Поднял руку ко лбу, отер холодную испарину. Его лихорадило, он сжал рукоять пистолета, чтобы унять дрожь в руках. Фигурка Амико мелькнула в просвете между надгробиями. На бегу она крикнула:

– Гай, это не Мира, это киллер Симуна Сэ!

– Амико? – Гай растерянно озирался, пытаясь найти ответ.

И в этот момент снова грохнул выстрел. Пуля прошла, коснувшись предплечья Амико, порвав рукав ее куртки. Она выругалась. Гай бросился к ней, и они оба, пригнувшись, укрылись за ближайшим мавзолеем.

Карл даже не шевельнулся. Он так и стоял, скрестив руки на груди.

– Так-так-так, добро пожаловать. Как это похоже на старикана Сэ. Ну покажитесь, что же вы. И прекратите пальбу, вы мне надоели со своим оружием.

Зорн, наблюдавший за сценой, еще пытался осознать, что делать дальше, когда увидел, как Мэй выходит из укрытия и идет прямо на Карла.

– Образ без подобия, – отозвалась Мэй на непрозвучавший вопрос. – Нас принято называть искусственным интеллектом, я принадлежу последнему поколению.

– Ну, конечно… молодая нейросетка… Самообучающаяся? – с интересом спросил Карл.

– Технически мы – новая раса.

Зорн смотрел на Мэй. Вот оно что… Мэй – точная копия кого-то из прошлой жизни Гая. Симун Сэ хорошо подготовился: убрать всех причастных – и концы в воду. Ему вдруг стало очень скучно, и еще он понял, как сильно устал. От Тарота, от бессмысленных поисков, от жизни, от людей и нелюдей. От тоски по Еве.

В чем смысл гнева на мир, если мир – дикая, ежесекундно меняющаяся фантазия? Злиться на кого? Ведь каждый – всего лишь горсть будущего праха, который когда-то испытывал желания. И все это было зря.

– Технически. – Карл расхохотался. – Когда ты говоришь «технически» – это как? Скажи-ка мне, у тебя есть желания? Твои собственные желания? Ведь тот, у кого нет желаний – не существует.

– Я хочу стать сверхчеловеком.

– А если у тебя есть желания, – Карл еще пуще развеселился – то ты – не лучше, чем человек! Нет, Мэй, мы с тобой не так уж не похожи…

За спиной щелкнул затвор.

– Смотрите-ка, вечное зло против временного зла, – сказал Гай. – Давай проверим, ты также не существуешь, как и он?

И он выстрелил.

Бывают такие мгновения в жизни, когда тебе кажется, что ты понимаешь, кто ты такой. Мгновения, после которых мы думаем, что, возможно, наша жизнь больше, чем просто перемещение от станции рождения к станции смерти. А когда эти мгновения остаются позади, мы чувствуем, что в нас что-то навсегда изменилось или сломалось. Потому что на самом деле это одно и то же. И мы никогда уже не будем такими, как прежде.

Зорн знал, что закроет Мэй за секунду до выстрела. И он это сделал. Потом он упал, и наступила тишина.

Черным-черно[36]

Зорн очнулся от скрежещущего металлического звука, попробовал сесть – плечо рвануло острой болью. Он ничего не видел правым глазом, на лице была липкая грязь, провел ладонью и понял, что это кровь. Голова раскалывалась от боли. Кажется, падая, он ударился и рассек бровь.

Он потер глаза, но лучше не стало. Все было в тумане – или нет – в дыму, потому что теперь он чувствовал запах гари.

Рядом неестественно ровно сидела Мэй, невидящим взглядом уставясь прямо перед собой.

– Мэй, – позвал Зорн и чуть не застонал от боли, раздавшейся в ответ в голове.

Мэй не двигалась.

Тогда Зорн сказал громче через стиснутые зубы:

– Черт возьми, Мэй!

Она моргнула несколько раз, ее зрачки расширились и сузились с характерным электронным щелчком.

Зорн попытался встать. С трудом опираясь о стену надгробия, он, пошатываясь, поднялся, в глазах потемнело. Когда он снова глянул на Мэй, она уже была на ногах. Пока он соображал, что от нее ждать, она сказала:

– Идти можешь? Нужно спешить.

Скрежещущий звук тем временем звучал все настойчивей.

– Если Карл откроет портал, нам всем конец, и людям, и нелюдям, – Мэй тянула Зорна за рукав. – Идем же!

Вокруг было уже так много дыма, что Зорн закашлялся.

– Пожар что ли? – морщась от боли, сказал он.

– Нет, я думаю, он открывает свой ад, или как там называется его родина.

Они двигались в дыму на звук, который с каждой секундой усиливался и казался уже грохотом, как будто кто-то прыгал, стоя на листе железа. Наконец, повернув за очередным надгробием, они увидели всех троих.

Карл держал Амико рукой за горло, обхватив сзади и ткнув ей в спину пистолет Гая, а сам Гай неловко и угрюмо отдирал лист ржавого железа на низком неприметном памятнике с большой монограммой LVMH.

– Гай, у тебя осталась минута, – весело крикнул Карл, когда увидел Зорна и Мэй. И обратившись к Зорну, добавил:

– А ведь я почти нашел тебя. Лилит повстречала тебя в Танжере. Неболтливая вроде баба, но тут что-то не удержалась, стала хвалиться. Думала, что поймала тебя, пустила слюни на кровь последнего рыцаря. А ты ускользнул. И я снова смог поймать след, только когда ты появился в конторе у Сэ. Искал, где эта ведьма, Ева, спрятала оригинал?

– Она отдала книгу заказчику.

– Заказчик был Сэ! И у него была моя копия!!! Которую она заказала мне, маленькая врунья. Ну да черт с ним. Моя копия вернулась ко мне! Все должно сработать!

– Гай! – взвыл Карл, – пошевеливайся!

Гай отшвырнул кусок железа и отошел от надгробия.

Со стороны входа показались люди, сперва слабо различимые из-за дыма. Но чем ближе они подходили, тем явственнее Зорн узнавал костюмы охотников.

– Где вы пропадали, чертовы черти? – заорал Карл. Он глянул на часы, толкнул одному из подошедших Амико в руки, выхватил из-за пазухи книгу и в один прыжок оказался у надгробия. Замер на долю секунды, примерился и точным движением вложил книгу в паз.

Стало очень тихо, потом в глубине что-то щелкнуло, и книга начала быстро погружаться в крышку, пока полностью не исчезла. Следом со скрежетом поехала вокруг своей оси верхняя плита и, как только полный круг был завершен, камень надгробия хрустнул и раскрылся на две части по шву, как шкатулка с секретом.

– Да!!! – в исступлении вскричал Карл и подпрыгнул на месте.

Сперва ничего не происходило. Но затем из-под земли начал подниматься гул. Он нарастал и казался уже волной, которая, набирая силу, неслась в глубине, расшатывая саму основу мироздания. И это и впрямь оказалась волна: волна лавы, которая, не торопясь, хлынула через край сквозь раскрытое надгробие, расплескиваясь по полу склепа, с языками пламени и искрами, полыхая во все стороны невыносимым жаром. За ней пришла еще, а потом и еще одна волна.

Лава прибывала, как вода при наводнении, легко находя дорогу в лабиринте мавзолеев. Все бросились прочь, забираясь на надгробия, даже охотники. Они изменили облик: исчезли маски человеческих лиц, обнажив черепа с отвисшими челюстями, кое-где с истлевшими кусками кожи на них. Под ногами земля ходила ходуном. Одна из колонн рядом с Зорном треснула и надломилась. Зорн перепрыгнул на соседнее надгробие, ближе к тому, в котором лежала книга, столкнув одного из охотников вниз – и за долю секунды тот, взмахнув руками, с головой ушел в лаву. Зорн видел, но не слышал его крик в грохочущем хаосе нового конца света.

И только Карл стоял, подняв лицо вверх, а лава текла у его ног, не причиняя никакого ущерба даже краешкам его модных ботинок.

Зорн поискал глазами Мэй. В паре мавзолеев от него она вступила в потасовку с вампирами, удерживавшими Амико. Насколько Зорн видел, Мэй неплохо справлялась. Но Карла это мало беспокоило. Он жадно смотрел в портал, видимо, лава была только началом.

Теперь, когда Мэй освободила Амико, девушки разделились. Амико уверенно направилась к Карлу, а Мэй как-то странно замерла, стоя на надгробии. Затем она прижала ладонь к груди, и вокруг ее тела ровным дрожащим контуром вспыхнуло сине-белое пламя. «Костюм саламандры», – вспомнил Зорн. Амико была уже совсем рядом с Карлом.

Мэй тем временем спустила ноги в лаву, которая необъяснимым образом отталкивалась от ее синеватого холодного пламени и расходилась вялыми тягучими волнами, так же, как от Карла. Мэй спрыгнула вниз и пошла, с усилием, медленно. Только через несколько бесконечно долгих минут она подобралась к самому ближнему от портала мавзолею. Подтянулась на руках – лава схлопнулась под ее ногами – она снова стала быстрой и почти мгновенно выпрямилась на крыше мавзолея. Из-под земли новой волной нарастал гул.

Балансируя, Мэй двинулась по узкому краю мавзолея, шаг за шагом приближаясь к порталу. Это заметил Карл и теперь, улыбаясь, шел прямо на нее энергичными широкими шагами, а лава расходилась перед ним. Зрелище было впечатляющим, и в другой раз Зорн восхитился бы эпичностью момента.

Пока Карл сосредоточился на Мэй, Амико, скрывавшаяся за портиком ближайшего надгробия, начала подбираться к книге. Вытащила меч и примерилась.

Но в эту секунду земля опять дрогнула – и из портала хлынула очередная волна лавы. Она была еще более огненной, хоть это и было почти невозможно. Поднявшись, волна упала, и огонь искр осыпал все вокруг, включая книгу, которая лежала в пазле портала. Сперва над книгой показался легкий черный дымок, потом мелькнул маленький острый язычок пламени, а следом она вспыхнула вся таким ярким огнем, что было больно смотреть. Зорн отвернулся, закрывая лицо локтем.

Карл взвыл:

– Нееет!!!

Крик Карла был как бушующий ветер, звуковая волна шарахнула кругом и, отразившись от стен, ударилась о колонны. Мэй и Амико пригнулись и приникли к каменной плите. Зорн не успел и поймал волну в грудь, и теперь, согнувшись пополам, пытался вдохнуть. Карл забрался на край открытого надгробия и пытался сбить огонь, но этот огонь не слушался его руки. Он снова и снова замахивался над волнами лавы, пытаясь, как слепой, поймать то, что не видели его глаза. Мечту, которая в долю секунд стала прахом.

Мэй между тем подобралась к Карлу со спины и под страховкой Амико она со всей силы толкнула Карла в спину, он растерянно и как-то обиженно взмахнул руками и, потеряв равновесие, рухнул в портал.

Мэй и Амико стали толкать плиту, чтобы сдвинуть одну из створок и закрыть ворота. Подбежавшие Гай и Зорн присоединились с другой стороны, как только плиты сомкнулись, замок щелкнул сам собой и запечатал ворота. Из-под крышки надгробия все еще шел отдаленный гул и сквозь него – пробирающий до костей вой Карла.

По всему склепу охотники на глазах развоплощались, превращаясь в столбики вихря, пеплом осыпаясь в лаву. Лава замедлялась на глазах, на ней исчезали пузыри, она темнела и застывала. Все четверо молча смотрели на это в каком-то оцепенении.

Зорн потер глаза тыльной стороной ладони, как будто пытаясь проснуться, и сказал:

– Надо убираться отсюда.

Они медленно двинулись к выходу, сквозь дождь из пепла, спотыкаясь о неровную лаву, которая в одночасье застыла. Гай отставал и, наконец, совсем остановился, уставившись на какой-то памятник. Зорн прислонился к мавзолею, возле которого стоял. Боль в плече не утихала ни на секунду.

Амико пошла назад к Гаю. Лава непонятным образом тонко и как-то нежно обхватила фигуру Долорес, накрытую пальто, и теперь Гай, не отрываясь, смотрел на этот новый памятник, нашедший вечный покой среди остальных.

– Идем, Гай, не сейчас. Мы вернемся.

Гай молчал и не двигался. Амико обняла его, что-то тихо стала говорить, потом взяла за руку и повела прочь.

Пошатываясь, они выбрались наружу. Начинало светать. Рассвет вставал медленно, неуверенно. Снег далеко вокруг склепа стаял, и теперь под ногами была талая грязь. Они возвращались той же самой неверной тропинкой назад к поместью через перелесок. Амико и Гай – держась за руки, за ними шла Мэй в серебристом саламандровом костюме. «Раньше она хотя бы делала вид, что ей холодно», – подумал Зорн. Он отставал. Холод пробирал до костей, плечо кровоточило, и он сжимал зубы до солоноватого привкуса крови во рту. Ему казалось, они идут целую вечность. Наконец, сквозь деревья показалось поместье.

В воротах они спугнули стаю воронья, которую Зорн сперва посчитал ворохом черной листвы. Под взвившимися птицами в красном талом снегу неподвижно лежали тела. В залитых кровью, застывших в жутких гримасах лицах Зорн узнал пару гостей. Сквозь раскрытые нараспашку огромные двери дома тоже виднелись тела. Они казались куклами, мягкими, безвольными, поломанными непослушными детьми. И повсюду была кровь.

– Вот чем закончилась вечеринка… Карлова свита прикончила гостей. Почти вся элита Тарота, – задумчиво проговорил Гай, обводя взглядом тела.

Они помолчали.

– Долорес не убивала Миру, – сказала вдруг Мэй.

Гай сосредоточенно рассматривал красный снег под ногами. Амико отвернулась в сторону.

– Мэй, это уже неважно, – попытался остановить ее Зорн.

– Это был Сэ.

– Я знаю, – ответил Гай. – Книга, эти голоса в голове, которые говорят, что твое желание и есть твое предназначение. Что ты не такой, как все. Что все сбудется. Но ничего не сбывается, так как ты думаешь… Здесь надо будет прибраться, – сказал он отстраненно. – Хватит с нас живых мертвецов в этом сезоне.

Со стороны трассы нарастал вой полицейских сирен. Гай протянул руку Зорну:

– Удачи.

Зорн уточнил:

– Книгу нужно вернуть?

Гай покачал головой:

– После смерти матери у клана Сентаво больше нет обязательств перед Ватиканом. Обратный код: «Свободен от гнева». Но ключ сработает, если ты не поддашься книге. И не сомневайся, она попытается.

Зорн обнял Гая и Амико. Мэй стояла поодаль. Потом протянула руку:

– Прощайте.

Амико сделала шаг и обняла ее:

– Береги себя, Мэй.

Мэй растерялась и неловко обняла ее в ответ:

– Я… Я буду в порядке.

На обочине стояло уже с десяток полицейских машин с воющими мигалками, бежали жандармы, кто-то кричал. Гай поднял руку вверх, давая понять, что он контролирует ситуацию. Мэй кивнула на первую попавшуюся брошенную машину. Села за руль, Зорн расположился на переднем сиденье рядом. Они тронулись, и когда выехали на трассу, Зорн обернулся. На крыше поместья занимался огонь.

Всю дорогу в машине Зорн пытался посчитать, сколько дней прошло с того дня, когда они приехали. Мысли путались, во рту по-прежнему был солоноватый вкус железа и крови. Когда машина притормаживала, откуда-то из солнечного сплетения поднималась мутная волна тошноты.

Мэй после долгого молчания заговорила:

– Поколение, к которому я принадлежу, создано физически смертным. Это эксперимент, есть теория, что именно смерть и страх смерти делает человека человеком. Как ты догадался, что меня можно убить?

– По твоему взгляду. Впервые за все время, что я тебя знаю, в твоих глазах был страх. Мэй, ты что, плачешь? – удивился он.

– Нет! – всхлипнула она яростно в темноте. – Да! Да, я плачу, но это от злости.

– Но ты ведь не умеешь плакать, Мэй. – Зорн проговорил эти несколько слов с усилием, теряя нить разговора.

– Да пошел ты, – сказала она вдруг. – Зачем ты спас меня? Ты – идиот? Был такой ваш русский, Достоевский что ли. Черт. Я же предала тебя, я вообще не человек. Что я вообще сейчас чувствую? – сказала она с отвращением.

– Не знаю, Ева, – сказал Зорн, почти отключаясь. – Это в литературе люди не меняются, а в жизни мы делаем свой выбор каждый день, снова и снова.

Машина стала.

– «Черная дыра», – сказала Мэй. – Отель для дальнобойщиков.

Они вышли под моросящий дождь, снег полностью стаял и Тарот выглядел как прежде, как будто ничего и не произошло. Двинулись ко входу с разбитой вывеской.

Отель напоминал заброшенную фабрику, такой же унылый и бесприютный. Зорн улыбнулся Мэй. Она покачала головой и повлекла его внутрь гигантского конструктора.

В холле на стойке ресепшена стояла высокая стеклянная ваза, на треть наполненная водой, в которой плавала роза. Сверху на стенках виднелись многочисленные шероховатые кольца налета. В неверном электрическом свете роза выглядела свежей и непонятно откуда попавшей сюда. За стойкой сидела женщина без возраста, лицо которой Зорн не смог запомнить, даже глядя на него. Администратор выложила на стойку перед ними ключи от номера.

Потом они в глухой тишине шли по узкому коридору, он опирался о ее плечо, и коридор казался бесконечным. Лампочки горели через одну и, когда они входили в полосы света, Мэй шепотом считала номера.

Возле одной двери она, наконец, остановилась, приложила карту, электронный замок прошуршал, и дверь открылась. В номере Мэй помогла Зорну сесть в кресло, и он закрыл глаза. Открыв их в следующий раз, обнаружил себя на кровати. Плечо было туго забинтовано, а в кресле напротив таяла в вечернем сумерке фигурка Мэй.

Зорн закрыл глаза. Когда открыл их снова, в номере было светло. Мэй сидела в кресле в той же позе, ровно выпрямившись.

– Ты могла бы быть его аватарой, – сказал Зорн, улыбаясь, пытаясь оценить перспективы, в номер ворвутся автоматчики или дрон сбросит бомбу.

– Сэ никогда не взял бы аватару-женщину. А вот Майки Майк – да, одна из его личин. Он не дурак, но, по-моему, до конца не понял настоящих возможностей моих настроек. Я выключила его, как только стала сомневаться в правильности заданных целей.

– И почему ты передумала? – Зорн не особо рассчитывал на ответ. Он больше ничего не ждал, игра окончена, он проиграл.

– То, что ты сделал… взломало мою систему. Технически она должна самооптимизироваться. Но пока ничего не помогает и мне… я… последние несколько часов дезориентирована. Часть меня говорит все вернуть назад и предоставить тебя обстоятельствам. Но другая часть меня как будто знает, что это неправильно. Видимо, мне нужно больше времени на программинг, – она снова вздохнула. – И пока ты спал, я слила в интернет флешку с видео растений из подвала Сэ вместе с фотографиями сада смерти из Таротской обители. Крупный скандал, заголовки один лучше другого: попытка таротской биологической атаки, новый виток апокалипсиса. С каждый минутой все больше визга о карантине. Так что Сэ сейчас не до нас.

Она встала с кресла:

– Жалеешь, что спас меня?

– Может быть, Мэй, вы и вправду будете лучше нас, – сказал Зорн.

– Да-да. I think this is a beginning of a beautiful friendship[37].

Он встал, чтобы обнять ее, но она покачала головой:

– Обниматься не будем. Прощай, – она вышла и хлопнула дверью.

Мэй, безупречная Мэй. Но когда он на прощанье заглянул ей в глаза, понял: той Мэй больше нет. Он чуть не подумал, что ее глаза стали больше похожи на человеческие. В них появилась темная глубина, и в этой глубине мерцали искорки гнева.

Пока ты жив, жизнь сильнее тебя

Когда до него доходит. Или с чего все началось

Отель «Черная дыра», Тарот, 15 января, 10:35. Парадоксально голубое небо было сегодня в Тароте, и по нему неслись огромные белые облака. Зорн сидел в кресле, спиной к окну и смотрел в стену прямо перед собой.

Если заказчик был Сэ, значит, книга изначально была у него. Но это была копия. О чем он и сам не подозревал. Это знал Карл, который и сделал копию по заказу Евы – вот зачем они тогда застряли в Венеции. А потом Карл слишком понадеялся на себя – гордыня – сказала Мэй.

Зорн складывал факты с той минуты, как ушла Мэй.

Если у Сэ никогда не было оригинала, а Амико точно не врала, что она отвезла портфель напрямую Сэ и по дороге нигде не останавливалась. Тогда вспоминай, Зорн, вспоминай, когда и где Ева могла спрятать книгу. Он прокручивал на ускоренной перемотке все повороты их бегства, как киноленту в голове. Стоп. Ну конечно. Та внезапная доставка в Копенгаген. Не было никакой другой доставки. Там Ева спрятала оригинал книги и, судя по всему, один из самых опасных гримуаров в истории сейчас преспокойно лежит в камере хранения копенгагенского музея искусств.

Он вынул из кармана браслет Евы, нажал замок и вытащил бумажку с цифрами и датой. Дата была та самая, когда они были в Копенгагене, а набор цифр – видимо, шифр от ячейки хранения. В конечном счете все вставало на свои места. Но если Ева жива, то она уже забрала книгу. Был только один способ это проверить.

Зорн смотрел на пистолет в руках и вспоминал слова Мэй: «Симун Сэ обманул тебя, но не во всем. Последний рыцарь, он нанял тебя, потому что ты человек своего слова и не можешь не выполнить обещания. Только смерть может остановить тебя. Если книга где-то есть, ты найдешь ее. Это была еще одна причина, по которой я должна была убить тебя. Вы, люди, считаете, что благородство – это ошибка, а хороший человек – неудачник. Поэтому ты всю жизнь думал, что с тобой что-то не так».

Еще несколько дней он провел в номере. Но на каком-то по очереди рассвете пришел в себя, собрал вещи и, заплатив, выпал из черной дыры в стылое январское утро. Судорожно глотнув воздуха, заторопился от одной мысли, что может сейчас вернуться обратно. Поймал машину на обочине трассы и хрипло сказал в лицо водителю:

– В аэропорт.

Отчаянье – это просто порог

Из Тарота Зорн вылетел в Париж. В Париже сел на поезд и с двумя пересадками добрался до Копенгагена. И вот этим солнечным холодным утром он оказался в музее искусств и стоял перед ячейкой камеры хранения.

Он медлил. Потом все же достал бумажку с шифром и набрал код.

Если книга там, все начнется сначала.

Если книги нет, ее забрала Ева.

Спустя несколько долгих секунд он нажал на кнопку. Замок щелкнул, и дверца приоткрылась. Зорн толкнул ее, увидел портфель, потянул на себя и почувствовал, всей рукой почувствовал книгу внутри. Ему и не нужно было его открывать. Но он, конечно, открыл черный портфель с красной биркой. Достал обернутый в ткань фолиант, развернул темно-зеленый, с затертыми проплешинами бархат и открыл заветную страницу.

По хранилищу прошел тихий тяжелый стон. Он захлопнул книгу, и в это мгновение из желтых рыхлых страниц выпал белый, как снег, новенький конверт.

Он поднял письмо. На конверте значилось размашистое краткое – «Зорну». Это был почерк Евы. Почерк Евы был таким же, как и она сама: стремительным, уверенным и безжалостным. В нем была не свойственная жизни искусная безупречность.

Над головой затрещала и перегорела лампа. Он закрыл портфель, сунул письмо во внутренний карман пиджака и пошел к выходу.

Медленно и твердо ступая, как моряк по качающейся палубе, он прошел через пустой музейный холл, вышел на улицу и сел на туристической лавке рядом со статуей улыбающегося слепого каменного льва. И так он сидел какое-то время. Со стороны могло показаться, что он кого-то ждет.

Потом он аккуратно, как бомбу, положил портфель на колени, а на портфель – конверт. Последнее письмо Евы. Он думал о том, каково это: знать, что еще предстояло прочесть. И он прочитал строчку за строчкой то, что она написала для него, не зная точно, получит ли он это письмо:

Дорогой Иван! Раз ты читаешь эти строки, значит, ты все знаешь, и оригинал книги у тебя в руках. Я оценивала эту вероятность в 56,7 процентов. Можешь считать, что на оставшиеся 43,3 я просто поверила в тебя.

Знала ли я, что именно должна доставить? Да. Когда за мной началась охота, я вскрыла портфель. Когда поняла, что ставки высоки, решила сделать копию. Но когда встретила Карла, вопросов не осталось. Книга неисцелимой жажды.

Если ты читаешь это письмо, то книга больше не опасна для тебя, потому что теперь ты знаешь: твой собственный противник – всегда только ты сам.

Книгу нельзя сжечь, но можно потерять. Если ты был в Тароте и видел Гая, то знаешь и как запечатать книгу. Потом просто выброси ее в первый попавшийся мусорный бак.

Это письмо будет неполным, если я не напишу про нас с тобой. Рич помог мне. Перестрелка оказалась удачным стечением обстоятельств, которое нельзя было упустить. Поэтому в каком-то смысле все было честно: в меня действительно стреляли, но я не умерла. Я знала, что так будет лучше. Для всех. Но это было непростым решением. Не таким простым, как мне бы хотелось.

Подписи не было.

Куда ведет эта бесконечная, всегда возрождающаяся надежда? Книга в его руках. Все возможно. Ему показалось, что она шевельнулась. «Возможно, – шепнул кто-то, – возможно». Конечно, тот Зорн, которым он был, Зорн, который играл до конца и всегда хотел быть победителем – тот Зорн непременно попытался бы. Но Зорн, который теперь сидел на лавке возле каменного льва, точно знал, как поступит.

Он завернул книгу в ткань и, держа сверток в руках, тихо произнес: «Свободен от гнева».

Книга издала мерзкий визг и, испустив клуб черного дыма, исчезла. Теперь он чувствовал вес в руках, но саму ее больше не видел.

Не мы выбираем, в чем мы лучшие. Он встал и медленно пошел в сторону вокзала. На ближнем светофоре бросил невидимый сверток в мусорную корзину. Черт возьми, Ева. Я полюбил все твои загадки.

Когда до него доходит 2. Или разбить разбитое сердце

Зорн летел с пересадкой через Дели. Среди вавилонских голосов аэропорта ему вдруг послышался русский: будьте добры… Время остановилось, и он чувствовал его тягучую субстанцию, как янтарь, в котором застыл и не мог пошевелиться. Он опустил сумку на пол и сел в жесткое кресло в зале ожидания. В руке, спрятанной в кармане куртки, он сжимал браслет Евы.

На большом экране напротив шли новости CNN. Сперва он равнодушно скользнул глазами по картинке, но знакомый логотип на экране привлек его внимание. Он узнал офис «Сомы» в Нью-Йорке. Перед ним толпа митингующих. Журналистка с микрофоном комментировала на фоне скандирующей толпы:

– Империя Сэ разорена. Теперь уже нет сомнений, что необыкновенный антидепрессант – не более чем плацебо, и прямо сейчас его изымают из продаж по всей стране. Господин Сэ бежал, он объявлен в розыск. Сейчас его заместитель Майки Майк ведет переговоры о банкростве «Сомы». Толпы людей пришли воззвать к справедливости и потребовать компенсационных выплат. Мы будем держать вас в курсе дальнейших событий.

Аэропорт Дели и раньше напоминал Зорну чистилище, и только когда самолет до Катманду взлетел, он испытал кратковременное облегчение. В аэропорту Трибхуван он приземлился на рассвете. Вышел еще затемно. Солнце вставало. Остановился на минуту закурить – на него набросились таксисты.

Он вздохнул, поднял рюкзак и пошел пешком, почти сразу надел респиратор. Дальше по дороге все шли в таких же. Пыль разъедала Катманду последние десять лет хуже любой из напастей, похожая на туман, она стояла над трассой, забитой машинами и мотоциклистами. До города было около шести километров, и он был рад этому расстоянию, потому что так и не был до конца уверен. Ни в чем.

Дороги были сплошной, стоящей намертво, пробкой. Через респиратор было трудно дышать, и Зорн шел по самому краю обочины, чувствуя, как весь, до последнего квадратного сантиметра, покрывается плотной землистой пылью.

Войдя в город, он вскоре свернул вправо и, оставив за спиной пыльную завесу, вышел прямо к главным воротам в Боднатх. Пройдя через них, снял респиратор. Здесь тоже было людно, но меньше трафика, и почти не было пыли. Он смешался с толпой и пошел по часовой стрелке вокруг ступы по площади, вымощенной узкими, истертыми тысячами ног, кирпичами.

* * *

В храме было тихо и пустынно. Через открытые окна лились потоки солнечного света. На стене над головой Евы было изображено колесо самсары, в центре которого уже много веков по кругу бежали свинья, петух и змея.

Ева смотрела на маленькую круглую радугу прямо перед собой. Потом радужный шар стал увеличиваться как мыльный пузырь и, сделавшись в два раза больше, разлетелся на сотни цветных брызг. Ева встала:

– А теперь пора встретить Зорна…

И вышла в распахнутые ворота храма.

Зорн дошел до поворота, откуда дорога, петляя, поднималась на холм. Тут он поднял глаза и увидел ее. Ева стояла и смотрела прямо перед собой, ладонью прикрывая лицо от солнца. И тогда он пошел к ней, все быстрее и быстрее.

Конец

Москва, 22 января, 2021 год.

И спасибо:

Олесе Серой, Олегу Карпачеву, Нигине Махмудовой, Еве Грин, Иену Бэнксу, Ирине Дрыгиной, Михаилу Рудакову, Сергею и Ивану Серым, профессору Л.А. Сугай и моей бабушке Лидии Никитичне Евдокимовой. А также моим родителям Татьяне Карпачевой и Александру Карпачеву.

* * *

Примечания

1

Откровение Иоанна Богослова, 6:17.

2

Прим. автора: Spiritualized. Ladies&Gentlemen, we are floating in space.

3

Авата́ра – в философии индуизма обозначает воплощение божества в человеческом облике на земле.

4

Прим. автора: St.Vincent. New York.

5

Средневековый гримуар «Красный дракон», написанный около 1520 г., также известный как «Великий гримуар».

6

Хорошие девочки отправляются на небеса, а плохие – куда захотят – (англ.).

7

Не сегодня, сатана – (англ.).

8

Прим. автора: Momford & Sons. Lover of the light.

9

Дерьмо (фр.).

10

Прим. автора: Leonard Cohen. A Street.

11

Аэропорт Нью-Йорка имени Джона Фицджеральда Кеннеди (JFK).

12

Счастливого пути (фр.).

13

Черт возьми (англ.).

14

До смерти (англ.).

15

Это не смешно (англ.).

16

Любовь, Добродетель, Милосердие, Человечность (англ.).

17

Прим. автора: Олег Tallboy Карпачев. Нам ли не знать, что такое любовь.

18

Подпись под гравюрой П. Брейгеля «Гнев»

19

Прим. автора: Jim Croce. Time in a Bottle.

20

Прим. автора: Richard Ashcroft. They don’t own me.

21

Прим. автора: Jarvis Cocker. Am I missing something.

22

Thy bosom is endeared with all hearts Which I by lacking have supposed dead В твоей груди я слышу все сердца, Что я считал сокрытыми в могилах. (Номер сонета указан по репринту издания 1609 года, перевод С. Маршака, все сонеты далее по-русски приведены в переводе С. Маршака)

23

How careful was I when I took my way,

Each trifle under truest bars to thrust

Заботливо готовясь в дальний путь,

Я безделушки запер на замок,

24

A women’s face with nature’s own hand painted,

Has thou, the master mistress of my passion,

Лик женщины, но строже, совершенней

Природы изваяло мастерство.

25

My glass shall not persuade me I am old,

So long as youth and thou are of one date;

Лгут зеркала, – какой же я старик!

Я молодость твою делю с тобою.

26

So are you to my thoughts as food to life

Or as sweet-season’d showers are to the ground

Ты утоляешь мой голодный взор,

Как землю освежительная влага.

27

Let not my love be call’d idolatry

Nor my beloved as an idol show,

Язычником меня ты не зови,

Не называй кумиром божество.

28

Vaunt in their youthful sap, at height decrease.

And wear their brave state out of memory;

Что смолоду в нас бродит сок весенний,

Но вянет наша сила и краса,–

29

O! that record could with a backward look,

Even of five hundred courses of the sun,

Пусть наша память, пробежавши вспять

Пятьсот кругов, что солнце очертило.

30

Прим. автора: Mumfords & Sons. Ghosts That We Knew.

31

Прим. автора: L. Koen. A Street.

32

Прим. автора: Hurts. Faith.

33

Прим. автора: Biffy Claro Biblical.

34

Очаровательно (англ.)

35

Токсическая опасность (англ.)

36

Прим. автора: Editors. No sound but the wind.

37

Цитата из фильма «Касабланка». Я думаю, это начало прекрасной дружбы (англ.)

Content

Айван Зорн
Гнев

Часть 1. Империя

Часть 2. Как Зорн встретил Еву

Часть 3. Гонка дирижаблей

Часть 4. Смерть Евы

Часть 5. Четверо

Примечания