Андрей Мартьянов

Вестники времен

© Андрей Мартьянов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Вестники времен

Да не смущается сердце ваше;

веруйте в Бога и в Меня веруйте.

В доме Отца Моего обителей много.

А если бы не так, Я сказал бы вам:

«Я иду приготовить место вам».

И когда пойду и приготовлю вам место,

приду опять и возьму вас к Себе,

чтобы и вы были где Я.

А куда Я иду, вы знаете,

и путь знаете.

Евангелие от Иоанна, 14:1–4

Начало

Здравствуйте, сэр рыцарь!

Дорожная пыль под копытами вьется.

Мы вновь расстаемся. Что нам остается?

В далекие земли, в пустынные страны

Снискать себе славу, нажить себе раны.

Уйдет наше войско в железных одеждах —

Кто в шелковом платье, кто в светлых надеждах.

Проехать героем по дикой пустыне,

Отбить у неверных Господни святыни.

А также и золото, если случится,

А после вернуться, напиться, забыться…

А хочешь, и с места не трогайся смело:

Война и в Европе нехитрое дело.

Не все ли равно, сарацину ль, французу

Ты ткнешь от безделья копьем своим в пузо.

И это неважно – земляк благородный

Прервет твои годы иль турок безродный.

И даже не надо за море тащиться,

Чтоб славно сразиться, забыться, напиться…

А лучше не мучиться вовсе надеждой

И в сене душистом без всякой одежды

Все время делить меж вином и лежанкой

С услужливой, ласковой, сладкой служанкой.

Но жизнь дворянина – большое уродство;

Всяк должен быть рыцарь, являть благородство.

Мечом – иногда – и всегда словесами

Быть в битве, любви и вообще образцами,

Хранить свою честь, чтоб не звали растяпой

Пред орденом, кланом, страной, Римским Папой…

И значит, в дорогу собраться придется.

Мы снова уходим. Что нам остается?

– Дети мои, заклинаю именем Святой Троицы и преподобного Бенедикта, уймитесь! Вы на земле, принадлежащей Матери нашей Святой Церкви! – Сейчас я его убью и сразу уймусь!

Первый возглас принадлежал отцу Теобальду, аббату монастыря, носившего имя только что помянутой Святой Троицы. Ответил же стоявшему на пороге странноприимного дома сухопарому пожилому священнику некий встрепанный молодой человек со светлыми волосами до плеч, серо-голубыми глазами и раскрасневшейся физиономией.

– Брат Корнелий! – тоскливо воззвал аббат, мелко крестясь. Немедля из темного дверного проема выскочил здоровенный рыжий монах и, быстро поклонившись, изобразил на своем лице почтение и внимание. Получилось, к слову, не слишком удачно. На небритой роже брата Корнелия отпечатались следы такого множества смертных грехов, что даже для самой захудалой добродетели места не оставалось. Любой добрый католик, узрев этакого разбойника, поспешил бы обратиться в бегство. Черная бенедиктинская ряса и старательно выстриженная тонзура благочестия Корнелию вовсе не добавляли.

– Разними их! – со слезами на глазах приказал аббат, указывая дрожащей рукой на двор. – Корнелий, ты ведь раньше воевал в Святой Земле! И знаешь, как…

– Сделаю, – пробасил монах и вдруг осекся: – Э, отец настоятель, у них же мечи! Железные!

Бенедиктинец был абсолютно прав. На широком, вымощенном гладкими темными камнями дворе монастыря сошлись в поединке двое. По виду – благородные рыцари. Первый был высок, темноволос и смугл, носил светло-синюю, многократно штопанную тунику с вышитым на груди белым львом, поднявшимся на дыбы, и добрую, поблескивающую начищенным металлом кольчугу. Второй рыцарь являлся печально знаменитым на все графство Аржантан сэром Мишелем, баронетом де Фармер.

Разумеется, оба дворянина сжимали в руках узкие мечи-бастарды. Острия клинков были направлены на грудь противника. Рыцари выглядели основательно подвыпившими, отчего их движения казались несколько аляповатыми, будто у кукол-марионеток из театра бродячих лицедеев.

– Сударь, – Мишель де Фармер, тот самый дворянин, что столь невежливо ответил священнику, обратился ко второму поединщику, – вы, кажется, изволили назвать меня… меня… Слушай, Горациус, как ты меня обозвал?

– Злобным норманном, – старательно выговорил рыцарь с белым львом. – И еще как-то… Не помню. Зато ты, пьянчуга, сказал, будто я трус!

– Да? – озадачился сэр Мишель. – А почему?

– Прекратите! – Пожилой аббат, поддерживаемый ухмыляющимся братом Корнелиусом, снова возвел очи горе. – Судари мои, идите в дом и, помолясь, мирно вкушайте отдых!

Оба сударя, выдыхая винные пары, словно и не услышали речей священника. Им было не до того.

– Черномазый сарацин! – Сэр Мишель бросил в лицо противника первое вывернувшееся на язык оскорбление. – Еретик!

– Почему это я – еретик? – уязвился Горациус. – Это ты весь вечер орал, будто являешься потомком какого-то одноглазого языческого божка! Как его там?..

– Одина! – рявкнул сэр Мишель. Услышав подобные речи, аббат еще больше ослабел и повис на руках брата Корнелиуса. Любому христианину должно быть известно, что языческих богов никогда не существовало, а поклонение им карается духовным судом и отлучением от церкви.

– Нехристь! – выкрикнул сэр Горациус и, едва не споткнувшись об валявшийся на дворе камень, ринулся в атаку. Его меч с почти неслышным уху шипением рассек воздух над головой сэра Мишеля, но почему-то вонзился не в противника, а описал крутую дугу и высек искры из устилавших двор булыжников.

– Промахнулся, – ядовито заметил сэр Мишель и некуртуазно рыгнул. – А вот тебе!..

Теперь клинок нормандца обрушился на Горациуса…

В трактатах знаменитейших мудрецов (как христиан, так и древних ромеев) стократно указывалась непреложная истина: «Безмерное питие вина не способствует остроте разума и точности движений». Что на своем примере и подтвердили два благородных сэра. Увы, но Горациус из Наварры и Мишель де Фармер из Нормандии, решившие задержаться в странноприимном доме монастыря Святой Троицы, потребляли вино со вчерашнего вечера и к рассвету опьянели столь значительно, что позабыли о запрете Церкви обнажать оружие на освященной земле.

Аббат вновь попытался напомнить об этом рыцарям.

– Кому Церковь не мать, тому Бог не отец! – с рыданиями в голосе провозгласил отец Теобальд. И вдруг настоятель, глядя на блистающие средь двора обители отточенные мечи, воспрял духом, вырвался из сильных волосатых лап брата Корнелия, воздел над головой два перста и… – Пре-кра-тить! – Этот вопль священника совпал с несколькими звонкими ударами железом о железо. – Отлучу!

Это была серьезная угроза. Если ты живешь в последнем десятилетии XII века и знаешь, что Святая Церковь возвышается даже над императорами, королями и герцогами, направляя и указуя, ты, сколь бы ни был пьян, не станешь губить душу.

– Может быть, помиримся? – Горациус первым опустил меч. – И потом, я спать хочу…

– А я хочу отыграться! – воскликнул сэр Мишель. – Какой из меня рыцарь без лошади, доспеха и без денег?

– Знаю, какой! Ик… – пьяно кивнул Горациус из Наварры. – Странствующий!

И рек он истину. Сэр Мишель де Фармер, старший сын барона Александра де Фармер действительно был не просто рыцарем, но рыцарем странствующим. А если выражаться понятнее – бродячим искателем всяко разных чудесных приключений на свою голову.

* * *

Сэр Мишель ехал к папеньке.

Еще вчера вечером, остановившись на ночлег в бенедиктинской обители Святой Троицы, молодой рыцарь дал самому себе твердое и незыблемое слово: вина не пить, в кости не играть, в драки не встревать, а вовсе показать монахам самого себя благочестивым христианским паладином, каковой алчет лишь ночлега под крышей да малую толику хлеба насущного.

…Нельзя сказать, что папенька сэра Мишеля – уважаемый в округе барон Александр де Фармер – со слезами умиления ожидал прибытия в родовой замок старшего отпрыска. Да, разумеется, Мишель был любимым сыном барона, наследником и носителем славного имени Фармеров, обладателем дворянского герба и вассалом аржантанского графа. Однако монсеньор Александр де Фармер лишь тяжело вздыхал и бормотал молитвы при сообщении о том, что возлюбленное детище снова появилось у ворот маленького замка, выстроенного средь дремучих нормандских лесов. У всех дети как дети: занимаются хозяйством или идут на войну, к королю Ричарду, ну, или, на худой конец, женятся. А этот?

«За какие грехи Господь послал мне такого сына? – сокрушенно думал барон Александр. – Пьет, развратничает, шляется где ни попадя, дерется, а потом приходит и клянчит деньги!»

Да, господин барон с ошеломляющей точностью охарактеризовал образ жизни собственного сына. Мишель действительно любил вино, женщин, поединки и вольные странствия. И это несмотря на достаточно молодой возраст – Фармер-младший родился семнадцать лет назад, в 1172 году. Как раз тогда в королевстве Иерусалимском взошел на престол Балдуин IV, а сарацины пленили графа Раймунда Триполийского…

Для своего времени сэр Мишель был человеком особенным. Сами подумайте: как можно в просвещенном XII веке по Рождеству Христову изображать из себя странствующего паладина? Безусловно, легенды и куртуазные висы рассказчиков да менестрелей повествуют о благороднейших рыцарях, служащих Прекрасной Даме или Великим Королям, но когда это было? На дворе 1189 год, христианские венценосцы по воззванию Святейшего Папы Климента вновь идут в Палестину, мстить сарацинам за Иерусалим и Тивериадское поражение, государь Филипп Французский Август чтит высокое искусство литературы и стихосложения, возводятся прекрасные города и строгие храмы во имя Господа… Дикость, присущая варварским народам – готам, франкам и саксам, – безвозвратно ушла в прошлое. Равно как и сгинули дворяне, изыскивающие славу не под знаменами королей, а собственными силами!

* * *

…Жизнь свою Мишель де Фармер начал в родовом поместье отца, рыцаря, давшего вассальную присягу английскому монарху Генриху Плантагенету. Матерью Мишеля была немка, благородная девица из Саксонии. С Юлианой Оттенхайм барона Фармера-старшего познакомил его друг, рыцарь из Южной Германии по имени Дитрих фон Оттенхайм. Они вместе сражались в Святой Земле против сарацинского шейха Нуреддина в войске графа Раймунда Триполийского. Затем участвовали в походе к Египту, султанату фатимидов, и в штурме Александрии. По возвращении из Святой Земли, где было совершено друзьями немало чудесных подвигов, коими стяжали они себе славу христианнейших и благочестивых рыцарей, Дитрих пригласил барона Александра к себе в Оттенхайм – отдохнуть, а заодно и представить любимой сестре. Фройлен Юлиана оказалась светловолосой, богобоязненной и скромной девой, мечтающей лишь о Царствии Небесном (это в первую очередь) и о замужестве (во вторую).

Следует сказать, что многие воспоминания о пребывании в Святой Земле были не самыми светлыми. Хотелось за новыми впечатлениями избавиться от неприятного груза прошлого. Честь оставалась честью, добрая слава – доброй славой, однако в Палестине иногда происходили события, не соответствовавшие радужному представлению, сложившемуся в дворянских кругах Европы о доблестном воинстве Христовом. Великолепно, конечно, когда неверные сарацины трусливо бегут, лишь только сверкнет твой клинок, но если в кармане ни гроша, на дне фляги плещется тухлая вода, а в седельных сумках нет ничего, кроме засохшей хлебной корки, приходится поступиться некоторыми добродетелями. К тому же богатые сарацинские и еврейские дома все равно были бы разграблены… Если не тобой, то другим. Не следует также забывать, что рыцарь, сколь много благонравия он бы в себе ни нес, всегда остается мужчиной…

Впрочем, восточные красавицы зачастую оставались довольны франкскими господами. Жаль только, их не хватало на всех.

…Случилось так, что барон Александр де Фармер и молодая Юлиана однажды пошли собирать маргаритки. Неизвестно, был ли найден хотя бы один такой красно-бордовый цветок, но зато расцвела роза любви, да не среди жестких камней Саксонии, но в душах сих молодых людей. Плод высоких чувств появился на свет спустя девять месяцев, уже в Нормандии.

Немедленно после прогулки сестры «за маргаритками» Дитрих понял – скоро его сестра станет женой лучшего друга, а также полноправной хозяйкой богатого баронства. Что может быть замечательнее?

Влюбленные обвенчались в маленькой церкви в поместье Оттенхайм, где обряд проводил старенький подслеповатый священник, беспрестанно путавшийся в латинских песнопениях, чем очень смешил Юлиану, которая с трудом сдерживала совершенно не приличествующий данному месту и действию смех. Потом молодая чета отбыла из Германии в поместье Фармер. В Нормандию, королевство Английское.

Отец барона Александра к тому времени уже умер. Но, как это водится в старинных родах, на свет незамедлительно появился наследник, которому следовало передать титул, ленные права и все обязательства перед священной английской короной. Супруги окрестили своего первенца Мишелем-Робером де Фармер в церкви поселка Сен-Рикье, что находился в полулиге от замка.

Прижилось имя «Мишель» без упоминания имени святого Робера, призванного быть вторым небесным покровителем ребенка.

Разумеется, у четы Фармеров были и другие дети. Вначале появилась на свет девочка, названная в честь королевы Англии Элеонорой, потом второй сын – Хьюго – и самый младший, Эдмунд. Последний ребенок с трудом выжил, переболев оспой. К величайшему горю господина барона, жена умерла в родах. Случилось это в 1182 году, семь лет назад.

По смерти матери, умевшей сдерживать буйный нрав Мишеля, унаследовавшего горячую немецкую и скандинавскую кровь, старшенький вовсе распустился. Он с трудом терпел своих братьев, уважая лишь сестру. Пользуясь тем, что отец вынужден был все свободное время заниматься делами и хозяйством своего обширного лена, Мишель приходил в замок только на ночь.

Фармер-младший с детства любил играть с деревенскими мальчишками – бойкими, смышлеными, легко соглашающимися на всяческие авантюры, в отличие от важных и нудных сынков знатных соседей, и даже организовал собственный «рыцарский» отряд, без всяких сомнений поставив себя во главе. Как-никак, благородный. Барон Александр, прослышав об этом, не стал возражать против игр своего сына с детьми арендаторов и свободных крестьян – пусть учится командовать войском, пригодится.

Все больше времени стал проводить Мишель со своим «отрядом», уходя на рассвете и являясь домой затемно. Чаще всего они играли в «крестовый поход», нередко оставались ночевать в лесу, совершали набеги на деревни, изображая нападение на сарацинские поселения, таскали кур и жарили их на костре в лесу.

Эти развеселые набеги продолжались в течение нескольких лет, несмотря на жалобы крестьян и следовавшие за этим порки как Мишеля, так и его «рыцарей». Конец веселью пришел в день, когда доблестный «коннетабль» был изловлен отцом Колумбаном и строго отчитан.

(Кто такой отец Колумбан? О, про него будет повествоваться ниже! Сейчас можно лишь сказать, что его в баронстве Фармер уважали не менее, но даже более монсеньера Александра. Отец Колумбан был святым отшельником. А кроме того, благообразный седовласый анахорет, принадлежавший к монашескому ордену святого Патрика, был своего рода покровителем баронского семейства, лекарем, учителем и толкователем Святого Писания.)

Старец вразумил молодого дворянина, преизрядно оттягав Мишеля за ухо. После чего привел в свою землянку-хижину и раскрыл толстую книгу.

– Читать умеешь? – нахмурив седые брови, вопросил отшельник одиннадцатилетнего Фармера. – Нет? Это плохо. Ты слышал о короле Артуре, сыне Утера Пендрагона?

– Да. – Мишель тряхнул белыми волосами, поклонившись старцу. – А что?

– Хочешь узнать его настоящую историю?

– Ну-у… Да, конечно! – непонимающе ответил баронский отпрыск.

– Смотри. – Отец Колумбан ткнул в обрисованную сложным орнаментом буквицу. – Это буква «А»… Повтори, балбес!

– А-а-а… – послушно протянул Мишель. – А я вовсе и не балбес!

В общем получилось так, что святой Колумбан – отшельник, страстотерпец и мученик (а почему он стал мучеником, будет понятно вскорости) – за несколько лет обучил буйного потомка семьи де Фармер письму, чтению на норманно-французском и латинском языках, а также благородной куртуазии и вежеству. Но старец невольно превратился в виновника дальнейших приключений сына барона Александра.

Отец Колумбан, пребывая не столько в мире материальном, сколько в духовном, не совсем точно представлял, что происходит за пределами своей землянки и огорода. Посему Мишель, целые дни проводивший в жилище святого, впитал весьма устаревшие понятия и старался подражать не куртуазным соседям-дворянам, но вошедшим в легенды Ланцелоту, Гавейну и Тристану. Между прочим, благодаря канцонам о сэре Ланцелоте, вычитанным в книгах отца Колумбана, Мишель и влип в несколько неприятных историй.

Говоря вульгарными, плебейскими словами, Мишель, достигнув возраста пятнадцати лет, заинтересовался любовными похождениями помянутого рыцаря Круглого Стола и решил проверить, действительно ли это настолько интересно и угодно для плоти.

Оказалось, что да. Последствием хождений Фармера-младшего по крестьянским сеновалам окрестных деревень явились несколько бастардов – незаконнорожденных детей дворянина и крестьянки. Некоторое время барон Александр терпел выходки любимого сына, но когда некая дева (ах, простите, уже дама…) из близлежащей деревни Антрен принесла в замок краснорожего и орущего благим матом ребенка…

Это была уже седьмая жалоба от дородных и привлекательных крестьянок. И каждой господин барон должен был заплатить виру.

Как раз в тот день Мишелю стукнуло шестнадцать полных лет. Замечательный подарочек…

Барон Александр потребовал немедля прислать к нему сына. Настроение у владетеля замка, кстати говоря, было не самое лучшее. По законам королевства, установленным Его величеством, королем Генрихом II, барон отдал обесчещенной девице целых пять фунтов серебром! Разорение! Нет, конечно, отец Мишеля понимал, что молодость есть молодость, да и саму девицу вовсе не брали силой, но… Хватит!

– Принимайся за ум, – с преувеличенной строгостью сказал барон де Фармер старшему сыну. – Женись, в конце концов!

– Не хочу, – честно ответил Мишель. – Я лучше уйду из дома. На какое-то время.

– Куда уйдешь? – всполошился отец. – А поместье? На кого я его оставлю? Я уже старик, мне целых сорок шесть лет!

– Все равно уйду, – угрюмо сказал наследник. – Вот, помню, сэр Лоэнгрин…

– Замолчи! – рявкнул барон. – Начитался дурацких книжек!.. А с отцом Колумбаном я буду сам говорить!..

Сколь долго папенька ни уговаривал Мишеля, неожиданно принятое решение тот изменять не собирался. Родительские занудства Мишелю изрядно надоели, все окрестности были знакомы донельзя, а вокруг молодого норманнского дворянина простирался такой большой и неизведанный мир…

Забрав дедову кольчугу, щит, два кинжала и полуторный норманнский меч, Мишель приказал конюху оседлать коня, а управителю замка – выдать пятьдесят цехинов на дорогу.

Барон Александр только плюнул, но в душе остался доволен. Хорошего сына вырастил.

Так Мишель де Фармер и покинул пределы баронства, отправившись путешествовать по Нормандии, Аквитании и Бретони.

Вскоре Мишель попал на самую настоящую войну.

Хотя Святейший Папа Римский и установил в Европе Божий Мир, в Нормандии и Аквитании дрались армии старого короля Генриха II и выступивших против него французов, возглавляемых Филиппом Августом и английским принцем Ричардом Львиное Сердце. Последний, подняв мятеж против отца, стремился захватить корону.

Случилось так, что Мишель – оруженосец, дравшийся вначале на стороне Ричарда, а когда надоело, перешедший на службу к старому королю, в дни этой войны и получил рыцарское посвящение. Причем обстоятельства церемонии были самыми трагичными. Впрочем, об этом будет рассказано позже.

Когда Ричард стал наконец полноправным монархом Англии, младший Фармер уехал в замок отца, некоторое время передохнул и вскоре снова покинул родовое поместье, надеясь присоединиться в Руане к Христовому воинству и отправиться с армией короля в Марсель, где собирались английские и французские крестоносцы. Однако дорожные обстоятельства как обычно ввергли его в очередную дурацкую авантюру. Приключение, сбившее норманна с истинного пути, и яйца выеденного не стоило – почудилось ему, видите ли, что некий сэр восхотел обидеть благородную даму. В действительности же выяснилось, что и дама, и рыцарь просто недавно поженились и обладали завидным темпераментом. Сэр Мишель ворвался с обнаженным мечом в их комнату на постоялом дворе, где пара остановилась на ночлег, превратно истолковав истошные женские вопли и грозный мужской рык. Рыцарь (здоровенный детина, подпиравший плечами потолок), коему нормандец испортил все удовольствие от общения с возлюбленной, в долгу не остался и так отходил ошеломленного своей ошибкой сэра Мишеля, что тот занедужил и провалялся в постели несколько недель.

Само собой, что покамест сэр Мишель отлеживался, а сопровождавший его слуга по имени Жак накладывал ему примочки на многочисленные синяки и ссадины, основная масса английских и нормандских рыцарей, не дожидаясь дутого защитника девичьей чести, уже отправилась на юг морем или сушей. При всем своем благочестии сэр Мишель не захотел догонять Воинство Христово в одиночку и продолжил странствие по Нормандии, надеясь отыскать приличных спутников и вместе с ними идти вслед Ричарду и Филиппу.

Но его планы так и остались планами, благо папенька выдал на дорогу достаточно много денег, а трактиры с элем, вином и красотками-прислужницами, никогда не отказывавшими благородным рыцарям, встречались в нормандских землях почитай через каждую лигу. Однако намерение двинуться в Палестину не избылось.

Всем, впрочем, известно, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями. Непосредственно сэра Мишеля она забросила, как ни странно, в монастырь Святой Троицы, в странноприимном доме коего он собрался заночевать, дабы с утра продолжить странствие. Оказалось, что милосердные монахи приютили у себя еще троих рыцарей, и те с радостью приняли в свою веселую компанию новоприбывшего.

Бурная ночь завершилась истинно рыцарской попойкой и последовавшим за ней маленьким турниром прямо во дворе монастыря, на освященной земле. Наиболее привыкшие к потреблению вин сэр Мишель и некий Горациус из Наварры поссорились (причем лишь ради собственного удовольствия) и, оставив отдыхать притомившихся собутыльников, вышли на двор. На колокольне обители тогда звонили к заутрене.

Благочестивая и душеспасительная служба была сорвана. Монахи, уставшие от не слишком насыщенной интересными событиями жизни анахоретов, высыпали на улицу и, окружив сошедшихся в поединке благородных сэров, начали подзуживать. Лишь появление аббата заставило братьев-бенедиктинцев покинуть место сражения и отправиться в церковь. – Убирайтесь прочь! – кричал отец Теобальд, топая ногами и пепеля взглядом Горациуса и Мишеля. – Нечестивцы!

Сэр Мишель, у которого из головы еще не выветрились винные пары, ответил:

– Какой же я нечестивец? Я добрый католик! А этот… этот… наваррец меня оскорбил!

Может быть, так и случилось. Это было известно лишь спорщикам да Господу Богу. Однако сэр Мишель был обижен на Горациуса вовсе не потому, что тот обозвал нормандца не принятыми в обществе словами. Молодой Фармер за время от вечери до заутрени проиграл в кости рыцарю с юга собственного коня, шлем, поножи и наручи, а что самое обидное – меч. И, будь Горациус убит норманном в поединке, эти вещи непременно вернулись бы к хозяину. Да еще с прибытком. По закону Мишель мог забрать себе доспех побежденного.

Само собой, аббат, сопровождаемый дюжим братом Корнелием, появился не вовремя, убив надежду на возвращение весьма ценного имущества.

– Что здесь происходит? – Этот вопрос задал низенький, очень толстый монах, выбежавший на крыльцо храма. – Отец настоятель, эти господа и являются нарушителями благочиния? Сейчас я их выставлю!

Фармер лишь тяжело вздохнул. Толстяк с отекшим лицом Бахуса, принявшего монашеский постриг, был приором монастыря, известным своим склочным характером и дутой благочестивостью. И, кроме того, на пороге странноприимного дома появился неизменный слуга сэра Мишеля – Жак. Недавно отпраздновавший свое пятидесятилетие Жак – деревенский бобыль, приставленный бароном Александром надзирать за наследником – был настоящим цербером. Вдобавок он постоянно докладывал господину о выходках его старшего сына.

Отец приор, не понимая, что играет с огнем, шустрым колобочком скатился вниз, выстучав на ступенях церковного всхода дробь деревянными сандалиями, подошел к сэру Мишелю и надрывно прокричал ему в лицо:

– Во-он! Изыди!..

– Да пожалуйста, – с кривой ухмылкой ответил Фармер. Ему стало обидно до слез: доспех, лошадь, меч проиграны, в кошельке ни одной монеты, горло пересохло… Плохо. И сэр Мишель, не отдавая себе отчета в том, что делает, двинул кулаком в раскормленную физиономию приора. И, как ни странно, попал.

Бенедиктинец охнул, покачнулся и с размаху сел на каменные плиты двора. Аббат, задыхаясь от гнева, схватился за грудь, рыжий монах Корнелий улыбнулся довольно (наверное, он сам давно мечтал поколотить зануду приора), а сэр Горациус сказал:

– Монсеньор де Фармер, верните мне меч, пожалуйста. Вы его, кажется, проиграли. А кроме того, вас сейчас будут бить. Сильно. На вашем месте я бы немедля покинул монастырь. И не забудьте – лошадь из конюшни забирать не следует, ее вы тоже проиграли.

Слуга Жак, приняв необычный для сиволапого крестьянина надменный вид, развернулся и ушел в дом. Обидеть монахов, это надо же! Все папочке расскажу!

– Вот как, да?! – Мишель бросил меч на землю и сталь отозвалась жалобным пением. – Да подавитесь! Пешком уйду!

Он круто повернулся на каблуке сапога, едва не упав, и зашагал к монастырской стене. Как на грех, прямо на его пути стоял колодезный сруб.

Сэр Мишель, будучи не в силах сдержать громадный пузырь, образовавшийся в утробе от огорчения и злости, сделал головой ныряющее движение в сторону открытого колодца, облокотился на изрубленные бревна и изверг мутное, воняющее перебродившим виноградом содержимое желудка прямехонько в чистые родниковые воды монастырского колодца. То, что отец-настоятель поныне стоял на крыльце, уничтожая яростным взглядом возмутителя спокойствия обители, его ничуть не смутило. По вполне банальной причине: отравленному дурным вином организму смущение неведомо.

В темной глубине колодца, выложенного покрытыми синеватым мхом камнями, громко плеснуло. Брат Корнелий откровенно заржал, но мигом осекся, поймав взгляд аббата. Если бы святой отец имел способности сказочного василиска, то рыжий монах превратился бы в статую, олицетворявшую Добродетель Смирения.

А сэр Мишель, подпрыгнув и уцепившись пальцами за верхушку невысокой стены, окружавшей монастырь, с натугой подтянулся и, перевалившись на другую сторону, упал в траву. Старая и проржавевшая кольчуга скрипнула колечками.

– Надоели! – рявкнул норманн, поднимаясь на ноги. – Не жизнь, а одно расстройство!

Лучи восходящего солнца позолотили стволы деревьев, заиграли бликами на влажных листьях. Почему-то оставаться под открытым небом сэру Мишелю не хотелось, тянуло в лес, к деревьям. И он поспешил пересечь луговину, раздвигая коленями густые высокие стебли со слипшимися от росы метелками.

Рыцарь не заметил, как земля на миг ускользнула из-под ног и тут же вернулась обратно. А высоко в небесах глухо пророкотал далекий раскат грома, будто над Великим Западным морем собиралась гроза. Нечто неуловимое, неощутимое человеческими чувствами случилось в Мире, и сэр Мишель, даже сквозь затуманенный похмельем разум, почуял, как Вселенная будто бы содрогнулась в краткой судороге. Содрогнулась и вновь застыла.

А вокруг все осталось неизменным – желто-оранжевое светило подымалось все выше и начинало пригревать, подул слабый ветерок, шевеля изрезанные листья на старых дубах; с густым жужжанием над самой травой пролетел мохнатый шмель и сел на розовую головку клевера.

Пугаться оказалось нечего. Прежний мир. Знакомые с первых дней жизни солнце, старый лес и прохладный воздух, отдаваемый остывшей за ночь землей Нормандии.

Часть первая

Нормандия, королевство английское

Глава первая

Шторм над проливом

Пусть я давно, пусть я давно за Ахеронтом,

И кровь моя, и кровь моя досталась псам,

Орел Шестого легиона, Орел Шестого легиона

Все так же рвется к небесам!

Все так же быстр и беспечен,

И как всегда, и как всегда неустрашим,

Пускай солдат недолговечен, пускай солдат недолговечен,

Но вечен Рим, но вечен Рим!

И путь наш труден и ухабист,

На раны плюй, на раны плюй, не до того!

Нам дал приказ Тиберий Август, нам дал приказ Тиберий Август,

Умри, но выполни его!

Под знойным небом Палестины, в альпийских северных лугах,

Манипул римских топот мерный, манипул римских топот мерный

Заставит дрогнуть дух врага!

И вот в песках Иерусалима, водой Евфрата закален,

За императора Рима, в честь императора Рима,

Шестой шагает легион!

Битва за Британию началась тринадцатого августа.

А война с Британией продолжалась одиннадцать месяцев, предшествовавших этому дню. Почти год тянулось странное, небывалое доселе состояние, названное по ту сторону Ла-Манша «phoney war» – фальшивой войной. Не слышно было грохота великих сражений, не прорывались через минные поля и оборонительные рубежи танковые клинья, сметавшие на пути любые преграды, не визжали сирены пикировщиков, и лишь изредка огрызались короткими взлаиваниями орудия боевых кораблей, палившие больше для порядка да от тоски по настоящему делу… Две великие державы стояли друг против друга – вернее, враг против врага – подобно псам со вздыбленной на загривке шерстью, сверкая бешеными глазами и ощеря клыкастые пасти. Псы расхаживали, наблюдая. Ждали, когда противник даст слабину, не выдержав взгляда, отведет глаза, а то и вовсе, прижав уши и хвост, бросится в кусты, спасаясь. Пощады не будет. Второй пес прыгнет, и челюсти его сомкнутся на горле врага, вгрызаясь в живую плоть, ломая гортань и раздирая в клочья артерии с кипящей кровью. Не станет первый удар смертельным – и покатится по землям Старого Света рычащий клубок из двух сплетенных в беспощадной схватке тел, и победитель будет лишь один… Он уйдет с поля битвы хромая, с оторванным ухом и зияющими язвами кровавых ран, но уйдет, оставив за спиной смятый и растерзанный труп соперника, что достанется его стае на съедение. Никакой лирики – или ты, или тебя…

Еще ждут своего часа иные силы – одна на востоке, с хитрым прищуром взирающая на готовых к драке оскалившихся волкодавов, ставящая то на одного, то на другого; великая сила с запада, надежно укрытая волнами Атлантики, сейчас вовсе замерла в остолбенении, словно удивляясь происходящему. Это – действительно Силы, и имена их следует писать с большой буквы, благо каждая из них, не взглянув, походя, способна перешибить хребет любому недругу… Силы сейчас притихли, наблюдая и выжидая. Молчат, но ох не сладко придется бедняге, против которого Восточный Медведь и Западный Орел обратят свои стальные когти.

Первой ударила Германия. Зверь прыгнул – тихо, неожиданно и стремительно. В 1940 году никто не закричит, что бесчестно не предупредить противника хотя бы кратким рыком. Сейчас не куртуазный восемнадцатый век и не благородное Средневековье. Да и время вежливой дипломатии миновало – сколько же можно вбивать в тупые англосаксонские лбы простую истину: пускай Британия владычествует на морях, никто мешать ей не станет, но континент извольте оставить Рейху! Две мировые империи смогут уживаться довольно долгое время. А дальше… Это будут решать другие поколения.

Но нет! Островное королевство восстало! Безусловно, из окон Виндзорского дворца не видны сгущающиеся на востоке тучи, имеющие определенно красный оттенок. А вечно пьяный боров, занявший кресло на Даунинг-стрит, надо полагать, не осознает, что Германия – единственное спасение и последний барьер, отделяющий Виндзорскую монархию от гибели, подступающей с дальних равнин. Англия заступилась за Польшу и Францию? Тогда она должна пасть из-за собственной недальновидности. А стоило Черчиллю только захотеть, и все решилось бы по-другому…

Так рассуждали в Берлине.

Военные не привыкли раздумывать над приказами или оспаривать их. Поэтому августовским утром восьмой авиационный корпус германских ВВС, подтянутый к побережью Ла-Манша еще в июне, был поднят по тревоге. Англия перестала быть неуязвимой и недосягаемой. Подданным его величества короля Георга больше не придется отсиживаться в безопасности, надеясь, что война никогда не придет на их острова.

* * *

Лейтенант Гунтер фон Райхерт пребывал в дурном настроении с самого пробуждения. Во-первых, выспаться за четыре часа практически невозможно, а во-вторых, ему приснился очень нехороший и странный сон. Обычно сны забывались, да и посещающие человека по ночам видения зачастую абсурдны, запутаны и реализма в них даже меньше, чем в планах фюрера по перестройке Берлина. Сон пришел под утро, видимо в последние минуты перед подъемом, и запомнился так четко, что его можно было счесть дурным предзнаменованием.

«Определенно, нас сегодня собьют, – мрачно думал Гунтер, привычно защелкивая замки ремней кресла. – Или разобьемся при посадке. Что-то должно случиться просто обязательно!»

Сон был не особо страшным, но при этом неприятным до жути. Гунтера окружал вроде бы знакомый, но одновременно напрочь чужой мир. Мертвый мир. Откуда-то пришло знание, что его город – Кобленц – почти полностью разрушен одной огромной силы бомбой, и вдобавок в воздухе витает некая неизвестная зараза, погубившая почти всех уцелевших после чудовищного взрыва людей. Не рухнуло лишь несколько домов на Шлиссель-штрассе, где была городская квартира родителей. Он бродил по пустым заваленным битым кирпичом и прочим хламом улицам, заглядывал в опустевшие остовы жилищ, видел там жутковатые останки погибших – многие люди оставались в своих креслах или кроватях, но все до одного были мертвее мертвого. Серо-черный, словно присыпанный пеплом, и покрытый гарью пожаров мир пугал до дрожи в коленях. Гунтер искал еду, потому что дома кончились все припасы, а мать была больна, но ничего не находил. Только один раз удалось обнаружить среди обгоревших обломков апельсин, который следовало немедля отнести домой…

– Тьфу, чертовщина! – Гунтер выругался вслух и тряхнул головой, пытаясь отогнать преследовавшие его видения. – Не хватает теперь расстраиваться из-за дурацкого сна!

– Что ты говоришь? – возник в наушниках голос Курта, борт-стрелка – Извини, не расслышал.

– Ничего, – буркнул Гунтер в ответ и лениво посмотрел через фонарь кабины на вовсю гудевший моторами самолетов аэродром. Практически все пикировщики были готовы к взлету. Еще несколько минут и первая группа эскадры StG1 поднимется в воздух и возьмет курс на запад. Гляньте-ка, машина капитана Браухича уже выруливает на полосу, значит наш черед пятый… Полетаем сегодня.

Да, собственно, дело вовсе не в плохом настроении и не в отвратительном сне. А предстоящая операция просто одна из многих, и вряд ли найдутся разительные отличия от боев за Польшу или Францию. Приказ – проще не придумаешь: взлететь, набрать установленную высоту, идти за ведущим к цели, сбросить груз, развернуться, лететь обратно. Сюда, на бывший французский, а теперь немецкий аэродром, рядом с городом, носящим очаровательное имя Бланжи-Сюр-Брель. Нормандия – Англия – Нормандия, вот и все путешествие. Если все будет хорошо (а вот ничего хорошо не будет – проскочила мысль, – будет плохо. Не знаю как, но плохо), так вот, если задание будет выполнено, а англичане, по своему обыкновению, продолжат хлопать ушами, то все дело займет часа три, не больше. Часть бомбардировщиков, как явствует из приказа, разнесет на куски аэродром берегового командования Дейтлинг, другие отправятся на свидание с объектами в Дуврском порту, а машина с бортовым номером 77 вместе со своей эскадрильей пощупает Рочестер – британскую базу в подбрюшье Лондона, у слияния Темзы и Медуэя. Меланхолия, охватившая никому не известного лейтенанта, сидящего за штурвалом «Юнкерса» с двумя большими белыми семерками на фюзеляже, в расчет сейчас не берется. Тут война, а не парижский бордель. И капитану Браухичу не порыдаешь в манишку, как девице из того самого борделя – не поймет. Сантименты и личные переживания подчиненных господина капитана интересуют меньше всего.

«Ну-ну, давай поспокойнее, – попытался взбодрить себя Гунтер, – двадцать пять лет и не возраст вовсе, и заявлять себе, что жизнь не удалась, совершенно не стоит. Если посмотреть трезво – все нормально. Дом, родители, служба в конце концов! Зачем себя изводить попусту? Давай плюнем на все проблемы и трудности, сосредоточимся на предстоящем деле и станем думать исключительно о нем. Согласен? Ну вот и молодец! Никаких дурных снов, пустых ублюдков, окружающих тебя на земле, начальства, грозных инспекций… Есть только ты, небо и добрая послушная машина, от которой не приходится ждать обид и разочарований. Самолет – не человек… Только ты и он. Все».

О сидящем за спиной унтер-офицере Курте Мюллере совсем не вспоминалось, но стрелок сам дал знать о собственном навязчивом бытии в идиллической вселенной, выстроенной Гунтером.

– Я никогда не бывал в Англии, – в наушниках послышалось веселое фырканье – Курт смеялся почти всегда, в отличие от частенько впадавшего в угрюмство командира. – Как думаешь, мы сумеем рассмотреть хоть что-нибудь? Потом стану рассказывать внукам, как я летал над Тауэром.

Гунтер тоскливо возвел очи горе, обдумывая, как отшить разговорчивого Курта, но тут сквозь шипение и болтовню бортстрелка прорвался голос руководителя полетов:

– Первая группа, взлет разрешаю.

Ответил Браухич, и его слова услышали все экипажи:

– Строим правый пеленг, в полете соблюдать радиомолчание!

– Вас понял, – хрипло отрапортовал Гунтер и вслушался в вой мотора. Двигатель уже достаточно прогрелся, никаких неполадок быть просто не могло, приборы в норме… Ну тогда – вперед!

Увидев сигнал к взлету – три красные ракеты, Гунтер медленно надавил на рычаг газа, и самолет, двинувшись с места, пополз вперед, развернулся вправо, почти упершись в хвост тридцать второй машине обер-лейтенанта Дитриха. Последняя вдруг резво побежала вперед, набирая скорость, и Гунтер, поддав газу и снова чисто автоматически проверив работу элеронов, устремил своего стального и безмолвного приятеля вслед. Мелькнули строения у края аэродрома, плиты взлетной полосы слились в единую сероватую ленту, а несколькими мгновениями спустя легкая вибрация, сопровождавшая движение по земле, прекратилась – машина плавно поднялась в воздух, к грязному облачному небу. Ну держитесь, англосаксы! Сегодня у вас будет неудачный день!

Операция «Орлиный налет» планировалась долго и серьезно, подготовка шла со всем тщанием и германской организованностью – еще бы, сейчас на карту поставлена судьба не одной лишь Европы, но и всей планеты! Если получится заставить англичан отказаться от своих непомерных амбиций и призвать к нейтралитету, на мировой карте останутся лишь три империи, способные оказывать влияние на ход истории, – Германия, Россия и Америка. Потому-то и наезжали из Берлина в эскадру нескончаемые проверки и комиссии, возглавляемые важными шишками. Последний раз, всего сутки назад, явились даже господа из ведомства адмирала Канариса. Словом, командование и правительство относились к войне с Англией исключительно серьезно.

…Руки действовали самостоятельно, почти без участия головы: штурвал на себя и потом чуть влево, щелкнуть тумблером, открывающим клапаны воздухозаборника двигателя, пальцы привычно лежат на штурвале… Резко ушла вниз земля, пронеслись под брюхом самолета деревья, остались за кормой холмистые гряды, окружавшие аэродром, и Гунтер выровнял самолет. Справа и чуть впереди шел ведущий, за ним еще три пикировщика с эмблемами эскадры StG1 – черным петушком на желтом щите с красными углами наверху. Семьдесят седьмая машина заняла свое место в строю, двигавшемся к свинцовому полю пролива.

Лейтенант Райхерт любил свой самолет. Иногда он даже казался Гунтеру немножко живым, способным отблагодарить за хорошее обращение или наказать за небрежность. Прошлой весной появилась возможность в этом убедиться. Пускай французы после начала наступления в Арденнах сопротивлялись больше для вида, нежели действительно надеялись остановить пришедших мстить им за Версальский договор германцев, но их авиация, конечно, изрядно потрепанная после внезапного нападения, действовала. «Семьдесят седьмая» показала себя прекрасно – за всю компанию машина получила всего несколько пулевых отметин, да шальная пуля случайно попавшая в двигатель заставила повозиться аэродромных техников, а на счету (это кроме наземных целей) даже были два сбитых француза…

«Юнкерс-87» не истребитель, а пикирующий бомбардировщик. Скорость у него поменьше, чем у английских «Спитфайеров» и «Харрикейнов», да и огневое вооружение не ахти какое – пулемет стрелка-радиста, прикрывающий заднюю полусферу да пара неподвижных пушек в консолях. Много не навоюешь. В воздушной войне все как на примитивной фабрике по производству кастрюль: всяк должен делать свое дело, не вмешиваясь в чужие функции. Бомбардировщики обязаны громить наземные объекты врага, а истребительная авиация прикрывать их и драться с чужими самолетами. «Юнкерс», безусловно, куда как пошустрее тяжелых бомбовозов, но все-таки сцепляться с верткими истребителями англичан в воздухе для него – дело рискованное.

Однако «Ю-87» нынче лучший в Европе пикировщик – этот неоспоримый факт наглядно доказал первый год войны.

«Первый год… – подумал Гунтер. – Первый. Чувствую всеми потрохами, что далеко не последний. Сны – снами, но не понимать, что все вокруг далеко не идеально, ты не можешь. Плохо не только с тобой. Страна, мир, они тоже катятся под откос и лишь увлекают тебя вслед, как и многих других людей. Все плохо, и не надо этого отрицать…»

А как прекрасно все начиналось в начале десятилетия! После пятнадцати лет невиданного в истории Европы унижения Германия снова поднялась на ноги и всего за четыре года превратилась в великую державу. Парадокс: то, чего не сумели сделать старик Гинденбург и обещавшие скорый рай на земле интеллигенты-демократы, получилось у смешного невысокого австрийца, чье имя теперь стало пугалом для всей планеты… Гений, пусть и злой, показал свои способности. Оглядываясь на события последних семи лет, время своей юности, Гунтер искренне недоумевал, каким образом этому человеку удалось совершить невозможное? Мистика, да и только… Впрочем, в потусторонние силы Гунтер не слишком верил, предпочитая здраво оценивать реальность. А таковая недвусмысленно свидетельствовала: рейхспрезидент и народный канцлер, фюрер германского народа Адольф Гитлер достиг вершины, падать с которой будет больно. Возможность же разбиться насмерть при падении была вполне реальна…

Досадно, что многие этого не понимают, продолжая идти вслед за красным знаменем странной и невиданной на планете прежде организации, носящей аббревиатуру НСДАП.

Страна. Германская империя. Просто Vaterland – земля отцов, самое доброе и хорошее имя. Государство с тысячелетней интереснейшей и славной историей. Прекрасный, радушный и порядочный народ, прошедший через все представимые бедствия, но выживший и сохранивший свои качества, за которые немцев уважают во всем мире, от Южной Америки до Аляски и мыса Нордкап. Что с тобой случилось в середине двадцатого века? Что делать? Как тебе помочь?..

Германия воевала всегда. Предки-готы, пришедшие с востока, пронеслись ураганом от Днепра до теперешних Англии и Португалии, изгнав кельтов, переломили хребет Великой Римской Империи, проникли даже в Африку и Византию. Это, однако, не было началом. Наверняка готы и прежде дрались с кем-нибудь в родных степях вокруг Черного моря, лесах возле Дуная, Днепра или Волги. Смешно, но теперь Министерство пропаганды усиленно распространяет абсурдную точку зрения высшего руководства – оказывается, предками немцев следует считать древних греков! Господи, да какие еще греки? Гунтер, услышав как-то по радио эту версию партийных историков, расхохотался до слез. Забавно было бы посмотреть на бедных эллинов, столкнувшихся с готскими ратями…

Гунтер тогда же рассказал об этой передаче берлинского радио своему отцу, и они повеселились вместе, не забывая, впрочем, об осторожности. Несогласие с партийной идеологией чревато, знаете ли…

А потом, ради интереса, Райхерт-старший и Райхерт-младший засели в библиотеке поместья на полный вечер, раскапывая самые древние сведения о германских племенах. Собрание книг у отца, профессора древних языков Кельнского университета, было исключительно обширным, и к трем пополуночи Вальтер фон Райхерт надиктовал сыну двадцатистраничное письмо рейсхминистру пропаганды, доктору Геббельсу, почти сплошь состоявшее из цитат и книжных выдержек. Текст, напрочь опровергавший выкладки господ идеологов, само собой, никуда не отправили, а спрятали в том «Военной истории» Дельбрюка, но оба исследователя остались довольны проведенными изысканиями. Отец, отправляясь отдыхать, сказал Гунтеру:

– Греки, греки… Не пойму, отчего нужно заводить новых предков, если должно гордиться своими?.. Я давно подозревал, что в Берлине поселились душевнобольные.

Гунтер прокашлялся и, серьезно взглянув на родителя, ответил:

– Знаешь, папа, на твоем месте я бы не стал говорить подобное в обществе. Понимаешь ли, могут возникнуть… э… сложности.

– Знаю, – отмахнулся старый Вальтер. – Я просто душу отвести. Не обращай внимания.

Нет, действительно, чем плохи для Фюрера варвары-готы в качестве пращуров? Разве не они разбили в Тевтобургском лесу войско Арминия? Слава богу, официальное радио пока не заявляет, будто римские легионы погибли от эллинских рук. А если вспомнить битву на Каталунских полях? Этцель-Аттила привел за собой гигантскую армию, опустошившую восточную Европу, угрожал Риму… Однако, извольте видеть, германцы, римляне и кельты, встав на пути восточной орды, победили, а дружины готов рассеяли и уничтожили самую страшную ударную силу орды Аттилы – славянскую конницу. Греки в то время, надо полагать, сидели на берегах Средиземного моря, хлестали вино, развлекались с девочками или друг с другом да сочиняли стишки…

Войны, сражения, походы – вот история Германии. Нордический дух героики всегда жил в немецком народе. Со времен бургундских королей из «Саги о Нибелунгах», Зигфрида, Хагена и Гуннара прошли сотни лет, вместивших в себя войны Фридриха Барбароссы, крестовые походы в Святую Землю и славянские владения, завоевания Тевтонского ордена… Есть ли смысл вспоминать все? Случалось, война ставила под угрозу само существование народа, как это произошло в XVII веке. Тридцатилетняя война и последовавшие вслед эпидемии чумы да холеры сократили население больше чем наполовину, некогда цветущая страна пришла в невероятное запустение, наступивший голод вынудил оставшихся в живых к людоедству…

Ужас поселился в центральной Европе на долгие годы… А причина катастрофы была незамысловата – некий господин Мартин Лютер «метнул молнию» и вызвал величайшую в истории Германии бурю, единолично восстав против католицизма. С тех пор Лютер посчитал себя «Орудием Господа» в борьбе с «антихристом» и «порождением дьявола» – Святейшим Папой. Смешно, но этот еретик оперировал чисто гитлеровскими терминами: Римская Церковь в его глазах – «разбойничий вертеп», «царство греха» и «наиболее бесстыжая из всех блудниц». Лютер, создав новую религию, раздробил и без того не блещущее единством христианство, отрекшись от апостольского Римского престола. Разумеется, последовали стычки сторонников лютеровой ереси и католиков, разразились религиозные войны и последствием самой страшной из них стало почти полное опустошение Европы…

Гунтер происходил из католической семьи и на протестантов поглядывал косо. Однако последние события в Германии давали понять, что, видимо, в скором времени всем христианам рано или поздно придется объединиться уже не ради спасения своей церкви, но для спасения веры Христовой. Фюрер не любил церковь. Конечно, совершенно отринуть Бога, подобно большевикам в России, он не пытался, но трактовал понятия религии не совсем обычно. Он, ставший богом на земле, видимо, искренне полагал, что знает замыслы вышних сил, и потому в «Майн Кампф» через страницу встречались утверждения наподобие: «Борясь с евреями, я сражаюсь за дело Господа» или «Еврей – это образ и подобие дьявола. Он просто не может быть человеком в смысле образа и подобия Бога Вечного»[1]. Вот так, незатейливо и без экивоков.

Гунтер, из интереса проштудировав партийную «библию», не мог очухаться с неделю. Вождь тут и там, в книге и многочисленных праздничных речах упоминает Имя, не должное произноситься всуе. Заявляет, будто действует по прямому велению Господа, и одновременно начинает гонения на католицизм? Оплот христианства? Да-а, что-то недоброе творится в стране. Священники для вождя «Мракобесы и плуты», Папа римский Пий – не больше, не меньше, как «ставленник западных плутократов и банкиров», а Ватикан и вовсе «свинарник». Почитай тексты Мартина Лютера и увидишь почти такие же слова… Ну ладно, на излишне резкие выражения, свойственные Гитлеру, можно не обращать внимания, но как объяснить обоснование «делом Господа» жутковатые вещи, начавшиеся в Польше и других побежденных государствах, а еще прежде в самой Германии?..

Гунтер, с разрешения отца, закончивший военную летную школу в Кобленце, сразу попал на фронт – их подразделение бросили на Польшу. Вальтер фон Райхерт хоть и рассчитывал, что сын пойдет по его стопам, занявшись в университете историей или отцовским делом – древними языками, прекрасно понял сына и сказал, что каждый немец должен отслужить в армии, а быть профессиональным военным, тем более летчиком – дело почетное. Ничего, когда война (тогда еще не начавшаяся, но всеми ожидаемая) кончится, можно будет спокойно заняться наукой. Сейчас лучше сражаться за свою страну, а не сидеть за книгами.

Лейтенанта фон Райхерта распределили в первую эскадру пикирующих бомбардировщиков, и как раз к его прибытию на место службы «Люфтваффе» получили новый самолет – «Юнкерс-87 В2», модификацию начавшего выпускаться в 1937 году пикировщика. Гунтер получил новенькую, только сошедшую с конвейера машину с бортовым номером 77. Стрелком и оператором-радистом к нему попал успевший послужить в Испании унтер-офицер Курт Мюллер. Последний оказался родом из Гамбурга. Болтун и весельчак, однако человек удивительно хозяйственный и прекрасно знающий свои обязанности. Гунтер и Курт вместе прошли через Польшу, Голландию, Францию… Теперь на очереди Англия.

Польша. Уже после окончания боевых действий, после неприятной аварийной посадки рядом со столицей съеденного Германией и союзницей-Россией государства, лейтенант Райхерт получил отпуск и перед отъездом домой решил осмотреть Варшаву. Прежде бывать ему за границей не доводилось, а потому все было интересно. Гунтер бродил по старой части города, с непривычки смущаясь от взглядов поляков, настороженно, а то и враждебно косившихся на рыжеволосого немецкого лейтенанта в серо-сизой форме. Изредка по улицам проходили колонны техники, грохотали танки, кое-где виднелись разрушенные дома – поработали коллеги из второй эскадры, бомбившей Варшаву. В целом прогулка получилась хорошей, но возле католического костела, в который Гунтер собирался зайти, ему пришлось стать свидетелем крайне неприятной сцены. Возле собора стояло несколько военных грузовиков и солдаты в форме войск SS выводили из храма каких-то ничем не примечательных личностей, заталкивая их в грузовики.

– Простите, – Гунтер обратился к офицеру в черном плаще с серебристыми знаками различия, соответствующими армейскому званию подполковника. – Можно узнать, что здесь делается?

Штандартенфюрер SS подозрительно оглядел не в меру любопытного пилота «Люфтваффе», но все же ответил, не вынимая сигареты изо рта:

– Евреи, господин лейтенант. Укрывались в церкви. Отказались пройти регистрацию и переселиться в еврейский квартал, выделенный для их проживания.

– Вот как? – Гунтер озадаченно потер переносицу. – Но здесь же храм… разве можно так?

– Это евреи, – безразлично пожав плечами, повторил штандартенфюрер. – Им теперь не поможет и Папа Римский. А храм тут или публичный дом – не имеет значения…

И, не попрощавшись, офицер SS отошел. Когда грузовики уехали, Гунтеру расхотелось идти в костел, тем более что стоявший на ступенях пожилой священник смотрел на него, как на исчадие сатаны.

– Простите, – буркнул Гунтер, не выдержав испепеляющего взгляда ксендза, и, развернувшись, зашагал прочь, к вокзалу.

А в поезде он ехал в одном купе с толстеньким и розовощеким чиновником из ведомства Альфреда Розенберга, направлявшимся с каким-то докладом в Берлин. Говорили о войне, дальнейшей судьбе Европы, после того как Англия и Франция объявили войну Рейху. И вдруг выглядевший очень добродушным и приветливым толстяк помрачнел, сказав слова, надолго запомнившиеся Гунтеру:

– Знаете, молодой человек, наступившая война крайне необычна. Нет, в смысле танков и артиллерии все как и прежде, я имею в виду другое… От снарядов и пуль сейчас погибли всего несколько тысяч, а вот этим рукам, – чиновник вытянул вперед ладони, – предстоит истребить в десятки раз больше… Если вам однажды предложат съездить на экскурсию в новый исправительный лагерь под Варшавой, где мне приходится нынче служить, не соглашайтесь. Поберегите рассудок. Это очень плохое место.

Гунтер сначала не понял, о чем идет речь, но, когда толстяк, открыв бутылку коньяку, стал разговорчивее и подробнее поведал о своей «работе», лейтенант Райхерт убедился: слова из «Майн Кампф» начали обретать видимое воплощение. Именем Бога Германия пошла против Бога…

Война – это просто: ты здесь, впереди враг. Врага следует уничтожить или принудить сдаться. Но убивать людей просто так, из-за «неправильного происхождения» или других политических убеждений?.. Что же происходит вокруг, а?

«Правительство и фюрер, одобрившие эту затею, роют себе яму, – подумал в тот момент Гунтер. – Подобного скотства не было со времен Нерона! А если о таких вот „исправительных лагерях“ узнают за границей (а ведь непременно узнают!), на нас взъестся весь мир! От Китая до Бразилии… Как прикажете воевать против всей планеты?»

Гунтер понял – пока не поздно, нужно как-то остановить этот ужас. Образумить руководство, втолковать господам из рейхсканцелярии, что подобные вещи никогда не могут остаться скрытыми и безнаказанными! Только как это сделать?

Да никак!

Тебя и слушать не будут, а сказав слово против действий партии, SS и фюрера, ты рискуешь лишиться не только серебристых лейтенантских погон, но вдобавок можешь оказаться в учреждении вроде того, в котором служит улыбчивый чиновник, видимо, давно уяснивший, в какое дерьмо вляпался… Так что, дорогой Гунтер фон Райхерт, давай забудем о пьяных излияниях случайного попутчика и спокойно доберемся до родного поместья. Твое дело – честная война.

Райхерт, родовое гнездо на левом берегу Рейна, расположилось среди лесов, покрывавших Арденны, у южных склонов хребта Айфель. Места, что и говорить, красивейшие, почти не тронутые цивилизацией. Узенькие быстрые речки, огромные ели в три обхвата, чистый горный воздух, не изгаженный угольной пылью или заводским дымом. Промышленные центры Рурской области гораздо севернее, а здесь, почти на границе Люксембурга – девственная природа, сохранявшая свой облик неизменным вот уже почти тысячелетие. Всего сотней километров южнее – легендарный Вормс, столица древнегерманских королей, город, откуда Гунтеров тезка с братьями Гернотом и Гизельхером некогда отправились к королю Этцелю, в свой последний поход. Говорят, что совсем неподалеку от этих краев находится место, где Хаген спрятал знаменитый клад Нибелунгов… Теперь лишь воды Рейна до Господь Бог знают, в каких глубинах покоится сокровище, погубившее Зигфрида и бургундских властителей…

Если отвлечься от непременных атрибутов технического прогресса, наподобие электрических столбов или узкоколейных железных дорог, проложенных вдоль склонов гряды, то Гунтеру иногда казалось, что здесь все осталось абсолютно таким же, как и во времена Фридриха Великого. Иногда, гуляя по лесу, он с напряжением ждал, что вот-вот расступится кустарник, и на огромной поляне глазам предстанет бревенчатый частокол, приземистые грубоватые дома, а из ворот поселка покажутся с десяток бородатых всадников-готов с круглыми клепаными щитами и при оружии. Порой наваждение бывало столь явным, что уши отчетливо различали туканье молотков в кузне и резкие выкрики дружинных молодцов… Совершенно, между прочим, понятные немцу, родившемуся полторы тысячи лет спустя.

В неплохом знании молодым Райхертом готского языка была серьезная заслуга отца. Детство Гунтера пришлось на двадцатые годы, времена для страны крайне нелегкие – инфляция, экономический и социальный кризис повлияли на все области жизни, включая и образование. В 1928 году Вальтеру фон Райхерту, преподавателю университета Кельна, пришлось временно оставить работу – кафедру закрыли за неимением средств.

Вначале отец Гунтера переехал в поместье, рассчитывая год-два прожить на проценты с банковских вкладов, а потом, когда дела в государстве наладятся, вернуться к своей работе. Надежды оказались тщетны и необоснованны – инфляция сократила состояние Райхертов раз в пятнадцать, и теперь сумма в полмиллиона марок была неспособна рассмешить даже уличного продавца спичек. Отцу пришлось зарабатывать деньги частными уроками в Кобленце, а мать, съездив в соседнюю Бельгию, продала в Антверпене бoльшую часть драгоценностей. Слава богу, скупщик оказался честным и отвалил за бриллианты прабабушки достаточную сумму в британских фунтах стерлингов.

Теперь семья могла жить, особо не нуждаясь, благо золотой английский соверен оставался таковым даже в Сибири, Турции или Японии. Однако о прежних благополучных временах царствования кайзера Вильгельма родители Гунтера вспоминали с изрядной тоской. Неожиданно наступившая, никому не нужная, погубившая Германию Веймарская демократия тупиц и казнокрадов воспринималась как дурной сон.

Гунтер довольно рано – в шесть лет – научился читать, и скучающий родитель, решив не отдавать ребенка в школу («Где взять столько денег? Прикажете одолжить у господ социал-демократов?»), решил сам преподать чаду курс обычной средней школы, с некоторыми, правда, дополнениями. Таким образом, точным наукам в плане обучения отводилось совсем немного времени – Райхерт-старший в основном напирал на историю и языки. Недоумевающей супруге безработный профессор мотивировал свои действия таким образом:

– Дорогая, когда Гунтер вырастет, он сможет уехать из этой Богом проклятой страны. В Америку, например! Там всегда нужны люди с головой.

Получилось так, что кроме необходимого в Америке английского Гунтер сносно говорил на стародатском, готском и норманно-французском – языках насквозь мертвых, но, по понятиям отца, совершенно необходимых в жизни. Мама хваталась за голову, постоянно выслушивая от мужа и сына чудовищную ахинею, которую они несли целыми неделями – пять дней профессор говорил с сыном на наречии викингов, следующие пять посвящались редуцированным готским глаголам, потом наступала очередь старофранцузского. Казалось, этому кошмару не будет конца.

– Зато он вырастет образованным человеком! – с гордостью заявлял Вальтер фон Райхерт и тут же, оборачиваясь к Гунтеру, давал новое задание:

– Подтверди, пожалуйста, маме мои слова на наваррском диалекте.

Смышленое дитя немедленно выдавало языколомную и для обычного человека донельзя непонятную фразу, долженствующую обозначать: «Да, мол, я стану образованным!»

Кошмар кончился в начале тридцатых годов, когда на выборах победила Национал-социалистическая рабочая партия Германии. Новый канцлер, господин Гитлер незамедлительно сумел раздобыть денег на финансирование образования (будто раньше их не было…), и Вальтер фон Райхерт получил приглашение вернуться в университет. Гунтер, сдав положенные экзамены, закончил школу в Кобленце, затем два году учился у отца в Кельне, но, когда пришло время выбирать между обычной службой в армии и поступлением в летное училище, решил стать офицером «Люфтваффе». Знание старых языков на избранном поприще ему вовсе не пригодилось…

Да, кошмар кончился в 1933 году. Пятнадцати лет нестабильности, экономической и социальной анархии, последствий Версальского мира словно и не было. Народ почувствовал – начал возвращаться порядок. За какие-то полтора года почти не стало безработных, начались стройки, снова ввели поддержанную буквально всеми всеобщую воинскую повинность. А это означало, что в стране опять будет сильная армия! Наконец, после полутора десятка лет, в Германии начали отмечать праздники…

Да, именно праздников очень недоставало Гунтеру в детстве. Конечно же, Рождество или дни рождения в семье отмечали всегда, как плохо бы ни было с деньгами или продуктами, но разве обычное домашнее торжество может сравниться с ликованием сотен тысяч собравшихся вместе людей? Гунтер в сентябре тридцать седьмого оказался в Берлине и стал свидетелем приезда Бенито Муссолини – этот день настолько поразил его воображение, что он долго не мог прийти в себя. Берлин преобразился – и без того чистый и ухоженный город сиял ослепительной, невероятной чистотой. От Бранденбургских ворот до Вест-Энда протянулась огромная триумфальная аллея – драпировки зданий, гирлянды, искусно перевязанные полотнища знамен, бюсты римских императоров, национальные флаги… По всему протяжению Унтер-ден-Линден возвышались сотни белых колонн с позолоченными немецкими орлами на верхушках. И потрясающая музыка Рихарда Вагнера, цветы, тысячи горожан на улицах, встречающих огромную открытую машину, в которой стоя ехали двое вождей…

Гунтер, поддавшись общему порыву, пошел на вечерний митинг на олимпийском стадионе – благо время было. Тут-то он впервые в жизни ощутил себя настоящей частью огромной силы, именуемой народом. Обомлев, он стоял в густой толпе, наблюдая, как в вечернее небо ударили лучи десятков прожекторов, образовав на черных облаках огненный квадрат. Режущий глаза свет выхватил главную трибуну с золотым государственным гербом, справа и слева на колонных громоздились титанические чаши с бушующим живым пламенем; потом к арене устремился поток тридцати тысяч знамен, вспыхивающие в лучах серебряные наконечники, бахрома, феерия белого, красного, черного, зеленого – национальных цветов Германии и Италии. Гунтер не почувствовал, как сами собой потекли слезы – все забивало чувство восторга, гордости за свою страну, радости от того, что ты немец!..

– Представление в стиле ревю, – недовольным голосом охарактеризовал потом Райхерт-старший впечатления сына от поездки в столицу. – Кабаре, только очень большое.

– Папа! – возмутился Гунтер. – Как ты можешь так?!

– Могу, – спокойно ответил Вальтер, не меняя хмурого выражения лица. – Ты, дорогой мой, в своем училище совершенно оторвался от жизни. Я понимаю, получить офицерские погоны может только немец, но у меня в Кельне, например, учатся и… э… другие. Вернее, учились.

– Не понял?

Старший сделал паузу, достал сигару из коробочки, откусил кончик, и, искоса посмотрев на сына, продолжил, но уже потише:

– За золотым сиянием сцены всегда скрывается грубая реальность кулис. У нас в этом семестре выставили нескольких студентов и преподавателей. Представь себе, только за то, что они не немцы! Но это полбеды, хотя многие из исключенных подавали надежды. Вообрази, ко мне явился господин из полиции, политической, кстати, и вежливо попросил прекратить переписку с Оксфордом!

– Почему? – искренне удивился Гунтер.

– Не знаю. Попросил и все. А я, между прочим, не могу нормально работать без корреспонденции с оксфордской кафедры древних языков. Доктор Джон Толкин присылал интереснейшие материалы по древнеанглийскому… Впрочем, ты его не знаешь…

– Но при чем тут гестапо? – Гунтер вскочил и заходил вперед-назад по комнате. – Наука есть наука, зачем полицейским лезть в дела, в которых они совершенно не смыслят?

– Реальность, – пожав плечами, повторил Вальтер. – Мне дали некоторые объяснения. Понимаешь, дело в единстве нации, которым ты так восхищаешься. Сотрудник полиции сказал, что Германии не нужны услуги англичан. У нас, мол, головы лучше, чем у иностранцев. Зачем подрывать немецкую науку чужими мыслями, наверняка враждебными? Немецкая наука – для немцев, а не для англосаксов… «Если вы не прекратите переписку, могут последовать неприятности», – вот дословная реконструкция речи моего визитера. Думай.

После этого разговора Гунтер впервые начал понимать, что Германия покатилась под уклон. Не может быть счастливой страна, в которой ученым запрещают общение с коллегами только потому, что они живут в чужой стране и не являются поклонниками Фюрера…

Внешнее же величие страны росло и приумножалось. Месяц – перестала существовать Польша. Две недели – Голландия. Неделя – Норвегия. Сорок дней – Франция. Щелк-щелк, не страны, а лесные орешки. И праздники, торжества, феерии… Победы. Война.

Снова в мире установился стереотип при слове «немцы» – злобные личности в медвежьих шкурах, рогатых шлемах и с боевыми топорами. И поют «Хорста Весселя».

Мрачная картинка…

Гунтер позднее начал все чаще замечать вещи, названные отцом «грубой реальностью кулис», но по привычке относил закрытие еврейских магазинов, высылку за границу писателей или патологическую нелюбовь партии к Церкви обычными недоразумениями или же самовольными действиями мелких руководителей. Но едва лишь двигатель семьдесят седьмой машины начинал утробно фыркать, а рука ложилась на штурвал – все несуразности моментально забывались. Он же воюет против настоящих врагов, у них такое же оружие, а думать, зачем и почему поляки, французы или голландцы стали теперь врагами, времени не оставалось. Пусть эти трудности разрешают политики. Армия должна выполнять приказ и оставаться вне берлинских дрязг и идеологических перлов. Рейхсвер всегда был вне политики. Поэтому-то, кстати, Гунтер отклонил однажды предложение вступить в НСДАП – что он забыл в партии? Никаких репрессий, впрочем, не последовало – чиновник, наведавшийся в первую эскадру, отнесся к решению Гунтера и многих других офицеров с пониманием. Сказал только, что рано или поздно время для этого придет…

«Для меня оно не придет никогда, – решил Гунтер после прогулки по Варшаве и беседы в поезде со служащим „исправительного лагеря“. – Эта партия не для меня. Надо будет рассказать все отцу, пусть посоветует, как быть дальше».

Отцу, конечно, досталось больше всего. Отпуск – событие вроде бы радостное, особенно когда приезжаешь домой не просто издалека, а самой настоящей войны. Но Гунтер явился в Райхерт в самом отвратительном настроении. Вальтер за ужином попытался выяснить, в чем дело и отчего сын дуется на весь мир, включая любящих родителей, однако добиться ничего не сумел – Гунтер отвечал односложно, со злостью в голосе, а потом вовсе отправился спать, не дождавшись десерта. И даже рявкнул на служанку без всякого повода, отчего деревенская девушка, нанятая для работы по дому, едва не расплакалась.

Райхерт-старший поначалу объяснял странное поведение сына простой усталостью и не придал вечерней выходке особого значения. Отоспится, отдохнет и придет в себя, не впервой. Следующим днем обстановка осложнилась – Гунтер не вышел к завтраку, приказав принести еду наверх, в свою комнату, а днем, взяв из бара пару бутылок наваррского бренди, попросту напился. Дальнейшие два дня отпуска сопровождались планомерным и тщательным истреблением имевшихся в доме запасов спиртного и почти полным затворничеством. Гунтер даже не выходил гулять, а от предложения отца плюнуть на все трудности и, взяв лошадей, съездить поохотиться, отказался довольно грубо. Мама не знала, что и думать – может, у Гунтера неприятности по службе? Нет, скорее наоборот – за какую-то непонятную, но явно героическую историю, случившуюся во время польской кампании, его даже наградили железным крестом, а разве станут давать такую награду провинившемуся? Или здесь замешана женщина? Тоже отпадает, у него нет постоянной подруги после расставания с Хелен, с которой Гунтер дружил в последний год учебы в летной школе. Тогда в чем дело?

Все оказалось просто и сложно одновременно. Просто – оттого, что Гунтеру следовало бы забыть обо всех трудностях или постараться не обращать на них внимания. Ведь в действительности все выглядело вполне нормально: у него есть любимая и интересная работа, за которую (немаловажная, кстати, деталь) хорошо платят, есть свой дом, родители, начальство, наконец, ценит… Так подумать – все, необходимое человеку для спокойной жизни, в наличии, и нет поводов убиваться неизвестно почему. Но вот тут-то и появлялись сложности, по мнению Гунтера, напрочь неразрешимые. Даже если позабыть о состоянии дел в стране – («А, черт побери, разве не все в порядке? Люди хорошо живут, никто не голодает, как десять лет назад, твердая экономика, победоносная война опять же…»), то все одно окружающее предстает в самом черном свете. Уныние, безусловно, грех – стоит ли забывать об этом доброму католику? – но как не впасть в уныние, когда жизнь откровенно не удалась?

Да, служба, дом, деньги, наконец, есть и с избытком! Только каким дерьмом все это кажется, когда отсутствует душевный покой, когда вокруг нет ни одного человека, которому можно просто исповедоваться во всем, просто искренне поговорить, когда нет близкой души? Когда нет вообще никого, в ком можно быть уверенным до конца?!

У Гунтера никогда не было друзей, и он никогда никого не любил. Приятелей, подружек – пруд пруди. Настоящих друзей не было, да теперь, наверное, и не будет уже. Гунтер окончательно потерял веру в людей. Несколько раз, считая, что он нашел друга, Гунтер открывал этому человеку все закоулки и тайники своей души, но всякий раз оказывалось, что никому нет до него никакого дела. Им либо просто пользовались, а потом отбрасывали, когда надобность в совместной работе или услугах отпадала, либо прямо говорили: «Прости, но у меня свои проблемы, и они прежде всего…» Ожегшись несколько раз, Гунтер понял: люди злы, себялюбивы и жадны. Все до единого. Особенно женщины – не зря некогда считали, будто женщина – исчадие сатаны и первопричина греха.

Словом, Гунтер изводил себя напрасно. Именно многочисленное наслоение дурных впечатлений (хорошие почему-то быстро забывались…), переживания из-за своих, в принципе-то совсем несущественных и мелких неудач, да общее состояние дел в окружавшем его мире и вызвали первый в жизни запой. За несколько дней начала отпуска Гунтер выпил, как потом было из интереса подсчитано, два с половиной ведра бренди и коньяку.

До белой горячки, слава богу, дело не дошло, молодой организм успешно сопротивлялся вливаемому в него огромному количеству спиртного, но когда Вальтер фон Райхерт на четвертое утро вошел в комнату сына с решительным намерением положить конец творящемуся безобразию, то с трудом узнал любимого отпрыска. Доблестный офицер германской армии возлежал на кровати, окруженный пустыми бутылками, бессмысленно пялился в потолок и вполголоса напевал: «Deutshland, Deutshland uberalles». Не брился Гунтер с самого приезда и теперь зарос рыжей щетиной, глаза были обведены коричневатыми кругами, а голос изрядно охрип.

– Ну, рассказывай. – Вальтер фон Райхерт уселся на край кровати и, достав сигары, предложил одну дорогому чаду, а другую взял сам. – Говори все, до конца. Я слушаю.

Гунтер отхлебнул бренди из стоявшей возле постели на полу бутылки и уставился на отца. Взгляд у него был зверским, словно убить кого-то хотел.

– Хорошо… Но учти – если бы я не был пьян, ты никогда бы этого не услышал. Только не говори, что сейчас десять утра и приличные люди в такое время бренди не употребляют…

– Не буду, – кивнул Райхерт-старший, отобрал попутно у Гунтера бутылку и неожиданно приложился сам: – Кстати, неплохое бренди… Так что случилось?

Гунтеров монолог продолжался три с половиной часа.

…Досталось всем – от родителей и прежних любовниц до самого Фюрера. Гунтер вывалил на отца все личные переживания и проблемы, затем, периодически опрокидывая по рюмке, перешел к своим впечатлениям от Польши и всего увиденного там и закончил долгой обличительной речью, сделавшей бы честь любому прокурору. Суть оной сводилась к следующему: весь мир – дерьмо, страной правят идиоты, ведущие Германию к катастрофе, люди вокруг – ублюдки, а лично мне, Гунтеру фон Райхерту, чрезвычайно хреново. Что прикажете делать?

Все сказанное излагалось довольно бессвязно, однако общую суть старый Вальтер уловил. Когда водопад ругательств, мрачных предвидений и пьяных излияний иссяк – Гунтер выдохся и замолк – господин профессор поднялся, прошелся по комнате, заложив руки за спину, и наконец негромко проговорил:

– Дурак ты… Нет, безусловно, я понимаю все твои огорчения и обиды. Но прости, во всех личных трудностях стоит обвинять только самого себя.

– Чего? – возмутился Гунтер. – Папа, согласись… ик!.. что мои, как ты называешь это, «личные трудности» прямо проистекают из состояния дел вокруг меня! Просто цепь случайностей привела к данному положению. Не будь войны, я бы спокойно сидел в твоем университете, а не летал сломя голову, превращая в пыль дома, построенные не мной. Не окажись я в действующей армии…

– Тихо, тихо! – Райхерт-старший выставил перед собой обе ладони. – Давай подумаем о том, что делать дальше. Выходов два: либо немедленное самоубийство – кстати, пистолет у тебя с собой? – либо следует попросту не обращать внимания на всякие мелочи!

– Ты считаешь запрещение тебе переписываться с Оксфордом или исправительные лагеря в Польше мелочами? Ты с ума сошел! Ты прекрасно знаешь, что начнется в ближайшие месяцы! Англия и Франция объявили нам войну, потом обязательно влезет Америка, русские тоже наверняка не останутся в стороне…

– Русские теперь союзники, – возразил Вальтер. – А у нашего фюрера с господином Сталиным самые добрые отношения. Америка за океаном. Не скрою, если вскоре начнутся серьезные боевые действия с французами и бельгийцами, нам придется тяжеловато, но все-таки за нами Россия и Италия…

– Бред! – рявкнул Гунтер. – Итальянцы ни на что не способны! Русские будут сидеть в своих лесах, пока им не приспичит напасть на нас! Я видел их армию в Восточной Польше – очень впечатляет… Россия нас просто раздавит, слишком уж велика!

– Мы говорим не о высокой политике, – напомнил старший. – А о тебе. Предлагаю вот что – просто забудь о всех переживаниях и предоставь государству и фюреру решать все трудности самостоятельно. Наш Адольф не вечен, и даже если он сумеет многое напортить, то последствия для народа не станут фатальными. И не такое переживали. А сам изволь привести себя в порядок и делай работу, за которую взялся. Сейчас ты будешь отсыпаться до завтра, а утром, часов в семь, я жду тебя возле конюшни. Кстати, почисти свое ружье… А ключ от бара я спрятал.

Полдня Гунтер отсыпался, вечером потребовал принести ему горячего питья, и желательно побольше, до ночи отпивался чаем с лимоном и светлым пивом, к полуночи осмотрел ружье, но чистить не стал – лень было.

Наутро, поднявшись с превеликим трудом, Райхерт-младший выбрался-таки к конюшне, не без натуги вспомнив, где она находится. Завтракать не было никакого желания – еда не лезла, хотелось только пить. Само собой, охоты не получилось – с великого похмелья трудно попасть в рябчика или куропатку навзлет, а чтобы затравить лисицу, нужны собаки, которых с собой не взяли. Таким образом, охота превратилась в очередную долгую и занудную беседу, практически повторяющую вчерашнюю. Вальтер снова молча выслушал речи Гунтера, у которого настроение ухудшилось еще более, в связи с головной болью, и, когда подъезжали к дому, сказал так:

– С такими воззрениями на мир тебе следовало бы родиться лет пятьсот назад, а то и побольше… Послушай, как только ты вернешься в свою эскадру и примешься за дело, все немедленно позабудется. Работа замечательно отвлекает от нелепых и тяжелых мыслей. Работа – великий терапевт…

Наверное, так оно и было. Немедленно по возвращении из отпуска Гунтер, включенный в состав крупной военной делегации «Люфтваффе», отправился на две недели в Россию, смотреть последние достижения большевиков в области авиации, а заодно представить русским специалистам новые германские машины, купленные ими у фирм «Юнкерс» и «Мессершмитт». По возвращении Гунтер вместе с частью самолетов эскадры был переброшен из Польши к западным границам Германии, так как назревали серьезные выяснения отношений с французами и англичанами. Последние объявили войну Рейху еще в сентябре 1939 года, но пока ограничивались лишь пропагандой да восхвалениями боеспособности линии Мажино, каковая была призвана остановить тевтонские полчища на границах.

Наступление на западе началось 10 мая 1940 года. Голландия, именуемая союзниками не иначе как «крепостью», пала через пять дней, танковые клинья ударили через Люксембург, Бельгию и Голландию в обход оборонительных укреплений французов, 13 мая был форсирован Маас, 16-го – взят Лан, 20-го – Амьен и в ту же ночь передовые части вышли к Ла-Маншу. Какое-то время продвижение вперед шло такими невероятно быстрыми темпами, что части второго эшелона потеряли связь с авангардом. 14 июня германские части через ворота Майо вошли в Париж, а три дня спустя генерал Роммель совершил бросок на юг, пройдя за сутки 240 километров, захватил Понтарлье на швейцарской границе, затем двинулся на северо-восток и вклинился с тыла в линию Мажино. Бывший основой стратегии Франции оборонительный вал сдался почти без боя.

Это была даже не война, а просто небезопасная прогулка, для немцев удивительно смахивающая на самые ординарные учения. Эскадра StG1 выполняла свои обычные задания – авиация противника была подавлена еще на аэродромах, потом пикировщики начали громить железнодорожные узлы, штабы, иногда помогали наземным частям справиться с редкими очагами сопротивления. Действительно серьезных боев не было. Каждый вылет становился для Гунтера простой рутинной работой, совершенно неинтересной. Ну скажите, разве можно именовать настоящей воздушной войной почти полное господство люфтваффе в воздухе, а точечные, просто хирургические бомбовые атаки, когда снаряд ложился точно на цель, не имеющую возможности сопротивляться – честной битвой? А кроме того, появилось новшество – на шасси «юнкерсов» были установлены воздушные сирены, издававшие при пикировании леденящий кровь вой, разносящийся на многие километры вокруг. Для пущего устрашения противника. Кстати говоря, идея поставить сирены принадлежала не кому нибудь, а лично фюреру…

Кончилась история войны с Францией 29 июня. Три дня назад в Компьенском лесу была подписана капитуляция, а сегодня Адольф Гитлер в белом френче с единственным железным крестом, полученным за личный героизм еще во времена Первой мировой, ехал в открытой машине по Елисейским полям, водил экскурсию из своих соратников по зданию Гранд-опера, гордясь своими познаниями в музыке, долго стоял возле могилы Наполеона…

Больше половины Франции было занято германскими войсками. Правительство маршала Петена вынуждено было переселиться в Виши – маленький провинциальный городок на берегу реки Алье…

В начале июля Берлин приветствовал фюрера и его победоносную армию бурей восторга, колокольным звоном и морем цветов. Версальский мир был отомщен.

Хайль Гитлер!..

* * *

А теперь наступала очередь несговорчивой Англии… Утром, тринадцатого августа тысяча девятьсот сорокового…

* * *

Восьмерка «Харрикейнов» вынырнула из облаков, закрывавших собой южное побережье Англии. Спустя еще минуту справа, со стороны аэродрома Рочестер, бывшего целью группы, в которую входила семьдесят седьмая машина лейтенанта фон Райхерта, появились «Спитфайеры», тоже шедшие наперехват. Видимо, береговые радарные станции обнаружили приближающуюся к берегам Британии эскадру уже давно, а потому англичане успели поднять в воздух несколько десятков самолетов, чтобы перехватить вражеские пикировщики еще над Ла-Маншем, километрах в двадцати от берега.

– Держать строй! – Это был голос капитана Браухича, командира группы и ведущего. – Когда подойдут ближе – огонь!

Приказ был понятен – быстрым и юрким истребителям сложнее атаковать плотный строй, нежели гоняться за отдельными самолетами.

– Ну, держись, – на сей раз в наушниках появился голос Курта. – Похоже, они зайдут с нижней полусферы.

– Видимо, – согласился Гунтер, наблюдая, как зеленовато-коричневые «Харрикейны» снижаются и разворачиваются. Возглавляющий группу английский самолет, попав под очереди одновременно четырех «Юнкерсов», задымил и начал резко терять высоту… – Есть один! – радостно констатировал пилот, провожая взглядом исчезающую в синеватой дымке над морем машину. Однако англосаксы не прекратили свою сумасшедшею атаку, казалось, сам дьявол вдохновлял их…

Потом начались вещи невероятные. Висящие справа «Спитфайеры» внезапно вильнули в сторону и начали уходить к острову. Надо думать, другая часть эскадры StG1 прорвалась через зенитные батареи к Дувру и теперь англичанам срочно потребовалось подкрепление. Сейчас наедине с «юнкерсами» остались лишь «харрикейны», более неповоротливые и тяжелые. С ними можно справиться без излишних затруднений.

Гунтер не видел, что происходит с другими машинами, так как теперь ему было необходимо оторваться от преследующего его британца, заходящего сзади и справа. Курт, матерясь на чем свет стоит, орудовал пулеметом, отгоняя короткими очередями севшего на хвост истребителя. Гунтер прибег к старой уловке, опробованной еще во времена польской кампании – бросил машину в короткое пике, а когда снова выровнял, оказалось, что англосакс не успел среагировать, проскочил чуть вперед и сейчас находился метров на триста выше. Если повезет, его можно сбить или повредить…

Мелькнула черно-зеленая тень – обер-лейтенант Дитрих азартно преследовал уже поцарапанную германскими пулями английскую машину. Гунтер же повел штурвал на себя, поднялся выше, цепляясь прицелом пулеметов к своему обидчику, который, впрочем, пока не успел даже единой пули выпустить, большой палец напрягся на гашетке… Курт по-прежнему ругался так, что уши закладывало. Надо полагать, увидел очередного нахала, пытавшегося достать пикировщик лейтенанта Райхерта.

Цель и крестовина прицела совместились, в обоих консолях заработали пулеметы, англичанин метнулся в сторону. Гунтер не без удовольствия заметил, как от киля «Харрикейна» отлетело несколько обломков.

– Курт, одного мы сняли! – быстро сообщил Гунтер оператору-радисту. – Что у тебя, я не вижу?

– Подходит от солнца, ублюдок! – прокричал унтер-офицер Мюллер. – Иди ровно, нас прикрывают Дитрих и Вельс! Втроем мы его уделаем!

И тут Гунтер четко ощутил, как вздрогнула машина от ударов по корпусу. Видимо, задело очередью. Сильно потянуло ветром – значит, поврежден колпак кабины. Пулемет замолчал.

– Курт, – позвал Гунтер. – Курт, с тобой все в порядке?

Молчание. Ничего не в порядке.

«Это только начало, – подумал Гунтер. – Я ведь предчувствовал. Надеюсь, он только ранен…»

Англичанин, зацепивший семьдесят седьмой «Юнкерс», оказался сбит спустя тридцать секунд. Прикрывавшие Гунтера две машины добили его совместными усилиями, и сероватый самолет с британскими опознавательными отправился в недолгое путешествие к водам Ла-Манша.

– Они ушли! – Это командир группы информировал своих. – Двоих мы сбили, еще нескольких хорошо поцарапали. Подходим к цели. Держите строй!

Машинально оглянувшись, Гунтер понял, что сейчас обошлось без потерь. Все десять самолетов с германским флажком на киле рядом. Похоже, не повезло только ему, а вернее, Курту. Но это ничего не меняет – надо выполнять приказ, тем более что под крыльями пикировщиков уже лежала земля, а впереди и чуть справа виднелась дымка, укрывавшая собой Лондон.

Внизу заработали зенитные орудия, совсем рядом со строем «юнкерсов» появились облачка разрывов, мелкие осколки снарядов застучали по броне. Но теперь англичане ничего не смогут сделать – аэродром Рочестер внизу. Машина Браухича уже начала заваливаться на правое крыло, уходя вниз. За ней последовали остальные.

Все было привычно: штурвал от себя, элерон на левом крыле поднялся вверх, на правом опустился, самолет вошел в крутое пике, завыли воздушные сирены. Еще секунд двадцать – и тяжелая бомба SC-500, сорвавшись со штанги, полетит на крышу вон того желтого двухэтажного здания, в котором, как явствует из данных разведки, предоставленных штабу эскадры, находится радарная станция и оперативный центр зенитных установок, отвечавших за безопасность Лондона.

«Не хочу, – мелькнула мысль. – Надоело! Ради чего погиб Курт? Только ради того, чтобы превратить в пыль этот дурацкий дом?..»

Левая ладонь легла на рукоять бомбометателя. Земля приближалась стремительно, ревел ветер и надрывно выли сирены – Гунтеру всегда нравились мгновения полета к земле сломя голову: ощущение такое, будто желудок отделился от туловища и величественно парит в сотне метров позади.

Уже стали видны оранжево-черные облачка взрывов – это первые несколько пикировщиков сбросили груз.

«Ну, – подумал Гунтер. – Давай! Господи, помоги мне!»

«Юнкерс» вдруг резко дернулся, словно ударившись обо что-то, неожиданно за стеклом фонаря кабины сгустился невесть откуда взявшийся молочно-белый туман, послышался невнятный грохот. Пока голова соображала, руки действовали сами. Гунтер вцепился в штурвал, рванул его на себя, выходя из пикирования – до земли оставалось не более трех сотен метров, а разбиться прямо сейчас никак не хотелось. В конце концов, можно будет сделать второй заход. Видимо, машина попала в облако дыма от взрыва на земле. Только почему дым такой густой и невероятно белоснежный?

Приборы показали, что самолет поднялся на высоту более пятисот метров. Дым внезапно исчез.

«Чертовщина какая-то! Что произошло? Откуда туман?»

Внизу, под самолетом, колыхалось облачное море, полностью застилавшее поверхность земли. Еще минуту назад этого не было.

Гунтер быстро осмотрелся. Ни одного самолета рядом. Ни своих, ни врагов. Куда они все подевались?

– Семьдесят седьмой, Райхерт вызывает ведущего! Браухич, вы меня слышите?

В наушниках полнейшее молчание. Только шелест помех.

– Гейер – семь, вызывает фальке – пять! – Гунтер, дав в эфир свой позывной и позывной базы, переключил рацию на другой диапазон. – Фальке – пять, фальке – пять, отвечайте! Фальке – пять?!

Тихо. Словно у всех дружно сломались рации.

Гунтер сделал несколько кругов над облаками, не пытаясь спуститься вниз. Боязно. Если облака действительно низкие, вполне реальна перспектива разбиться. Но, черт возьми, откуда они взялись? Почему молчит радио? Где другие самолеты? И, в конце концов, что теперь делать?

Что характерно, даже радиомаяк, по сигналу которого надо ориентироваться при возвращении в Бланжи-Сюр-Брель, молчит. Забавно.

«Все умерли?»

Гунтер почувствовал, что начинает тихо паниковать. И без того тошно, так теперь еще все вокруг исчезло неведомо куда. Однако надо быть довольным, что облака, небо, солнце и самолет на месте, ты пока жив и невредим. Скорее всего, просто испортилась рация.

«Где все? Куда исчезли девять самолетов? Куда все-таки делась Англия? Безусловно, побережье острова должно находиться внизу, под облаками… Ладно, разворачиваюсь и лечу обратно в Нормандию. Приказ-то, однако, не выполнен, а причина самая странная…»

Окрашенный в стандартные цвета германских ВВС длинный пикировщик с черно-бело-красным флажком на киле развернулся, ложась на крыло, к юго-востоку, поднялся до восьмисот метров и направился к берегам Франции. Где-то к середине пролива облака остались позади, и Гунтер с явным облегчением увидел серые воды Ла-Манша, а спустя полчаса показался зеленый берег. «Юнкерс» пролетел над прибрежными скалами и двинулся вдоль береговой линии.

Самым любопытным было то, что Гунтер, прекрасно знавший географию приморских областей Франции, совершенно не узнавал местность. Внизу, под крыльями машины, проплывала девственно-чистая земля, без всяких признаков знакомых городков или других ориентиров. Вот пожалуйста, та широкая голубая река – это Сена. Совсем неподалеку должна просматриваться большая гавань Гавра, а чуть к северу просто обязан находиться порт Фекан… Нет, конечно, явственно видны скопления домиков – значит, люди никуда не исчезли. Только вот пропал огромный порт, забитый военными кораблями.

Выжигая горючее, Гунтер кружил в двадцати пяти километрах от берега, пытаясь высмотреть возле речушки Брель – а то, что это именно она, сомнений не возникало! – аэродром, но даже намеков на бетонированное поле видно не было. Рация по-прежнему молчала, радиомаяки не работали, других самолетов не наблюдалось.

«Я сошел с ума… – мрачно подумал Гунтер, в который уже раз разворачивая машину и направляя ее на юго-запад, в сторону Нормандской возвышенности, где находились несколько крупных аэродромов и квартировали части шестой общевойсковой армии, бравшей Париж. – Если и там ничего не найду – сяду где придется. Разбираться с такими вывертами лучше на земле. По крайней мере, найдутся люди, с которыми можно поговорить… Такое чувство, что я очень сильно заблудился!»

Пролетая над устьем Сены, Гунтер заново осмотрел гавань, но там не было даже единого тральщика. Огромные доки, портовые краны и пристани будто сквозь землю провалились. Однако он сумел уловить, что имеются несколько причалов и даже стоят полтора десятка кораблей…

Аэродромов Орбек и Ливаро, как можно уже догадаться, на месте не было. Крупная база истребительной авиации возле Тюри-Анкура тоже исчезла…

Настало время, когда человек перестает чему-либо удивляться. Почему-то после очередного круга над местом, где должен находиться достаточно крупный город, а вместо него обнаружился поселок домов на двадцать, Гунтера разобрал истерический смех, да такой, что даже машина пошла менее ровно – руки, лежавшие на штурвале, изрядно дрожали. – Ладно, – вслух сказал Гунтер, зачарованно глядя на индикатор топлива. Стрелка показывала наличие в баках восьмидесяти литров. – Полетали и хватит! Вниз!

Место для приземления нашлось почти сразу – ровный широкий луг, окруженный со всех сторон лесом. Кроме того, за обширной рощей виднелась полосочка дороги. Значит, можно будет выйти к людям.

«Юнкерс» зашел на посадку со стороны солнца. Шасси коснулись земли, машина чуть подпрыгнула, потом началась изрядная тряска – поле оказалось не таким ровным, как представлял себе Гунтер, и все ямы да кочки на пути оказались его. Наконец самолет остановился, двигатель, сердито пофыркав, заглох. Винт прекратил вращаться.

Гунтер оглядел приборную доску, отстегнул ремни и, слегка потянувшись, проворчал:

– Приехали, герр лейтенант. Надо бы посмотреть, что с Куртом…

Глава вторая

Кто сейчас король?

Неторопливая ходьба по неприметной извилистой звериной тропке, гулкая лесная тишина, легкий запах прелой листвы подействовали на сэра Мишеля умиротворяюще. Непонятный глухой раскат, едва уловимое движение воздуха и последовавшее вслед за ними необъяснимое ощущение забылись, заместились непосредственными впечатлениями, которые утомленный разум рыцаря охотно принимал. Над головой его шелестели резные дубовые листья, изредка слышался звонкий посвист иволги, мягко шуршали под ногами жесткие кустики вереска, куманики, где-то высоко и чуть позади слышалось низкое жужжание шмеля. Неожиданно сэр Мишель заметил некую странность в этом гудении – оно не удалялось, не прерывалось, не меняло тон, словом, меньше всего походило на звук, издаваемый шмелем, кружащимся над лесными цветами. Норманн остановился и стал вслушиваться. Низкое урчание в вышине приближалось, и вдруг над головой скользнула длинная хвостатая тень, скрывшаяся за деревьями. Невдалеке показался просвет, и рыцарь, сорвавшись с места и раздвигая руками ветки орешника и крушины, кинулся к видневшейся сквозь кусты прогалине, со стороны которой таинственный звук слышался наиболее отчетливо и громко. Наконец он выбрался из зарослей, оказавшись на краю широкого луга, и замер как вкопанный.

Трава на поле стлалась волнами, будто от сильного ветра, а всего в сотне шагов от сэра Мишеля стояло огромное страшное чудище, исторгавшее оглушительный рык.

– Допился!.. – вздохнул сэр Мишель. – Это надо же, драконы мнятся…

И сэр рыцарь, твердо решив досмотреть видение до конца и непременно вблизи – когда еще такое привидится, целеустремленно потопал через луг к ревущему и фыркающему черно-серо-зеленому чудовищу. Сэра Мишеля несколько обнадеживал тот факт, что на боках зверюги красовались христианские символы – черные кресты с белой полосой по краям – может, это священный дракон гнева Божьего спустился с небес покарать нечестивцев за многие их прегрешения? Что ж, примем Божью кару со смирением и радостью! Только уж больно странный дракон какой-то…

Длинное, облезлое, будто пораженное сероватым лишаем, а то и чем похуже, туловище, бывшее некогда зеленым, с единственным огромным глазом наверху, поддерживали два длинных крыла. Ноги почему-то росли прямо из крыльев, а третья – маленькая, кривая ножка – из хвоста, тоже необычного – не такими драконов монахи на картинках рисуют. Да разве видели они когда драконов, а?

«Вдруг они именно так и выглядят? – размышлял сэр Мишель, медленно приближаясь к страхолюдине. – А если это порождение лукавого? Вот дьявол, прости Господи, я ведь и меч проиграл! Ну как, скажите, благородному рыцарю выходить на бой с драконом без меча?»

Чудовище еще немного пофыркало и наконец замолчало, а на его носу вдруг образовались диковинные усы, аж три штуки. Два уса свисали вниз, а один гордо поднимался к небу. И длина усов была не меньше трех локтей каждый. Сэр Мишель еще раньше заметил, что вокруг морды дракона виднелся призрачный круг – надо полагать, дракон бешено вращал усами, наверно от ярости. А сейчас вот успокоился и даже рычать перестал. Может, уснул? А вдруг притворяется, паскудство какое задумав?

И тут сэр Мишель остановился, словно запнувшись, разинул рот, бухнулся на колени и истово перекрестился, тщетно пытаясь вспомнить хоть одну молитву: глаз дракона вдруг треснул, отъехал назад, к хвосту, и из глазницы выбрался человек.

«Пресвятая дева Мария! Никак сам лукавый пожаловал! Или ангел какой?.. Только что ж это ангелы в драконах-то летают? Или я чего не понял?..»

Сэр Мишель начал постепенно убеждаться в нереальности происходящего и понимать, что сие видение суть бесовское наваждение и козни врага рода человеческого. Или же вульгарная Delirium tremens[2], как эту неприятную болезнь именовал отец Колумбан. Ну скажите, разве может существо, с человеком сходное по образу, сидеть внутри драконьего глаза? И почему тогда дракону не больно? Может, он от боли-то и рычал, а потом взял да и умер? Еще бы, эдак глаз сковырнуть…

Неизвестный человек (ангел? бес?) вылез на драконье крыло и остановился, заметив стоявшего на коленях всего в десяти шагах сэра Мишеля. Одна рука его лежала на диковинного вида треугольной коричневой сумочке, висящей на поясе, а другой он заслонил глаза от солнца. Некоторое время оба молча, не двигаясь, изучали друг друга, а затем стоявший на крыле летучей твари человек сплюнул, сказал что-то коротко и отрывисто, будто выругавшись, и шагнул к задней части драконьего глаза, из которой, как разглядел сэр Мишель, торчала длинная, по виду железная, палка, направленная к хвосту зверюги. Странный человек, одетый в темный плотный кафтан, высокие сапоги и облегающую черную шапочку с какими-то прозрачными штуковинами, весьма смахивавшими на дополнительные глаза, уставившиеся в небо, взялся обеими руками за вторую половину глаза дракона, отодвинул так же, как и свою, и, перегнувшись через глазницу, всмотрелся в ее внутренности.

– А, шайзе! – донеслось до сэра Мишеля. – Инглизише швайне!..

– Говорит что-то… – пробормотал сэр Мишель. – Это ангельское наречие, что ли?

Человек на крыле дракона саданул кулаком в перчатке по боку своего зверя, сказал еще несколько невнятных фраз и, наконец, снова повернулся к рыцарю, до сих пор стоявшему на коленях, в позе кающегося грешника и с неприкрытым, по-детски искренним интересом в глазах.

– Ком цу мир! – сказал он сэру Мишелю. – Ду бист французиш?

– Чего? – отозвался сэр рыцарь. – Говори по-людски, если умеешь!

– Шпрехен зи дойч? – снова прогнусавил неизвестный. – Вас гибтс нойес?

Сэр Мишель, на всякий случай не поднимаясь с колен (кто его знает, вдруг в самом деле ангел?), наклонил голову, мучительно соображая, что хотел сказать драконий повелитель. В голову ничего не приходило. Единственно, застряло в памяти слово, хоть малость похожее на нормальное – «Французиш». Стало быть, видение осведомлено о существовании Франции. Или все-таки это не видение? Или не совсем видение? Или совсем не видение… Загадка, право…

– Их бин дойч, – втолковывал человек сэру Мишелю, приложив ладонь к своей груди, потом, ткнув пальцем в своего зверя, добавил: – Люфтваффе!

«А, так, наверное, дракона зовут, – решил рыцарь. – Ну и имечко…» – Люфтваффе, – покорно согласился сэр Мишель. – Большой и страшный Люфтваффе… А что это он у тебя такой облезший? Никак болен чем?

Незнакомец присел на крыле на корточки, вперился недоумевающим взглядом в рыцаря и снова заговорил на непонятном языке, оживленно жестикулируя. Сэр Мишель из его речи не разобрал и единого слова, но один из жестов был понятен и дураку: драконий человек несколько раз покрутил пальцем у виска…

«Может, он хочет сказать, что дракон рассудком повредился? – Сэр Мишель с интересом наблюдал за тем, что еще покажет неизвестный. – Или он сам… того, с ума тронулся и просит за лекарем сбегать?..»

Гунтер, подобно стоящему на коленях придурку, тоже ничего не понимал. Если позабыть о неработающей рации, неизвестно куда провалившихся городах и собственном аэродроме, то все равно окружающая картина получалась насквозь устрашающей: посадка неизвестно где, горючего кот наплакал, Курт сидит на своем месте с двумя пулями «Харрикейна» в голове, и теперь ему уж совершенно все равно, что случилось с командиром, который тщетно пытается понять, где оказался, что, черт возьми, происходит и кто этот ненормальный в ржавой кольчуге? Местный блаженный, просто идиот или английский агент, в чье задание входит сводить с ума пилотов германских ВВС? Ну какой, скажите, нормальный человек станет напяливать ржавую изодранную кольчугу и пороть всякую чушь на черт его знает каком наречии…

– Люфтваффе! – благоговейно выкрикнул окольчуженный, указывая на самолет.

«Слава богу! Хоть одно слово по-немецки знает, – подумал Гунтер. – Если получится добиться от него сколь-нибудь внятного ответа и узнать, где стоит ближайшее подразделение вермахта, буду считать, что повезло. Или меня занесло на территорию Виши? Значит, тоже нечего опасаться. Французы теперь союзники…»

Еще раз внимательно оглядевшись, Гунтер решил, что явной опасности вокруг нет, и спрыгнул с плоскости на траву. Реакция ряженого была для него напрочь неожиданной. Тот шарахнулся назад и чуть в сторону, не пытаясь подняться на ноги, откатился шагов на пять, а затем вновь утвердился на коленях, продолжая разглядывать округлившимися глазами медленно приближающегося к нему Гунтера. Рука светловолосого недоумка шарила на поясе возле болтавшихся пустых ножен от меча. Германец остановился, недоуменно гадая, что могло привести человека в такой ужас, и, посмотрев в серо-голубые глаза незнакомца, протянул руки, показывая пустые ладони.

– Да нету у меня оружия, – спокойно проговорил он. – Я не сделаю тебе ничего плохого. Может, ты все-таки говоришь по-немецки?

Окольчуженный склонил голову, некоторое время размышлял, потом снова посмотрел на Гунтера и неуверенно пожал плечами.

– Ну? – напирал германец. – Скажи хоть что-нибудь? «Война» – знаешь? «Германия» – знаешь? Может, про Вермахт чего слышал?

– Люфтваффе, – четко сказал сэр Мишель, кивая в сторону самолета и, запнувшись, повторил услышанное: – Дойче… лянд.

– Понятно, – вздохнул Гунтер. – Ничегошеньки ты не соображаешь, приятель.

Сэр Мишель заметил, как драконий человек огорчился едва не до слез, и внезапно его осенило – он не умеет говорить по-людски, то есть на родном нормандском наречии! Иноземец. Стараясь выговаривать слова как можно четче, хотя остатки винных паров еще не выветрились из головы и язык чуток заплетался, сэр Мишель сообщил:

– Мое имя Мишель де Фармер. Я – христианский рыцарь, а мой папенька – барон, его замок тут недалеко, полдня пути пешком. Может, теперь ты назовешь мне имя свое? Как зовут дракона, я уже знаю.

«Иисусе! Да он же на норманно-французском, как на родном чешет!.. – наконец сообразил Гунтер, услышав эти достаточно простые фразы. Уроки отца начали вспоминаться. – Неужели в Бретони люди еще помнят старый язык?»

Медленно подбирая слова, пилот германских ВВС наконец достаточно членораздельно проговорил на старофранцузском, помогая себе жестами:

– Какая… это страна?

Сэр Мишель расплылся в счастливой улыбке, услышав родную речь, хотя и премного искаженную незнакомым акцентом, и, широко поведя правой рукой, с гордостью провозгласил:

– Нормандия, Королевство Английское!

– Так… – только и смог выдавить на немецком Гунтер, которого два последних слова привели в состояние исступленного ужаса. – Плен… Проклятые англосаксы. Неужели они успели высадить десант… Но когда?!

И в свою очередь, не сумев совладать с внезапно охватившей его ноги слабостью, опустился на колени перед сэром Мишелем. Рыцарь, ерзая по траве, отполз еще на пару шагов.

– Королевство Английское… Земли короля Ричарда Плантагенета, – осторожно пробормотал он, не пытаясь даже вникнуть в причины, повергшие в коленопреклоненное состояние повелителя дракона. – Это баронство…

– Какого короля? – простонал Гунтер, не дослушав. – Ты мне еще про Утера Пендрагона расскажи!.. Где английские части, ты хоть знаешь?

Едва заслышав имя великого владыки и отца самого короля Артура, сэр Мишель воссиял и радостным голосом продекламировал:

– Правил в Британии король Утер Пендрагон, и был он воистину великим королем! Но я не буду сейчас рассказывать о доблестях и славных подвигах его премногих, ибо растянется рассказ сей до вечерней зари…

Тут сэр Мишель поймал свирепый взгляд иноземца и осекся. Рука Гунтера непроизвольно потянулась к кобуре. Этот ублюдок решил посмеяться? Ну, падла…

– Где англичане, скотина? – процедил он сквозь зубы на старофранцузском.

Сэр Мишель подумал, что слово «скотина» вкралось в речь неизвестного случайно, от незнания языка, и решил не обижаться и не вызывать его на поединок, к тому же безоружного. О том, что и сам он остался без меча, вовсе не вспомнилось.

– Где англичане? – переспросил он. – Все ушли в крестовый поход по призыву Святой нашей Матери-Церкви.

Последовала долгая пауза, во время которой Гунтер тупо смотрел в поле, на колышущиеся под ветерком кустики руты и ромашки, а потом перевел совершенно пустой взгляд на кольчужника и тихо спросил:

– А ты чего не пошел?

Сэр Мишель виновато опустил голову и пробубнил:

– Проспал я… Да и денег не было…

Гунтер еще некоторое время копил в себе нарастающую изнутри волну слепой ярости, тяжело задышал и, наконец, рванув застежку кобуры, выхватил «Вальтер», сбросил предохранитель и, медленно встав на ноги, ткнул дуло в лоб сэру Мишелю.

– Да я тебя, ублюдок!..

Эти, как и дальнейшие, слова он сдавленно выкрикнул на старом добром немецком с южно-саксонским акцентом, ясно проявившимся в минуту ярости. Сколько себя помнил, тáк ему еще не приходилось ругаться. Подобного потока отборнейшей грязной брани, которую услышишь только в штрафных частях вермахта, он сам от себя, офицера люфтваффе, никак не ожидал. Излив свои гневные речи на голову оцепеневшего рыцаря, который, к счастью для Гунтера, не понял ни слова и все время мучительно косил глаза наверх и морщил лоб в попытке разглядеть черный металлический предмет, приставленный к его голове (жезл какой-нибудь освящающий?), немец в сердцах вскинул пистолет и выстрелил в воздух. Просто так, от злости. Усевшаяся на киль «Юнкерса» ворона сердито каркнула и тяжело взлетела, обронив пару перьев.

Из глаз сэра Мишеля точно искры посыпались от резкого, громоподобного звука, каковой доселе ему слышать не приходилось, и несчастный благородный рыцарь припал лбом к траве, закрыв голову руками. – Ладно тебе придуриваться, – немного поостыв и отдышавшись, проворчал Гунтер, тронув сэра Мишеля носком сапога, и добавил на понятном рыцарю старом языке. – Вставай.

Сэр Мишель, уяснив, что гнев Божий вот прямо сейчас на него не обрушился и молния Господня пролетела мимо, не причинив вреда, осторожно приподнял голову и исподлобья посмотрел на пистолет.

«Ангел, как есть ангел! А крылья, небось, под одежду запрятал, эвон она какая… непонятная». И встал, повинуясь сильному рывку ухватившего его за плечи Гунтера. Последнему надоело ждать, и он решил помочь пугливому полоумному человеку понять наконец, что разговор сейчас предстоит серьезный. Тем более в округе, кроме них двоих и вороны, возвратившейся на облюбованное ею местечко, никого не было.

Выглядел сэр Мишель не ахти – ноги будто сеном набиты, руки пытаются сложиться в молитвенный жест у груди, лицо бледное и губы подрагивают, точно он из ледяной воды вылез… А еще похмелье… тошнит… И дракон рядом стоит, не шелохнется.

– Объясни, – медленно начал Гунтер, старательно подбирая слова попроще, – какая это часть страны? Нормандия?

Сэр Мишель утвердительно кивнул и шмыгнул носом.

– Так, хорошо. Значит, мы во Франции?

Рыцарь вздохнул, не понимая, что хочет услышать от него драконий повелитель, но все-таки сказал правду, мало ли тот мысли насквозь читает, проверить хочет?

– В королевстве Английском. Земли короля Ричарда. Плантагенета. Сына Генриха Второго, короля Англии, наследника герцога Вильгельма Нормандского… – и всхлипнул. Ну почему он не понимает таких простых вещей, зачем спрашивает?

Гунтер загнал поглубже готовый вырваться истеричный вопль и, снова встряхнув юношу, срывающимся голосом проговорил:

– В Англии сейчас король Георг. Виндзор. А Плантагенеты твои… поумирали давно.

На глазах сэра Мишеля готовы были показаться слезы – столь надрывно звучали слова иноземца. «Ангел, да еще рассудком повредившийся. Надо его к епископу отвести… Хотя что епископу делать с ангелом? Ну к святому нашему папе, в Рим, отвезет, а дальше? А дракон как же? Он же без хозяина от тоски подохнет, как собака, они такие, драконы… Взять его с собой – коровы в хлеву перепугаются, молоко давать перестанут… Зачем я из дому… ушел…»

Такие вот мысли роились в голове рыцаря, пока Гунтер пристально вглядывался в его лицо, пытаясь найти хоть одну черточку, присущую душевнобольным от рождения. Нет, этот человек выглядел вполне нормально… Но почему же тогда он говорит про королей, сгинувших почти восемь столетий назад, отчего не знает простого французского языка, предпочитая изъясняться на старинном наречии? Гунтеру поначалу пришла в голову мысль, что его разыгрывает студент-недоучка, откопавший на чердаке старофранцузский словарь и стянувший где-то кольчугу, но в подобное верилось с трудом, слишком уж неподдельными были слезы в глазах непонятного нормандца.

– Земли Английской короны. Я не вру, – повторил сэр Мишель, не смея поднять глаз. – И король сейчас Ричард. Ну правда же!.. Он уже несколько месяцев, как король.

– Несколько месяцев? – переспросил, прищурившись, Гунтер. – Несколько… А какой сейчас год, ты хоть знаешь?

(«Дремучий селянин из глухой деревеньки, перепутавший времена, королей и страны?»)

– Знаю. Одна тысяча сто восемьдесят девятый по пришествии Спасителя, – без запинки отчеканил сэр Мишель, а Гунтер, будучи не в состоянии уложить в голове эту неправдоподобную дату, опять тупо спросил:

– А кто у вас спаситель?

Тут уже настало время опешить сэру Мишелю. Он широко раскрыл глаза, серьезно посмотрел на Гунтера, чуть склонив голову набок, и недоуменно произнес:

– Господь наш, Иисус Христос. А… а у вас?

– И у нас он, – послушно кивнул Гунтер, и тут до него начал доходить смысл всего произошедшего в последние часы. Исчезновение английских и французских городов, всех самолетов, неработающая связь… А этот… Он настоящий рыцарь? Или все-таки придуривается?

– Тысяча сто восемьдесят девятый, – как во сне пробормотал Гунтер, глядя прямо перед собой. – Семьсот пятьдесят лет. Бред…

– Так ты христианин? – с надеждой спросил сэр Мишель. Уже лучше, значит, не посланник сатаны. – А ну крестное знамение сотвори!

Гунтер чисто машинально коснулся двумя пальцами лба, исполняя просьбу рыцаря, и, сам того не замечая, прошептал первые слова Pater Noster[3].

– Наш, – облегченно вздохнул сэр Мишель и, немного осмелев, спросил: – А сам-то ты кто? И зверюга твоя откуда взялась?

– Не знаю… – промямлил Гунтер. После этих слов он впервые в жизни упал в обморок.

* * *

Это очень неприятно, когда тебе на лицо изливается поток мутной, теплой воды, попахивающей тиной. А если учесть, что в сей зловонной жиже плавают головастики, так и норовящие попасть в рот, то такое положение становится совсем уж несносным.

Когда грязный водопад иссяк, Гунтер осторожно открыл глаза, вначале протерев их большими пальцами, и приподнял голову.

Ситуация была исключительно интересной: светловолосый нормандец за время, пока неизвестный валялся без чувств, развил бурную деятельность – назвавшийся сэром Мишелем человек стащил с Гунтера теплую летную куртку, китель, рубашку с галстуком, шерстяное белье, оставив голым по пояс, и теперь стоял рядом. Вода, принесенная из ближайшей болотины, подействовала – повелитель дракона, кажется, начал приходить в себя и теперь слегка ошарашенно осматривался в поисках источника, излившего на его голову противный поток. Наконец его взгляд утвердился на сэре Мишеле, стоявшем рядом с сострадательным видом и державшем в руках насквозь мокрый и заляпанный тиной кожаный летный шлем, его, Гунтера собственный, кстати.

– Это… как понимать? – осведомился Гунтер, слегка приподнявшись и опершись на локоть. – Ты чего творишь, а?

Сэр Мишель помедлил с ответом, а потом на лице его появилась робкая улыбка:

– Так… ты же в беспамятстве был… Я думал, помрешь. А от беспамятства ничего лучше нету воды холодной. Вот.

– Ну спасибо тебе, жизнь спас, – усмехнулся Гунтер и попробовал сесть. Голова вроде не кружилась. Глянув на сваленную кучей в двух шагах одежду, он хмыкнул и, снова посмотрев на рыцаря, спросил: – Э, приятель, а раздевать-то зачем было?

Снова последовала долгая пауза, за время которой сэр Мишель покраснел до кончиков ушей, а потом тихонько пробормотал:

– Я думал ты… ангел, крылья вот искал.

– Чего?

– А их нету, крыльев-то… не ангел, стало быть.

Гунтер некоторое время переваривал услышанное, с мыслями: «Помешанный. То у него король – Ричард, то Англию с Францией путает… Теперь вот я – ангел… Впрочем, как помнится, сумасшедших раздражать нельзя. Поэтому надо вести себя спокойно и соглашаться со всей ахинеей, которую он несет… И все-таки что происходит вокруг?»

– Я не ангел, – сдерживая улыбку, сказал Гунтер, – я – человек… Ну вроде тебя. Послушай, а где здесь ближайший город?

– Город… – поморщился сэр Мишель. – Зачем тебе в город? Грязные они все, города. Народу там полно, все воруют…

«Точно, псих: из города сбежал и в лесу живет», – решил Гунтер, а вслух ответил:

– Мне нужно поговорить с… – Он долго искал подходящее слово на старофранцузском и, не найдя ничего похожего, запнулся: – С военными или… «Дас Полицай» – понимаешь?

– Не понимаю, – честно признался сэр Мишель, – может, тебе нужно исповедаться? Тут неподалеку монастырь бенедиктинцев, только мне туда нельзя, не пустят…

– Почему? – заинтересовался Гунтер, пропустив мимо ушей дурацкие слова нормандца об исповеди.

– Я у них, – сэр Мишель побагровел пуще прежнего, совсем поник и тихо-тихо продолжил: – Вина премного с сэром Горациусом из Наварры испив, безобразие учинил. Отец приор, небось, до сих пор примочку на глазу держит. И… и в колодец ихний меня стошнило…

Гунтер вздохнул, сдвинулся на сухое место и, откинувшись на траву, заложил руки за голову. Итак, на данный момент в наличии имелись: сумасшедший нормандец (счастье, что не буйный), почти рехнувшийся от происшедшего немецкий летчик, труп Курта Мюллера в кабине бортстрелка, «Юнкерс», который необходимо если уж не спрятать, то хотя бы прикрыть от посторонних любопытных глаз, и ворона, уже, небось, обгадившая весь киль. Положеньице… А теперь еще и на исповедь топать, к бенедиктинцам, хорошо хоть не к тамплиерам…

Соответственно начнем решать проблемы по степени насущности. – Так. – Гунтер решительно поднялся на ноги, подобрал нижнюю фуфайку, натянул на себя, предварительно осмотрев – не запачкал ли ее «христианский рыцарь», нет ли там скользких головастиков, которые до сих пор барахтались в траве, и мрачно посмотрел на сэра Мишеля. Тот по-прежнему молча стоял рядом, изредка косясь в сторону самолета. – А ну, пойдем, поможешь. – Гунтер указал взглядом на свою боевую машину. – Там мертвец, его надо вытащить.

– Мертвец?! – округлились глаза у сэра Мишеля. – Да где?

– В… в Люфтваффе, внутри! – Германец уже смекнул, что сэр Мишель называет самолет именно так, не разбираясь в конструкциях и моделях.

– Его съел дракон? – снова задал вопрос рыцарь, а руки его чуть задрожали. Значит, людей он все-таки жрет! Может, лучше не отбирать у него добычу?.. Попробуй-ка у собаки отнять, а тут…

– Какой дракон?! – тоскливо воздел глаза Гунтер. – Эта штука называется «са-мо-лет» и он железный!

– Железный дракон?! – поразился сэр Мишель и снова упал на колени. – Господь и все святые, жуть какая!

– Болван! Никого он не ест! Курта убили англичане!.. – Гунтер шлепнул себя по бедру: – Опять на колени плюхнулся… А ну, вставай! И помоги, черт бы тебя задрал!

Сэр Мишель медленно поднялся, непрерывно осеняя себя крестным знамением, бормоча что-то о некуртуазных незнакомцах, которых давно следует поставить на место, и сожалея о пропитом давеча мече. Гунтер, подтянувшись, снова залез на левое крыло и протянул руку сэру Мишелю, боязливо трогавшему пальцем обшивку консоли. Наконец тот поборол страх и взобрался на плоскость, игнорируя протянутую ему руку.

– Где мертвец? – хмуро промолвил рыцарь, стоявший на полусогнутых ногах и готовый кошкой спрыгнуть обратно на землю при малейшем движении дракона. Люфтваффе пока вел себя смирно.

– Иди сюда! – Гунтер указал на раскрытый колпак кабины.

Уцепившись за куртку бортстрелка, уже почти окоченевшего, он потянул его на себя, а подошедший сэр Мишель с лицом серьезным и сосредоточенным перехватил тело Курта за правую руку. Про себя рыцарь читал молитвы. Общими усилиями ставший почти неподъемным труп был перетащен через борт и уложен на обшивке крыла.

– Чем это его так? – Сэр Мишель нахмурился, разглядывая совершенно незнакомые по виду и очень страшные раны. На правой половине лба погибшего зияла круглая дыра размером с монету, а затылок и вовсе был разнесен вдребезги, будто кистенем попали. Еще одна дырка находилась на груди, возле ключицы. Спина же была окровавлена снизу доверху, и, как разглядел рыцарь, внутри драконьего глаза все было вымазано в крови и забрызгано выбитым мозгом.

– Потом объясню, – буркнул Гунтер, не поворачиваясь. Он, перегнувшись в кабину Курта, пытался отыскать английские пули. Нашлись обе. И, глядя на здоровенные, с палец длиной, пулеметные снаряды, Гунтер непроизвольно возблагодарил небеса за то, что меж кабиной пилота и бортстрелка была установлена броневая перегородка. Такими железками, не будь ее, прошило бы обоих…

– Ты могилы копать умеешь? – спросил Гунтер у заинтересованно разглядывающего труп Курта сэра Мишеля.

– Не рыцарское это дело, – мигом отозвался нормандец.

– Потащили его к краю поляны… – отмахнувшись, приказал Гунтер. По его тону сэр Мишель понял, что для пререканий сейчас не время, и со вздохом слез вниз. Рыцарь взял тело за ноги и довольно неаккуратно стащил с плоскости наземь. Тут он наморщил лоб, вспомнив кое-что важное, и поднял глаза на драконьего владыку.

– А этот… – сэр Мишель указал взглядом на Курта, – он христианин?

– Был… – буркнул Гунтер, – Наверное.

– То есть как это – «наверное»? Не сарацин же! – изумился рыцарь. – Коли христианин, то священника звать потребно и на кладбище хоронить, как и заведено! Он перед смертью исповедовался?

– Ага, по рации… – Гунтер наградил нормандца взглядом, каким обычно смотрят на тех, кого собираются убить на месте, не раздумывая. Потом вспомнились последние слова Курта, уже после появления «харрикейнов», и немец едва сдержал усмешку. Хороша была исповедь. – Грехи ему отпустили…

– А ты откуда знаешь? – заинтересовался сэр Мишель. – Что, тайну исповеди нарушил кто? Непотребство экое!

– Хватит! – рявкнул германец. – Хоронить будем здесь! Сейчас выкопаем могилу и зароем его! А там пусть со своими грехами сам разбирается! – Гунтер понимал, что тело следовало бы оставить, а потом передать военной полиции, чтобы отослали домой, но учитывая донельзя странную обстановку вокруг, решил предать тело земле, а место запомнить. Хотя какая, к бесу, военная полиция, спрашивается? С миром что-то случилось; невероятное и не укладывающееся ни в какие представления событие. «А может, я сейчас лежу в палате военного госпиталя, спеленатый по рукам и ногам или без них вовсе, а дюжие молодцы в белых халатах только и ждут момента, когда спятивший больной едва пошевелится, чтобы вколоть какую-нибудь гадость?»

Взглянув на небо, Гунтер увидал легкие пушистые облачка и вступившее в южный квадрант солнце. Часы показывали без четверти десять по времени Парижа. Видимо, сейчас активность авиации снизилась и в дело вступила береговая артиллерия. До побережья пролива не столь уж и далеко, и в любом случае можно либо услышать грохот канонады, либо увидеть хотя бы несколько самолетов. А вокруг – тишина, только птицы в лесочке поют, заливаются, как всегда…

«Никакой это не тысяча сто восемьдесят девятый год, уж точно, – твердо сказал себе Гунтер, – просто наложились друг на друга какие-то немыслимые ошибки, совпадения, и не удивлюсь, если меня отнесло совсем в другую сторону, чем я предполагаю. Ладно, доберемся до ближайшего поселка, там, надеюсь, хоть один-то человек в здравом уме и трезвой памяти отыщется».

Решив, что сейчас не время для размышлений, Гунтер посмотрел на сэра Мишеля, стоявшего возле тела Курта, склонив голову и сложив руки, и бормотавшего себе под нос молитву. Бесцеремонно ткнув его в бок, Гунтер сплюнул и процедил:

– Потащили.

Он грубовато ухватил тело за ноги, а сэр Мишель, подавив желание вызвать «ангела» на поединок, хотя бы и рукопашный, бережно поднял за окровавленные плечи, и они понесли его прочь от самолета. Гунтер высмотрел у границы луга с перелеском небольшой, но приметный из-за странно искривленного ствола куст орешника и молча кивнул на него.

Взглянув еще раз на солнце, а затем на часы, Гунтер определился со сторонами света и, подыскав подходящую палку, положил ее на облюбованном для могилы Курта месте комлем на восток. Оставив полоумного рыцаря возносить молитвы у тела безвременно почившего унтер-офицера германских военно-воздушных сил, Гунтер направился обратно к «Юнкерсу».

За полтора года службы запасливый Гунтер вместе со своим борт-стрелком, наплевав на строжайшие штабные инструкции по технике безопасности, оборудовал по-своему, на чей-нибудь посторонний взгляд весьма извращенному, вкусу ставший родным самолет. Ну какая разница, если взлетный вес будет на несколько килограммов больше, а полезных вещиц на борту прибавится? Тем более, во времена постоянных передислокаций и смен аэродромов. Конечно, на время проведения инспекций, периодически наезжавших из Берлина, лишние на боевом самолете вещи убирали и прятали, но все остальное время за сиденьями пилота и стрелка-радиста, в самых неимоверных закутках, имевшихся в корпусе, лежали исключительно необходимые предметы. Достаточно вспомнить аварийную посадку в прошлом году, когда едва началась польская кампания – приземлились недалеко от Варшавы, предварительно разнеся в клочья железнодорожный узел к югу от города; сухопутные части тогда еще не подошли, и пришлось отбиваться от неожиданно налетевших польских жандармов. Что пришлось бы делать, не будь в загашнике десятка запасных магазинов к автоматам? А так продержались почти три часа, правда, и поляки не были излишне активны – лишь лениво постреливали из-за деревьев…

И вот сейчас настало время отыскать среди припрятанных полезных предметов небольшую складную саперную лопатку, некогда выменянную унтер-офицером Куртом Мюллером у сдавшихся в плен французов на сигареты. Для того, чтобы она послужила ему лишь однажды, и то на прощание.

– Жаль, лопата одна, – послышался позади голос сэра Мишеля. – И маленькая какая-то, никогда таких не видел… А для чего она такая?

Гунтер не заметил, как сэр Мишель тихонько подошел, уже безбоязненно залез на плоскость и теперь с любопытством рассматривает содержимое ящичка, извлеченного из-за кресла пилота. Слегка поразмыслив и придя к выводу, что полоумный нормандец на сей раз прав, Гунтер, немного порывшись где-то в кабине, извлек на свет божий слегка помятую полевую каску c государственным гербом (где Курт ее стянул, так и осталось неизвестным). Выложив на крыло консервы и ржаные галеты, лежавшие в каске вместе с маленькой флягой, доверху наполненной спиртом, он вручил железный шлем сэру Мишелю, который тут же напялил его себе на голову, быстро сообразив, что это такое.

– Ты мне это даришь? – с надеждой в голосе и расплываясь (считай, впервые с момента их встречи) в радостной улыбке спросил сэр Мишель.

– Вроде того. Будешь этим копать вместе со мной.

Рыцарь помрачнел, снял каску и, пряча ее за спину, пробубнил обиженно:

– Я лучше руками, а такой шлем, он еще пригодится, вот только забрало бы к нему…

– Я сказал копать!!! – сорвавшись заорал Гунтер. – Значит, будешь копать!!!

– А потом ты мне его подаришь? – Сэр Мишель огорченно подумал, что такой замечательный, пусть и не полный шлем вовсе и не годится для рытья могил. Заржавеет небось… Хотя что шлемами только не делают… Вон, сэр Горациус…

Его мысли были прерваны довольно грубым тычком кулака в грудь, и нормандец уныло поплелся вслед за Гунтером, решительно зашагавшим к ореховым кустам.

«Это Господь меня карает, – рассуждал про себя рыцарь. – Все за пьянство, за блуд. Мало что дракон, так теперь еще и этот… этот… наверно, человек, раз крыльев нет, осердился. Нет, не обычный он совсем, может блаженный или даже святой, раз такого громадного дракона сумел укротить. Такая встреча запросто не бывает. Наверно, небеса хотят наставить меня на путь истинный, ко спасению души…»

Копали долго. Солнце перевалило за полдень, когда могила стала достаточно глубокой, а сэр Мишель взмок и утомился. Драконий повелитель пару раз предлагал снять кольчугу, но нормандец настолько привык таскать на себе железо, что сама возможность оказаться без любимой, хоть и старой брони привела его в ужас. Ну и само собой, с похмелья было тяжело дышать, мучило сердцебиение, и каждое движение давалось с трудом.

Наконец безобразная, по мнению Гунтера, яма, которую он почему-то упорно называл могилой, достигла требуемой глубины. К этому времени сэр Мишель выбился из сил окончательно и занимался тем, что из наломанных поблизости веток пытался смастерить хоть какое-то подобие креста.

– Освятить крест бы надобно, да и землю тоже. Непотребство это – хоронить христианина в лесу, как собаку, да без отходной молитвы, – бормотал сэр Мишель, глядя, как Гунтер обшаривает покойника, снимает с сапог какие-то блестящие продолговатые штучки в кожаных чехольчиках, отстегивает с пояса такую же треугольную сумочку, как у него самого, ту самую, из которой он достал гремящий жезл.

– Разве можно отнимать у покойника его вещи? А если они ему понадобятся? – укоризненно покачал головой сэр Мишель.

– Чего? – скривился Гунтер. – Когда понадобятся, где?

– Когда труба Архангела возвестит воскрешение, когда же еще?! – возмутился рыцарь, но тут же с любопытством заглянул Гунтеру за плечо – тот как раз снимал ордена с Курта. – Это что? Зачем?

Гунтер вздохнул, пряча в карман серебряный знак «За Францию» и пару медалек за героизм и что-то там еще в том же духе; кажется Курт получил их после гражданской войны в Испании – он воевал тогда в легионе «Кондор».

– Эти штуки нельзя в могилу класть, – строго сказал он. – Они… их надо родственникам оставлять.

– А, понял! – воскликнул сэр Мишель. – Наследство? Они, наверно, очень дорогие, раз такие маленькие?

– Наподобие, – согласился Гунтер, не желая больше втолковывать этому олуху элементарные вещи, известные любому школяру. – Давай-ка положим его туда.

Он спрыгнул в яму, принял из рук сэра Мишеля тело Курта и уложил его на сырую, неровную землю. Подтянувшись, Гунтер вспрыгнул наверх и сказал:

– Вот теперь можешь нудить свои молитвы, я разрешаю.

Сэр Мишель перетянул перекладину креста оторванным от собственной одежды лоскутом, поднял свое творение над головой – крест получился небольшим, длиной едва с руку. Закрыв глаза и слегка откинув назад голову, твердым ровным голосом он начал читать «Pater Noster», «Ave Maria» и «Credo» на латыни, ни разу не сбившись. Эти молитвы Гунтер знал, но после них нормандец принялся декламировать абсолютно неизвестные ему латинские тексты, которые, судя по немногим понятным словам, были явно духовного содержания.

«Точно, у француза сдвиг в мозгах на религиозной почве, – подумал Гунтер. – Вот и объяснение, отчего англичане у него в „крестовый поход“ пошли… И почему мне надо было исповедаться. Ладно, такие психи не опасны. Пусть себе ходит да молится, главное, чтобы вывел меня к людям. Скорее всего, мы сейчас в Кальвадосе или Приморской Сене, и тут недалеко река или, на худой конец, Кан или Алансон».

Погрузившись в расчеты своего возможного местоположения, Гунтер как-то пропустил момент, когда блаженный француз, все еще лопоча что-то на латыни, принялся зарывать могилу. Делал он это не в пример резвее, чем до того выкапывал ее. Гунтер в погребении почти не участвовал, ограничившись традиционными тремя горстями земли. Вскоре возле куста орешника возвышался небольшой свежий земляной бугорок с воткнутым в него кривоватым крестом из двух палочек, связанных обрывками ткани.

– Ну ладно, дело сделано. Пошли.

Сэр Мишель помедлил немного, потом сорвал пучок медуницы и положил на могилу. Гунтер только сплюнул и, сунув руки в карманы, размашисто зашагал к самолету. Рыцарь последовал за ним, охваченный внезапным страхом, будто загадочный человек сейчас оседлает дракона и улетит туда, откуда он явился, возможно, только для того, чтобы предать земле тело своего друга или оруженосца.

– Слушай, прежде чем покинуть меня, скажи хоть свое имя, – сказал он, поравнявшись с Гунтером. Тот вдруг остановился, повернулся к нему и ответил:

– А с чего ты взял, что я собираюсь тебя покинуть?

– Не знаю, – пожал плечами сэр Мишель. – Я подумал, ты идешь к своему Люфтваффе, чтобы улететь.

– Да не могу я улететь, при всем желании! Бензин кончился. – Слово «бензин» ему пришлось сказать по-немецки, за неимением эквивалента на норманно-французском.

– Бьен-зин? – повторил сэр Мишель. – А что это?

«Это уже чересчур! Не знать, что такое бензин?! Из какого захолустья он вылез?»

– Ну вроде вина. М-м, дракон его выпьет и полетит. А без него не может. Ясно?

– Ясно. Отдохнуть ему надо, а я думал, помер он. А яму для дракона у меня нет уже сил копать… Все.

Гунтер тяжело вздохнул и, вспомнив первый вопрос сэра Мишеля, сказал:

– Кстати, зовут меня Гунтер фон Райхерт.

Сэр Мишель произнес имя драконьего владыки несколько раз одними губами, словно пробуя его на вкус, потом поморщился и все-таки попытался сказать это вслух:

– Гун-тьер… вон Рахер… Нет, это никуда не годится. Мне такое никогда не выговорить.

– Ну и что? – удивился Гунтер. – Мне-то какое дело до этого? Неужто ты думаешь, что я буду менять имя только из-за того, что ты язык на нем сломаешь?

– Конечно! – воскликнул сэр Мишель. – А как же? Ну не звать же мне тебя «эй ты, сэр!».

Гунтер в очередной раз не смог сказать ничего умного в ответ, сраженный железной логикой придурочного француза.

– Да, действительно… Ну придумай что-нибудь.

– А второе имя у тебя есть? При крещении обыкновенно дается два имени!

– Есть. Полностью меня зовут Гунтер-Иоганн.

Он развернулся и направился к самолету, а сэр Мишель, поглощенный поиском подходящего имени для своего нового знакомого, поплелся позади.

Гунтер же думал о том, как бы получше спрятать самолет, чтобы с воздуха в глаза не бросался да и не всякий вышедший на поляну человек мог его заметить. «Отогнать его к самому краю поляны, вон в ту лощинку, например, прикрыть ветками сверху. Жаль, сетки камуфляжной нет, да и черт с ней! Все равно прятаться недолго, свои неподалеку должны быть. Вот только бензин… гм, «вино для дракона» раздобыть. Надо этого недоумка предупредить, чтоб не пугался, а то еще под колеса полезет или чего доброго под винт сунется – такой может… В кабину, на Куртово место, его посадить что ли? Там разберемся». – Гунтер забрался в кабину, оценив, насколько непривычно сидеть без куртки или комбинезона. Так, бензина шестьдесят литров, масло – в норме, но тоже маловато… Остальное вроде в порядке – стоит удивиться, что английские пули не причинили машине заметного вреда. Бедный Курт, как ему не повезло! Это ж надо было оказаться на пути пуль сумасшедшего англосакса; ведь тот ублюдок с «Харрикейна» бил наудачу, в воздух палил. Так недолго и фаталистом стать…

Гунтер бросил взгляд на стоящего у крыла сэра Мишеля и увидел, как его хмурое, сосредоточенное лицо осветила лучезарная улыбка, нормандец взмахнул рукой и, точно первую фразу оды, произнес нараспев:

– Говоришь, Иоанн?

– Чего? – наморщил лоб германец, которого сэр Мишель сбил с мысли своим возгласом.

– Твое второе имя – Иоанн?

– И-о-ганн, – четко сказал немец.

– На нашем наречии «Жан»? По-английски значит – Джон?

– Наверно, так. – Гунтер никак не мог понять, к чему клонит рыцарь.

– В Англии сейчас правит принц Джон, – как бы невзначай сообщил сэр Мишель. – Брат короля Ричарда.

«Опять за свое!» – простонал про себя Гунтер, а вслух сказал:

– Может, все-таки король Георг?

«Не разбирается он в наших делах, путается, бедняга. Оно и понятно…» – подумал сэр Мишель и, надсаживаясь, прокричал:

– Ты хочешь, чтобы тебя звали по-нашему?

– Ну?

– Иоанн – Джон! А по-доброму – Джонни!

«Пресвятая дева! – Гунтер устало откинулся на спинку кресла, приложив ладонь к лицу. – Ладно, побуду немножко Джонни, раз ему так хочется, от меня не убудет».

– Валяй, зови «Джонни». Сэр… Мишель, можно просто «сэр». По-доброму?

– А как же! – с готовностью отозвался тот. – Можно «сэр», можно «сэр рыцарь», я не обижусь. Слушай, а ты сам-то дворянин?

– Дворянин… – проворчал под нос Гунтер и подумал: «Папенька из благородных, даже в родстве с герцогом Дармштадтским. А у нас в Райхерте долго ходила легенда, будто прапрабабушка спуталась с самим Генрихом де Валуа и понесла от него прадедушку. Если так, то во мне есть кровь французских королей и германских курфюрстов… Конечно, дворянин».

– Дворянин, дворянин! – скрывая улыбку, прокричал Гунтер. – Даже родственник Валуа, таких не знаешь, случайно?

– Знаю! – просиял сэр Мишель. – У них еще золотые лилии на лазурном поле в гербе! А какой у тебя герб? Тоже с лилиями? Красиво, должно быть!

– Другой, – отрезал Гунтер и подумал: «Этого придурка все-таки надо посадить в кабину. Как есть под винт залезет!» – Эй, сэр, а ну, залезай на крыло!

Сэр Мишель уже почти без опаски, но довольно неуклюже вскарабкался на плоскость и с любопытством заглянул в кабину.

– А что это у тебя тут?

– Всякие… Штуковины! Они нужны, чтобы я мог повелевать Люфтваффе.

– А-а-а… – с понимающим видом протянул сэр Мишель.

– Вроде глаз и ушей, – пояснил германец, изо всех сил пытаясь не расхохотаться. И потом, «сэр рыцарь» выглядел исключительно потешно в грязной, съехавшей на затылок пехотной каске с маленьким имперским орлом на боку.

– А где у него рот? – тут же спросил нормандец, подозрительно оглядывая «Юнкерс».

– Закрыт, потому и не видно, – не вдаваясь в подробности, сказал Гунтер. – И без моего приказа он его не откроет.

Немец, в который раз вздохнув и отчетливо представляя себе всю абсурдность ситуации, вылез из кабины, взял сэра Мишеля за плечо, подвел к месту бортстрелка, затем, выудив откуда-то грязную промасленную тряпку для протирки пулемета, привел немного в порядок сиденье Курта («Бывшее…»– скользнула мысль) и указал на него рукой. – Полезай туда, покатаю.

– Может, не надо? – мигом скис сэр Мишель, озираясь в надежде отыскать пути к бегству. Рыцарь решил, что кровожадный Люфтваффе сделает с ним то же, что и с погребенным человеком. И будут две могилки рядом… Если вообще найдется что хоронить!

– Я сейчас разбужу… дракона, чтобы он перешел на другое место и спрятался. – Гунтер давился со смеху, представляя себя, уговаривающего помешанного, со стороны. – А если ты будешь стоять рядом, Люфтваффе тебя покусает. Может и до смерти.

«Нет, не жить мне на свете! Внутрь залезу – съест. Снаружи останусь – покусает. Бежать бы надо отсюда. Да разве убежишь от дракона?» – думал сэр Мишель, слушая Гунтера.

Тот невозмутимо продолжал:

– Единственное безопасное место – внутри, – гнул свое германец. – Того, кто под защитой этого… – он указал взглядом на откинутый фонарь кабины, – этого прозрачного колпака, дракон не тронет. Понял?

Сэр Мишель, вспомнив наконец, что благородному рыцарю трусить не пристало, решился и обреченно полез через борт в залитую присохшей кровью драконью глазницу. Усевшись в кресло и терпеливо дождавшись, пока Джонни застегнет какие-то ремни, перетягивающие грудь и прижимающие к сиденью, а также щелкнет непонятной штучкой на странного вида длинном железном инструменте, торчащем из глазницы в сторону хвоста дракона (Гунтер ставил оружие на предохранитель, чтобы «благородный сэр» в цыплячьей панике не схватился за пулемет и не принялся палить в белый свет, как в пфенниг), сэр Мишель обдумывал, как покуртуазнее задать следующий вопрос, но так ничего не надумав, брякнул прямо:

– Послушай, а того… погребенного, чем его убило?

– Другой дракон напал, – хмыкнул Гунтер.

«Неужели драконов настолько много, что они запросто встречаются в небесах и устраивают там драки? Но почему тогда я никогда не видел ни одного? Может, они летают очень высоко и их не видно?»

Сэр Мишель некоторое время смотрел на пулемет, теряясь в догадках, что бы это могло быть, и вдруг его осенило.

– Слушай, Джонни, а вот те штуки, которыми убило твоего… оруженосца, это зубы другого дракона?

– Ну? – Гунтеру даже интересно стало: что новый знакомый еще придумает.

– А эта палка, – рыцарь покосился на пулемет и продолжил восхищенным шепотом, сам удивляясь своей догадке, – она мечет зубы дракона?..

После этой фразы сэр Мишель затих, зачарованно глядя на оружие, которое казалось ему божественным чудом, дарованным небесами христианам. У сарацинов такого точно нет! Мозг, избавившись от тяжкого груза похмелья, усиленно заработал: «Так, Джонни сказал, что не собирается меня покидать. А что если мне удастся уговорить его пойти со мной в Святую Землю? Там мы вдвоем, точнее втроем, с Люфтваффе, присоединимся к воинству Христову и поможем христианским королям очистить Святую Землю от проклятых сарацинов! Вот это да!» Он зажмурился, погрузившись в мечты.

Гунтер, перестав обращать внимания на бредни нормандца, убедился, что его новый приятель привязан накрепко и ведет себя тихо, закрыл фонарь задней кабины, а потом забрался на свое место.

То, что произошло потом, сэр Мишель не любил вспоминать, так как перетрусил самым непотребным образом. Люфтваффе несколько раз чихнул, просыпаясь, потом мелко задрожал, и в уши рыцаря ворвался драконий громоподобный рык.

«Неужели меня возьмут живым на небо? – пронеслась шальная мысль в гудевшей голове сэра Мишеля. – Ой, а вдруг архангел Михаил меня в рай не пустит, ибо грешник я великий?.. Как же я тогда на землю вернусь, если Джонни с Люфтваффе не согласятся отвезти меня обратно?»

Однако сэр Мишель видел, что лететь дракон пока не собирается, а просто медленно ползет по полю в направлении перелеска, явно намереваясь спрятаться там. Небольшой участок поля, с трех сторон окруженный деревьями, по мнению Гунтера, был идеальным укрытием. Конечно, загнать «Юнкерс» в эдакую лощинку так, чтобы ветви деревьев не попали под винт и стволы не задели плоскости, было почти ювелирной работой, но, как ни странно, Гунтер справился с этим без особого труда, остановив машину почти в полуметре от густых зарослей крушины. Ветви низко пригнулись к земле под воздушным вихрем, созданным вращающимся винтом, поднялся маленький смерч сухих листьев, травинок, каких-то лепестков. Наконец лопасти остановились, двигатель заглох, точно задохнулся, и машина замерла.

– Напугался? – улыбнувшись, спросил Гунтер сэра Мишеля, когда помогал ему выбраться на крыло. У бедняги не гнулись ноги от пережитого ужаса, а лицо было мертвенно-бледным.

– Вовсе и нет, – зябко лязгая зубами, ответил нормандец. Какой же рыцарь признается, что ему было страшно? – А я мыслил, полетит дракон…

– Он передумал. Решил не мозолить глаза лишний раз. – Лицо Гунтера снова омрачилось. Две проблемы решены: самолет худо-бедно спрятан, и Курт обрел вечное упокоение. Теперь оставалось отыскать людей («сэр рыцарь» – не в счет). А на часах уже два пополудни. Будет удачей, если к вечеру получится связаться с французскими (ну или германскими) властями, а лучше – со штабом дивизии. Там наверняка зачислили 77-ю машину в пропавшие без вести или в погибшие. Вот интересно: сколько англичане успели сбить наших самолетов за прошедшее утро?

Вопрос не менее насущный – что следует взять с собой? Безусловно, оружие, консервов немножко. Хотя зачем брать консервы? Всяко неподалеку есть поселок или на худой конец чей-нибудь дом. В северной Франции сохранилось великое множество старых дворянских гнезд. Правда неизвестно, как их обитатели отнесутся к офицеру германской армии; остается надеяться, что посадка все-таки состоялась на оккупированной территории и французы примут «завоевателя» не в распростертые объятия, конечно, но выгнать не посмеют и позволят поесть, отдохнуть да связаться со своими. Больше-то от них ничего и не требуется.

«Какая, к дьяволу, „оккупированная территория?“» – настойчиво всплыла из самых дальних глубин сознания насильно отогнанная мысль. – Ты же четко видел, что вокруг нет никаких городов, дорог, да и, пролетая над Ла-Маншем, не заметил ни единого корабля. И теперь ты надеешься отыскать телефон? А вдруг действительно ближайший телефон в семистах пятидесяти годах отсюда и не этот рыцарь сошел с ума, а ты сам? В общем, будь что будет…»

Пока Гунтер размышлял, очухавшийся сэр Мишель с глуповатым видом, полураскрыв рот, разглядывал самолет, обходя его со всех сторон. Рыцарь дергал за лопасти винта, похлопывал ладонью по обтекателям шасси и приговаривал себе под нос:

– Хороший, Люфтваффе, умный. Спрятался – и не шелохнется.

Потом сэр Мишель залез под брюхо «Юнкерса», некоторое время ползал там, и вдруг оттуда послышалось удивленное присвистывание.

Гунтер, встрепенувшись, нагнулся и увидел, что сэр Мишель, скорчившись, разглядывает штангу бомбосбрасывателя, удерживавшую так и не использованную бомбу SC-500. Заговорщицки посмотрев на германца, рыцарь подмигнул и поманил его к себе пальцем. Гунтер обреченно полез под самолет, поняв, что сейчас предстоят очередные объяснения, и подумал: «Господи, вот счастливый человек – не знает, что такое бомба!»

– Джонни, а я понял, что это такое! – с хитрой улыбочкой сказал сэр Мишель, кивая в сторону черного вытянутого снаряда. – Я правильно подумал, а?

Гунтер некоторое время соображал, на лице его попеременно отразились недоумение, потом изумление, и наконец он, хлопнув себя ладонями по коленям, опустился на траву, затрясшись от хохота. Сэр рыцарь тихонько фыркал под нос.

– Да, ты совершенно прав… – выдавил наконец из себя германец, когда приступ смеха понемногу прошел. – И ты не сумасшедший – у помешанных нет чувства юмора… Ну хорошо, вылезай отсюда, сэр, пойдем поищем какую-нибудь деревню или город.

– А чего искать-то? – Сэр Мишель выбрался из-под самолета, огляделся и протянул руку к югу. – Вон там дорога, она ведет от Руана к Анжу…

«Ну наконец-то! Появились знакомые названия, – возликовал Гунтер. – Все же мы приземлились недалеко от своих!»

Сэр Мишель тем временем продолжал:

– Тут рядом деревня Сен-Рикье, а неподалеку замок сэра Бреаля, нашего вассала. А если хочешь, можем пойти к моему папеньке, в Фармер, завтра к утру доберемся.

– Пошли сначала в деревню, – рассудил Гунтер. Достав из кабины автомат и несколько полных магазинов, он направился к своей одежде, валявшейся комком в том месте, где ее бросил рыцарь. Несмотря на очевидный идиотизм ситуации, германцу стало интересно узнать, что же этот человек называет «замком» и кого считает бароном. Не исключено, что новоявленный Дон Кихот притащит его к какому-нибудь хлеву, вытащит оттуда самого толстого борова, поцелует ему копытце или ухо и представит – вот мой папенька. А если выведет свиноматку, то не будет удивительным, если она окажется Дульцинеей Тобосской. Все это, конечно, детские забавы, но в конце концов, вдосталь насмотревшись на самую настоящую войну, хочется иногда забыться. Хоть так… Пусть парень напридумывал кучу несуразностей, не относящихся к реальности, начитавшись Вальтера Скотта или Стивенсона, но почему бы и не подыграть ему? Разве он сам до войны не зачитывался в отцовской библиотеке рыцарскими романами, не сражался с приятелями на деревянных мечах и, надев самодельные жестяные шлемы, изображал то Зигфрида, то Беовульфа? Эх, жаль, отец не разрешал играть с теми умопомрачительными доспехами, что стояли в парадном зале Райхерта…

Одеваясь, Гунтер с неудовольствием отметил, что сэр Мишель, стаскивая с бессознательного «ангела» рубашку, не удосужился расстегнуть пуговицы, а просто стянул ее через голову – и вот результат: на форменной белой рубашке недосчитывается нескольких пуговиц. Счастье, что китель в порядке.

Погода была теплая, и брать с собой тяжелую летную куртку не хотелось. Гунтер, еще раз решив прибегнуть к помощи нормандца, отдал ему куртку, сказав бросить в кабину, то есть в глаз дракона (ему будет не больно, и кроме того, Люфтваффе спит). Рыцарь посмотрел удивленно – с какой это, мол, стати мне, благородному сэру, бегать по поручениям ровно оруженосцу, – но ничего не ответил, решив лишний раз посмотреть на дракона вблизи.

На Алансонскую дорогу из лесу вышли двое. Один, ростом пониже, со светлыми вьющимися волосами до плеч, облаченный в видавшую виды кольчугу, из-под которой торчала грязной бахромой изношенная одежда, в потертые заплатанные кожаные штаны, заправленных в мягкие замшевые сапоги; на широком поясе красовались пустые простенькие ножны от короткого меча и привязанная за ремешок полевая пехотная каска. Второй – повыше, рыжий, коротко стриженный, в серо-сизой летной форме офицера германских ВВС, с автоматом, висящим спереди; руки его, полусогнутые в локтях, покоились на оружии. Позолоченные часы на левом запястье поблескивали в солнечных лучах.

Стрелки показывали три с четвертью по меридиану Парижа. Тринадцатый день августа тысяча сто восемьдесят девятого года от Воплощения Христова клонился к закату.

Глава третья

Неправильное Средневековье

По обе стороны пыльной дороги, уходящей вперед плавными петлями, тянулись сочные луга, их сменяли небольшие прозрачные рощицы; вокруг, насколько мог видеть глаз, тянулись цепи холмов, поросшие лесами, а на самом горизонте чуть виднелись голубоватые вершины невысоких гор – их призрачные силуэты были словно набросаны акварелью. Казалось бы, привычный деревенский пейзаж, но Гунтер сразу же заметил в нем нечто необычное, противоестественное. Поначалу он никак не мог поймать это ощущение, разгадать, что же странного в темной зелени лесов, блеклой знойной дымке над травой, ровным густым ковром расходящейся от дороги. И наконец понял. Не было асфальтовых дорог, серебристых нитей железнодорожного полотна, исчезли куда-то аккуратные каменные и деревянные домики хуторков, привычных для нормандского пейзажа, вместо них кое-где толпились кучками, точно грибы, небольшие глинобитные избушки, по самые окна вросшие в землю, крепкие и неказистые, крытые соломой. Далеко, километрах в трех-четырех, на одном из лесистых холмов Гунтер углядел замок. Ему не раз доводилось видеть подобные строения – заботливо отреставрированные, со свежевыкрашенными башенками, – но вид этого строения чем-то подсказал ему, что стен не касались руки современных каменщиков и реставраторов. Замок выглядел старым, грубые нетесаные камни потемнели, обветрились; над одной из башен развевалось знамя с неразличимым из-за расстояния гербом.

Позади послышался конский топот и поскрипывание колес. Гунтер обернулся и увидел, что их нагоняет повозка, высоко нагруженная сеном. Крупная гнедая лошадь, плавно поводя лоснящимися округлыми боками, упруго печатала шаг, высоко поднимая сильные ноги, грызла удила, трясла гривой – будто бы рисовалась, без труда влача за собой телегу. Под стогом сена, высившимся точно небольшой дом, сидел крестьянин – рослый мужик лет тридцати – тридцати пяти, эдакий здоровяк с льняными космами, подстриженными вкривь и вкось, как ножом отхваченными, такой же бородой, в которой вдобавок запутались стружки, травинки, какой-то лесной мусор. На голову была нахлобучена бесформенная войлочная шляпа, а вся одежда селянина состояла из широкой грязно-серой полотняной рубахи и таких же штанов, засученных до середины голени. Расслабленно покачиваясь в такт тряской повозке, он небрежно придерживал в руках поводья, предоставив лошади самой выбирать дорогу.

Поравнявшись с путниками и распознав в одном из них благородного рыцаря, возница натянул повод, после чего лошадь, недовольно встряхивая гривой, побрела вровень с людьми. Ленивым движением крестьянин стащил с головы шапку и чуть наклонился вперед, после чего вперил небесно голубые глаза в Гунтера, с простецким нахальством оглядывая его с ног до головы. Тот же, почувствовав легкое раздражение от столь бессовестного любопытства, нагло выговорил на простом немецком языке:

– Ну что смотришь, детина? Никогда не видел германских солдат?

Крестьянин выпрямился, пожевал губами и сдвинул брови – ни единого слова он не понял, но догадался, что господин в странной одежде сердиться изволит. На всякий случай возчик спросил густым басом:

– А? Что вы сказали, ваша милость?

«И этот на норманно-французском лопочет… – ошалело подумал Гунтер. – Сговорились они, что ли? Или у них тут эпидемия? Хотя, насколько мне известно, с ума сходят поодиночке, разве только гриппом все вместе болеют».

Неожиданно встрял сэр Мишель. Рыцарь гордо выпятил грудь, задрал подбородок, грозно нахмурившись, метнул гневный взгляд на селянина и рыкнул низким голосом:

– Проезжай! С каких это пор низкорожденные тревожат благородных расспросами? И начинают первыми разговор?

Крестьянин чуть вздрогнул, быстро посмотрел вправо-влево, точно опасаясь увидеть целый отряд дворян, высланных на усмирение невежи, и тихонько пробубнил:

– Я у сэра Бреаля арендатор, сено везу вот…

– Ну и дальше что? – надменно произнес сэр Мишель, разжигая в себе гнев. Однако крестьянин, вовремя почуяв неладное, стегнул лошадь вожжами, и кобыла резвой рысью припустила вперед по дороге. Гунтер увидел, как несчастный мужик оглянулся назад из-за стога и подхлестнул лошадь. Сэр Мишель, подняв носком сапога облачко пыли, привычно пошарил по ножнам, отыскивая рукоять меча, но, вспомнив о событиях минувшей ночи, тяжко вздохнул, пробормотав:

– Никакого сладу нет с этими мужланами…

– А что такое? – не понял Гунтер. «Крестьянин как крестьянин, а на мою одежду у всех… э… нормальных французов реакция нехорошая.

Вот интересно, а почему мужик разглядывал меня, будто пугало, хотя одежка моего спутника куда более экстравагантна? Или мой проводник – известный в округе деревенский дурачок, и обращаются с ним по правилам его игры – поклонились, испугались, рыцарь как-никак… Ха!»

Сэр Мишель, презрительно глядя вслед удаляющемуся возу, стоял между колеями на упорно пробивавшихся сквозь утоптанный грунт пыльных стебельках спорыша, чуть расставив каблуки и засунув большие пальцы за пояс. Малость помолчав, он серьезно глянул на Гунтера, сплюнул и объяснил:

– Ладно если бы холопы все до единого под рукой дворян были, а арендаторы, скоты эдакие, сами свободны и себя едва не вровень с господами ставят! Ну где это видано, чтобы виллан первым заговорил с рыцарем?

Гунтер улыбнулся углом рта, меряя взглядом сэра Мишеля. Выглядел тот при ярком солнечном свете вовсе не как доблестный рыцарь с книжной картинки – те чистенькие, в сверкающих доспехах, а коли нет таковых, в парчовой или шелковой одежде с иголочки. Как же иначе – золота-то у благородных было завались, куры не клевали! А этот?.. Хорошо если кольчуга не расползется, будто шерсть, поеденная молью. А портки, простите, где и в чем можно так вымазать? И вообще, где француз разжился подобным матерьяльчиком? О том, что творится под кольчугой, и думать не хотелось.

– Пойдем дальше, – твердо сказал Гунтер. Сейчас они стояли почти на вершине небольшой возвышенности, с которой открывался отличный обзор на все окрестности, километров на десять, а то и больше. – Вон там деревня. – Сэр Мишель кивнул вниз. И правда, чуть правее, примыкая к лесу, виднелось скопище домиков и невысокая колокольня церкви. Полоска дороги проходила как раз мимо, а далее убегала к синевшим вдали цепям пологих гор. Гунтер их опознал сразу – Нормандская возвышенность, за ней, к югу, и расположены Анжу и Майен.

Уже на подходе к деревне германец вновь почуял неладное. Судя по всему, телефона в поселке не было, более того, отсутствовали даже обязательные что для Германии, что для Франции или любой иной страны цивилизованной Европы столбы линии электропередачи. Потом началось вовсе необыкновенное: позади вновь послышался конский топот, но обернувшись, Гунтер увидел не сытую крестьянскую лошадь, а трех коней, похожих на арабских – двух вороных и одного серого в яблоках, несшихся во весь опор. Всадники нагнали германца и сэра Мишеля, вихрем пронеслись мимо, подняв облако пыли. Однако Гунтер сумел рассмотреть, что одежда их была более чем странной для середины двадцатого века – кожаные короткие камзолы, широкие пояса, круглые то ли шляпы, то ли береты с золотыми, наверное, пряжками и длинными узкими перьями. И у каждого о правое бедро бились ножны, но не пустые, как у полоумного нормандца, – явственно блеснули гарды мечей, богатых, украшенных камнями. Всадники карьером унеслись к деревне.

– Королевский бейлиф поехал, с сержантами, – как бы невзначай бросил сэр Мишель. – Видать, в Сен-Рикье стряслось чего, разбираться будут.

– Кто проехал? – медленно переспросил Гунтер, пристально глядя на сэра Мишеля. Тот опять ощутил смущение от пронзительного взгляда своего попутчика, опустил глаза и тихо повторил:

– Бейлиф. Королевский. Сэр Аллейн д’Эмери, – помолчал и добавил: – Он папин друг и даже немножко родственник. Его два месяца назад утвердили бейлифом нашего графства господин де Лоншан, канцлер Англии. А ты не знал?

– Не знал, – мрачно кивнул Гунтер.

– Он тебе не понравился? Зря. Сэр Аллейн – добрый христианин и настоящий рыцарь.

– Поэтому и не понравился, – буркнул Гунтер. – Давай топай, добрый христианин, до деревни еще не меньше получасу тащиться. У нас-то лошадей нет. И машины тут не ходят.

– Кто не ходит? – склонил голову набок рыцарь и приподнял брови.

Гунтер вздохнул и широко зашагал вниз по дороге. Ну не объяснять же болвану про двигатель внутреннего сгорания? Сэр Мишель немного поотстал, озадаченный новым словом, попытался самостоятельно найти ему объяснение и подумал, что «машьина» – это наверно тоже что-то наподобие дракона, может даже самка. Утвердившись в сем заблуждении, он нагнал Гунтера, дернул за рукав и выпалил:

– А у Люфтваффе твоего есть Машьина?

– Есть, – кивнул Гунтер. – Внутри.

Сэр Мишель замолк, пытаясь сопоставить свою догадку с ответом Гунтера. Ничего путного не выходило, и он решил, что неправильно понял слово. Ну как же самка может сидеть внутри самца? А в том, что Люфтваффе именно мужского пола, сэр Мишель не сомневался – подтверждение тому видел своими глазами. Так что же такое «машьина»?

Дорога входила в пшеничные поля, тянувшиеся далеко за деревню, к подножию холмов. Спелые колосья слегка покачивали тяжелыми, налившимися головками, с некоторых уже начало осыпаться золотистое зерно. Сэр Мишель сорвал колос, растер его между ладонями, сдул шелуху и бросил несколько зерен в рот.

– Хочешь? – Он протянул руку, предлагая Гунтеру крупные спелые семена. Тот взял немного, разжевал. Хорошо знакомый с детства мучнистый вкус, слегка отдающий травой…

– Вкусно? – улыбнулся рыцарь, и Гунтер кивнул:

– Да. Слушай, сэр, может ты голодный?

У сэра Мишеля и на деле слегка разыгрался аппетит. Тяжкое похмелье наконец отпустило его, и в желудке, разбуженном вкусом пшеницы, негромко заурчало.

– Придем в деревню, как ее – Сен-Рикье? – пожуем чего-нибудь, – пообещал Гунтер, перехватив хмурый взгляд сэра Мишеля.

– У меня денег нету, – сказал рыцарь.

– Ну и что? – ответил Гунтер, продолжая делать вид, что верит нормандцу. – Ты же благородный – обязаны накормить, а то велишь всех высечь.

– Нельзя, – серьезно проговорил сэр Мишель. – Это лен сэра Бреаля, и меня они за хозяина не почтут. Выгнать, конечно, не выгонят, но и кормить задаром не станут.

Гунтер, перебросив автомат на плечо, залез во внутренний карман кителя, потом пошарил в карманах бриджей и извлек на свет неведомо как завалявшиеся там несколько серебряных монет в две марки. Между прочим, берлинской чеканки, 1938 года.

– Держи, на пропитание благородному рыцарю, – усмехнулся Гунтер, кидая сэру Мишелю монетки. Тот ловко словил их, мельком глянул, но тут же зажал в кулаке и, сдвинув брови, посмотрел на Гунтера. – Подачки не беру, не пристало это рыцарю и сыну барона…

– Какие подачки? – поморщился германец. – Ты же мне помогал, вот тебе вознаграждение! – и, недолго подумав, добавил: – Ибо написано: «Просите и дано будет вам». У Матфея, верно?

– Верно, – подтвердил сэр Мишель. – Но я же не просил!

– Да ну тебя! Сам не можешь разобраться в своих рыцарских приличиях-неприличиях, так молчи уж, когда тебе добро делают!

– Ла-адно, – протянул рыцарь, оставшийся, правда, довольным. Денежки не очень увесистые и чеканки неизвестной, но на эль да кусок мяса с кашей вполне хватит. А больше-то ему и не нужно, привык уже. Сэр Мишель раскрыл ладонь и взял двумя пальцами монетку, решив рассмотреть ее поподробнее. С одной стороны была выбита цифра сарацинского начертания «два», окруженная лавровыми и дубовыми листьями, под нею виднелись такие же маленькие циферки 1938, а вот оборотная сторона заставила рыцаря призадуматься. Подобного герба сэр Мишель прежде не видел: широко раскинувший крылья геральдический орел восседал на туго сплетенном венке, внутри которого красовался символ солнца. Однако лучи его были повернуты не как положено, а противосолонь, что означало «ночное» Солнце, катящееся по внутренней стороне нижнего неба. Похожие солнечные символы сэр Мишель видел в гербах некоторых рыцарей из Британии, в основном у валлийцев или ирландцев. Но там лучи древнего знака солнца были направлены в правильную сторону…

Вокруг герба по ободу монеты тянулась надпись необычными фигурными буквами, которую нормандец поначалу и не сумел разобрать. Но некоторые знаки стали понятны – это были латинские буквы, пусть и излишне вычурные. Попробовав монету на зуб и поцарапав ногтем, рыцарь окончательно убедился, что она настоящая, из простого и высокопробного серебра. Значит, приобрести на нее еды вполне возможно.

– Слушай, Джонни, – повернулся сэр Мишель к Гунтеру, – а где такие деньги чеканят?

Сэр Мишель посейчас пребывал в убеждении, что Гунтер вместе с Люфтваффе явились в Нормандию из неких горних обителей, приближенных к недостижимым простым смертным царствам – раю, или, на худой конец, чистилищу. Но не могут же, – рассуждал сэр Мишель, – там делать свои деньги? Ну что, скажите, можно купить на серебро в чистилище? Пузырек с благовониями?..

– Это наши, немецкие монеты, – лениво ответил Гунтер. – В Германии их делают.

Тут сэр Мишель споткнулся от неожиданности о валявшийся возле края дороги булыжник, спрятавшийся в широких листьях мать-и-мачехи. Джонни ему еще не говорил, откуда он пришел и что там раньше делал. – А ты в Германии… кто? – осторожно поинтересовался рыцарь. Это надо же, оказывается повелитель дракона родом из земель христианских. Да еще и лежащих не столь далеко. – Я хочу сказать, кто ты у себя в стране? Барон, да? Или может быть даже граф или герцог?

– Не герцог, это точно, – отозвался Гунтер, – А вообще-то я военный. Разве ты не понял еще?

– Так. – Сэр Мишель погладил ладонью лохматый затылок, соображая. Больше всего он боялся снова сказать невпопад. – Дворянин, военный… Значит, рыцарь?

– Нет, не рыцарь. Просто солдат.

– Ясно, – с облегчением вздохнул сэр Мишель и улыбнулся, – теперь я понял. Ты – оруженосец, еще не принявший рыцарского посвящения.

Гунтер закатил глаза, проворчав под нос неразборчивое немецкое ругательство. Дурацкая болтовня нормандца его уже здорово утомила. Пытаясь не слушать сэра Мишеля, пустившегося в малопонятные рассуждения о тонких различиях меж благородным рыцарством и не менее благородными, но все же стоящими ступенькой ниже оруженосцами, Гунтер с интересом оглядывал пшеничное поле. Здесь, ближе к деревне хлеб уже стали убирать – среди колосьев виднелись фигуры жнецов в простых холщовых одеждах. Мужчины срезали пучки колосьев и кидали их по левую руку, а шедшие позади женщины и дети выбирали ядовитые стебли пикульника, василька и прочих сорняков и ловко увязывали снопы. Прямо как на картинах фламандских художников…

Слева потянулся лужок, сбегавший к дороге. На нем паслось небольшое стадо бурых коров, часть из них лежала в густой высокой траве, монотонно двигая челюстями, остальные лениво переступали, пощипывая сочные стебли. Между ними резвились два подросших бычка – бегали друг за другом, бодались, взбрыкивая и мотая лобастыми головами со смешными мохнатыми бугорками рогов. Здесь же бродило десятка с два овец, несколько подобрались к самой дороге и разноголосо заблеяли при виде людей. Гунтер разглядел пастуха – он поднялся, снял шапку, такую же, как у проезжавшего недавно крестьянина, и отвесил поклон. Сэр Мишель легонько кивнул головой и прошествовал мимо овец да застывшего со шляпой в руке пастуха, надменно задрав подбородок.

«Ну петух!» – фыркнул про себя Гунтер и помахал крестьянину рукой. Тот снова поклонился, на этот раз специально ему.

– …так неужто император Фридрих Рыжебородый стал такие странные монеты делать? Эвон, буквы непонятные… не совсем понятные… – вслух рассуждал сэр Мишель. – И зачем это германскому императору нужно? Джонни, а много у вас на эти деньги можно купить?

– На выпивку хватило бы… – признался Гунтер, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке. По небу плыли легкие кучевые облачка, солнце палило нещадно, и германец подумывал уже о привале где-нибудь в тени. До деревни было совсем недалеко, и решив, что отдохнет там, Гунтер прибавил шагу, поторапливая сэра Мишеля. Тот, решив наконец, что рассмотрел серебряные марки во всех подробностях, спрятал их за пазуху и успокоился.

– Слушай, Джонни, ты хотел бы стать когда-нибудь рыцарем? – Сэр Мишель живо представил себе Гунтера на коне, при кольчуге и длинном копье.

– Раньше хотел, – ответил Гунтер, вспоминая детские мечты. «Сейчас он предложит посвятить меня в рыцари или в крестовый поход, чего доброго, позовет» – усмехаясь про себя, думал германец.

– Я мог бы посвятить тебя в рыцари, – гнул свое сэр Мишель, – но для этого ты должен доказать мне, что достоин такой великой чести…

«Не пойму, чего он добивается?» – промелькнуло в голове Гунтера, тем временем нормандец продолжал:

– Ты должен будешь носить мое оружие, чистить доспехи, прикрывать меня сзади в бою… А за это, если окажешься достоин, станешь однажды рыцарем и сможешь сам завести себе оруженосца! – закончил сэр Мишель, останавливаясь в тени большого дуба, растущего на самой границе деревни. – Ну что, передохнем здесь?

Гунтер молча уселся на траву, прислонившись к мощному стволу дуба. Сэр Мишель пристроился рядом, поглядывая на германца – что скажет он на его заманчивое предложение? Ведь не каждый же день простому солдату встречаются благородные рыцари, предлагающие стать оруженосцем и испытаниям-то особо не подвергая! О драконе, ангелах и демонах он уже успел позабыть. Наконец Гунтер заговорил, правда, совсем не о том:

– Слушай, а кто у вас тут… управляет?

– В деревне-то? – отозвался сэр Мишель.

– Ну есть здесь какой-нибудь магистрат, управа… – Гунтер уж и слов подобрать не мог, чтобы втолковать глупому нормандцу свою мысль.

– Магис-трат… – задумчиво повторил рыцарь. – Управа… А, понял! В деревне всем управляет приходской священник – споры решает, суды вершит мелкие…

– Так что же, никакой власти нет? – удивился Гунтер, не представляя, как священник может решать дела мирские.

– Ну как же! – досадливо воскликнул сэр Мишель. – Власть есть – духовная! А если какое крупное злодеяние свершилось или спор сложный – вон замок сэра Бреаля. – Сэр Мишель ткнул большим пальцем в сторону башен. – А у него право низшего и среднего суда.

Гунтер вспомнил троих всадников и спросил:

– А эти трое – бейлиф с помощниками – чего приехали?

– Ну, видать, что-то совсем уж непотребное произошло, – авторитетно заявил сэр Мишель, сорвал тонкий стебелек мятлика и сунул его между зубов. – Ведьму поймали или разбойника какого. Вешать будут или заберут с собой, в город. Пойдем посмотрим?

Гунтера передернуло от такого равнодушия – можно подумать, что тут по пять раз на дню жгут, вешают, рубят головы… Ну с этим ладно, а вот как он пойдет к священнику и скажет: мне, мол, нужно срочно связаться со штабом авиационной эскадры StG1 германских ВВС… Ерунда какая-то!..

Гунтер решительно поднялся на ноги, кивнув сэру Мишелю, и направился к церквушке.

– Это приход святого Томаса, – объяснял сэр Мишель, шагая рядом с Гунтером. – А служит здесь отец Дамиан, человек добрейший, но я его мало знаю.

– А с чего ты тогда взял, что добрейший? – спросил Гунтер.

Сэр Мишель неохотно рассказал, что в прошлом году, зимой, пьяный, свалился с лошади неподалеку от деревни да так и замерз бы в сугробе, не проходи мимо настоятель прихода святого Томаса. Отец Дамиан дотащил его до деревни сам, а там устроил в своем доме, отогрел, привел в чувство. Потом даже исповедал и грехи отпустил. Вот какой добрый. Правда тогда рыцарь в пьяном беспамятстве потерял перстень, подаренный некогда его предку самим герцогом Вильгельмом в благодарность за доброе служение в битве при Гастингсе.

– При Гастингсе? – переспросил Гунтер. – А это когда было-то?

Сэр Мишель задумался, подсчитывая, и четко сказал:

– Сто двадцать три года назад, в тысяча шестьдесят шестом. А ты разве не знаешь, как Вильгельм Нормандский победил короля саксов Гарольда?

– Да, что-то было такое… – пробормотал Гунтер. – Давно очень.

– Я же говорил! – вдруг радостно закричал сэр Мишель. – Вешают! Да еще, по-моему, сарацина! Вот это да!

Окончательно сбитый с толку Гунтер узрел небольшую толпу крестьян, человек в двадцать, собравшихся перед церковкой. Сложенная из больших тесаных камней известняка, церковь производила странное впечатление – подобной архитектуры Гунтер никогда не видел. Здание было старым, приземистым, почти без украшений, с двускатной крышей, выложенной крупной серой черепицей. Над алтарным фасадом возвышалась невысокая узкая башенка с колоколом, подвешенным под остроконечной крышей с простым деревянным крестом на коньке. Фундамент был почти полностью скрыт в густых зарослях чистотела. Церковь окружали молодые ясени, один из которых выделялся необычным раздвоенным стволом с толстыми крепкими ветвями. Как раз вокруг этого дерева и происходило действо.

Остановившись неподалеку, так чтобы хорошо было видно, Гунтер отстраненно наблюдал, как бейлиф сэр Аллейн д’Эмери, высокий темноволосый человек лет сорока-сорока пяти, потрясая желтоватым свитком, толкует на старофранцузском нечто непонятное, но явно гневное и обвинительное. Рядом с бейлифом стояли два помощника, они держали под локти связанного человека, а позади них высился здоровенный бородатый громила в грязной рубахе и кожаном потертом переднике, похоже кузнец, выполнявший роль дополнительной охраны.

«Зачем полиции мечи? – напряженно думал Гунтер, разглядывая сэра Аллейна. – Почему они все так одеты? Кто, в конце концов, этот… которого вешают? Да и за что?»

Германец всмотрелся в смуглое, замызганное лицо несчастного, с распухшей подбитой губой и заплывшим глазом. Он был одет в до невозможности драный халат, едва прикрывавший темное костлявое тело, видневшееся сквозь рваные дыры, веревки глубоко врезались ему в грудь. Очевидно, человек отчаянно сопротивлялся, прежде чем его удалось схватить и связать, да и теперь все еще не смирился с уготованной ему участью. Здоровый глаз, угольно черный, в обрамлении длинных ресниц злобно сверлил собравшихся крестьян, при этом женщины отталкивали детей за свои спины, оберегая их от страшного взгляда неверного; губы его кривились, ноздри широко раздувались, время от времени он дергался, приседая и выворачивая острые плечи, но сержанты бейлифа крепко держали его, а стоявший позади кузнец лениво тыкал увесистым кулаком неспокойного пленника в спину. Тот только тряс спутанными черными, как смоль, волосами и скалил окровавленные зубы.

Сэр Мишель, с интересом вслушивавшийся в речи бейлифа, начал шепотом пояснять:

– Проклятого сарацина наконец-то поймали вчера. Крестьяне нашли его спящим на сеновале, у самого леса. Почти десяток дней, нехристь, округе житья не давал.

– Сарацин? – так же тихо переспросил Гунтер. – А откуда он здесь? И что плохого сделал? Сарацины ведь живут далеко.

– Его привез из Святой Земли какой-то рыцарь, а этот подлюга сбежал и разбойничал. Девок, которые в лес ходили, до полусмерти пугал. И не только пугал.

– Это как? – не понял германец.

Сэр Мишель фыркнул.

– По-всякому. Они, сарацины, такие… Умеют. Вот мой папенька в Святую Землю ходил, всякого порассказывал…

Гунтер, оторвав взгляд от королевского сержанта, перебрасывающего через сук дерева толстую веревку с петлей, развернулся на каблуках к сэру Мишелю, и попытался сгрести его за ворот. Пальцы лишь больно царапнули по кольчуге.

– Так какой, значит, сейчас год? – прошипел он прямо в лицо рыцарю.

– Я же говорил, тысяча сто восемьдесят девятый, – помедлив, ответил сэр Мишель. – Почему ты так пугаешься всякий раз, когда я упоминаю об этом? Что с тобой, Джонни?

– Ничего, – едва слышно выдохнул германец. – Просто в такое невозможно поверить.

Он еще помолчал и добавил почти жалобно:

– Где здесь можно исповедаться?

Тем временем бейлиф закончил читать приговор, скрутил свиток и махнул перчаткой. Двое его помощников подвели сарацина к импровизированной виселице, кузнец подтолкнул вновь начавшего бешено сопротивляться пленника, заставив его влезть на деревянный чурбак, поставленный под деревом. Когда разбойник, привезенный из Святой Земли, просунул голову в петлю, кузнец, как стало теперь ясно, выполнявший роль палача, хотел было выбить чурку у него из под ног, но сарацин, ругнувшись коротко на незнакомом языке, оттолкнул крестьянина ногой, выкрикнул что-то сорвавшимся голосом (Гунтер разобрал слово, похожее на «алла»), а затем, подпрыгнув, оттолкнул пятками деревяшку, повис в петле и задергался, раскачиваясь.

– Еще и ругается! – возмутился сэр Мишель. – Поделом! Наконец-то в графстве порядок будет. Э, Джонни, ты исповедаться хочешь? Дело доброе! Вон отец Дамиан стоит, пойди к нему и скажи.

Гунтер глянул в сторону священника – дородный, молодой еще – лет тридцать пять на вид, приятное лицо, располагающее к себе с первого взгляда – такому и исповедаться можно, и поболтать просто так, ни о чем. Видно, сказывался возраст – не успел нажить еще замкнутую надменность, показную приближенность к высшим силам, подчеркнутое всепрощение… Но сейчас, когда в двух шагах качался в петле только что повешенный на глазах германца человек, довольное лицо священнослужителя показалось Гунтеру неуместным, странным, даже циничным.

– Да лучше потом… – пробормотал германец. – Слушай, есть здесь трактир какой-нибудь? Выпить хочется. Очень.

– В деревне самой – нет, – ответил сэр Мишель. – Но если пойти дальше, то по дороге к Фармеру будет небольшой постоялый двор. Там поесть можно, попить, и не только молоко. Ну что, идем? Или все же к отцу Дамиану?

– В трактир, – твердо сказал Гунтер и решительно направился обратно к дороге, стараясь не смотреть в сторону ясеня, на котором висело неподвижное тело. Крестьяне почтительно снимали шляпы и гнули спины при виде сэра Мишеля, а на Гунтера смотрели нерешительно – вроде благородный, но одежда вовсе странная; ткань не богатая, вроде сукна, на шее железяка непонятная. И смотрит не так, как господину положено – все по сторонам глазами шныряет да бормочет что-то. Некоторые вилланы кланялись Гунтеру, кое-кто принял его за оруженосца, а дети с визгом и улюлюканьем скакали на почтительном расстоянии.

Когда вышли из деревни, Гунтер облегченно вздохнул – пристальные взгляды селян и дразнилки детей порядком надоели ему. А сэр Мишель был рад-радешенек, что его спутник (в мыслях рыцарь уже сделал Джонни своим оруженосцем) произвел в Сен-Рикье впечатление большее, чем повешение сарацина.

Бейлиф же с сержантами проводили странную парочку подозрительными взглядами, но связываться не стали – известный в округе беспутный сын барона де Фармера вел себя смирно, порядка и законов не нарушал, а спутник его и вовсе был тише воды, ниже травы. Правда, сэр Мишель слегка побаивался, что бейлиф д’Эмери проведал о его недавних безобразиях в монастыре святой Троицы, но и единого слова на сей счет от представителя королевской власти сейчас не последовало.

На самом деле бейлиф уже был осведомлен об очередных приключениях молодого Фармера – приор обители, оскорбленный до глубины души, прислал в город одного из монахов, с жалобой. Описано в ней было все: и неумеренное потребление вина, и поединок с наваррским рыцарем да к тому еще пьяное непотребство, закончившееся варварским избиением святых братьев, а в заключение – покалеченным лицом отца приора, едва не лишившегося глаза после знакомства с тяжелым кулаком благородного рыцаря. Сэр Аллейн лишь повздыхал, зная, что вразумлять бестолкового юнца напрочь бесполезно, а если попытаться, то дело снова непременно закончится дракой. Мишель де Фармер прославился на все графство своей задиристостью, полным отсутствием воспитания, а также привычкой сначала работать кулаками да мечом, а уж после головой (и это при том, что барон Александр де Фармер, папенька сэра Мишеля, воин Христов, побывавший в Святой Земле, служил образцом рыцарственности и благочестия). Наконец, бейлиф считал, что сэр Мишель сам себя наказал за беспутство, оставшись без денег, оружия и коня.

А вдобавок связался с субъектом, разряженным будто ярмарочный шут.

Сэр Аллейн зыркнул на сержантов, раскланялся со святым отцом, оставшимся недовольным тем, что разбойника-сарацина вешали едва ли не на церковной земле, вскочил на лошадь и направился к городу. Сейчас у бейлифа и прочих забот хватало.

Крестьяне разошлись по своим делам, священник вернулся в церковь, повешенный остался болтаться на суку, а сэр Мишель с Джонни покинули деревню и шли по направлению к постоялому двору.

* * *

Хозяин трактира «Серебряный щит» выигрывал больше, нежели его собратья по ремеслу в городах. Там подобных заведений имелось множество, и их содержателям приходилось из кожи вон лезть, лишь бы угодить постояльцам да обойти конкурентов. А здесь, на Алансонской дороге, в пределах баронства Фармер, было не в пример спокойнее и прибыльнее. Лет шесть назад бывший арендатор Уилл Боул, или просто Рыжий Уилли, как звали его завсегдатаи трактира, покинул Англию, где жил с рождения, и перебрался в Нормандию искать удачи. Семейством обзавестись он не успел, разводя овец в графстве Шрусбери, подкопил деньжат, да и явился однажды к его светлости барону де Фармеру с просьбой разрешить построить трактир для проезжающих через земли баронства.

Господин Александр подумал, посмотрел на Уилла серьезно да и позволил. А что – дело доброе, из южных графств Нормандии или Французского королевства путешественники и паломники к святыням, расположенным за проливом, на острове, ходят часто. Не все же в замке им приют давать…

Поначалу новенький трактир прозвали «Домом Рыжего Уилли», однако хозяину такое наименование напрочь не нравилось. Получить свое нынешнее имя постоялому двору довелось после зимы 1185 года, когда английский странствующий рыцарь, возвращавшийся из Иерусалима, остановился в доме Уилла. Бедняга сильно болел, привезя из Святой Земли кровавый кашель, разрывавший его легкие. Пролежав несколько дней рыцарь, почувствовав, что умирает, позвал Уилла и попросил привести священника. Хозяин немедля сбегал за отцом Дамианом, тот провел обряд исповеди и последнего причастия, а к утру рыцарь отдал Богу душу. Все, что было при почившем крестоносце, досталось Рыжему Уилли. Денег рыцарь оставил немного, но щит, обитый серебряными пластинами, да меч с кольчугой и шлемом Уилл не стал продавать, пускай и мог выручить за них недурные деньги у оружейников в Руане. Щит теперь прибили над входом, а прочие предметы рыцарского облачения красовались развешенными по стенам трактира.

Много кого повидал за эти годы Уилл Боул. Приходили в «Серебряный щит» и монахи, и рыцари, и торговцы, бывали нищие да блаженные, один раз постоялый двор почтил визитом сам король Английский Генрих II, Плантагенет, проезжавший на юг с небольшой свитой. Вот и сегодня гости любопытные появились. Ну сэра Мишеля-то Уилл знал неплохо, еще дитем неразумным его помнил. Да впрочем, вырос сынок барона Александра, а ума так и не набрался. Восемнадцатый год пошел, другие благородные господа достойным делом в таком возрасте занимаются – кто на войне с неверными, кто своими манорами уже управляет, а этот… этот все пьянствует да по северным графствам ошивается, странствующего рыцаря из себя корча. Ох, не зря батюшка из дому его выставил. Ну как с эдаким оболтусом сладишь?

Сегодня сэр Мишель поразил Рыжего Уилли до глубины души. Мало что заявился без оружия, без лошади, так еще и приволок с собой такого хмыря, что жуть берет! Рожа иноземная, по-людски говорит с трудом, будто в рот каши набравши, глаза бешеные, так еще и волосы едва не налысо обрезаны, будто у рыцаря-тамплиера. А на одежку вовсе смотреть страшно, штаны незнамо какой ширины, камзол невиданный, в серебристых штуковинах, шитье парчовом, надо полагать. За эль и сыр заплатили конечно, даже серебром, но каким!.. Да похожих денег Уилл сроду не видывал! Взять, однако, пришлось. Не ровен час от младшего Фармера и по морде схлопочешь, он может. А тем же благородному, пускай и придурочному, не ответишь…

Дом был сложен из крупных бревен. Внутри не было ни перегородок, разделяющих его на отдельные комнаты, ни этажей – вверху были видны стропила и солома крыши. Один угол был отгорожен и скрыт драной засаленной занавеской, в двух противоположных стенах прорублены по два окна, через которые в зал четырьмя мутными, пыльными полосами проникал солнечный свет.

Гунтер, тщетно пытаясь не обращать внимания на оценивающий взгляд трактирщика и перешептывания людей за соседними столами, молча пил из большой деревянной кружки кислый хмельной напиток, по вкусу отдаленно напоминающий пиво, и закусывал желтым овечьим сыром.

Германец напивался целеустремленно и со знанием дела, накачивая себя элем до состояния совершеннейшего беспамятства. Кружек шесть, наверное, уже выдул, а кружки здесь не чета даже баварским. В мюнхенском «Бюргербройкеллере»[4] и то меньше, а там стараются подражать старине. Вот бы сюда пивоваров из Мюнхена заслать, пускай посмотрят…

Итак, все оказалось правдой. Король Ричард вместе с принцем, черт бы его побрал, Джоном; англичане, ушедшие в крестовый поход, битва при Гастингсе, случившаяся чуть больше сотни лет назад… Бейлифы, рыцари, Нормандия, королевство Английское… «Семьсот пятьдесят один год, семьсот пятьдесят один год – колоколом билось в голове Гунтера, – но почему?! Какие силы вмешались? Ведь если судить по хроникам, сохранившимся с того, простите, с этого времени, если смотреть показания историков, которые сейчас еще не родились, а их предки носят либо кольчуги, либо холщовые крестьянские рубахи, то можно ли обнаружить единое упоминание о свалившемся с неба драконе по имени Люфтваффе и хозяине его Джонни? Из этого следует лишь одно: жить мне здесь ой как недолго… Нет сомнений – завтра, а то и этой ночью, меня схватят, как посланника сатаны, и вперед, на костер. Хорошо, если быстро. Могут и помучить. Инквизиторы. Проклятые…»

Вспомнилось, что инквизиции в конце двенадцатого века еще не существовало, но радости сей факт доставил немного. Не инквизиторы, так кто-нибудь другой, все равно прикончат.

Гунтер стекленеющими глазами оглядывал прочих гостей «Серебряного щита», не стесняясь изучал хозяина, наконец его взгляд кратковременно остановился на сэре Мишеле. Рыцарь тихо сидел напротив, поглощая кислый эль, и, видя, что с Джонни творится неладное, не беспокоил его. Лишь когда кружка германца показывала дно, заботливо подливал из кувшина.

…И все же сомнения оставались. Разум постепенно начинал затуманиваться пьяным маревом, но даже сквозь его пелену виделись странные, малообъяснимые несоответствия меж тем, что Гунтер знал из курса истории, и живой реальностью. В книжках эпоха крестовых походов смотрелась неприглядно: болезни, которые не умели еще толком лечить, а то и вовсе до смерти залечивали; истощенные, забитые крестьяне с выпавшими зубами из-за крайне скудного питания, опустошенные бесконечными войнами деревни; тощие, заморенные непосильной работой на барских полях лошаденки, от которых остались одни кости с натянутой на них кожей; толпы нищих, прокаженных и жутковатых калек на дорогах…

Это не двенадцатый век! Здесь все наоборот! Где гордые рыцари в посеребренных доспехах на могучих конях, где прикрытые гнилой соломой развалюхи и меченные оспой грязные дети, скрюченные, роющиеся в помойной яме в поисках более-менее съедобных отбросов? Первый же встреченный рыцарь – в ржавой продранной кольчуге да лохмотьях, без меча, лошади и без шлема. Нет, шлем есть – пехотная каска германской армии образца 1935 года. С государственным гербом Третьей Германской Империи и партийным знаком НСДАП, вошедшим в этот герб.

Бред. Господи, ну почему в Нормандии двенадцатого века эти вот «забитые крестьяне» своими довольными сытыми физиономиями да телосложением, какое не у всякого спортсмена увидишь, напоминают бравых инструкторов «Гитлерюгенда», что мелькают («мелькали…») едва не в каждом выпуске «Вохеншау»?.. Отчего те два красавца, вон, через стол, одетые в крашенную луком холстину, ничуть не напоминают о «мрачном Средневековье» и прочих инквизициях с крестоносцами, но смотрятся обыкновенными, нормальными людьми, зашедшими в придорожный трактир пива выпить («а пиво тут поганое, кстати. Не умеют в двенадцатом веке пиво варить…») да о делах своих средневековых побеседовать? А у сэра, как его?.. Мишеля?.. все зубы на месте, кроме нижнего клыка, но и тот не от плохой пищи выпал, а явно в драке потерян. Какой же это рыцарь, коли не мечом, а кулаками дерется?..

Гунтер, дотянувшись, пихнул сэра Мишеля кулаком в плечо, отвлекая, надо полагать, от мыслей о вечном.

– Эй, Мишель, сэр… – Язык у германца уже заметно заплетался. – Слушай, ты ж еще… ну молодой, да?

– Взрослый я! – повысил голос нормандец, по привычке шаря там, где должна находится рукоять меча. Изрядно поднабравшись, сэр Мишель снова приобрел свою обычную воинственность. – Между прочим, сэр Клайв Кип… Кимптон, из Англии, один мой знакомый, в свой первый поход в одиннадцать лет пошел. А я его почти на семь лет сейчас старше!

«Верно, – скользнула у Гунтера мысль, – во всех книжках было написано, будто в начале второго тысячелетия умирали молодыми по нашим меркам, но и взрослели тоже не как в двадцатом веке, а значительно раньше…»

– Я не о том, – помотал головой Гунтер, – Ты, по моим понятиям, на самом деле молодой. И уже рыцарь. Как успел?

– Посвятили, опоясали… – неожиданно смешавшись, буркнул сэр Мишель, – старая история, неинтересная вовсе…

– Расскажи, – пьяно потребовал германец, сгибая шею.

– Потом, – еще более хмуро отрезал рыцарь. – Слушай, у тебя деньги остались?

Гунтер порылся в карманах, выгреб на стол все что было, включая ордена Курта Мюллера. Сэр Мишель нагнулся, почти лег на стол животом и принялся выбирать пальцем из кучи немногие серебряные монеты. Набралось десять марок. Пять монеток по две.

Пару штук рыцарь вернул Гунтеру, остальные же сгреб в ладонь и кликнул трактирщика.

– Эй, Уилли! Еще монета за эль прямо сейчас, а две за ночлег и выпивку с едой завтра утром!

Рыжий англосакс подозрительно принял деньги, едва слышно рыкнул себе под нос неразборчивое, но явно крепкое словечко и, забрав пустой кувшин, вскоре вернул его полным.

– Вы, ваша милость, с… другом своим, на сеновале устраивайтесь, ночевать-то, – нахмурившись, сказал Уилл Боул, отирая залитые элем руки о рубаху. – Ночи нынче теплые, да и на сене спать куда приятнее, чем на лавке, в духоте…

– Пойдет, – рыгнул сэр Мишель, – прости, Уилл, нечаянно вышло.

Англичанин, скрывая в усах улыбку, отошел. Наплевав на удивленно-непонимающие взгляды хозяина и гостей «Серебряного щита», рыцарь подхватил задремавшего прямо на столе Гунтера, перебросил его руку себе на плечо и, не слушая протестующих стонов, потащил германца к сараю, в котором Уилли хранил сено для своих коров. Автомат, свалившийся с плеча повелителя дракона, рыцарь надел себе на шею, догадываясь, что вещь это нужная, раз драконий повелитель взял ее с собой.

После душного, пропитанного пивным духом, гарью и потом воздуха трактира сэр Мишель с наслаждением, полной грудью вдохнул свежей вечерней прохлады. Из-под двери мелькнула маленькая серая тень, и узкое кошачье тельце, стремительно метнувшись вдоль стены, юркнуло под бревна.

– Тьфу, нечистая, – прошептал сэр Мишель и, устроив тяжелую непослушную голову германца у себя на плече, чтобы не падала и не болталась, пошел через притихший двор к сараю, стараясь не сбиться с пути, не запнуться и не уронить Гунтера, так как был и сам навеселе, с нетвердыми ногами и блуждающим взглядом.

Даже по меркам сэра Мишеля Гунтер выпил слишком много…

«Господь и все святые, ну что ж он так убивается-то? – думал нормандец, втаскивая почти бесчувственное тело нового знакомого в низкую дверь сеновала. – Пускай дракон болен, или этого… во, бензьину нет, но коли хочется Джонни в Германию вернуться, так я помогу. Это недалеко вовсе, не в Святую Землю идти, рядом… Если папенька денег даст, то и коня ему куплю. А вообще следует к отшельнику, отцу Колумбану, сходить. Вдруг присоветует, где можно у нас вина для дракона достать. Или сделать… Но как же в землях императора Фридриха Рыжебородого столько драконов развелось, а? Хорошо хоть прирученные, не дикие…»

Сэр Мишель свалил Гунтера на сухую, душистую траву исключительно неаккуратно. Германец приложился затылком о толстый столб, поддерживающий крышу, крепко выругался на родном языке и открыл глаза. Через щели в бревнах пробивался розовый свет закатного солнца, в лучах плясали пылинки, где-то у припотолочных балок слышалось густое жужжание – осы, устроившие в сарае Рыжего Уилли гнездо, возвращались на ночлег. А рядом стоял нормандский рыцарь, Мишель де Фармер, сын барона Александра де Фармера.

И был это двенадцатый век.

Опьянение почему-то исчезло, осталась нехорошая головная боль, усиливавшаяся при любом движении – будто в голове находился тяжелый свинцовый шар, катавшийся в пустом черепе и ударявший о его стенки. Мерзко.

Исповедь, значит? У бенедиктинцев? Нет рядом никаких бенедиктинцев, далеко они, не дойти. Придется выговориться ему, полоумному французу, помешанному на религии и доблестных подвигах, рыцарю… Хотя он-то как раз нормален, это меня сочтут за полоумного. Не сэр Мишель чужой в этом мире, но пилот Люфтваффе Гунтер фон Райхерт. Чужой. Чужой…

– Хотел знать, кто я? – превозмогая дурноту, проговорил Гунтер.

– Ну?

Сэр Мишель с непривычной для него серьезностью, исподлобья посмотрел на германца, затем наклонился, взял его за плечи, устраивая поудобнее, и, скрестив ноги, сел рядом, подпирая подбородок кулаком. – Говори.

Солнце уже скрылось в водах Атлантики, взошла Венера, осветив мир бело-ледяным светом, не тающим даже в лучах луны, когда Гунтер закончил свою исповедь. Рассказал обо всем. От рождения в Райхерте, в 1915 году, до тринадцатого дня августа 1940-го.

Сэр Мишель слушал не перебивая. Как само собой разумеющееся принимал рассказы о Первой мировой, о Версальском мире, Республике, рожденной в Веймаре. О революции, лишившей трона императора Вильгельма. Внимал словам о невиданном унижении Германии, последовавшем за этими событиями, странными для его понимания. Выслушал про то, как Германия снова стала империей, про нового государя, Адольфа, про его невиданное возвышение, войну с королевством Польским, разгром Франции, начало битвы с Англией. И о случившемся в тот день Невиданном.

Все, от первого слова и до последнего.

Гунтер говорил почти не сбиваясь, складно, ровно. Он выплескивал на случайного знакомого накопившееся за последние годы и минувший день напряжение, сбрасывал носимые маски с себя и своего прошлого, впервые в жизни называя вещи своими именами. Выкладывал, не таясь, самые сокровенные мысли, терзавшие его в момент, когда винт «Юнкерса» распарывал воздух над Ла-Маншем. Теперь за такое никто не осудит, не появится неприятно, пугающе вежливый человек из Geheimestaadspolizei, живо интересующийся твоим воззрением на мир вообще и на политику партии и фюрера в особенности… Вокруг лишь Вселенная, которой по большому счету на тебя наплевать, да сидит рядом самый что ни на есть обычный нормандский рыцарь, по имени Мишель. Рыцарь, не ведающий о государственной тайной полиции, о частях SS, о «фюрере германского народа, народном канцлере и рейхс-президенте Адольфе Гитлере», откровенно не понимающий, зачем Германский император Адольф решил завоевать весь христианский мир (будто сарацинов нет!)…

Но этот рыцарь знает о Святом Писании, помнит Законы Божьи, чтит не появившихся из темного ниоткуда призраков, а Вечный Римский Престол, наследующий апостолу Петру. И читал он не устав НСДАП, а Святое Евангелие, в котором истины ой как больше, нежели чем во всех уставах вместе взятых, сочиненных в двадцатом веке…

Поэтому сэру Мишелю, будущему барону де Фармер, довериться легче и естественнее, чем самому чтимому и уважаемому фельдмаршалу Вермахта или ляйтеру округа.

Некоторое время оба молча лежали в терпком сене. Со двора доносились негромкие ночные звуки – где-то под крышей трактира или хлева робко ухал сычик, в курятнике возились, потихоньку клохча, куры, переступали копытами лошади у коновязи. Из трактира доносился чей-то раскатистый храп. Вдалеке залаяла собака – залилась поначалу яростным лаем, даже взвыла, долго гавкала отрывисто, недовольно, постепенно успокаиваясь, потом смолкла. Внизу, под сеновалом робко мяукнула пару раз кошка.

– Веришь? – Гунтер, слегка смущенно поскреб ладонью подбородок, на котором уже проклюнулась рыжая щетина. – Ну скажи, веришь?

– Верю, – твердо кивнул неожиданно протрезвевший сэр Мишель. Он и вправду поверил. Всему. А отчего – сам не знал. – Ты сейчас сказал, будто хочешь все изменить, так?

– Так, – кивнул Гунтер.

– Значит, сам Господь направил тебя по этому пути. Я так понял: у вас, через семьсот лет, ты ничего сделать не мог. Разве только этого нового императора на поединок вызвать?

– Ну? – нервно хихикнул Гунтер, представляя себе подобное.

– Тогда ваше будущее переменится, если ты, зная о нем, сделаешь нужное здесь, у нас.

– В прошлом? И что следует сделать нужное?

Сэр Мишель поморщился.

– Где прошлое? – слегка раздраженно сказал он. – Прошлое – это вчера, неделю назад, ну год, два… А сегодня-то самое обычное настоящее, если я правильно понимаю! Знать, не зря небеса послали тебя к нам вместе с драконом.

– Какой дракон?! – простонал Гунтер, хватаясь за голову. – Я же сказал, это – простое оружие, только летает. Техника, соображаешь? – Не разумею, – честно признался рыцарь, – знаю только, что Люфтваффе живой. Мертвое летать не может и приказы не исполняет! И не рычит.

Сэр Мишель сдвинул брови, пригладил правой рукой волосы и, едва различая в ночной темноте лицо Гунтера, посмотрел на него внимательно. Нельзя оставлять его одного, никак нельзя – пропадет… Мало ли, скажет что не так, как положено благородному, его тут же и изрубят на куски. А парень он хороший, умный…

– Пойдешь ко мне в оруженосцы, Джонни?

Германец покряхтел, пытаясь сдержать смешок, но ответил честно. А если рассуждать здраво, ничего больше делать ему не оставалось. И потом, кроме сэра Мишеля, у Гунтера здесь не было никого. Если не считать Люфтваффе.

– Пойду.

…Луна зашла, лишь звезды продолжали источать тонкий мерцающий свет. Созвездия Лиры, Лебедя, Орла неизменно смотрели на землю. Наступил глухой час ночи, непроглядная тьма накрыла мягким пологом холмы, леса, деревенские домики, безлюдную дорогу и постоялый двор недалеко от замка сэра де Бреаля. В теплом, наполненном ароматами луговых трав чреве сарая слегка похрапывали двое: рыцарь и его оруженосец. И ни один не видел снов.

Глава четвертая

Без тени удивления

Сквозь сон Гунтеру показалось, будто ко лбу на мгновение приложили ледяную примочку или по голове провели очень холодной ладонью. – Молодой человек, совершенно не следовало так сильно напиваться…

Чистейшая немецкая речь, с берлинским изысканным выговором. Голос тихий, приятный, принадлежащий мужчине уже в годах, но вовсе пока не старому.

«Психиатр… – появилась неожиданная мысль. – Госпиталь».

Гунтер резко сел, совершенно не ощущая похмелья – разум был чист и ясен, от головной боли или тошноты и воспоминания не осталось.

Нет, не госпиталь. Сарай Уилла Боула. Вот пожалуйста, сэр Мишель рядом дрыхнет непробудно, зарывшись с головой в сено. Где-то недалеко, в хлеву, надо полагать, лошади пофыркивают. Судя по всему, еще глубокая ночь. Тогда откуда свет?

Шагах в трех от Гунтера, на поперечной балке, скрепляющей поддерживающие крышу столбы, устроился пожилой господин с благородно-дворянским лицом, прищуренными глазами и щеточкой седых усов. Сей субъект и держал в правой руке глиняную плошку со вставленной свечой, слегка разгонявшей темноту язычком бледно-оранжевого пламени.

– Я прекрасно понимаю ваши чувства, – безмятежным голосом продолжал господин, строго глядя на растерявшегося Гунтера. – Не каждому, далеко не каждому дано пережить подобное, но с элем, точнее с его количеством, вы погорячились. Не делайте так больше, договорились?

Гунтер молчал, спокойно рассматривая незнакомца, а правая рука его медленно тянулась к кобуре. Это что же получается? Нормандия на месте, рыцарь никуда не делся, сарай тот же. Тогда откуда здесь взялся этот старый пижон, говорящий на немецком, будто на родном?

Человек осторожно поставил чашечку со свечой на бревно, поддержал ее слегка и, убедившись, что она не упадет в сухую траву, отпустил. Одежда говорящего по-немецки гостя роскошью не блистала, но выглядела добротно и явно была пошита умелым портным – белая рубашка, аккуратный накрахмаленный воротничок выглядывает из-под черного бархата камзола или короткой обтягивающей куртки. Сапоги, как удалось рассмотреть Гунтеру, незнакомец носил такие же, что и сэр Мишель, разве поновее да почище. Широкий пояс без украшений схватывал талию, а на нем, возле правого бедра, покоились скромные ножны, из которых выглядывала рукоять простого стального меча – узкого и длинного.

– Удивляетесь, отчего меч не там, где положено? – Невесть откуда взявшийся человек проследил за взглядом Гунтера. – Я, милейший господин Райхерт, левша.

– Совершенно не удивляюсь, – угрюмо бросил Гунтер. – Лучше извольте объяснить, откуда вам известно мое имя и какого черта вы здесь делаете? И потом, вы что – немец?

– Я? – Господин чуть нахмурился, словно раздумывая, и ответил: – Нет. Не немец. Просто недурно знаю язык. А касаемо вашего имени… Впрочем, давайте по порядку.

– Ну… – буркнул Гунтер, продолжая держать ладонь на твердой коже кобуры. – Только говорите потише, рыцаря моего разбудите. А то он у меня человек серьезный, драться полезет…

Гость снял бордовый бархатный берет, аккуратно положил рядом. Его коротко подстриженные волосы с щедрой проседью в свете огарка свечи отливали бронзой. Вытянув шею, он посмотрел на безмятежно посапывающего сэра Мишеля и усмехнулся углом рта.

– Быстро ж вы собственным рыцарем обзавелись. Не беспокойтесь, его нынче могут поднять ото сна одни лишь трубы Страшного суда. Я пришел беседовать не с очаровательным сэром Мишелем, а с вами. Нужно серьезно поговорить.

– Кто «я»? – начал закипать Гунтер. – Извольте сначала представиться.

– Не догадались разве? Поверьте, я известен вам под многими именами. Если позволите, я не стану сейчас перечислять их – это долго и малоинтересно. Называйте меня запросто – Мессир или Мэтр, так будет удобно вам и приятно мне. Кроме того, нужно соблюдать традиции. – Какие? – мрачно спросил Гунтер.

– Обыкновенные. Во-первых, называть меня по имени нельзя. Знаете же, что называя некий объект по имени, вы призываете к себе его сущность. Еще не хватало, чтобы вы меня дергали постоянно! Вы ведь неплохо знаете языки? Помните, как следует обращаться к знатному собеседнику? На лангед’ойль, северном наречии – «мессир», на лангед‘ок, сиречь южнофранцузском диалекте – «мессен». Так меня и зовите. Поняли наконец? – добавил господин с легким оттенком нетерпения.

Гунтер помотал головой, прошелся пятерней по волосам, вытряхивая застрявшие соломинки. Хорошо: он уже почти поверил, что это двенадцатый век, кругом толпами бродят рыцари, сытые крестьяне и происходит прочая небывальщина. Но визит САМОГО – это чересчур. Очередная галлюцинация. Соответственно и обращаться с ней будем. Ничего опасного, галлюцинации не кусаются.

– Не верю я в вас, – только и сказал германец. И тут же на тыльной стороне правой ладони появился узкий глубокий разрез, быстро наполнившийся кровью. Боль появилась мгновение спустя, но она была настоящей, доказывающей реальность происходящего. Гунтер отдернул руку от кобуры, чтобы не запачкать одежду кровью, и несколько секунд ошалело смотрел на порез, будто оставленный бритвой.

– Не беспокойтесь, – послышался ровный голос Мессира. – Как только вы в меня поверите – царапина заживет. Ну, верите?

– Да!! – рявкнул Гунтер, все еще глядя на кисть, исполосованную кровью, казавшейся в полутьме черной. – Уверовал, черт бы вас задрал! – Это исключено, – убежденно покачал головой гость. – Подумайте хорошенько головой, ну как такое может произойти? Ладно, смотрите внимательно…

Мессир даже не шевельнулся, лишь мельком глянул на вытянутую руку Гунтера. Рана начала на глазах затягиваться, покрылась корочкой, потом она исчезла и остался тоненький розовый шрам. Спустя минуту от пореза не осталось и следа. Вся кровь будто испарилась. Расплывшись в самодовольной улыбке, Мессир закинул одну ногу на другую, облокотился о столб, некоторое время помолчал, наблюдая, как Гунтер вертит рукой, ошалело разглядывая гладкую кожу без малейших следов раны. Наконец он проворчал:

– Вот любопытно, вы действительно в меня не верили или просто придуривались? Скажете, что вы и существование… э… моей противоположности отрицаете?

Гунтер пока решил не подниматься на ноги, побаиваясь упасть. Галлюцинация привела доказательства своей реальности. Подводя итоги: днем меня перебрасывает незнамо куда, через уйму столетий, ночью является не кто-нибудь, а лично мессир, дьявол, к утру, очевидно, заглянет архангел Михаил и пригласит на завтрак к Господу Богу. Все, даю себе слово перестать удивляться. Пусть становится явью любой бред, но теперь буду принимать его как данность. Ничему не удивляться. Вообще.

– Эй, вы слышите, что я говорю? – слегка повысил голос ночной гость. – Третий раз спрашиваю, между прочим.

– Чего? – Гунтер поднял на него взгляд.

– Вы верите в Господа Бога?

– Не знаю, – привычно ответил Гунтер.

Мессир вздохнул, пригладил ежик седых волос и огорченно проговорил:

– Агностик… Все ясно. Будем работать.

– Над чем? – простонал германец.

– Выражаясь правильнее – над «кем», – тоскливо поморщившись, поправил Гунтера Мессир. – Над вами, разумеется. Юноша, неужто вы не понимаете, в какую идиотскую историю влипли по милости персоны, реальное существование которой ставите под сомнение? Да известно ли вам, что, прямо скажем, чудовищные и невероятные аномалии, наподобие закинувшей вас сюда, без вмешательства вот того… – длинный узловатый палец гостя проткнул воздух, указав в потолок, – …не происходят! Такое даже мне не под силу. А столь грубое и бесцеремонное вмешательство в ход развития Большого Творения – люди, кстати, обычно именуют его Вселенной – не может остаться без последствий. Скорее всего, исключительно неприятных, вносящих разлад в общее течение его жизни.

– Ну что история идиотская, я давно понял, – согласно кивнул Гунтер. – А дальше? Почему вы убеждены, будто именно Господь Бог устроил эту… это… словом, зашвырнул меня сюда? Вдруг здесь виновно… – Явление природы? – ядовитым голосом продолжил сатана, когда Гунтер, подыскивая нужное слово, запнулся. – Скажете еще, что у себя, в двадцатом веке, читали Дарвина и убеждены в происхождении человеческого рода от обезьяны? Да вы шутник, герр Райхерт…

– Хорошо, если можете объяснить, в чем дело, рассказывайте, – сдался Гунтер. – Итак, что именно учинил Творец?

Мессир продолжил несколько раздраженно, будто объяснял азбучные истины ленивому университетскому студенту:

– Послушайте, я совершенно не представляю, зачем Ему это понадобилось. И понятия не имею, как именно ваш самолет перелетел через семь с лишним сотен лет. Наверное, сами потом разберетесь, если живы останетесь. Сейчас вы получили, господин Райхерт, абсолютно уникальную возможность узнать от меня другое, менее всеобъемлющее и глобальное – я исключительно редко общаюсь со смертными, других дел, знаете ли, хватает. Но сегодня я счел себя обязанным навестить Землю и пообщаться с вами. Задавайте вопросы. Их у вас много, я знаю.

Гунтер потер кончик носа указательным пальцем и призадумался. Ничего себе, можно поспрашивать о том о сем самого сатану, и ничего… Ничего?

– Постойте, постойте! Знаю я ваши штучки! – воскликнул Гунтер, прищурившись. – Ведь вы взамен что-нибудь попросите, не так ли? Душу там, например…

Мессир укоризненно посмотрел на германца, постучал средним пальцем себе по лбу и тоном ласкового наставника проворковал:

– Ну на хрена, простите за грубость, мне ваша душа? И других-то столько, что не представляю куда девать… – Он махнул рукой, пробормотав под нос что-то неслышное. – Все бесплатно. Поймите, мне просто интересно. Вчерашним днем во Вселенной произошло изменение, смысл которого вашему покорному слуге насквозь непонятен. Думаю, вы разбираетесь в субординации, чтобы догадаться – я не могу спросить о случившемся у моего вечного оппонента.

– Вас к нему не пускают? – участливо спросил Гунтер.

– Наподобие, – туманно отозвался Мессир, не отреагировав на колкость. – Прошу лишь одной награды за откровенность: потом вы ответите на мои вопросы. Идет?

– По рукам, – буркнул германец, немного подумав. Вопросов в голове вертелось множество, но все больше дурацкие. Например: «Сколько вам лет, мессир?» Или: «А в аду все действительно так, как описал Данте?» Впрочем, Алигьери-то нынче еще не родился… Наконец Гунтер мучительно сформулировал самый насущный вопрос и, опасаясь потерять мысль, выпалил:

– Где я сейчас нахожусь?

Мессир, судя по виду, с трудом подавил стон.

– В сарае. Вы удовлетворены ответом?

– Я другое имею в виду, – раздраженно сказал Гунтер. – Я спрашиваю, где вообще, в каком веке, в каком времени, на какой планете, в конце концов?!

Мессир нахмурился и после недолгой паузы выговорил:

– По порядку, начиная с большего: это Земля, двенадцатый век по вашему счету, Нормандия, земли короля Ричарда Плантагенета.

– Королевство Английское… – донеслось невнятное бормотание сэра Мишеля, зашуршало сено – рыцарь перевернулся на другой бок, почмокал губами и со счастливым вздохом затих. Гунтер едва подавил искушение двинуть Мессиру по холеной физиономии. Но субординация остается таковой даже при общении с силами потусторонними.

– Очень информативно, – раздраженно прошипел германец, бросая яростный взгляд на сатану. – Все это я вчера слышал сто раз, большей частью вон от того белобрысого разбойника!

Гунтер со злостью ткнул сэра Мишеля кулаком в спину, но тут же затряс ушибленной о кольчугу рукой. Рыцарь вопросительно проурчал, шевельнулся, но просыпаться не стал.

– А что вы еще хотите? – возмутился Мессир. – Самый обычный двенадцатый век, из настоящей истории, которую вы учили в школе. Вы спросили – я ответил. Не имею привычки говорить неправду.

– В самом деле? – ехидно осклабился Гунтер. – Врите больше…

– Нет, с вами абсолютно невозможно разговаривать, – вздохнул Мессир. – Другие вопросы?

– А как же! Расскажите, что мне делать теперь?

– Ну, – Мессир пожал плечами, – собственно, это ваши заботы. Я мало занимаюсь устройством людских судеб. Однако, ввиду исключительности вашего случая, могу пособить. Хотите, я дарую вам самое великое благо для человека – покой?

– Это что, в могиле? – съязвил Гунтер.

– Тьфу, какая узость мышления! – скривился ночной гость. – Ну отчего если покой, так обязательно в могиле? Кто вам сказал, будто там – покой? Вовсе и нет, там черви ползают, жуки разные, корни деревьев растут. Потом заявятся какие-нибудь гробокопатели, вытащат ваш череп и начнут его потрошить на предмет золотых зубов. Ах, у вас нет золотых зубов? Не важно… Разве это покой?

– Ну а что вы предлагаете? – заинтересовался Гунтер.

– Хотите я дам вам земли, замок, солидную родословную? Будете бароном, в Германии например, уважаемым человеком, никаких войн, холопьих бунтов. Нет, если захотите, можете, безусловно, и на войну отправиться. Жену-красавицу заведете, кучу детей, собак, лошадей опять же. Охота, путешествия, турниры, если вдруг захотите научиться владеть здешним оружием. Зубы золотые… Не жизнь, а картинка. И предваряя назревающий вопрос, все даю абсолютно бесплатно. То есть – даром. Если мало – просите больше, мне не жалко, честное слово. Герцогская корона? Хоть десять! Трон? Можно подобрать кое-что, тронов сейчас в Европе навалом, и, между прочим, на каждом втором восседает жуткая бездарность. Стыдно за помазанников. Причем отчего-то стыдно только мне…

– А потом? Дальше-то что? – напирал Гунтер.

Мессир, пожав плечами, ответил:

– А дальше – ваша любимая могила. Бессмертие, увы, при всем желании, предлагать не в моей компетенции. Вот после телесной смерти – пожалуйста, да впрочем, это ко всем относится. А шикарную фамильную усыпальницу без помянутых червей и жуков, долгую память благодарного потомства, пару строчек в мировой истории – обещаю твердо. Соглашайтесь, любезнейший герр Райхерт. Подобные приступы щедрости со мной редко приключаются, ловите момент!

Гунтер откашлялся, вскочил, спрыгнул со стога и заходил по земляному полу сарая, заложив руки за спину.

– Заманчиво, черт возьми…

– Не возьму, – хмыкнул сверху Мессир. – У меня и без того много. Решайте быстрее, рассвет скоро, а меня дела ждут.

«С чего ему быть столь щедрым? – стремительно мелькали мысли. – Дать так много и ничего не требовать взамен? Ох, сколько его ни описывали в литературе, никогда не бывало, чтобы дьявол занимался благотворительностью. С другой стороны, откуда литераторам известны его привычки? Ведь все это – предрассудки, бабушкины сказочки… Постойте…»

Гунтер резко остановился и поднял голову. Сатана невозмутимо покачивал носком сапога, пристально изучая ногти на правой руке. Ждал ответа.

«Понял, что ему нужно! Болван, следовало сообразить сразу! Ничего взамен, говоришь? То-то ты прибежал в первую же ночь, начал совать жен, собак да герцогские короны с золотыми зубами! Зачем? Да чтобы я сидел себе в дальнем углу, наслаждался жизнью, „покоем“, чтобы меня не оказалось в нужное время, в нужном месте! Мессир сам признался – изменение произошло без его вмешательства и участия, соответственно я становлюсь фигурой, выставленной на игральную доску ДРУГОЙ СТОРОНОЙ! Я теперь принадлежу к партии этой стороны. Если Ему было необходимо привести меня в это прошлое-настоящее, значит, я нужен именно Ему, а не этому старому прохвосту. Не получится, у вас, сударь, меня изолировать, не надейтесь. Так-так… Впрочем, мы еще поторгуемся!»

– Мессир! – окликнул Гунтер сатану. – Вы меня слушаете?

– Да-да? – с готовностью отозвался тот. – Надумали что-нибудь?

– Представьте, да! Не хочу замок и жену. И корону не хочу с троном, не потяну – посредственность я.

– Бросьте, – изящно махнул рукой Мессир и любезно улыбнулся. – Я, кажется, совсем недавно говорил о бездарях, за которых мне стыдно. Вы к таковым не относитесь.

– Спасибо, – картинно раскланялся Гунтер. – Вот что. Прямо сейчас и прямо сюда извольте доставить соответствующую эпохе одежду, на меня и на моего рыцаря. Полный комплект оружия, хороших лошадей. Денег побольше. Пожалуйста, золотом, раз уж ничего для меня не жалко. И замените сэру Мишелю кольчугу, а то смотреть стыдно.

Последовала долгая тяжелая пауза, во время которой Мессир в упор смотрел на Гунтера, затем неловко спрыгнул с балки, оказавшись прямо перед германцем. Гунтер широко улыбался.

– Вы уверены, – осторожно начал сатана, – что просите именно то, о чем мечтаете в данный момент и в данной ситуации? Необходимое в вашем, называя вещи своими именами, отчаянном положении? Подумайте заново, ради такого дела я могу и подождать. Учтите, это не двадцатый век, это не Германский рейх и не Франция. Вы не выживете здесь просто физически! Растолковать почему? Да очень просто! В эпохе короля Ричарда, уже успевшего вам настолько надоесть, сам образ мышления людей напрочь иной. Я не имею в виду научные или технические познания, свойственные вашему времени и отсутствующие сейчас, здесь. Посудите сами, вы совершенно не сумели наладить даже примитивного контакта с первым встреченным человеком.

«Вранье! – подумал тут Гунтер. – Очень даже сумел!»

– Кстати, он, – Мессир указал взглядом на копну сена, с которой свисал стоптанный, заляпанный глиной, сапог сэра Мишеля, – для своего времени вполне типичный экземпляр. Пускай молодой де Фармер человек пропащий, пьянчуга и развратник, но поймите, даже с его образованным, по местным меркам, папенькой вы не сможете найти общий язык – разница в психологии, соображаете? Самая простая и невинная ваша фраза может оказаться смертельным оскорблением для них или их… – Мессир сказал следующие слова с оттенком презрения, – …их примитивной веры. Вы умрете здесь. Вас повесят, убьют на поединке, забьют камнями, утопят, отравят… Вы заболеете оспой, чумой или проказой! В конце концов, немного погодя, сами удавитесь с тоски!

Сатана остановил свою пылкую речь, переводя дыхание. От его благостной любезности и следа не осталось – лицо покраснело, глаза злые и налившиеся кровью, даже губы подрагивают. Нервничает, бедняга… – Скажите, вы смертны? – неожиданно спросил Гунтер. Увидев, как Мессир отрицательно покачал головой и развел руками, вздохнул: – А жаль…

– Хотите проткнуть меня кинжалом? – сочувственно спросил сатана. – Или пристрелить из «Вальтера»? Перестаньте дурачиться, уймитесь. Это даже не смешно, скорее – жалко. Видимо, вы все-таки не представляете до конца, с кем именно имеете дело. Во всей Вселенной лишь Он один, – Мессир вновь указал в потолок, – могущественнее меня, и то ненамного. Пользуется преимуществом положения – творение не может быть совершеннее творца или равным ему…

– Что вы пытаетесь мне доказать? – тихо произнес Гунтер, склонив голову набок. – Насколько я знаю, свобода воли, данная Богом даже вам, суть основополагающая составная Творения. Вы, Мессир, используете эту свободу как желаете… Позвольте и мне действовать в соответствии с моими устремлениями, а не навязывайте троны и фамильные гробницы. Сказали, не выживу? Назло теперь буду стараться выжить. А баронство с женой и охотничьими собаками сам заработаю.

– Милый мой, дорогуша, солнышко! – ядовито-ласковым голоском заговорил Мессир. – Когда с вами беседую я, можно пойти и на уступки, на компромисс, на полюбовное согласие. Вас не заинтересовало, отчего я так хорошо осведомлен о делах вашего века?

– Отчего? – поднял бровь Гунтер.

– Я существую во всех мирах и в любом времени их. Для меня нет границ в пространстве и во времени. Я знаю все обо всех, кроме, увы, вас. Вы – странная загадка, объявившаяся ниоткуда. Только вчера утром все было просто и понятно – здесь были войны, идиотские крестовые походы, мелкие интрижки ничтожных королей, одним словом, обычная размеренная жизнь, виденная мною бессчетное количество раз. Везде. Вас здесь раньше не было, вот в чем дело. А теперь вы есть. А зачем – не знаю. И не забудьте, для стоящего перед вами Князя Ночи тысяча девятьсот сороковой год – такая же реальность, как и тысяча сто восемьдесят девятый, двухтысячный или пять тысяч триста второй, например. Повторяю, я знаю все, обо всем, всегда и во все времена. Но вас и случившегося вчера в истории Вселенной нет. Вы отсутствуете в конкретной истории конкретного времени. Предназначение некоего Гунтера фон Райхерта состояло в короткой, непримечательной жизни и гибели на рассвете тринадцатого августа тысяча девятьсот сорокового года. Английская пуля должна была пробить вам подключичную артерию, а самолет просто обязан был упасть в трехстах метрах от южного въезда в местечко Дартфорд. Есть такое, к юго-востоку от Лондона, совсем рядом с британским аэродромом, который бомбила ваша группа. Видите, как я хорошо обо всем осведомлен? Но, пускай такое немыслимо, Предназначение не исполнилось… Почему? Зачем? Я докопаюсь до истины.

– Докапывайтесь, – пожал плечами Гунтер. – Кто вам мешает? Я-то тут при чем?

– Да при том, – совершенно теряя выдержку, прошипел Мессир в лицо германцу. – Представьте, что с роли статиста вас перевели на роль главного героя некой пьесы, без ведома зрителей и других актеров, одному режиссеру известно – для чего. А вот ассистента режиссера, отвечающего очень за многое, в том числе за ход и качество пьесы, известить об изменениях не соизволили. Быть может, режиссер обнаружил в статисте великого актера всех времен и народов? Не замечал. Но один актер, сколь гениальным он ни был, не сумеет вытянуть пьесу к триумфу. Должен быть еще один не менее талантливый артист, ну может быть два. Сейчас я не понимаю вас, не вижу… таланта, если возвратиться к моей метафоре. Вы правы, я действительно хотел вас изолировать. Почему? Да просто вы превратились в инструмент, способный в иных руках сокрушить равновесие, повернуть спираль истории в противоположную сторону. Воображаете, что произойдет, если вы случайно убьете, ну например, предка Наполеона? Или канцлера Бисмарка? Игнатия Лойолы? Примеров можно привести сотни… Я не смогу удержать такой инструмент в руках и не позволю другим его использовать. А пока мировую историю можно удержать от необратимых изменений. Путь спектакль идет по предрешенному сценарию. Уезжайте в баронский замок и живите спокойно.

Гунтер, медленно и тяжело роняя слова, произнес:

– А если я – талантлив? Гениален? Переплюну и помощника режиссера, и… самого автора пьесы?

Мессир схватился за голову, прошелся от одной стены до другой, пиная мелкие камешки, валявшиеся на полу. Гунтер приметил у него на затылке лысину. Наконец сатана остановился и произнес яростно:

– Вы болван, Райхерт! Переплюнуть, как вы изволили выразиться, меня не-воз-мож-но! Понимаете? Не говоря уж об авторе. Вы – статист. Извольте скромно держать салфетку и провозглашать: «Кушать подано!» Усекли?

– Пошел ты в задницу… – грубо ответил Гунтер. – Я сам знаю, что мне делать… Здесь.

– Ни хрена вы не знаете, – в тон ему отозвался Мессир. – И сдохнете, как собака. Готов душу заложить, только кому, не представляю…

Гунтер вдруг прыснул со смеху, поднеся ко рту кулак. Снова вспомнились книги. Тот же Данте. Джудекка. И вмерзший в ледяное озеро Враг.

– Что вы ржете? – поморщился Мессир. – Можете сохранить серьезность хоть на минуту?

– Вспомнилась одна вещь, – хихикнул Гунтер. – Простите, а где ваши рога и хвост?

– Дома, в шкафу! – гневно рявкнул Мессир. – Вас еще удивляет, отчего у меня нет пятачка? Почему не пахнет серой и не шныряют нетопыри под крышей? Повторяю исходный диагноз – вы болван! Рога с хвостом, адское пламя и прочие театральные эффекты оставьте деревенским священникам, пугать детишек да неграмотных прихожан! Что, захотелось посмотреть на меня в истинном обличье? Значит, испустите дух прямо сейчас. Я мало похож на человека, и ваши нервы могут не выдержать. Хотели – получите!

…Ослепительная вспышка больно ударила по глазам, белый мертвящий свет разлился вокруг, уничтожив в себе ставшие вдруг прозрачными стенки сарая, на мгновение осветил пустую Вселенную и рассеялся, оставив мерцающий ореол. Внутри бесконечной пустоты, дышащей ледяным мраком, полыхнул язык багрового огня. Разгораясь, пламя стремительно меняло цвет на ярко-красный, оранжевый, охристый, бледно-желтый, затем белый, голубоватый, вплоть до густого фиолетового, снова возвращавшегося в багровый. Свет лился тугим осязаемым потоком, пронизывая тело, просвечивая его насквозь, но не давая тепла. И вот самом сердце клубящегося пламенного облака возникла исполинская фигура в призрачных развевающихся одеяниях, будто сотканных из того же мертвого света, обнимавшего Вселенную, – силуэт, коронованный переливающимся кроваво-красным нимбом. В руке был зажат пронзительно черный жезл, и он казался живым – извергавшее потоки света создание удерживало извивающегося крылатого змея. Пятно мрака шевелилось, размывало судорогой свои границы, и Гунтер зачарованно следил, как полоса струящейся мглы обращает огненные сполохи в себя, в бездонную черную щель, поглощая краски подобно капле чернил. А вокруг сияло кольцо холодного, неживого огня.

Гунтер потерял ощущение времени, собственного тела, разум забивался потоками нисходящего от державшего жезл тьмы создания могущества… Мир исчез, растворился в жадно сосущем свет жезле, сгорел…

«Во имя Господа, да что же это такое? – промелькнула мысль, чудом пробившись сквозь плотный поток чужеродной силы. – Это он? Почему свет? Не тьма?»

Медленно возникла догадка, закрепилась в сознании.

… Сэр Мишель, кубарем скатившись с сеновала, прыгнул к Гунтеру, рванул его за плечо.

– Что это такое? – послышался его сдавленный голос. – Что ты тут наделал? Кто этот…

– Люцифер, Ангел Света, – выдавил из себя Гунтер. – Вот он, каков есть.

– Откуда он тут? – прошептал сэр Мишель, озираясь и не находя вокруг привычного мира, который был здесь еще вчера вечером. Или это было не вчера? Вокруг теперь только холодный свет, пронизывающие потоки пламени, незаметно для глаза меняющие цвет – миг назад красные, и вдруг понимаешь, что они уже стали темно-фиолетовыми, а потом – желтыми, почти белыми, багровыми… И страшная фигура с поглощающим свет, змеящимся жезлом в руке… Что это – тень конца мира? Призрак Апокалипсиса?

И пала тьма. Все исчезло, радужные переливы поблекли, сгинула фигура титана, свернулся в неприметную точку жезл, начали возвращаться запахи, звуки, появилось осязание. Остался сарай для сена, принадлежащий трактирщику Уиллу Боулу. И стоял рядом высокий седовласый господин в камзоле черного бархата. Сэр Мишель держался за плечо Гунтера сзади, ровно боясь упасть.

– Ну, насмотрелись? – надменно спросил он, скрестив на груди руки. – Однако не ждал, что ваших душевных сил хватит выдержать подобное зрелище. – И, наклонившись к Гунтеру, он доверительно прошептал: – Мне и самому иногда страшно бывает…

Слегка кивнув головой, Мессир развернулся на каблуках, подошел к балке, на которой сидел, снял оттуда берет и, тщательно очистив от былинок и пару раз встряхнув, аккуратно надел на голову.

– Что ж, – сказал он, потирая руки и зябко поеживаясь, – жаль, очень жаль. Я полагал, наш разговор будет более содержательным, а вы, герр Райхерт, окажетесь благоразумнее. Значит, не судьба.

Сэр Мишель по-прежнему стоял за спиной Гунтера, осторожно выглядывая из-за его плеча. Особого страха, впрочем, он не испытывал. Мессир, почувствовав на себе взгляд рыцаря, глянул на него свысока и скривил губы в усмешке.

– Голова с похмелья не болит? – осведомился он чуть издевательским тоном. – И вообще, какого… гм… дьявола, ты вылез и вмешался в беседу, не предназначенную для твоих ушей?

– Разбудили, – прогудел сэр Мишель, но глаз не отвел, пускай и очень хотелось.

– Бедняжка… – покачал головой Мессир. – Дорогой мой, а знаешь ли ты, что самая большая неприятность твоей жизни стоит перед тобой и ты даже держишься за нее?

– Не за тебя вовсе, я за Джонни держусь, – набычившись, проворчал сэр Мишель, медленно сняв руку с плеча Гунтера, шагнул вперед и встал рядом со своим оруженосцем. Прекрасно понимая, кем является высокий седой господин, рыцарь почти панически искал в памяти слова экзорцизмов и в то же время выискивал взглядом что-нибудь тяжелое на случай драки. Экзорцизм вспомнился раньше.

Мессир, очевидно собираясь подольше полюбоваться медленно закипающей яростью двух людей, скрестил на груди руки и расставил пошире ноги. Сэр Мишель начал произносить шепотом форму изгнания беса, а ночной гость скорчил такую физиономию, будто собирался заплакать или разжевал целый лимон.

– Ну что за безмозглая молодежь! – простонал он и махнул рукой. – Юноша, вы надеетесь пронять меня этим?

Сэр Мишель сбился, пробормотал невнятное ругательство и, не выдержав, вдруг прыгнул к сатане и завопил прямо ему в лицо:

– Катись отсюда, старый козел!!

Знакомый с электричеством Гунтер позже сравнивал исчезновение Мессира с выключением киноаппарата. Только что изображение было тут, а едва раздался крик рыцаря, поздний визитер исчез, как выключился. Правда, несколько мгновений висел в воздухе легкий, почти неразличимый дымок, но и тот рассеялся без следа.

– Изгнание дьявола… – Гунтер неожиданно для себя расхохотался. Веселья в его смехе было куда меньше, нежели истеричности. – Экзорцизм… Лихо ты его уделал!

– Это… – Сэр Мишель утер ладонью пот со лба и шумно выдохнул: – Джонни, это все правда?

– Разумеется! – все еще сотрясаясь от нехорошего нервного смеха, подтвердил Гунтер. – А ты, небось, подумал, я тут, пока ты спал, черту душу продал?

– Нет конечно! – возмутился сэр Мишель, но потом тихо спросил: – Честно, не продал?

– Идиот! – сплюнул Гунтер. Он желал добавить пару-другую словечек покрепче, но нежданно внимание привлекло некое движение наверху, там, где осталась стоять плошка со свечой.

– Иисусе! – прошептал сэр Мишель, поднося ладонь ко лбу. Рядом с чашкой, из ничего возникла рука со сложенными будто для щелбана пальцами. Простая кисть руки, существующая сама по себе. Указательный палец распрямился, щелкнул по глине подставца, плошка накренилась и, медленно-медленно вертясь в воздухе, полетела вниз, выплеснув вспыхнувший еще в полете расплавленный воск.

– Для начала… – послышался тихий вкрадчивый голос Мессира. – Первый подарок. От меня. Вам, господин Райхерт вместе с вашим, как вы выразились, собственным рыцарем. Расхлебывайте…

Гунтер и сэр Мишель несколько секунд наблюдали, как широкая полоса огня быстро поползла к стогу сена по разбросанным пучкам сухой травы, затем пламя охватило стог и взметнулось к потолку. Прежде чем сорваться с места и сломя голову выбежать из горящего сарая, Гунтер ухватил хладнокровную мысль: «А ведь этот господин мелочен, словно приказчик какой-нибудь… пакости мелкие строит. Несолидно, ой, несолидно!»

Они выбежали во двор, и тут Гунтер взвыл, схватившись за голову:

– Автомат!

И не успел шагу сделать, как сэр Мишель, ни на секунду не задумавшийся о том, что это – «автомат», конечно, та железная штуковина, и оруженосец дорожит ею пуще, чем он сам своим мечом, глухо рыкнув, кинулся обратно.

– Куда?! – только и успел крикнуть Гунтер. Рыцарь, прикрыв голову скрещенными руками, нырнул в адскую смесь огня, летучих искр и жара, исчезнув в облаке белого дыма.

«Начинается, – с ужасом и злобой одновременно подумал Гунтер. – Вот вам первая смерть, в которой виновен буду я…»

Некоторое время германец боролся с искушением самому броситься за сэром Мишелем и вытащить его, но рассудок решительно тому воспротивился. Огонь вырвался наружу сквозь щели в бревнах, сухое дерево быстро загорелось, огромные языки пламени лизали стены. Из дверей трактира выскочил Рыжий Уилли, в одном исподнем, за ним высыпали разбуженные треском горящего дерева и гулом огня постояльцы «Серебряного щита». До слуха Гунтера долетел отчаянный вопль хозяина:

– Пресвятая Дева! Что же это делается? Мой сарай! Этот ублюдок Фармер спалил мой сарай!

…И сэр Мишель кубарем выкатился из горящего дверного проема, рассыпая вокруг себя искры, яростно откашливаясь, ругаясь, отплевываясь и крепко сжимая в руках Гунтерову стрелялку. Одежда на рыцаре дымилась, волосы обгорели на концах, лицо перепачкано в саже.

– Кольчуга! – ревел сэр Мишель, катаясь по земле. – Кольчуга!

Гунтер неведомо как сообразил, что железные кольца брони раскалились, и немедля пришел на выручку нормандцу способом не слишком достойным благородного сэра, но весьма действенным. Чертыхаясь, он с натугой приподнял огромное корыто с заготовленным наутро пойлом для свиней и выворотил его на стонущего сквозь зубы сэра Мишеля. Раздалось тихое шипение, рыцарь некоторое время полежал, не двигаясь, затем приподнял мокрую, отвратительно грязную голову и, сплюнув, произнес:

– Послал Господь оруженосца…

– А ты хотел зажариться? – зло рявкнул Гунтер. – Кто тебя вообще просил лезть в огонь?

Сэр Мишель ничего не ответил, поднялся на ноги, обтекая вонючей жижей, и уставился на хозяина «Серебряного щита»; Уилли, поняв, что сарай уже не спасти, мигом раздал постояльцам горшки, кадушки, бадьи, все подходящее, найденное в доме. Теперь все, черпая воду из бочек, поливали стены построек, стоящих рядом с сеновалом. Если б не это быстрое, здравое решение хозяина – гореть бы всему двору. Сам Уилли, размашисто выплескивая из кожаного ведра воду на бревна хлева, надрывно орал:

– Завтра же к господину Александру пойду! Ужо он штаны вам спустит да научит уму-разуму! Это ж додуматься – все мое хозяйство, нажитое таким трудом, едва не разорить!

– Двинулись отсюда, а? – попросил Гунтер, но сэр Мишель, решительно мотнув головой, дал понять, что уходить никуда не собирается, пока не восстановит справедливость. Рыцарь приблизился к раскрасневшемуся, потному Уилли и спокойно произнес.

– Это не я поджег сарай – сатана!

– Ага, а бесенята ему помогали… – выдохнул Уилл, будто нарочно плеснув на бревна воду так, что она обрызгала и без того промокшего до нитки сэра Мишеля с ног до головы.

– Говорю тебе, здесь был Нечистый! – продолжал гнуть свое сэр Мишель. Тут Уилл медленно опустил ведро, пристально всмотрелся в глаза рыцарю и скрипнул зубами. Гунтер заметил, что двое пожилых, замкнутых монахов в светлых рясах цистерианцев, работавших поблизости, тоже прекратили лить воду из горшков и настороженно покосились на рыцаря, собиравшегося снова повторить свои жуткие слова.

Гунтер почувствовал, что не миновать еще одному пожару, на сей раз в сердцах искренно верующих в силы потусторонние жителей двенадцатого века. Правильно говорил Мессир, психология у них совершенно иная, а логика – железная. Говорил с сатаной – значит, его слуга!

– Так ты привадил на мой двор нечистого? – процедил сквозь зубы Уилли, крепко стиснув кулаки. Сэр Мишель, ничего не замечая, открыл было рот для возмущенной напыщенной реплики, но Гунтер, поняв, что сейчас настало время действовать, а не стоять истуканом, решительно шагнул к рыцарю, тяжело опустил одну руку ему на плечо, другой стиснул шею сзади так, что сэр Мишель захрипел от неожиданности.

– Молчи, – прошипел германец на ухо рыцарю и, подняв глаза на Уилла, больше всего напоминавшего сейчас быка, перед которым долго трясли красной тряпкой, любезно осклабившись, старательно выговорил на старофранцузском: – Мсье, мой друг перебрал лишнего да еще и угорел малость. Неужели вы сами никогда не допивались до зеленых чертей в глазах?

– А ты кто такой? – Уилл, поигрывая желваками, едва не рыл носком сапога землю.

Гунтер (была не была!) решил врать напропалую:

– Я рыцарь из Германии, барон Райхерт, – и добавил низким и сколь возможно величественно-надменным голосом: – Не заставляйте меня поступать с вами неблагородно. Я же сказал, мой друг выпил лишку, вот и чудилась ему всякая непотребщина.

С этими словами Гунтер резко отшвырнул сэра Мишеля назад, так что рыцарь, поскользнувшись в луже свиного хлебова, упал. Уилл внезапно смешался, отступил назад, наклонив голову, и буркнул:

– Так кто ж знал… У вас, сударь, на лбу благородство поди не написано. Меча вот нету, без коня пришли. За кого хочешь принять можно. А другу вашему скажите, что батюшке его все доложено будет. Сарай по пьяни пожгли… Нехорошо. Не вы ж сарай строили, а я, вот этими руками. – Он ткнул в Гунтера огромные ручищи, узловатые, грубые. – Денег с вас, опять же, просить без толку…

– Правильно, нет у нас денег! – докончил за него Гунтер, круто развернулся, показывая, что не намерен больше беседовать с простолюдином, поднял с земли автомат, подошел к сэру Мишелю, все еще сидевшему в вонючей луже, и протянул ему руку.

– Вставай, сэр, пошли отсюда.

Рыцарь смотрел со злостью, тяжело дыша от обиды, руку оттолкнул и поднялся сам.

– Я из-за твоей паршивой железяки в огонь лез, а ты… – Он шмыгнул носом и резко вытер его тыльной стороной ладони снизу вверх. – Не нужен мне такой оруженосец. Да с такими приятелями. Иди вот к нему, уголья таскай для котлов…

Гунтер пожевал губами, сдержал почти неодолимое желание двинуть сэру Мишелю по перемазанной сажей и помоями физиономии и просто вздохнул.

– Дурак ты, – сказал он. – А еще рыцарь. Пойдем, в лесу переночуем.

Гунтер по-военному резко развернулся в сторону дороги и зашагал, не оборачиваясь. Сэр Мишель постоял, машинально приглаживая слипшиеся волосы, махнул рукой да и потопал за «германским рыцарем и бароном». Нагнав, пристроился рядышком, пытаясь попасть в ногу.

Молчал долго, сосредоточенно сопя, покуда не вышли к границе леса, темной стеной вставшего на пути, по обе стороны Алансонского тракта. Тут только сэр Мишель дернул Гунтера за рукав и хмуро выговорил:

– Ладно, оставайся. Не буду тебя из оруженосцев гнать. А ведь шлем в сарае остался… Жалко, хороший был, пускай и без забрала.

* * *

Прежде Гунтер был уверен – климат Нормандии да и вообще северной Франции исключительно мягок. Летом здесь должно быть тепло. Даже ночью. Теория теорией, но истинное положение вещей оказалось прямой противоположностью старым домыслам. Августовская ночь оказалась прохладной, точнее просто холодной, легкий, почти незаметный ветерок пробирал, однако до костей, а комары (совершенно такие же мерзкие, как и семь столетий спустя) спать не давали напрочь. Промучившись до времени, когда небо на востоке начало светлеть и в лесу стало возможно ходить без риска выколоть себе глаз веткой или свалиться в яму, Гунтер поднялся, дрожа от холода, набрал влажного от росы хвороста, утоптал место для костра и, воспользовавшись своей зажигалкой, разжег сильно дымящий, но согревший его костер. Привычный к ночевкам под открытым небом сэр Мишель спал беспробудным сном, забившись под корни вывороченного бурей большого дерева. Гунтер согревался то от костра, то ломая новые порции топлива. Наконец, натаскав к костру достаточное количество веток, способных поддерживать огонь не менее получаса, германец уселся поразмыслить. Благо было о чем.

«Значит так, разложим все по полочкам. Денек был насыщенный, памятный. Сутки с вылета с аэродрома под Бланжи-сюр-Брель прошли – сейчас уже половина пятого утра на часах. Бог-то с ним, с перемещением в прошлое – привык, притерпелся и почти приспособился. И, что характерно, не воспринимаю теперь случившееся как свою болезнь или заблуждение: вокруг в действительности эпоха крестовых походов и до ближайшего телефона на самом деле добираться лет семьсот. Не проживу столько. Сомнений, однако, хоть пруд пруди: всю жизнь пребывал в уверенности, что силы потусторонние, если даже существуют, то находятся очень далеко да в дела людские предпочитают не влезать. А тут – на тебе! – является лично Князь Тьмы,

<его не бывает…>

причем является тотчас, едва ты успел появиться в этом мире. Мире? Времени?

Как же так? Без сомнения, данный исторический период нашей Земли вполне соответствует

<по большей части. Или не соответствует?>

моим представлениям о раннем Средневековье. Рыцари в наличии, баронства, трактиры всякие, мечи, кольчуги, вешают кого-то едва не на вратах храма… Забавно… Однако в голове совершенно не укладывается откровенная чертовщина, творящаяся вокруг. Здесь. Несомненно, кто-то из философов указывал, будто нелицемерная и искренняя вера способна не только вершить чудеса, но и воплощать в реальность объект веры… Может, оттого и припожаловал ко мне вежливо-язвительный пожилой господин, назвавшийся Мессиром? А в наше время, насквозь пронизанное духом материализма, в эпоху потери веры и в Бога и в черта, бедный Мессир попросту потерял возможность обретать видимую форму и говорить со смертными? Или вообще перестал существовать? Погодите, погодите, вроде было сказано, будто для его сущности все времена нашего мира лишь мгновение, но мгновение реальные, бесконечно повторяющиеся… Вот и думай теперь.

Итак, если Мессир не врал, я очутился в прошлом по прямой воле Господа Бога. Но зачем? Творец желал спасти кого-то от предрешенной гибели там, в Британии двадцатого века и вышвырнул самолет куда ни пришлось? По-моему, проще было угробить меня прямо там, направив пули англичанина не в Курта, а мне в голову. И вообще, если Высшей Силе приходится утраивать настолько сложные… перестановки, изменения, вместо того, чтобы одним движением воли

< Разума? Духа?>

испепелить носителя угрозы для некоего человека, нужного ему там, то встает закономерный вопрос: кто же на самом деле властвует над миром? А не значит ли это, что великое творение вышло из-под контроля Творца? Ожившая Галатея… Если судить по последним событиям срокового года, то начинает складываться впечатление, что Мир, вырвавшись на свободу, потеряв управление, катится в бездну хаоса….

Все начало ломаться с Великой французской революцией. Именно тогда впервые появилось красное знамя – цвет свободы. Свободы не только от авторитарной власти, человеческой, но и от неземной – и Господней, и сатанинской. Вся страна была охвачена бесцельной борьбой, освобождением от несуществующих оков. Летели головы невинных, все преступление которых состояло в «голубой крови», опьяненная и ослепленная безнаказанностью толпа вершила суд. И не последовало возмездия… Потом весь мир внезапно охватил красный огонь. Гражданские войны в Америке, Германии, России… Брат убивает брата, отец – сына, любимая – возлюбленного, и поводом служат не дела и поступки, как было во все времена, а пустые слова, эфемерные идеи, нелепые суждения…

А теперь

<тогда…>

красные знамена полощутся над половиной мира, причем лучшей, и вся разница меж ними лишь в партийных символах, вышитых на ткани.

На престолы восходят не помазанники Божьи, великодушием и мудростью приближающиеся ко Всевышнему, а жалкие отпрыски рода человеческого, малодушные неудачники, мучающиеся комплексом неполноценности, параноики, единственная цель которых – реванш за страдания молодости и избавление от страха преследования, путем уничтожения „врагов“, без суда и следствия, просто слепо повинуясь малейшему подозрению. Кроме того, они умеют красиво говорить и объяснять свои капризы высокими побуждениями, а преступления – стараниями на благо народа. И самое страшное – люди верят… Овечье стадо взбунтовалось и перестало слушаться Пастыря, а поскольку неискоренимая привычка подчиняться и следовать за „перстом указующим“ взяла верх над умом, овцы, испугавшись свободы, за которую так отчаянно боролись, побежали за первым встретившимся на пути волком. И шли за ним, восторженно блея, радостно погибая в волчьих клыках, покорно принимая волчьи законы…

Ты возжелал изменить свое тогдашнее „настоящее“? Вот и появилась возможность. Мессир, похоже сам того не желая, подсказал путь. Остается отыскать прадедушек да прабабушек

<ни в чем не виноватых!>

помянутых „волков“ да прирезать… Или как? Зачем я здесь, именно в этом году, в этом дне, именно в Нормандии, а не в Британии, Италии или Египте? Если уж сам сатана не сумел ответить, то кто окажется способен?..»

Костер догорал, и Гунтер впихнул в огонь последние ветки. Уже рассвело, серебристое небо на востоке приобрело золотисто-розовый оттенок – скоро из-за холмов появится солнце, рассеивая теплыми лучами утреннюю прохладу. Гунтер посмотрел на мирно посапывающего рыцаря. Надо бы разбудить его, а то скучно и мысли невеселые одолевают. Подойдя к вывороченному дереву, германец взялся за толстый, торчащий вверх корень и с силой рванул к земле.

Сэр Мишель, разбуженный громким треском ломающейся древесины, недовольно заворчал, просыпаясь, некоторое время поворочался, видимо пытаясь снова задремать, а затем сел потянувшись и осоловело уставился на Гунтера.

– Зачем огонь, когда еды нет?

– Холодно… – ответил германец, переламывая ногой особо прочную ветку. Пока Гунтер бродил по окрестностям, у него зрела одна мысль, претворить которую в реальность было возможно лишь имея источник тепла. Шагах в двадцати от импровизированной стоянки Гунтер обнаружил небольшой, заполненный прозрачной водой, овражек с чистым дном, устланным прошлогодними листьями. Сэра Мишеля было просто необходимо искупать. А без костра рыцарь непременно замерз бы, а потом и вовсе заболел.

«Заболел? Вот уж не думаю, – усмехнулся про себя Гунтер. – Это ты, не спав почти двое суток, едва держишься на ногах, а наш сэр, наплевав на все события, начиная от явления Люфтваффе и заканчивая аутодафе, которое по нашей милости устроил сараю милейший Мессир, дрых как ребенок. И, кажется, совершенно не замерз. Все правда, другие они…»

– Эй, сэр! – начал было германец, но сэр Мишель недовольно перебил:

– Не зови меня так – «эй»! Сэр рыцарь – можно, сэр Мишель – тоже, просто Мишель, наконец. А у тебя непочтительно получается.

Гунтер поморщился, но тут же сказал себе, что в этой «пьесе» и в самом деле следует подавать реплики согласно сценарию. Ведь не назовешь же командира дивизии ВВС «ваша милость»?

– Ладно, потом обсудим… наименования (аналога слову «субординация» в норманно-французском германец не нашел). Тебе не кажется, что ты… испачкался?

– Кажется, – согласился сэр Мишель, – А что делать, если собственный оруженосец купает тебя в помоях?

– Помыться! – твердо заявил Гунтер. – Я и местечко присмотрел. Тут рядом. Только прежде чем полезешь в воду, напейся, а то потом вода грязной будет. Пойдем со мной.

Рыцарь нерешительно встал, критически осмотрел свои скверные одеяния, прекрасно понимая, что благородному сэру так выглядеть не пристало, и осторожно двинулся за Джонни.

Ямина была неглубокой, так что плохо плававший сэр Мишель, утонуть не боялся. Единственно, не хотелось мокнуть заново, да еще в холоднющей воде. Утро-то свежее…

– Давай раздевайся, полезай в воду, – скомандовал Гунтер, наблюдая за нерешительно мявшимся у берега овражка рыцарем.

Сэр Мишель хотел ответить, потом подумал, что благородному сэру не след спорить с нерадивым слугой, расстегнул свой широкий кожаный пояс с пустыми ножнами, поднял руки и приказал:

– Помоги мне снять кольчугу!

– С удовольствием! – Джонни потянул кольчугу за воротник. – Тьфу, пропасть! Ты что, вовсе никогда не мылся?!

Обратив внимание на брезгливый взгляд Джонни, сэр Мишель оглядел себя и одернул грязно-серую рубаху.

– Тебе что-то не нравится? – спросил рыцарь, казавшийся без кольчуги голым. – Ну упал я год-полтора назад тоже в лужу – озеро отбросов в каком-то городишке, пришлось потом еще и в реку лезть… Мыться! Как-никак я к даме шел…

– Бедная дама… – задумчиво пробормотал себе под нос Гунтер, – хотя и она, наверно, благоухала под стать кавалеру. Да все они здесь такие…

– Что ж, все приходится делать самому! – воскликнул сэр Мишель, с воинственным видом твердой походкой вошел в воду, но тут же с шумом вдохнув, выскочил обратно.

– Холодная… прямо лед! – жалобно посетовал рыцарь, зябко передернув плечами.

– Марш в воду! – не выдержал Гунтер и, зажав двумя пальцами нос, затолкал свободной рукой сэра Мишеля в воду.

Растопырив руки и ноги, рыцарь влетел в овражек, скрылся с головой, но моментально вынырнул, фыркая и отдуваясь.

– Ну как водичка? – съехидничал Гунтер.

– Мокрая, – брезгливо выдохнул сэр Мишель. Содрав с себя одежду, он кинул ее к ногам Гунтера и принялся ожесточенно тереть руки, плечи, бока, подмышки, шею, окунаясь с головой.

Намывшись, сэр Мишель выпрыгнул из воды и, подбежав к костру, начал скакать вокруг него, приседать, махать руками, согреваясь. Гунтер посмотрел в его сторону, и на краткий миг его взяли сомнения насчет века, в котором он очутился. Ни дать ни взять пляшет вокруг костра косматый пещерный дикарь, чудом догадавшийся нацепить драную набедренную повязку…

– У тебя разве на нормальную одежду совсем денег нет?

– Да зачем? – пожал плечами сэр Мишель. – Когда домой к папеньке возвращаюсь, беру другую.

– Больше вопросов не имею.

* * *

…Семь лет назад, когда сэру Мишелю едва исполнился десяток, папенька, барон Александр, взял старшего сына с собой в Руан, на турнир, проводимый к празднику Пятидесятницы. Барон Александр вместе с супругой восторженно смотрели на ристалище, а юный Мишель, каковой и пяти минут не мог усидеть на месте, несмотря на интереснейшие бои между самыми знаменитыми рыцарями Англии и Франции, отправился рассматривать шатры гостей и участников турнира.

Шастая между роскошными палатками, разодетыми оруженосцами и слугами, великолепными породистыми лошадями, нетерпеливо грызущими удила, он вдруг услышал отчаянный животный визг. Побежав на звук, он увидел возле синего шатра, расшитого золотыми лилиями, мальчишку примерно его возраста, разряженного в бархат и парчу. Маленький пижон с любопытно-злорадствующим выражением лица держал за хвост неистово извивающуюся бело-черную собачку. Несчастное животное скулило и огрызалось, пытаясь достать обидчика, но тот, едва зубы задевали его кожаную перчатку, с силой встряхивал собачку, и она заходилась в крике.

Мишель шагнул к малолетнему извергу, не тратя времени на слова, с силой толкнул его в грудь, и мальчишка, все еще не выпуская свою жертву, попятился назад, пытаясь устоять, наткнулся на вовремя подставленную ногу и полетел наземь. Воспользовавшись тем, что ему пришлось разжать ладонь, собачка вывернулась и стремительно удрала.

Молодой Фармер, хорошо помня папины наставления насчет куртуазности и этикета, небрежно кивнул и поучительным тоном, старательно подражая барону Александру, произнес:

– Надеюсь, впредь, любезный сэр, вы не будете причинять муки бессловесным тварям, ибо написано: «Во всем как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки»[5].

Неизвестный мальчишка проворно вскочил, отряхнул свое платье и, трясясь от злобы, но также не забывая об этикете, проговорил сквозь зубы:

– Обойдусь без ваших нравоучений!

– Совестно так обращаться с Божьей тварью! – рявкнул сэр Мишель, возмутившись, а мальчишка, не обратив внимания на его возглас, продолжал:

– Кто вы такой, чтобы поднимать руку на герцога де Валуа? Да я велю своему отцу вызвать вашего на поединок, и ручаюсь головой, ваш папенька погибнет в первой же схватке!

Некоторое время они гневно сопели друг на друга, Мишель – в своей любимой позе – подбоченясь и задрав подбородок, а отпрыск Валуа – исподлобья, поскрипывая зубами. Наконец последний нашелся, что сказать, и, прищурив глаза, ехидно вопросил:

– А может быть, у вас вообще нет отца? Вы бастард?

После этих слов Мишель, недолго думая, двинул юному герцогу де Валуа по спесивой откормленной физиономии. Драка завязалась нешуточная. После того как сын барона де Фармера выплюнул выросший на месте молочного зуб, стало ясно – Валуа не жить. Последствием очередного удара Мишеля явилась потеря наследником светлейшего герцога сразу двух зубов, причем, что самое обидное, передних. Стоявшие рядом оруженосцы, поначалу не обратившие особого внимания на мальчишескую потасовку, заинтересовались и подошли поближе с намерениями разнять драчунов. Но события приняли неожиданный оборот.

Мимо катавшихся по траве, злобно рычащих друг на друга сорванцов проходил в сопровождении нескольких вооруженных дворян пожилой невысокий человек в богатой кольчуге с золотыми накладками. С неожиданной для его возраста легкостью он ухватил обоих мальчишек за шкирки, резким движением поставил на ноги и, продолжая удерживать их, все еще рвущихся в бой, строго спросил:

– Что не поделили, господа?

Мишель ответил первым. Искоса взглянув на незнакомого рыцаря, он угрюмо буркнул:

– Мы поспорили об одной цитате из Святого Писания.

– Хорошие мальчики, – хмыкнул рыцарь. – Я могу прислать к вам своего духовника, чтобы он растолковал спорный момент. Хотите?

– Сами разберемся! – прошипел Валуа.

– Я уж вижу, как вы разбираетесь! – улыбнулся незнакомец.

Слух о том, что молодой де Фармер сильно покалечил, если не убил насмерть потомка французских герцогов и родича самого короля Людовика Капетинга, с быстротой молнии прокатился по ложам у ристалища и достиг ушей барона Александра. Побледневший Фармер-старший кубарем скатился с трибуны, оставив супругу на попечение оруженосца, и бросился к шатру Валуа, где уже собралась небольшая толпа.

– Как есть порешил! – бормотал барон, бесцеремонно расталкивая рыцарей и оруженосцев, окруживших место драки. Когда он пробрался наконец к площадке перед шатром, взору его предстало совершенно умопомрачительная картина.

Его величество король Англии Генрих II Плантагенет крепко держал за вороты двух тяжело дышавших, вспотевших, раскрасневшихся мальчишек, одним из которых и был неугомонный Мишель. У обоих текла кровь носом и изо рта, оба, не подозревая, что находятся в обществе монарха, дергались, пытаясь вырваться из его сильных рук, и продолжали перебрасываться дерзкими словами. Король слушал молча, переводя взгляд с одного на другого.

Барон Александр, преклонив колено, извинился перед его величеством, принял Мишеля, возмущенного до глубины тем, что ему не дали достойно завершить честный бой, и, бормоча проклятия вперемешку с извинениями, поспешил удалиться. Но слова, сказанные королем Генрихом им вдогонку, сэр Мишель запомнил на всю оставшуюся жизнь. Провожая взглядом бледного барона Александра, Плантагенет, улыбаясь в седеющую бороду, промолвил:

– А ваш сын, любезнейший Фармер, вырастет добрым рыцарем. Не наказывайте его.

Но, видимо, отец не слышал последних слов короля, ибо последовавшая после турнира взбучка надолго отбила у Мишеля желание сидеть, а его младшему брату и сестре доставила массу удовольствия – старший брат, драчун и хам, был по отношению к ним настоящим тираном…

М-да… добрый рыцарь… Конечно, научился управляться с оружием, изрядно попутешествовал, опыта в делах амурных можно не занимать, а скорее даже делиться с другими… Нет, господа, пора оставить беспутство и подумать о будущем.

«Я, конечно, понимаю, – рассуждал сэр Мишель, – что в моем возрасте неприлично болтаться по дорогам, выискивая приключений да поединков. Соседи уже начали косо посматривать. Благочестие – это замечательно, спокойная жизнь в поместье тоже имеет свои преимущества, но, клянусь Святой Кровью, мне будет скучно! Только приезжаю в Фармер и сразу начинается: Мишель, пойди туда, сделай то, не делай этого… Кому интересно разбираться с жалобами вилланов или считать, сколько мер зерна припасено на зиму? Но если Господь послал мне этого человека вместе с драконом… Не может так быть, что Джонни встретился именно со мной по чистой случайности! Отцы церкви говорят – все предопределено Небесами. Таким образом, я должен быть вместе с Джонни. Решено. Пускай он теперь ходит со мной! Да и оруженосец нужен, честное слово… Какой я рыцарь без оруженосца?»

Мишель серьезно посмотрел на Гунтера и, больше не терзаясь сомнениями, спросил:

– Послушай… Ты, наверное, заметил, что я не такой, как все остальные дворяне? Денег нет, коня тоже. Меч проиграл, понимаешь… Скажи, ты уверен в том, что хочешь остаться со мной? Меня в графстве иначе как беспутным и не называют. Монсеньор де Бреаль здороваться не хочет. А соседям говорит, будто я позорю герб отца…

Гунтер решительно встал, потянулся и, встряхнув головой, вымолвил:

– Да всякое с людьми случается. Я решил впредь ничему не удивляться. Просох, сэр рыцарь? Тогда гаси костер и пошли дальше. Так где, говоришь, твой папенька живет?

Глава пятая

О пользе святости

Белесые клочья тумана медленно поднимались от земли и растворялись высоко над головой, меж ветвей. Лес постепенно просыпался. Первые лучи солнца проникли сквозь листву и легли золотистыми пятнами на широких морщинистых стволах деревьев. Запели птицы, понемногу заполняя тишину своими редкими переливчатыми трелями. Роса лежала на траве, на выступавших из почвы корнях могучих старых буков, на листве кустарников, и солнце отражалось в прозрачных каплях маленькими золотыми звездочками. Запах влажной прошлогодней листвы легкими волнами восходил из-под ног, неуловимо касался лица и бесследно исчезал.

Ночной холодный воздух медленно согревался поднимавшимся все выше солнцем. Сквозь резную листву было видно чистое, будто бы умытое студеной водой, небо, предвещавшее очередной ослепительный жаркий день.

Сэр Мишель и Гунтер неторопливо брели, наслаждаясь утренней прохладой и покоем, который всегда нисходит на человека в старом лесу.

Деревья, пережившие не одну сотню лет, осенние ветра, зимние ледяные дожди, весенние грозы, летнюю засуху, топор человека, стояли на почтительно-отчужденном расстоянии друг от друга, соприкасаясь лишь кронами в далекой выси, и с мудрой снисходительностью созерцали тонкие молодые деревья, с горделивой заносчивостью тянувшиеся вверх. Лет через сто, сто пятьдесят или двести они, если выживут, станут такими же бесстрастными и молчаливыми, но сейчас листва их нетерпеливо трепетала, и мелко подрагивали тонкие веточки.

Сэр Мишель внезапно схватил Гунтера за рукав и остановился.

– Слышишь? – прошептал он, наморщив лоб и вглядываясь в лесную чащу. – Битва как будто.

Гунтер прислушался. Действительно, издалека доносились приглушенные расстоянием крики, треск ломаемых веток. Неужто разбойники?

– Послушай, а тут у вас разбойники не водятся? – поинтересовался Гунтер, перехватывая автомат поудобнее.

– Ну имелся один сарацин, так ты видел, что с ним сталось, – усмехнулся сэр Мишель. – А так мало ли, может быть, рыцари бьются друг с другом на поединке. Правда, звона мечей не слышно почему-то. Пойдем, посмотрим, разберемся.

С этими словами сэр Мишель осторожно двинулся вперед, желая подойти незаметно к месту схватки. Гунтер шел рядом, на всякий случай оглядываясь по сторонам.

Крики, ругань, топот и хруст веток становились слышны все громче и отчетливее. Впереди показалась небольшая поляна, и, скрывшись за широким буковым стволом, сэр Мишель увидел следующую картину.

Посреди прогалины, прижавшись к стволу березы, стоял высокий старик, седой, с двумя небольшими залысинами, лопатообразной бородой, одетый в длинную, светло-серую рясу, перевязанную толстой веревкой, концы которой были скручены в мохнатые, растрепанные узлы. К дереву его прижимал рукоятью изогнутой сабли, упертой в старческую грудь, человек странного вида. Оба тяжело дышали, видимо, после борьбы друг с другом.

– Сарацин! – ошалело прошептал сэр Мишель на ухо Гунтеру. – Как есть сарацин!

– Опять? Откуда они тут в таких количествах? – прошипел Гунтер, недоуменно взирая на творящееся у края прогалины непотребство.

И впрямь, неизвестный, столь непочтительно обращавшийся с обряженным в рясу стариком, выглядел, по мнению привыкшего к книжным описаниям Средневековья Гунтера, несколько странно. Лицо нападавшего было смуглым, черные усы щеточкой, глаза темно-карие, совершенно нехарактерные для нормандцев – потомков голубоглазых и светловолосых викингов. На голове «сарацина» красовался белый тюрбан без украшений, а одежда состояла из длинного халата, коричневого с золотистой вышивкой, из-под которого выглядывали тоже коричневые шаровары, заправленные в сапоги.

– Смотри, вон еще! – Сэр Мишель кивком головы указал на появившихся из леса всадников. – Клянусь кровью Христовой, все сарацины! Все до одного!

И верно. Из зарослей бузины, усыпанной ярко-красными гроздьями ягод, показались четверо всадников, трое были одеты так же, как и удерживающий старика, но четвертый по виду отличался от своих товарищей.

– Слушай, – прошептал Гунтер. – А этот, в черной кольчуге, наш вроде… Ваш то есть…

Один из всадников, выряженный в вороненую, длинную, едва не до пят, гибкую кольчатую броню с разрезами по бокам и спереди, носил открытый остроконечный шлем и лицом больше напоминал европейца, нежели жителя востока. Гунтеру он напомнил сохранившийся с детства образ классического злодея из мелодрамы – черные как смоль волосы до плеч, бледное худое лицо со впалыми щеками и выделяющимися скулами, тонкие бесцветные губы, массивная «лошадиная» челюсть, серые безжалостные глаза, надменно-мрачное выражение. Хоть сейчас в оперетту! Только вооружен был этот господин не по-опереточному: с кожаного клепаного пояса свисал широкий короткий меч и длинный кинжал. На пересекавшем наискось грудь ремешке – несколько метательных ножей.

«Злодей» подъехал к сарацину и старику, спешился, бросив поводья услужливо засуетившемуся чужестранцу, и сэр Мишель услышал его слова, сказанные резким гортанным голосом:

– Ну, рассказал он что-нибудь?

– Молчит, собака! – с сильным восточным акцентом ответил сарацин. – Говорит, что не знает. Врет!

Черноволосый рыцарь приблизился к старцу и заговорил с ним, не в пример восточному дикарю, вежливо и куртуазно:

– Послушай, святой отец, мы не желаем тебе ничего плохого – не станет добрый христианин и воин Креста причинять вред служителю Божьему. Ответь только, где находится Дамир, который, как мне точно известно, жил у тебя. Где он?

– Святой отец… – пробормотал сэр Мишель. – Господи, да это же отшельник Колумбан. Как я сразу не разглядел! Что надо этому рыцарю от благочестивого пустынника?

– Про Дамира какого-то спрашивает, – шепнул Гунтер.

Послышался тихий, чуть надтреснутый старческий голос:

– Я не представляю, где сейчас пребывает неверный, которого я лечил и выхаживал по доброте своей, следуя христианскому долгу. Третьего дня назад он ушел прочь, едва почувствовал силу и вернувшееся здоровье. – Неужели он не сказал тебе, куда уходит? – с притворным удивлением спросил рыцарь.

– Нет, – был ответ святого Колумбана.

– И не беседовал с тобой ни о чем?

– Нам, приверженцам противоположных учений, не о чем было разговаривать, кроме насущного.

Рыцаря стала раздражать кроткая непоколебимость святого, он, с трудом сдерживая желание ударить старика, оскалил зубы, сильно выдающиеся вперед, и сдавленным, дрожащим от ярости голосом проговорил:

– Послушай, святой отец! Рыцарское благородство и христианское благочестие не позволяют мне принять более крутые меры, чтобы вытянуть из тебя правду, но терпение мое небезгранично. Мои спутники, «неверные», как ты выразился, с радостью убьют тебя, стоит мне только приказать.

Священник улыбнулся уголком рта и насмешливо сказал:

– На то они и неверные, сын мой! И ты зря связался с ними. Настанет час, когда они предадут тебя жестокой смерти, ибо не существует для сарацин понятий чести, благородства и милосердия, которые сейчас борются в твоей душе с бессильной злобой. Говорю тебе, я не знаю куда делся твой слуга. Поверь и отпусти с миром. Не бери смертного греха на свою душу.

– Я не нуждаюсь в твоих советах, Колумбан! – довольно резко сказал рыцарь в черненой кольчуге. – Дамир исчез. Последний, кто видел его – ты. Поэтому я и спрашиваю тебя. Пойми, я более не в состоянии задерживаться в этих местах и искать своего слугу! Меня ждут в Англии, и дела не терпят отлагательств! Не смей лгать, ибо ложь – тоже тяжкий грех!

– Не думай, что я поддамся на твою жалкую уловку, – усмехнулся Колумбан. – Не ложь, но лжесвидетельство – тяжкий грех. Я старше и мудрее тебя, ты должен верить моим словам без сомнений, тем более что мои разум и душа всецело принадлежат Господу.

– Вот-вот, – злорадно сверкнул глазами рыцарь. – Ты должен был отдать неверного на суд Божий!

Сэр Мишель откинулся к стволу и закрыл глаза.

– Я, кажется, знаю, о ком идет речь, – медленно проговорил он. – О том сарацине, которого вчера в деревне вешали.

– Ты уверен? – недоверчиво спросил Гунтер.

– Точно. Пора вмешаться. Чувствую, что этот рыцарь не страдает избытком благородства.

И прежде чем Гунтер успел обдумать, стоит ли впутываться в непонятную историю или нет, сэр Мишель вышел из-за дерева и уверенной походкой подошел к рыцарю в черном. Гунтер поспешил за ним.

Слегка поклонившись, как подобало этикету, сэр Мишель произнес:

– Благородный сэр, чье доброе имя мне пока неизвестно, не соизволите ли вы объяснить мне, что заставило вас столь невежливо обойтись с высокочтимым отцом Колумбаном?

Рыцарь резко обернулся, оглядел сэра Мишеля с ног до головы и, убедившись, что перед ним всего-навсего мальчишка с едва пробившимися усами, тем не менее тоже вежливо поклонился и, плохо скрывая иронию, ответил:

– Благородный сэр, чье имя, несомненно доблестное, мне также пока неведомо, позвольте ответить вам, что причины, побудившие меня применить непозволительное ко святому отцу насилие, несомненно известны ему, и если он просветит меня относительно места пребывания одного человека, я не посмею больше отрывать почтенного отшельника от благочестивых размышлений.

Отец Колумбан, едва завидев Фармера-младшего, сперва просиял, а потом, заметив, что ни у сына барона Александра, ни у его спутника нет оружия, снова впал в грех уныния.

Сэр Мишель представился, рыцарь ответил ему тем же, и Гунтер узнал, что опереточного злодея зовут Понтием Ломбардским.

– Не удостоит ли меня благородный сэр Понтий чести узнать, что именно он жаждет услышать от святого отца Колумбана, и не могу ли я сколь-нибудь помочь доблестному рыцарю в его несомненно благородном желании?

Гунтер видел, что сэр Понтий больше желает дать сэру Мишелю хороший подзатыльник и пинок под зад, чтобы не задавал лишних вопросов, да пресловутый этикет не позволяет. Оскалив свои кроличьи зубы в вежливой ухмылке, сэр Понтий отвечал:

– Думаю, вряд ли тебе известно, благородный сэр Мишель, шевалье де Фармер, где находится человек, которого мы ищем.

– А если известно? – Сэр Мишель склонил голову набок и лукаво прищурился. – Уж не тот ли это сарацин, что болтается сейчас на суку в Сен-Рикье, возле церкви святого Томаса? – И, не давая сэру Понтию опомниться, продолжил: – Ломбардский, Ломбардский… слышал я это имя. Ты часом не родственник герцогу Ломбардскому?

– Его сводный брат, – процедил сэр Понтий сквозь зубы. – А какое до этого дело благородному шевалье де Фармеру?

– Сводный? – переспросил сэр Мишель. – Бастард, значит… Ну-ну!

Едва сэр Мишель произнес эти слова, как разъяренный, побледневший от бешенства Понтий выхватил копье из рук стоявшего рядом сарацина, бывшего, судя по всему, его оруженосцем, и упер в грудь нормандцу.

– Не соизволит ли… благородный сэр катиться своей дорогой и не вмешиваться в дела взрослых! – прорычал сэр Понтий. – И вообще, кто посвятил тебя, недоноска, в рыцари и не брешешь ли ты о своей принадлежности к высокому рыцарскому сану, являясь на самом деле деревенским ублюдком, наслушавшимся баллад и стащившим у своего сюзерена кольчугу?

«Один к одному мои мысли, – огорченно подумал Гунтер. – В точности. – Он большим пальцем снял автомат с предохранителя и сделал шаг назад, выставив одну ногу. – Похоже, придется вмешаться, или моего сэра сейчас запросто прикончат. Их пятеро. И вооружены эти странные господа отлично, а у сэра Мишеля оружия нет. У меня – только автомат. Пускай он и не относится к данной эпохе, но будет покруче местных заточенных железок».

Отец Колумбан, видя, что внимание сэра Понтия перенеслось на невесть откуда взявшегося молодого Фармера, стал потихоньку отступать назад, к лесу, читая про себя молитвы и призывая кары небесные на голову нечестивцев.

Тем временем не на шутку оскорбленный сэр Мишель схватился за копье противника, но сию секунду получил тычок в грудь. Сила удара была погашена кольчугой, однако острие прошло между колец и поцарапало кожу. Прижав ладонь к груди, сэр Мишель посмотрел на нее и увидел кровь. Зарычав от ярости, он попытался выдернуть копье из рук сэра Понтия. И вдруг оглушительный треск раздался за спиной, копье неожиданно оказалось в руках сэра Мишеля, дико завизжали лошади, а отец Колумбан, успевший отойти к краю поляны и готовившийся припустить к замку барона де Фармера за помощью, упал ничком в траву, закрыв голову ладонями. Мишель увидел, как сэр Понтий, будто от удара невидимого кулака, опрокинулся навзничь, схватившись за плечо. Перепугавшиеся сарацины с тоскливыми воплями разбежались, будто увидели воплощенную птицу Рух.

Сэр Мишель обернулся и смятенно посмотрел на Гунтера. Черная железяка слегка дымилась на конце.

– Это ты? – с трудом оправляясь от потрясения, спросил он.

– Конечно, – спокойно ответил Гунтер. – Необходимо было как-то прекратить это безобразие.

Видя, что события приняли серьезный оборот и сэра Мишеля могут сейчас проткнуть насквозь, Гунтер поднял автомат вверх и дал короткую очередь в воздух. Совершенно случайно одна из пуль попала сэру Понтию в плечо и прошла навылет, пробив кольчугу.

– Ты призвал молнии Господни на головы неверным? – Сэр Мишель благоговейно взглянул на автомат. – Ясно теперь, почему ты так переживал за это… святое оружие! Не зря я кидался за ним в адово пекло, в которое превратился сарай Рыжего Уилли!

Германец уныло зевнул, оглядываясь по сторонам. Благочестие сэра Мишеля хоть кого доведет до меланхолии.

– Все это замечательно, – сказал наконец Гунтер, – только одна из «молний» почему-то попала в доброго христианина. Единственная, кстати.

С этими словами германец подошел к сэру Понтию, который ворочался на траве, рыча сквозь зубы от боли в плече, наклонился над ним, сдвинув автомат за спину, и вежливо поинтересовался:

– Не пожелает ли благородный сэр Понтий принять помощь из рук оруженосца сэра Мишеля де Фармера?

– Пшел вон! – огрызнулся сэр Понтий, потянувшись к мечу здоровой рукой.

«Черт возьми! – выругался про себя Гунтер. – Эти рыцари только друг перед дружкой выделываются, а с простым честным трудягой-оруженосцем у них, благородных, разговор короткий. Ну и подыхай себе, мистер Икс недоделанный!»

Сдержанно поклонившись, Гунтер вернулся к сэру Мишелю, с ног до головы политый отборными ругательствами на старофранцузском, большую часть из которых он не понимал, но на всякий случай попытался запомнить.

– Иди сам разговаривай с сэром Понтием. Только учти, он хам тот еще! – буркнул он. – Или у вас принято некуртуазно обращаться с чужими оруженосцами?

Пропустив мимо ушей эти слова, сэр Мишель задумчиво посмотрел на ломбардского рыцаря, потом снова на Гунтера.

– Послушай, а ведь у нас с ним поединок был. Выходит, он повержен.

– Ну и дальше? – угрюмо спросил Гунтер.

– Ты, победитель, должен забрать у него оружие и доспех.

У германца глаза на лоб полезли после эдакого заявления.

– Дудки! А потом он кинется в… polizei с жалобой на ограбление? Хочешь его доспех – сам и отбирай. – Гунтер сел в траву, скрестив ноги по-турецки и уперев подбородок в ладони, и мысленно повторил звучное словосочетание, которое чаще всего проскакивало в славной рыцарской ругани.

Сэр Мишель, снова не понявший слова германца («полисая» какая-то…), все же не стал переспрашивать, решительно подошел к сэру Понтию, встал над ним в победной позе и надменным тоном произнес:

– Сэр рыцарь! Ты повержен в честном поединке и должен отдать мне… э… нам свое оружие, доспех и коня.

– А ну брысь отсюда, щенок! – взревел сэр Понтий, сорвал здоровой рукой нож с пояса и хотел было метнуть в сэра Мишеля, но молодой Фармер ударил его носком сапога по запястью, выбив кинжал, и наступил подошвой сапога на руку.

– А знаешь ли ты, сэр Понтий, ломбардский бастард, какая сила ранила тебя в плечо и разогнала точно мух твоих приспешников? Знаешь? – Сэр Мишель надавил сапогом на запястье, и сэр Понтий застонал от боли. – Это молния Господа поразила тебя за то, что ты посмел столь неучтиво обращаться со святым пустынником! И если ты погрешишь против рыцарской чести, тебя ждет куда более тяжкая участь. Сдайся, не теряя достоинства доброго правоверного рыцаря!

Превознемогая боль, сэр Понтий протянул свободную руку, обхватил сэра Мишеля за щиколотку и рванул на себя. Не удержавшись, сэр Мишель свалился на бок, быстро откатился в сторону, чтобы избежать возможного удара кинжалом, однако сэр Понтий и не собирался нападать на Фармера. Вскочив на ноги, он схватил копье, тяжело подбежал к своей лошади, удравшей к лесу при звуке выстрелов, неловко запрыгнул в седло и галопом припустил в лес. Сэр Мишель бросился вслед, выкрикивая оскорбительные эпитеты по адресу стремительно удалявшегося рыцарю, и едва не наступил на отца Колумбана, тихонько лежавшего в траве.

– Отец Колумбан! – изумленно вскрикнул сэр Мишель, и несчастный старик вздрогнул, будто его ужалила змея. – Что с вами, святой отец?

Осторожно приподняв взлохмаченную седую голову, отец Колумбан посмотрел на норманна через плечо и, убедившись, что он не демон, вызванный нечистыми заклинаниями сарацинов, а всего-навсего младший Фармер, слабым голосом проговорил:

– Мальчик мой, ты не знаешь, что за дьявольские силы промчались над миром?

Сэр Мишель помог отцу Колумбану подняться, заботливо очистил его одежду от налипших травинок и цветочных лепестков и, с трудом скрывая гордость, сказал:

– И не дьявольские вовсе это силы были, святой отец, но молнии Господа. Они разогнали нечестивцев и поразили христианина, ступившего на греховный путь. А оружие, изрыгающее молнии сии, принадлежит мне. То есть моему оруженосцу.

– Может ли такое быть? – Отец Колумбан недоверчиво взглянул на баронета.

– Может! – уверенно тряхнул засаленными волосьями сэр Мишель. – Пойдемте, святой отец, я познакомлю вас с Джонни – так зовут моего оруженосца. К тому же он желает исповедаться.

– Прекрасно, дитя мое! – оживился отец Колумбан. – Я с радостью выслушаю его, отпущу грехи и, если он не откажется, расспрошу о чудесном оружии.

Опершись на руку сэра Мишеля, отец Колумбан засеменил к той самой березе, возле которой у него состоялся столь неприятный разговор со странным сэром Понтием.

Подойдя к Гунтеру, сэр Мишель представил отцу Колумбану своего оруженосца, назвав его Джонни. Тот не стал возражать, к тому же все равно надо было привыкать к новому имени. Гунтером он теперь останется только в разговорах с самим собой и в воспоминаниях.

– Вот, Джонни, отец Колумбан готов принять твою исповедь! – радостно сообщил сэр Мишель.

«Ага, теперь самое время исповедаться, – с раздражением подумал Гунтер. – Я, простите, хочу как следует поесть и отоспаться. Желательно в постели, а не под деревом».

– Да, конечно, после заката, когда я завершу свои дела, приходите в мой дом и примите мое благословение. Кстати, а куда вы идете?

– Вообще-то я иду домой, – почесывая в затылке, сказал сэр Мишель. – Одного боюсь – папенька начнет кричать и выставит нас взашей. Святой отец, может быть, вы с нами сходите? Все-таки барон вас уважает…

– Уважает, – хмыкнул отшельник. – Я тебе не рассказывал, что монсеньор Александр после твоего ухода из дому имел со мной беседу? Нет? Хорошая была беседа, длинная.

– И о чем? – подозрительно скосился на старца Фармер-младший.

– «Ты позволил моему наследнику начитаться бестолковых книжек! – явно передразнивая голос барона, продекламировал отец Колумбан. – И этот балбес возомнил себя кем-то наподобие Ланцелота!»

– И вам досталось, – вздохнул рыцарь. – А книжки все равно были хорошие. Правда, теперь я уяснил, что в наши времена все по-другому. – Зато набрался жизненного опыта, – махнул рукой святой отшельник. – Это тоже полезно. Не убили, не покалечили – и слава Богу. Ладно, я согласен. Поговорю с бароном Александром. Идемте в замок.

Мишель, обрадовавшись покладистости монаха, грохнулся на колени и полез целовать ему руку. Выглядело это не столько благочестиво, сколько шутовски.

«Рембрандт. Возвращение блудного сына, – умиленно подумал Гунтер, вставая и разминая затекшие ноги. – Только туфли упавшей не хватает».

Он вспомнил, как поздней осенью 1939 года он был с военной миссией люфтваффе в России. Их долго и утомительно возили по аэродромам, демонстрировали последние достижения русских авиаконструкторов, а в конце поездки в качестве «культурного отдыха», как выразился на дурном немецком гид с насквозь продувной рожей полицейского агента, их отвезли в Петербург, который большевики переименовали годах в двадцатых в честь своего первого фюрера. И там он, отстав от спотыкающегося на каждом слове экскурсовода, долго смотрел на картину Рембрандта, виденную им до сих пор только на репродукциях. Странное было ощущение – будто картина потускнела, съежилась от тоски, одиночества, непонимания в чужой холодной стране. А может быть, просто показалось – в огромном музее со множеством уникальных произведений искусства было на редкость дурное освещение.

Отец Колумбан, который знал окрестные пущи как свои пять пальцев, предложил не выходить обратно на Алансонскую дорогу, а пройти к замку напрямик через лес.

Поначалу Гунтер думал, что пустынник будет всю дорогу готовить сэра Мишеля ко встрече с бароном Александром, читая ему наставления, но вместо этого отец Колумбан начал рассказывать разные забавные и порой неосторожные истории из жизни святых, причем смеялся над ними громче сэра Мишеля с Гунтером, будто только что придумал их сам.

– А вы не слышали историю о святой Касильде и ее розах? – сказал он, отсмеявшись своим кудахтающим хохотком над очередной сказочкой. – Да впрочем, это неинтересно. Вот послушайте-ка лучше житие блаженного Целестина Вадхеймского, в землях норманнских просиявшего! – Это как? – нахмурился сэр Мишель, припоминая святцы и не находя в жизнеописании одного из первых Святых Пап название Вадхейм. И отчего, интересно знать, Папа Целестин I мог просиять в каком-то Вадхейме? Или это другой святой с таким же именем? Название-то вроде норманнское, больше принадлежащее стране Норэгр, далекой северной родине…

– Сейчас расскажу, – с готовностью отозвался отец Колумбан. Далее последовала длительная и крайне запутанная история о житии некоего бенедиктинского монаха, именем Целестин, изгнавшего злопакостных языческих богов, смущавших души людские премного, с земель Севера, и обратившего в веру истинную норвежцев-язычников. Впрочем, отец Колумбан и сам до конца эту легенду не знал, часто путался и, по мнению Гунтера, слишком уж привирал. Сэр Мишель слушал речи отшельника с благоговением.

– …И вот тогда, – вещал святой Колумбан, – взял отец Целестин святую чашу, именуемую язычниками Трудхеймом, в рыцарских же христианских сказаниях – Грааль, и, преклонив колени пред алтарем, вознес к престолу Всевышнего слезные молитвы свои с просьбою избавить предков твоих, милый мой Мишель, от гнуснейших и богопротивных верований. И тогда же явился святому Целестину Вадхеймскому в Граале лик… м-м… – Тут Колумбан запнулся, видимо выдумывая продолжение, а Гунтер, воспользовавшись неожиданной паузой в напыщенных и не совсем понятных ему речах старца, постарался перевести разговор на другую, более нейтральную тему.

– Отец мой, я в этих краях человек новый, многое мне здесь неизвестно…

Сэр Мишель и отец Колумбан одновременно кинули на германца укоризненные взгляды, и святой отшельник проговорил несколько обиженным тоном, нарочито обращаясь к одному сэру Мишелю:

– Ладно, Мишель, удивительную и поучительную историю о блаженном Целестине Вадхеймском я доскажу тебе после. Откуда же твой оруженосец пришел в нормандские земли?

Сэр Мишель открыл было рот, явно надеясь порадовать отца Колумбана предивным известием о нежданном пришествии его нового оруженосца вкупе с драконом по имени Люфтваффе из далеких германских земель (и о будущих через семь с лишним столетий), но Гунтер ткнул рыцаря локтем в бок и бросил красноречивый взгляд – не лезь, сам скажу!

– Я… – Гунтер судорожно подыскивал слова, прекрасно понимая, что старик со своей проницательностью мгновенно отличит ложь от правды. – Я из Германии. Позволь мне подробнее рассказать о себе позже, на исповеди. Это очень долгая и… – Гунтер подавил истерический смешок, – очень печальная история, мне самому не совсем понятная…

– Из Германии так из Германии, – сказал отец Колумбан, никогда не позволявший себе выпытывать из людей слова, которые они по каким-либо причинам не желают говорить. Рано или поздно все тайное становится явным. – Так что же тебя интересует?

– Далеко ли идти до замка? – выговорил Гунтер первый пришедший на ум вопрос.

Отец Колумбан, не без вставок сэра Мишеля, подробно рассказал Гунтеру несколько возможных путей к замку, доказав, что выбранная им дорога через лес наиболее краткая, но подходящая более для одиноких путников, нежели обозов с продовольствием или воинских отрядов. Про последних сэр Мишель с гордостью сообщил, что наведываются они к барону крайне редко, благо замок является неприступным, да и сам барон Александр не ссорится, будто петух, со всеми соседями подряд, а пытается решить споры разумным словом.

– Вот-вот, не мешало бы тебе поучиться добродетели у папаши, – заметил Гунтер. Сэр Мишель хмуро промолчал, прекрасно понимая справедливость слов оруженосца, но недовольный тем, что Джонни, что называется, наступил на любимую мозоль. И вообще, с какой стати он указывает благородному рыцарю? Надо будет потом заняться его воспитанием.

– А как ты думаешь, отец Колумбан, пустит ли барон Александр нас хотя бы… мнэ-э… в подсобное помещение? – задал Гунтер давно мучивший его вопрос.

– Для того я и отправился с вами, дорогой Джонни, к сожалению, не знаю вашего титула… – успокоил его отец Колумбан, – чтобы уладить все возможные неприятности. Я знаю барона Александра с тех пор, как он мальцом резвился во дворе с борзыми щенками, и, можно сказать, был его наставником, потому что дед Мишеля, Фридрих, основавший манор Фармер еще во времена короля Вильгельма Второго, сына покорителя саксов, мало интересовался воспитанием своего отпрыска. Полагаю, он воспримет мои речи, убедится, что Мишель решил взяться за ум, и с радостью пустит вас в замок.

Гунтер, не слушая ответ святого отца, задумался о своем титуле: «Поместье родовое имеется, значит, можно и благородным заделаться. Хотя нет, надо чтоб в рыцари посвятили… Впрочем, судя по всему, это дело наживное – если таких оболтусов, вроде моего рыцаря, посвящают, то я вполне приличная кандидатура». Составив в уме фразу на норманно-французском, Гунтер выговорил:

– До того, как попасть сюда, я жил в своем родовом маноре Райхерт. Значит, меня должно именовать фон Райхерт или по-здешнему – де Райхерт.

– Ну вот мы почти у цели, скоро окажемся в замке! Еще немного – и сядем за гостеприимный стол сэра Александра. Господин барон поесть любит и угостит на славу, – обнадеживающе сообщил отец Колумбан.

Сэр Мишель облизнулся и вздохнул. Ведь прошло немало времени с тех пор, как они отужинали в трактире «Серебряный щит», и голод неоднократно давал о себе знать посасыванием под ложечкой и громким урчанием в животе. Он пытался обмануть голод, срывая сочную ежевику, но сладкие водянистые ягоды только еще больше разжигали аппетит. Все чаще вспоминалось любимое блюдо – бараньи ребрышки с сочными кусками мяса, щедро политые душистым соусом (папенька, побывав на Востоке, не признавал теперь пищи без пряностей, пусть и стоили они безумных денег), уложенные розанчиком на ржаном круглом каравае и украшенные всевозможной пряной зеленью. Зелень сэр Мишель не любил и аккуратно складывал на стол, а косточки доставались собакам, нетерпеливо поскуливавшим под его локтями в ожидании подачки, только после того, как он тщательно обгладывал мясо до последнего волоконца и выковыривал узким кинжалом костный мозг.

А сейчас бедный сэр Мишель только и успевал подтирать слюни. И до замка вроде бы недалеко уже, но за стол его посадят лишь после серьезного разговора.

Наконец путники выбрались из леса на луг, пересеченный неширокой дорогой. Впереди высился неровный обрывистый холм, на вершине которого стоял замок барона де Фармера.

Гунтер приостановился, залюбовавшись открывшимся зрелищем. Снова появилось ощущение нереальности увиденного, будто он смотрит на красочную картинку из детской книжки про рыцарей или на декорации, оформлявшие его любимую полку в магазине игрушек.

На самом краю обрыва стояла башня-донжон, ее охватывала невысокая стена с широкими зубцами, тянулась по кромке и закруглялась в лесу, подступившему к самому замку. Вокруг холма росли высокие сосны и ели, и издали казалось, будто подходов к замку нет. Гунтер сперва удивился, почему крепостная стена настолько низкая, но после догадался: для того чтобы проникнуть в замок, следовало для начала преодолеть крутой каменистый обрыв, а это, учитывая современный уровень техники, практически невозможно. Кроме того, осаждаемым легче и быстрее взбираться на стену, забрасывать нападающих камнями и поливать всякой дрянью – кипящей смолой, расплавленным воском, свинцом. Да уж, сэр Мишель прав был – мало кто решится взять с боем такую цитадель.

– Впечатляет, однако, – пробормотал Гунтер. – Красиво.

– Век бы мне этой красоты не видеть. – буркнул сэр Мишель, исподлобья оглядывая приземистую широкую, сложенную из необработанного камня башню донжона. – Как есть, прогонят нас. И пожрать не дадут. И проклятый Уилл наверняка нажаловаться успел. Ему-то по дороге да на коне добираться всего ничего.

– На что это нажаловаться? – Отшельник строго посмотрел на рыцаря, мигом смешавшегося под его взглядом. – Чем ты обидел нашего славного сакса? Он, между прочим, человек добрый и богобоязненный, как все англичане…

На этот раз Гунтер не успел вмешаться. Он продолжал оглядывать мрачноватые стены Фармера и совершенно не обратил внимания на то, как сэр Мишель полушепотом, косясь на Гунтера и изредка осеняя себя крестом, принялся излагать отцу Колумбану события минувшей ночи. Отшельник слушал, затаив дыхание.

Наконец до германца стал доходить смысл долетавших обрывочных фраз рыцаря, и он похолодел. Иисус и Святая Дева, нашел кому растрепать! Все, теперь старый монах немедля побежит в ближайший монастырь, а то и к епископу с жалобой на неизвестного иноземца, толковавшего с дьяволом! И инквизиция появится на сотню лет раньше. Специально для Джонни де Райхерта… Интересно, на костре умираешь сразу от удушья или все-таки придется поджариться живьем? Ничего, скоро выяснится…

Гунтер напряженно ждал реакции отшельника на повесть сэра Мишеля – краткую и скупую на детали, но все же четко проясняющую суть произошедшего. Святой отец хмурился, качал головой, вздыхал украдкой, несколько раз бросал на оруженосца сэра Мишеля многозначительные взгляды, в которых, впрочем, не сквозила враждебность, и пока молчал. Уже когда до ворот Фармера оставалось не больше пятидесяти шагов, отец Колумбан вдруг протянул руку, взял Гунтера за плечо (тот аж вздрогнул) и, приостановившись, раздельно и тихо произнес:

– Боишься?

– Чего? – округлил глаза Гунтер. Он и вправду боялся.

– Тебе совершенно не следует беспокоиться. Я никому не скажу. А ты приходи как-нибудь вечерком – поговорим, побеседуем. Приходите вдвоем.

Гунтер внимательно посмотрел в глаза старого священника. Одна доброта и ничего больше. Еще, может быть, сострадание. Нет, отец Колумбан не продаст… Костер отменяется.

– Придем, – кивнул Гунтер. – Сэр Мишель-то дорогу знает?

– Зна-ает, – махнул рукой отшельник. – Да тут у любого спроси – сразу укажут.

Отец Колумбан наклонился к уху германца, неожиданно подмигнул и хрипло прошептал:

– Ты первым делом одежку-то поменяй. А то вырядился не по-нашему совсем. Меньше замечать будут.

Отшельник потрепал Гунтера по плечу, ухмыльнулся в бороду и, крепко взяв за локоть настороженно-мрачного сэра Мишеля, повел его по огибающей холм дороге к южной части замка, к воротам. Гунтер, вздохнув, поплелся вслед. У него осталось странное впечатление, что отец Колумбан не слишком-то удивился и ужаснулся рассказу сэра Мишеля о явлении Мессира и беседе с ним. Впрочем, если судить по поведению рыцаря, то и он не слишком растерян – за все утро, начиная от купания в лесном овражке рыцарь ни единым словом не обмолвился о ночном госте, хотя Гунтер предполагал, что насквозь пропитанное суеверием сознание человека из двенадцатого века должно быть серьезно травмировано подобным событием. Или сэр Мишель просто предпочитает не поминать всуе имя Князя Ночи?

Гунтер по себе знал, что неприятные, а то и попросту страшные мысли легче отогнать, заместить их другими, избежать. Наверняка ведь сэр Мишель до настоящего времени насмерть перепуган.

Но вот старый священник… Подозрение о том, что отец Колумбан или немного знает о случившемся вчера событии, или догадывается, что Гунтер не просто «нездешний», а вообще не должен существовать, германца не оставляло. Шестое, так сказать, чувство…

Гунтер тотчас поймал себя на мысли, что был не прав, сравнив замок Фармер с гробом. Да, мрачноват, да, тяжел – впечатление тяжести особенно усиливалось, когда проходили возле каменистого откоса холма, из гребня которого вырастали темные серо-коричневые стены – нависла над тобой эдакая громадина, и мнится, будто камень вот-вот обрушится, покатится с обрыва неостановимой лавиной, придавит трех беззащитных перед такой мощью людей. А замок-то на самом деле совсем небольшой: Гунтер на глаз прикинул размеры и счел, что каждая сторона стены не больше семидесяти метров, а единственная башня, встроенная в северную стену – поднимается от основания до оконечья крыши всего метров на пятнадцать. Архитектурных излишеств, конечно, никаких. Все просто, грубовато, но добротно и крепко. Очень напоминает квадратную шляпную картонку, разве что очень большую и сделанную из булыжников. Вот интересно, внутри там каково? Посмотрим, посмотрим… Если, правда, барон де Фармер не прикажет тотчас гнать в шею нежданных гостей.

Дорога резко повернула налево и начала подниматься на холм. На этой стороне склона деревья были когда-то вырублены, и образовалась довольно обширная лужайка. Сейчас здесь бродило полтора десятка овец, за которыми никто не присматривал, кроме разве что громадного серого пса с обрезанными ушами, возлежавшего в позе сфинкса у самого края колеи, в запыленной траве. Пес проводил прохожих серьезным взглядом, чуть пригнув шею к траве, но не шелохнулся – люди вели себя тихо, на овец не покушались. Однако Гунтер расслышал, как в необъятной груди волкодава родился и моментально затих низкий грозный рык. Связываться с собачкой точно не стоило…

«Если папаша моего рыцаря прикажет спустить на нас свору таких мопсиков, – мелькнула у германца идиотская мысль, – пожалуй, даже с автоматом не отобьешься».

Но сэр Мишель, видимо, поняв – чему быть того не миновать, с вызывающим и одновременно смущенным выражением лица топал к воротам вслед за святым отцом. Холщовая ряса отшельника развевалась под ветерком, а сам он лукаво улыбался, надо полагать в предвкушении беседы с бароном Александром.

Сперва Гунтер решил, что ворота не охраняются. Одна из створок была закрыта, вторая же лишь слегка отворена, но проход был достаточно широк для того, чтобы человек мог войти внутрь. Ворота были невысоки, так что всаднику следовало бы пригибать голову, чтобы не расшибиться о камень арки. Гунтер со знанием дела отметил, что держать оборону ворот в случае нападения будет непросто. Ни тебе бойниц рядом со створками, ни надвратных башенок, удобных для лучников и стрельбы из арбалета. Просто стена с корявыми неровными зубцами.

Когда подошли совсем близко, стало видно, что над самой аркой прибит потускневший от времени, ветра и дождей деревянный раскрашенный щит с гербом барона – красно-сине-желтыми косыми полосами. Больше никаких изображений на щите не было. Гунтер хотел было спросить рыцаря, отчего герб настолько прост, но отец Колумбан уже стукнул пару раз кулаком в окованную проржавелыми железными полосами створку и громко воззвал:

– Pax vobiscum![6] Есть ли кто живой, чтобы встретить мирного служителя Господа и его благородных спутников?

Сэр Мишель насупился, а Гунтер неизвестно зачем перебросил автомат на грудь. Как ни странно, но ощущение холодного железа под пальцами придавало ему лишнюю уверенность.

Некоторое время за воротами слышалась возня, потом в щель меж створками выскочила грязно-белая курица, и сразу раздался хриплый мужской голос:

– И тебе мир, святой отец, рад тебя видеть! А хозяин и подавно счастлив будет.

Ворота приоткрылись чуть шире, и вышел невысокий светловолосый человек лет тридцати пяти, чем-то похожий на сэра Мишеля. Только у привратника волосы были коротко обрезаны, а густейшим желтоватым усам мог позавидовать самый отпетый щеголь. Кольчуги и прочих военных атрибутов на нем не было, одежда простая, кожаная и потертая, лишь у пояса здоровенный тесак в ножнах. Светлые глаза стража смотрели серьезно, но без настороженности – отшельника в Фармере знали все, лишь когда взгляд скользнул по сэру Мишелю и его спутнику, привратник слегка нахмурился, но не позволил себе показать удивление или недовольство.

– Здравствуй, Эрик, – сказал сэр Мишель, – поди доложи батюшке о нашем приходе.

Страж по имени Эрик сдвинул брови еще сильнее, так что они сошлись в единую дугу над переносицей, и вопросительно посмотрел на отца Колумбана.

– Иди, иди! – ободрил его отшельник, махнув рукой.

Эрик, не говоря ни слова, развернулся и исчез за воротами.

– Хам какой, – пробормотал сэр Мишель, – даже не поздоровался. Распустились тут без меня…

– Нам пока подождать? – с надеждой спросил Гунтер у отца Колумбана, но отшельник помотал головой и категорично произнес:

– Еще чего! Чтобы мне, старому человеку, вместе со старшим сыном барона, которому принадлежит этот дом, ждать под дверью, подобно нищим бродягам, выпрашивающим милостыню? Идемте, дорогие мои.

Сэр Мишель издал невнятный звук, который Гунтер расценил как стон, и шагнул вслед за отцом Колумбаном. Германец счел, что ему сейчас лучше прикрывать тылы, и оттого держался за спиной рыцаря. Видение оскаленных пастей сторожевых псов барона Фармера по-прежнему не оставляло его.

* * *

Это было сильное место. Наверняка сами обитатели замка Фармер не замечали того, что живут они в таком замечательной точке. Лишь снаружи замок казался враждебным, угрюмо склоняющимся над непрошеными гостями, как бы спрашивая их – уверены ли они, что здесь их ждут и стоит ли им входить за стены? Так и некоторые люди: мрачны, неприветливы с виду, охраняя сокровища своей души от бесцеремонных вторжений, но, поверив в чистоту твоих намерений, сбрасывают хмурую маску, приглашая тебя в свой мир.

Гунтеру казалось, что замок пристально изучает его – зачем пришел, с какими помыслами, и мысленно проговаривал про себя: я не причиню тебе зла, я просто гость и ничего больше.

В стенах замка Фармер было светло и просторно. Казалось, целая деревня расположилась под защитой башни, стоявшей на северной стороне согласно старому поверью норманнов, говорившему о том, что зло всегда приходит с севера. Ко мшистым стенам донжона прилепилось множество пристроек – кухня, откуда доносились мучительные запахи, какие-то кладовки, «подсобные помещения», как окрестил их Гунтер. В противоположном конце двора лепилось несколько домиков, где жила прислуга, с крошечными огородиками, сараями, курятниками. Вдоль стены тянулись конюшни, рядом с ними – кузня. Посредине двора был виден огромный колодец, выложенный грубо отесанным камнем. Ближе к воротам располагалась псарня, там слышалось ленивое басовитое потявкивание каких-то огромных, судя по голосу, собак. Рядом торчал еще один маленький домик – кречатня.

Жизнь в замке кипела. Из кузницы сквозь щели в дверях просачивался сизый дым и слышен был перезвон молотков, возле колодца толпились женщины с кожаными ведрами, повсюду расхаживали куры, бегали дворовые собаки вместе с румяными грязными детишками в холщовых рубашонках, мычали коровы, блеяли овцы – деревня деревней… Все необходимое для нормального существования обитателей замка было заключено в его стенах и жило слаженной, непрерывной жизнью, как организм человека. Гунтер мог только восхищаться. Вот оно – натуральное хозяйство в расцвете, прямо как в учебнике истории. Правда, там еще говорилось что-то о грубых и заносчивых феодалах и забитых ими крестьянах.

Отец Колумбан бодро направился к башне, приветливо здороваясь едва ли не с каждой курицей, сопровождаемый мрачным сэром Мишелем и Гунтером, который вертел головой во все стороны и даже пару раз споткнулся, вызвав хихиканье каких-то девиц, неотступно следовавших за ними на почетном расстоянии. Хоть и старались они щебетать между собой вполголоса, Гунтер все-таки уловил неоднократно промелькнувшее в их болтовне имя сэра Мишеля. «Подружки детства, скорее всего, – решил он и, усмехнувшись, добавил: – И юности… Весело ему тут жилось!»

Они вошли в небольшую пристройку через низкую полукруглую дверь, миновали темный узкий коридор, в котором пахло сушеными травами, сеном и свежевыделанной кожей, и оказались в широком круглом зале внутри башни. Гунтер поднял голову, оглядел сильно закопченный деревянный потолок, державшийся на косых балках, покрытых бугристым налетом сажи. Под самыми досками в камне были проделаны круглые отверстия – отдушины, выходящие в целях обороны только во двор, сквозь них пробивались полосы солнечных лучей, в которых густо клубилась пыль.

Чей-то влажный холодный нос коснулся ладони германца, и он увидел несколько мохнатых поджарых гончих, крутящихся у ног сэра Мишеля и с восторгом заглядывающих ему в лицо. Собаки явно были несказанно рады встрече с ним, да и сам сэр Мишель немного повеселел оттого, что первым делом встретился со своими старыми верными друзьями, которые не забыли его и, вопреки остальным домочадцам, довольны, что он вернулся.

Земляной пол зала был посыпан сеном, наполнявшим воздух терпким запахом; кроме того, ощущался легкий дух то ли сырости, то ли псины. Впереди виднелся огромный очаг, напоминавший камин, который был в поместье Райхерт, разве что был он намного больше и попроще да похуже устроен – в зале изрядно попахивало дымом, но это лишь добавляло колорита.

Через весь зал тянулся длинный широкий стол в виде буквы «Т». Часть стола, расположенная поперек зала, была покрыта протершейся на углах красной скатертью, остальная – некогда остругана, а потом за многие годы гладко отполирована локтями. По обе стороны стола тянулись деревянные скамьи, застеленные звериными шкурами. Перед главным столом, стоящим на небольшом помосте, стояли два дубовых резных кресла, предназначавшихся для хозяина и хозяйки, – узкие с высокими спинками, без подлокотников и крепкие стулья для прочих членов хозяйской семьи, также покрытые шкурами.

Стены были увешаны выцветшими гобеленами, изображение на них было почти неразличимо из-за старости полотнищ и зеленовато-бурых пятен, образовавшихся от сырости, но кое-где угадывались рисунки, имевшие несомненно религиозные сюжеты, казавшиеся по-детски нелепыми. На многочисленных крючьях, вбитых в камни прямо через ветхую ткань, висело разнообразное оружие: мечи, многие из которых были очень старыми, со сбитыми лезвиями и сточенными оконечьями, несколько продранных ржавых кольчуг, сохранявшихся как память о предках, множество сарацинского оружия, видимо, привезенного господином бароном из Святой Земли; щиты разнообразной формы и рисунков, помятые, погнутые, одним словом, заслуженные, особенно выделялись три больших каплевидных щита с красно-белыми крестами, оставшиеся еще со времен Вильгельма Завоевателя.

Гунтер так увлекся изучением зала, что не заметил, как на лестнице, ведущей вдоль стены на второй этаж, показался высокий широкоплечий человек в кожаной проклепанной безрукавке, надетой поверх полотняной рубахи, крашеной луковым отваром, в потертых кожаных штанах, таких же, как у сэра Мишеля, и высоких сапогах до колен. Собаки с лаем кинулись к нему, покружились у ног, затем кубарем скатились с лестницы и завертелись возле сэра Мишеля, будто говоря: «Смотри, кто пришел!»

Спустившись на несколько ступенек и увидев ожидавшую у широких скамеек троицу, он остановился и упер кулаки в широкий пояс, туго охватывающий его могучий торс.

– Ну? – коротко обронил он, глядя из-под черных бровей на сэра Мишеля. – Явился… – снова заговорил барон Александр и медленно потер тыльной стороной ладони темную густую бороду. – Учти, денег не дам. Эй, а где ты потерял клинок?

От удивления при виде нежданно-негаданно заявившегося сыночка барон забыл поздороваться со святым отцом и не заметил скромно стоявшего позади всех Гунтера.

«Да-а, плохо дело, – тоскливо подумал германец, с уважением оглядывая внушительную фигуру хозяина замка – он был не только сильным и высокорослым, а просто большим, – встречаются люди, которые выглядят гораздо более крупными, нежели все прочие. – Сейчас он возьмет да вышвырнет Мишеля без лишних разговоров, и меня в придачу…»

Наконец отец Колумбан решил вмешаться, как и обещал, прошел к лестнице и, приняв запоздалые приветствия, тихо проговорил:

– Сын мой, позволь мне перемолвиться с тобой парой слов наедине.

– Хорошо, – после некоторого раздумья согласился барон Александр, бросив на Мишеля тяжелый взгляд. Пропустив отца Колумбана вперед, он поднялся вслед за ним наверх. Заскрипели потолочные доски, и стукнула дверь.

Некоторое время сэр Мишель и Гунтер молча стояли посреди зала, в окружении вальяжно расположившихся на полу собак, потом Гунтер осторожно спросил:

– Думаешь, у него получится?

– Наверное, получится. Святой Колумбан его уговорит, – самоуверенно сказал сэр Мишель и опустился на скамью. Гунтер вздохнул, отошел к стене и принялся разглядывать гобелены, пытаясь угадать, что же на них было вышито изначально. Обойдя по периметру весь зал, он посмотрел на часы – прошло уже полчаса, с тех пор как барон Александр удалился с отшельником.

Между тем в зале шли приготовления к обеденной трапезе. Сновали слуги, вежливо, но с некоторым холодцом кланялись сэру Мишелю, мигом принявшему до отвращения спесивый вид. Стол протерли влажной тряпкой, поставили глиняные кувшины с вином, серебряные кубки, широкие блюда со стертой чеканкой, круглые караваи хлеба.

«Если так дальше будет продолжаться, – подумал Гунтер, с ужасом ожидая выноса жаркого, – то я скончаюсь тут в муках голода… Ну сколько можно…»

Наконец наверху вновь хлопнула дверь, проскрипели доски и на верхней ступени всхода возник улыбающийся отец Колумбан. Сэр Мишель вскочил и, увидев его сияющую физиономию, вопросительно поднял брови.

– Подойди сюда, дитя мое! – возгласил отшельник таким радостным голосом, что слуги недоуменно обернулись. – Господин барон желает говорить с тобой.

На нетвердых ногах сэр Мишель поплелся к лестнице. Когда он проходил мимо Гунтера, тот с ехидцей шепнул рыцарю:

– Бить будет…

Прошло еще минут двадцать, за это время отец Колумбан, приметив, что Гунтер едва не валится без сознания, прогулялся на кухню и, притащив ему блюдо с копченым мясом, усадил за главный стол, слева от хозяйских кресел. Осмелевший от дружеской заботы святого отшельника германец, ни у кого не спросив, выбил затычку из первого же кувшина с вином и до краев наполнил кубок, до которого сумел дотянуться.

– Надеюсь, барон не убьет свое дитя? – с набитым ртом осведомился Гунтер у отшельника.

– Ешь-ешь, не отвлекайся, – поморщился пустынник. – Ничего с твоим Мишелем не сделается. Покричат друг на друга, потом младший начнет хвастаться своими липовыми подвигами, а барон станет жаловаться на неустроенность хозяйства. Эта мистерия знакома мне до отвращения, честно признаться. Второй год наблюдаю.

Гунтер, опростав сосуд, налил по новой, позабыв предложить вина отцу Колумбану. Да тот, впрочем, и не настаивал. Вино, между прочим, было молодым, оттого кислым да вдобавок отдавало корицей.

– Хорошо быть святым, – вздохнул германец, опьяневший мгновенно – длительное воздержание от хорошей пищи давало себя знать. – Любого барона уломать можно. Вы, патер, часом, не пробовали королей… тем же манером?

Отец Колумбан снисходительно улыбнулся, глядя на мечтательно уставившегося в потолок Гунтера, чьи глаза уже не могли толком остановиться на одной точке, и спокойным тоном произнес:

– Так на то мы, святые, и нужны. В сущности, какой я святой? Так, скрипим помаленьку… А у тебя время будет – заходи, есть что обсудить. – Зайду, – пьяно буркнул Гунтер, размашисто кивнув.

Набив желудок до отказа и осушив второй кубок (каждый не менее полулитра, как показалось), германец начал было задремывать, совершенно позабыв, где находится, кто здесь хозяин и что сталось с его собственным рыцарем. Тогда-то за спиной послышались тяжелые шаги барона Александра. Чуть позади шел сэр Мишель, утирая нос, как обычно, рукавом снизу вверх.

Гунтер обернулся, резко вскочил, едва не повалившись на спину, но его опять-таки не заметили. Лишь отец Колумбан, ударив ладонью по плечу, безмолвно приказал сидеть и не рыпаться.

Барон Александр остановился возле своего кресла, обернулся на сэра Мишеля, помолчал немного, оглядывая сына с ног до головы слегка насмешливо – дескать, свинья свиньей, а не баронский отпрыск – и наконец произнес:

– Ступай омойся. В бочке. Как следует. И переодеться не забудь, а то несет от тебя, как от козла… Раньше за стол не сядешь. Отец Колумбан, налейте-ка себе и мне вина.

Глава шестая

Сэры на отдыхе

Сэр Мишель развернулся на каблуках и едва не вприпрыжку выбежал из башни, сразу же направившись к кухне.

– Воду грейте! Я мыться буду! – закричал он прямо с порога. Один из слуг, удерживающий на руке огромное серебряное блюдо с зеленью, пробираясь к выходу, вздрогнул от неожиданности, посудина накренилась, и все, что на ней было, высыпалось на земляной пол.

– Ах, ты… ваша, черт возьми, милость! – вскричал слуга и в сердцах швырнул блюдо на пол. – Нельзя ж так врываться-то!

– Прости, Робер! Я сейчас все соберу! – Сэр Мишель опустился на колени и стал усердно ползать по полу, хватая испачканные в грязи зеленые веточки кинзы и укропа, причем больше топтал, нежели клал на блюдо.

– Подите, подите отсюда, сударь! – Робер бесцеремонно отстранил баронета и, кряхтя, нагнулся, бережно подбирая любимое угощение барона Александра. – Мы, сударь, сами уж справимся, а то вы, чего доброго, заново бед натворите!

Пожав плечами, сэр Мишель, слегка сконфуженный, вышел из кухни во двор. Ну вот, как всегда, не успел дома появиться, и мигом напакостил. И ведь не нарочно, Бог видит! Просто так получается…

В ожидании, пока согреют воду в котле да выкатят бочку, в которой хозяева обычно купались в теплое время года прямо во дворе, сэр Мишель присел возле порога кухни на траву, прислонился спиной к теплой, выбеленной солнцем деревянной стене и начал вспоминать разговор с отцом, рассеянно следя за бродившими перед кухней курами. Несколько мохнатых дворовых собак моментально подбежали к нему, стали тыкаться носами в ладони и подпрыгивать, норовя лизнуть в губы.

Возившиеся неподалеку в пыли детишки в замызганных рубашонках, вскочили было, приготовившись к бегству, но, видя, что господин не обращает на них внимание, остались стоять, глядя на него во все глаза, полураскрыв перепачканные соком черники рты.

Собственно, разговора-то особого и не было. Батюшка с наигранной тоской выслушал несколько историй о чудесных приключениях сэра Мишеля, поименовал сыночка «олухом», обреченно махнул рукой и сказал:

– Пойдем обедать, наследничек. Честное слово, тебе давно пора заняться делом. Все люди как люди… И вообще, кажется, ты уже полгода собираешься поехать в Марсель, к Ричарду!

– А я и поеду, – быстро кивнул Фармер-младший. – Вот передохну денька два – и поеду.

– Денег все равно не проси, – угрюмо проворчал барон. – Одно разорение с тобой! А еще и оруженосца завел… Нахлебники.

– В животе бурчит, – напомнил сэр Мишель. – Мы уже закончили ругаться?

– Иди вниз, – вздохнул монсеньор Александр. – Глаза бы мои тебя не видели.

* * *

Крупный шмат слежавшейся, прокисшей каши пролетел мимо уха сэра Мишеля и шлепнулся неподалеку. Распустив крылья и неистово толкаясь, куры принялись было клевать белесую лепешку, но их немедленно разогнали собаки и мигом уничтожили кашу, даже не успев подраться. Птицам осталось лишь доклевывать отдельные разваренные крупинки.

– Ой! – хихикнул женский голосок. – Чуток в вас, сударь, не попала!

Сэр Мишель обернулся. На пороге с глиняным горшком в руке, откуда и вылетела каша, стояла девушка. Молодой Фармер хорошо знал всех прислужниц в замке, некоторых в лицо, большинство – поближе, но эту видел впервые. Она была примерно его возраста, худенькая, невысокая с маленьким личиком в обрамлении светло-пепельных волос, заплетенных в две косы. Красивой ее не назовешь, но было что-то симпатичное и милое в тонком носике с легкой горбинкой, серых узковатых глазах, маленьких губках, остром подбородке. Она немного напоминала мышку, и сэр Мишель так и спросил ее:

– Как тебя зовут, мышонок?

– Хотите – зовите так, я не обижусь, – лукаво улыбнулась девица. – А вообще меня зовут Иветта.

– Ты ведь недавно в замке Фармер, правда? – Сэр Мишель без труда завязывал беседы с девушками, разговаривал с ними, конечно, вовсе не как со светскими дамами, но и не пренебрежительно, нарочно указывая на низкое происхождение. Девичьи сердца быстро таяли от такого обхождения, это тебе не деревенский парень – облапает да на сеновал, и позволения не спросит – тут все по-благородному, красиво, ровно в балладах. А какой девушке не захочется хоть на одну ночь ощутить себя баронессой?

– Да. – Облокотившись о дверной косяк, Иветта прищурилась и посмотрела в небо, где в недосягаемой выси кружили стрижи, похожие на тоненькие крестики. – Сестра моя приболела, дома лежит – встать не может. Вот меня вместо нее и взяли, при кухне помогать.

Сэр Мишель еще раз всмотрелся в ее скуластое загорелое лицо, освещенное клонящимся к западу солнцем. В самом деле, оно показалось немного знакомым.

– А сестру твою как звали?

Иветта опустила голову, накрутила на указательный палец кончик косы, искоса глянула на сэра Мишеля и ответила:

– Гретой звали.

Сэр Мишель на мгновение задумался и вспомнил белокурую служаночку, тоже чем-то напоминавшую мышку или другого подобного зверька. Хм, нетрудно догадаться чем, вернее, кем больна веселая хохотушка Грета… А Иветта и вправду похожа на нее.

Сэр Мишель помолчал немного, придумывая, как бы поосторожнее прояснить у этой самой Иветты ее отношение к скучающим рыцарям и воззрение на церковные запреты. Совершенно неожиданно она сама сделала шаг навстречу.

– Хотите, я помогу вам мыться? – чуть наклонившись, спросила она. – Спинку потру…

– Ты и вправду этого хочешь? – Молодой рыцарь поднял голову, и их лица оказались близко друг к другу.

«А она миленькая, ничуть не дурнее сестренки…» – промелькнула довольная мыслишка. И будто прочитав ее, Иветта улыбнулась, показав ровный ряд мелких зубок, и тихо проговорила, обдав сэра Мишеля свежим легким дыханием:

– А чем я хуже Греты?

Хихикнув, она взмахнула косами и упорхнула в кухню, помогать стряпухе Сванхильд. Сэр Мишель заглянул туда ей вслед и ухмыльнулся было, но сразу одернул себя:

«Так, а мы опять за старое! И кто же это такой разнесчастный только что клялся папеньке, каким он будет хорошим-расхорошим, тихим-претихим… Эх, безнадежный ты человек, благородный сэр Мишель де Фармер!.. А впрочем… человек же все-таки, а не дерево. Можно подумать, что по замку только мои детки незаконные бродят, а барон Александр монахом праведным заделался!.. Как бы не так! Взять того же Эрика, мерзавца эдакого – даже поздороваться не удосужился, а еще соко-ольничий! Подумаешь!..»

Оправдав себя таким образом в собственных глазах, сэр Мишель умиротворенно уставился в небеса.

* * *

Когда отец Колумбан решительным ударом по плечу усадил начинающего трезветь Гунтера на место, а барон Александр опустился в свое кресло, германец подумал, что все-таки ему лучше ретироваться.

Только прилично ли вставать из-за стола, если хозяин вовсе и не начинал трапезу? Честно говоря, и нажираться-то до его прихода не следовало – так германец и дома у себя не поступал: раз пришел в гости, то за стол садишься, когда пригласят… Но отец Колумбан сам принес ему еды, значит, можно… Черт знает эти дурацкие средневековые обычаи!..

Гунтер решил просто сидеть на месте и ждать, что будет. Отец Колумбан уходить пока не собирался, и это придавало уверенности.

– Садитесь, святой отец, за стол и разделите со мной скромную трапезу. – Барон Александр жестом пригласил отшельника сесть рядом с ним.

На лестнице раздался дробный топоток, и к барону подбежал мальчик лет пяти, миниатюрная копия отца, только глаза у него были такие же, как у сэра Мишеля – серо-голубые. Он по-свойски вскарабкался к барону на колени и уселся, свесив ноги и с интересом уставившись на Гунтера.

«Сейчас задаст дурацкий вопрос, – подумал тот. – Папа, а почему у дяди штаны неправильные?.. Тьфу! Терпеть не могу балованных любимчиков!»

Но мальчишка просто глазел на него с легкой надменностью и молчал. – Благодарю тебя, сын мой, признаться, я успел проголодаться, пока провожал Мишеля. Кстати, ты не считаешь, что старший сын изменился в лучшую сторону, опыта поднабрался? – ответил отец Колумбан и, улыбнувшись мальчику, добавил: – А как поживает маленький Эдмунд?

– Изменился? – коротко рассмеялся барон, пропустив мимо ушей последний вопрос. – Как же, изменится он… Посидит месяцок-другой, помается и снова пустится во все тяжкие…

– Это все оттого, что дела себе придумать не может, – серьезно сказал отец Колумбан. – Добился рыцарского сана и, кроме поединков да попоек, ни на что больше ума не хватает. А ты позаботься, придумай ему занятие достойное. Почему бы в поход вместе с королем Ричардом не отправить? Или на вассальную службу к графу Анжуйскому…

– Можно подумать, Мишель будет этим делом заниматься, какое бы достойное оно ни было. У него же ровно кинжал в заднице – на месте усидеть не может… Ох, не знаю, право, святой отец, что делать! Наследства лишить, а титул передать Хьюго? – Барон в раздумье побарабанил пальцами по столу и решительно ссадил младшего сына с колен, который в ответ на это действие недовольно занудел. Во время беседы с отцом Колумбаном взгляд барона пару раз остановился на Гунтере, сидевшим тише воды, ниже травы, с легким недоумением скользнул по одежде.

К тому времени подошла дочь барона со средним братом. Девочке было около тринадцати лет, и она понемногу начинала превращаться в очаровательную девушку – под простым серым платьем уже угадывалась маленькая девичья грудь, белокурые локоны были уложены как у взрослой женщины, а заметив на себе взгляд Гунтера, она слегка зарделась и опустила веки с длинными пушистыми ресницами. Сопровождавший ее средний сын барона Александра ничем особенным не выделялся – он был и вправду каким-то «средним», волосы не темные, как у отца, но и не светлые, как у сестры и старшего брата, глаза неопределенного цвета, внешностью похож одинаково на обоих родителей. Подойдя к папеньке и поцеловав ему руку, а также приветствовав отца Колумбана, оба отпрыска сели на свои места.

– Да ведь Мишель совсем не мальчик. Много попутешествовал, разных людей видел… – вновь заговорил отшельник, стараясь, чтобы барон особо не сосредоточивал внимание на германце, но мигом пожалел о сказанном – нельзя все-таки два дела одновременно вершить: и Гунтера прикрывать, и Мишеля оправдывать.

– Путешествовал?! – Барон Александр метнул на святого отца язвительный взгляд. – А ума у него хватило, между прочим, лишь на то, чтобы всех девок в замке… того… обрюхатить! – Он вовремя вспомнил, что рядом находится подрастающая дочь, и с грохотом опустил кулак на стол и замолчал.

Отец Колумбан, обрадовавшись, что неприятный разговор окончился, встал, сложил руки и стал читать латинскую молитву. Гунтеру ничего не оставалось делать, как последовать его примеру, хотя Богом посланная пища была им давно уничтожена безо всяких благодарностей.

Окончив молитву, отец Колумбан и хозяин замка сели, стоящий позади кресла барона слуга наполнил им кубки, положил на тарелки по куску баранины, и только тогда все остальные тоже приступили к трапезе.

Отец Колумбан наклонился к Гунтеру и шепнул ему на ухо:

– А ты, бери еще мяса, ешь, не бойся!

Тот в свою очередь приблизил губы к уху отшельника и прошептал:

– Мне бы одежду поскорее сменить. А то смотрят… Да и барон на меня внимания не обращает. Что, так положено?

– Ему не до тебя, – ответствовал святой отец. – Если спросят, кто ты, говори – оруженосец Мишеля, этого будет вполне достаточно. А одежду мы тебе разом справим.

Отец Колумбан подозвал прислужницу, уносившую пустые сосуды из-под вина, сказал ей пару слов, та окинула Гунтера насмешливым взглядом, кивнула и ушла. Германец, вяло отщипывая кусочки сочной дичи и медленно пережевывая, напряженно ждал, когда же папенька Мишеля соизволит обратиться к нему. И дождался.

– А ты юноша, кто будешь? – сказал барон Александр, вытирая жирные пальцы о шкуры вертевшихся подле стола гончих и оглядывая Гунтера.

Гунтер едва не поперхнулся, прокашлялся и ответил:

– Я оруженосец сэра Мишеля.

– А откуда родом? – Барон явно намекал на странный костюм.

– Из Германии, – коротко ответил Гунтер. – Священная Римская империя.

– А-а, – протянул барон де Фармер. – Понятно. Ну-ну… Моя покойная жена была немкой.

На этом, к великому счастью Гунтера, интерес бородатого феодала к оруженосцу сына иссяк. Барон еще немного посидел, задумчиво потягивая вино из серебряного кубка, потом побросал собакам кости и поднялся с кресла. Трапеза была окончена, встали и все остальные.

– Оставьте Мишелю вина и мяса. Вина поменьше, – сквозь зевок проговорил барон и отправился к себе наверх. Эдмунд увязался за ним, то и дело повисая на отцовской руке и суча ногами от восторга, а брат с сестрой подошли к отцу Колумбану и принялись что-то рассказывать ему. – Пожалуйте, сударь! – Рядом с Гунтером возникла служанка, держа в руках сверток с одеждой. Германец приподнял край сукна, в который его новое облачение было завернуто, углядел добротные кожаные штаны, красновато-коричневую рубаху, похожую на ту, что носил барон, и замшевую безрукавку. Ну что ж, одели просто, без вульгарной роскоши, но вроде как благородного. Вполне приемлемо. Особо если сравнить с рубищем сэра Мишеля.

– Спасибо, детка, – сказал Гунтер. Служанка хихикнула, жеманно пожала плечиками и, захватив несколько блюд, отправилась на кухню, не забыв по дороге пару раз оглянуться на германца и ответить ухмылочкой на его дружеское подмигивание. Забавные здесь девицы, однако!

Отец Колумбан, отпустив детей с благословением, которые приняли его, преклонив колени, обратился к Гунтеру:

– Ну что, доволен?

– Разумеется, – ответил германец. – Теперь бы вздремнуть где-нибудь…

Отец Колумбан задумчиво потеребил бороду, пожевал губами и решительно хлопнул ладонью по столу.

– Вот что, дорогой мой. Отправляйся-ка ты со мной, в мою лесную келью. Там ты и вздремнешь спокойно, а когда выспишься, я с удовольствием исповедаю тебя. Согласен?

Действительно, сейчас в замке Фармер Гунтеру делать было нечего – сэр Мишель будет заниматься тем же, чем и он, а именно – есть да спать. Да и мелькать перед бароном лишний раз не следует, пока его не представят как должно. Так что вполне можно принять предложение отшельника и отправиться к нему.

– Что ж, я не против, – ответил Гунтер. – А далеко идти?

– Да нет, не слишком – около полулиги. Ты подожди меня здесь, я только зайду к барону Александру, попрощаюсь.

Отец Колумбан ушел, а Гунтер задумался. «Пожалуй, столько я не пройду в таком состоянии. Не-ет, лучше уж здесь остаться, чем где-нибудь в лесу под дубом завалиться…»

Отшельник вернулся довольно быстро, и Гунтер сказал ему:

– Знаете, святой отец, я все-таки останусь здесь. Идти с вами у меня просто сил нет, да и мы с сэром Мишелем вроде как вместе собирались к вам пойти. Отоспимся, отдохнем да и навестим вас.

– Как знаешь, – пожал плечами отец Колумбан. – Я покажу тебе, где тут сеновал, там тебе никто мешать не будет. Лучше чем в духоте, в башне.

Они с Гунтером, державшим под мышкой сверток с одеждой, вышли во двор. Там они узрели весьма любопытную картинку, при виде которой Гунтер причмокнул со знанием дела и расплылся в улыбке, а отец Колумбан тихо выругался.

Посреди двора в огромной бочке с разбавленным кипятком, в клубах пара, плескался сэр Мишель, а рядом прыгала та самая красотка, что принесла Гунтеру сверток. Вокруг бочки носилась орава визжащих ребятишек и пискляво тявкающих разномастных собак. Девица поливала сэра Мишеля горячей водой, черпая медным ковшом из деревянной кадки, стоявшей рядом с бочкой, и пыталась тереть пучком какой-то травы, а тот уворачивался, погружался с головой и бурно выныривал, брызгая водой во все стороны и норовя ухватить Иветту за косу. При этом оба отчаянно хохотали, заражая весь двор своим неподдельным весельем.

– Как мало надо человеку для счастья, а, отец Колумбан? – сказал Гунтер, но святой отшельник только головой покачал и сердито махнул рукой, пробурчав в бороду что-то насчет правоты барона Александра в отношении полной неисправимости Мишеля. Ухватив за рукав Гунтера, который уже начал подумывать, не присоединиться ли ему ко счастливой парочке, отец Колумбан направился к воротам.

Сэр Мишель заметил их и крикнул вслед:

– Святой отец, вы уже уходите? А ты куда направился?

Отец Колумбан обернулся и, скрывая в бороде улыбку, сварливо проговорил:

– Да, я ухожу, грехи твои замаливать, несчастный!

– Не соизволит ли благородный сэр отпустить своего верного оруженосца, чтобы он смог дать отдых своим усталым ногам? – Гунтеру и самому понравилась сочиненная им куртуазная фраза. Сэр Мишель в долгу не остался:

– Соизволит, а как же, сэр рыцарь, поди, не изверг какой. Видишь вон тот сарай? Там и устраивайся. Только не забудь разбудить меня, мы же собирались…

Он не смог договорить, потому что Иветта, положив руку на его мокрую голову, насильно окунула в воду, добавив вполголоса:

– Если только я тебя отпущу…

Когда сэру Мишелю удалось вынырнуть, и он как следует отфыркался от воды, залившей нос, отец Колумбан уже скрылся за воротами, а Гунтер, посмеиваясь, шел нетвердой походкой к сеновалу.

– Ну все, хватит, я уже чистый, – сказал сэр Мишель, встряхивая мокрые волосы. – Неси одежду, да поскорее, а то я с голоду помру. Интересно, мне там хоть немного оставили?..

* * *

…Гунтеру снился странный сон – он лежит на лесной поляне, а по лицу прыгают птицы, ползают какие-то насекомые, щекочутся крыльями бабочки. Он отмахивается от тварей обеими руками, но те и не собираются отставать от него. Наконец он проснулся, резко вскочил. Сквозь щели в досках просачивался серебристый лунный свет, а сверху сыпалась соломенная труха, сухие травинки и прочий колючий мусор, который во сне обратился в птиц и насекомых. Стряхнув с головы былинки, Гунтер прислушался. Со второго этажа сарая доносился приглушенный женский смех, какая-то возня, шуршание сена, словом, била ключом ночная жизнь влюбленной парочки.

«Интересно, уж не мой ли рыцарь, изголодавшийся по женской ласке, веселится там? У них тут, кажется, служанки благородным не должны отказывать…»

Гунтер недовольно посмотрел на дощатый потолок, и тут же глаза ему запорошило летевшей сверху пылью. Веселье на чердаке сеновала явно достигло апогея.

– Эй, вы что там с ума посходили? – возмущенно воззвал германец, протирая слезящийся глаз.

Наверху на мгновение стало тихо, потом послышался девичий смешок и короткое ругательство. Гунтер без труда узнал голос сэра Мишеля. – Послушайте, если уж так необходимо визжать и устраивать форменное землетрясение, то катитесь в поле и не мешайте спать уставшему оруженосцу! – Гунтер наконец протер глаз, соринку смыло слезой. Со второго этажа донеслись слова рыцаря:

– В поле холодно. Ночи-то студеные! И вообще стало скучно – присоединяйся. Грета, тьфу, Иветта, ты не против?

– Полезайте, полезайте, сударь! – послышался звонкий смеющийся голосок норманнской красавицы.

– Вот ведь ненормальные, – пробурчал Гунтер под нос. – Черт побери, где я нахожусь? В чопорном и чинном Средневековье или парижском борделе прошлого… будущего… в общем девятнадцатого века? Вот интересно, а неприличные болезни здесь бывают? И как от них лечатся?..

Еще чуток повозившись, буйная парочка притихла, и Гунтер, отвернувшись к стене и накрывшись сукном, в которое была завернута его новая одежда, начал засыпать. На грани между дремотой и глубоким забытьем ему приснился интересный сон. Его собственный самолет, дракон Люфтваффе, с утробным рычанием забрался на английский «Харрикейн», причем последний был конкретно самкой. Покусывая подругу за загривок, Люфтваффе производил соответствующие данной позе движения, а та неистово вращала пропеллером и сладострастно подрагивала элеронами. Бред какой-то. Кто ж народится с такого-то союза? Русский У-2, не иначе…

…Сэр Мишель, утопая в сене, лежал на спине в бесхитростном костюме Адама, к вспотевшей груди и бокам налипли травинки. Оба порядком подустали от длительной любовной игры, причем сэр Мишель не переставал удивляться искушенности юной девы. Поначалу он не поверил ей на предмет целомудрия, но очень скоро убедился сам в ее правоте. Поняв, что Иветта не обманула, он, имея опыт в подобных вещах, действовал так осторожно, что девушка почти не почувствовала боли и только немного морщилась поначалу. А потом она вошла во вкус да вдобавок вспомнила уроки сестрицы, потому что кое-что из ее придумок было знакомо сэру Мишелю.

Когда они гонялись друг за другом, путаясь в траве и падая, и разбудили Гунтера, Иветта, распалившись, похоже и вправду готова была принять германца в их альков…

В конце концов Адам и Ева выдохлись и устроились в сене передохнуть.

– Ну что, тебе понравилось? – спросил сэр Мишель, поглаживая Иветту по голому плечику. Та только потянулась, как кошка, и блаженно вздохнула.

– Слушай, а если ты… хм… заболеешь, как и твоя сестричка? Тебя родственники, часом, не утопят? Было бы очень жаль…

– А у нас с Гретой нет никого. Отца позапрошлой зимой волк задрал, когда он пошел в лес хворост собирать, мать помыкалась да и за ним отправилась. Так и живем вдвоем, работаем вот на кухне, о еде не беспокоимся.

– Бедняжки, – посочувствовал сэр Мишель и поцеловал Иветту в темя.

– Привыкли… – пожала плечами девушка и серьезно добавила: – А дитя родится – Мишелем окрещу, ежели мальчик будет.

– Тебя и замуж никто не возьмет с дитем, прижитым… догадаются уж от кого, – вздохнул сэр Мишель.

Иветта усмехнулась, приподнявшись на локте:

– Да кому я нужна-то такая? С ребенком или без – все одно…

– Мне нужна… – убедительно сказал сэр Мишель и в подтверждение своим словам повернулся, обнял Иветту и провел рукой по ее бедру.

Но девушка мягко отстранила собравшегося было продолжить прерванную игру сэра Мишеля и тихо сказала:

– Я устала, потом…

Сэр Мишель и сам почувствовал, что силы пока еще не вернулись к нему, и откинулся на спину. Они немного помолчали, рыцарь начал было погружаться в сон, но голос девушки разбудил его.

– Да, вы, сударь, сразу видно – вежливый, умеете с девушками красиво обращаться, – сонным голосом бормотала Иветта. – Не то что сарацины проклятые…

– Кто? – Сэр Мишель тряхнул волосами и удивленно посмотрел на Иветту. – Какие такие сарацины? Ты что, во сне разговариваешь? – И не во сне вовсе, – капризно ответила та. – Вчера вот останавливался у батюшки вашего проезжий, сэр Понтий, а у него слуги – сарацины. Такие страшные – морды черные, говорят, будто каркают или чихают, как ввалятся в кухню и давай девок лапать. Я еле удрала, не знаю, что уж там было, но кажется они Сванхильд, потаскунью эту, завлекли в сарай и… Сами понимаете. Ужас какой! Народится еще волчонок какой, кто их знает, нечестивых…

Сэр Мишель не слушал Иветту. Понтий, бастард Ломбардский? К папеньке заявился? Интересно, зачем?

– …Слава Богу, на рассвете их выставили. Кстати, и господин-то их не больно вежлив был, – продолжала Иветта. – Я, когда пришла утром, увидела, как его выпроваживали. У ворот четверо наших парней с арбалетами стояли, а сам барон Александр с обнаженным мечом в руке шел за сэром Понтием. Ну тот сел на лошадь, сарацинов своих свистнул да и уехал.

– Что же он такого натворил? – спросил сэр Мишель.

– Да я толком не знаю, люди говорят – напился, буянить стал, с бароном дерзко говорил. Они даже едва на мечах не подрались, только хозяин не стал с пьяным связываться, а велел на рассвете убираться подобру-поздорову.

«Да уж, на сэра Понтия это вполне похоже, если вспомнить, как он с отцом Колумбаном, святым отшельником, обращался, – подумал сэр Мишель. – Кстати, что он здесь вынюхивал? Надо будет у папеньки спросить. Не к добру это все…»

– Пойду я, сударь, светать начинает. Да и сестрицу надо будет проведать. Я уходила – к ней повитуха пришла, роды вроде бы начались.

«Роды? – недоуменно нахмурился сэр Мишель. – Ах, да, я был здесь последний раз поздней осенью, в ноябре, холодно уже было, зима подбиралась. Я расстался тогда навсегда с королем Генрихом и его сыном Годфри… Впрочем, с последним, надеюсь, еще доведется встретиться, отблагодарить бы надо за посвящение в рыцарский сан…»

– Иди, раз дело такое, – вздохнул сэр Мишель, отбросив воспоминания, и стал рыться в сене в поисках рубашки и штанов.

Одевшись, они спустились во двор. Солнце еще не поднялось из-за холмов, лишь небо на востоке налилось золотисто-розовым светом, и побледнели звезды. Двор был безлюден, но сэр Мишель на всякий случай хорошенько осмотрелся и прислушался, прежде чем выйти из-за сарая.

Он проводил Иветту до потайной калитки, спрятанной в разросшихся кустах белого шиповника, которые посадила чуть меньше двадцати лет назад баронесса Юлиана. После ее смерти никто не занимался садом, не подстригал кусты, и они росли свободно, образовав вдоль стен баронской фортеции колючие заросли, источавшие весь июнь густой аромат. Перед калиткой ветки были обломаны или загнуты в сторону, так что образовалось нечто вроде арки. Обменявшись с сэром Мишелем долгим поцелуем, Иветта, сжимая в ладошке подарок, предназначавшийся новорожденному племяннику – две необычные серебряные монетки с орлом, сидящим на венке, нырнула под естественную арку, а рыцарь шепнул ей вслед:

– Привет передавай Грете!

Замок постепенно просыпался. В курятнике заголосил петух, его первый утренний крик подхватил еще один, а чуть погодя, из ближайшей деревни донеслась приглушенная расстоянием петушиная перекличка. Замычала корова, требуя, чтобы ее подоили, послышался чей-то громкий протяжный зевок, кашель, захныкал ребенок, видимо, не желая просыпаться и покидать теплую постельку. Скрипнула дверь одного из домов, где жила прислуга, и на пороге показалась высокая дородная девица. Подняв стоявшую возле стены деревянную кадку, она взяла ее под руку, утвердив один край на талии, и не спеша поплыла к колодцу. Сэр Мишель, уже подходивший к сеновалу, остановился и невольно залюбовался.

Девица была выше его на полторы головы, грудастая, с широкими округлыми бедрами, и вдобавок имела огненно-рыжие густые волосы, обрамлявшие круглое свежее лицо, усыпанное крупными яркими веснушками. Подойдя к колодцу, она поставила кадку на каменный обод, откинула с плеч толстые тяжелые косы и подмигнула сэру Мишелю. И тотчас его осенило.

Он подошел к рыжеволосой красавице, сказал ей что-то на ухо, причем ей пришлось слегка нагнуться, задев рыцаря полной грудью, после чего девица, засмеявшись грудным баском, потрепала сэра Мишеля по щеке, чмокнула в лоб и, покачивая бедрами так аппетитно, что у рыцаря едва слюнки не потекли, будто и не было утомительного амурного приключения с Иветтой, направилась к сеновалу. В дверях она обернулась и помахала сэру Мишелю полной веснушчатой рукой.

Сэр Мишель отлично помнил любвеобильность германской девицы по имени Сванхильд, дочери старой служанки почившей баронессы Юлианы, любвеобильность столь щедрую, что у рыцаря не всегда хватало сил доставить ей полное счастье. А Джонни наверняка было завидно в эту ночь, когда они с Иветтой бесились наверху, это он из вежливости не принял ее предложение. Так пусть насладится жизнью со Сванхильд, благо они, почитай, одной крови и, должно быть, темперамента…

Представляя радость, которую доставит его подарочек верному оруженосцу, Мишель уселся на край колодца и стал ждать. Уж очень хотелось сэру рыцарю узнать, чем все кончится.

Конец пришел неожиданно и был отнюдь не столь радужным, как предполагалось. Дверь сарая со стуком отворилась, едва не слетев с петель, в проеме возникла Сванхильд, растрепанная, покрасневшая и невероятно злая. Размашистым шагом она приблизилась к колодцу, не глядя на притихшего, недоумевающего сэра Мишеля, швырнула кожаное ведро в гулкую глубину, в два прихвата вытянула наполненную бадейку, расплескав половину, и, отведя локти назад, от души окатила рыцаря ледяной водой. Сэр Мишель чудом удержался на каменной кладке, избежав падения в бездонный колодец, вскочил, отбежал назад и, задыхаясь, взвизгнул:

– Ты что, дура, спятила?

– Это я-то? – хакнула Сванхильд, уперев кулаки в крутые бока. – Я как раз нормальная, а ваш оруженосец… скаженный! А вы тоже хорош, сынок баронский! Я вам что, корова какая, чтоб меня дарить всяким… Он же меня чуть не прибил!

Голос буйной красавицы гремел на весь двор, из окон высунулось несколько любопытных физиономий, затявкали проснувшиеся собаки. Сэр Мишель оттянул пальцами промокшую насквозь рубашку, громко выругался и, не обращая внимания на постепенно скапливающийся люд, вскричал:

– А я здесь при чем? Ты зачем меня облила, я же вчера только мылся. Два раза даже!

– Пыл кобелиный охладить! – парировала Сванхильд, выплескивая вновь набранную бадью в кадку.

На пороге сарая показался Гунтер, но, увидев бушующую валькирию, скрылся в спасительном полумраке.

– Да как ты со мной разговариваешь, девка! – не уступал ей сэр Мишель, не решаясь, однако, приблизиться к колодцу.

– Как умею, так и разговариваю! – И продолжая оглашать двор возмущенными криками насчет избалованных благородных негодяев, наглых баронских сыночков, так и норовящих забавы ради обидеть скромную девушку, Сванхильд, утвердив кадку на том месте, что у других женщин называется талией, вперевалку направилась к пристройке.

Позади сэра Мишеля послышался осторожный голос с усилившимся акцентом:

– Ушла, слава тебе Господи…

Сэр Мишель резко обернулся и, раскрыв рот, некоторое время смотрел на взъерошенного спросонья и испуганного оруженосца, сменившего свою шутовскую одежку на нормальное платье.

– Ты что с ней сделал? – медленно проговорил рыцарь. – Чего Сванхильд так вызверилась?

Гунтер ошалело глядел в сторону, куда ушла жуткая рыжая валькирия, потом перевел взгляд на возмущенно сопящего сэра Мишеля, уверенного, что германец попытался совершить над добрячкой Сванхильд непонятное непотребство, отчего бедная женщина и пришла в жуткое неистовство.

– Я-то здесь при чем? – искренне изумился Гунтер. – Я проснулся, стал переодеваться, а тут…

Получилось же следующее: только германец успел натянуть новенькие, хрустящие, туго охватившие ноги штаны, как дверь отворилась и на пороге нарисовалась гигантская фигура, заслонявшая собой золотистый утренний свет. Фигура вплыла в сарай и, нависнув всей своей мощью над обомлевшим Гунтером, принялась неторопливо развязывать шнурок на бюсте, сопровождая сие действие такими словами, произнесенными густейшим контральто:

– Дождался, милый, своей курочки?

– Какая… к-курочка… – мотнул головой доблестный оруженосец, на всякий случай медленно отползая подальше – в случае, если бы фигура рухнула на него всей своей тяжестью (а она, видимо, и собиралась сделать это), германец был бы раздавлен в лепешку.

– Меня звать Сванхильд, – пророкотала дева, выкраивая на своем рябом от веснушек лице некое подобие милой улыбочки.

Гунтеру искренне захотелось закричать: «Мама!» и оказаться как можно дальше от замка Фармер. Какое это, к бесу, Средневековье? Разврат сплошной!

Когда лиф простецкого платья Сванхильд начал недвусмысленно сползать вниз, обнажая веснушчатые плечи и внушительные молочно-белые дыни, которые лишь с натяжкой можно назвать грудями, Гунтер откатился к самой стене сарая и начал медленно вставать на ноги. Колени, что характерно, дрожали.

– Ты со мной играешь, петушок? – осведомилась красавица, продолжая обнажаться и медленно подходить к прижавшемуся к стене германцу. В голове его немедленно возникла ассоциация с наезжающим на него танком «Колоссаль». Видел такой однажды, в музее.

– Не играю, – мотнул головой Гунтер. – Шли бы вы о-отсюда, сударыня, восвояси. Не мешайте одеваться…

– Суда-арыня… – протянула Сванхильд, осклабившись. – Да какая ж я тебе сударыня, дурачок? Иди поближе, медовый мой… Чего ты хочешь от меня?

– Чего я хочу? – Гунтер от смущения и неожиданности никак не мог сообразить, что же следует сделать, сказать, чтобы освободить себя от неотвратимо приближающихся объятий рыжего монстра в юбке. Еще немного, она просто-напросто придушит его… Когда пухлые тяжелые руки обвили шею германца, тот понял, что это конец, а раз терять ему нечего, значит надо сражаться до последнего. Позабыв все слова на норманно-французском, Гунтер, выкрикивая на немецком что-то о профилактике демографического взрыва, стал выворачиваться что было сил и, наконец, не рассчитав, съездил восхитительной соотечественнице коленом в мягкий округлый живот. Возмездие не заставило себя ждать, и спустя миг Гунтер полетел через весь сарай в кучу соломы, отброшенный увесистой оплеухой. Рухнув у противоположной стены, германец гадал, сломали ему шею или просто вывихнули, а разгневанная дева принялась яростно зашнуровывать лиф на платье, смачно плюнула и, пинком открыв дверь, вывалилась из сарая во двор.

– Тьфу… женщина-катастрофа, – проворчал Гунтер, ощупывая горевшее ухо, пострадавшее от праведной злобы удивительной девы.

…К финалу этой душераздирающей истории сэр Мишель сидел в пыли, согнувшись в три погибели и держась за живот, стонал, не в состоянии смеяться нормально.

Только теперь Гунтер начал соображать, что валькирия была подослана ему сэром рыцарем с совершенно определенными целями, и бурно возмутился:

– Ты, скотина, если еще раз…

– В чем дело? – раздался за его спиной голос барона Александра. Даже увидев отца, бедный сэр Мишель не мог остановиться и продолжал тихо ржать. Барон, приподняв бровь, оглядывал трясущегося от хохота сына и его оруженосца, ухо которого приобрело цвет спелой малины. Однако беды Гунтера на этом не закончились. Из дверей кухни вновь показалась красавица Сванхильд, нагруженная пустыми кожаными бадьями и с грацией откормленной на убой хавроньи и целеустремленностью быка направилась к колодцу. Уже издалека донесся ее грудной голос с мягкой хрипотцой:

– Нет, вы подумайте, господин барон, это что ж творится-то на белом свете! Меня, честную девушку, каждое воскресенье ходящую к святой мессе и исповеди, богобоязненную, обманом заманить в сарай для непотребного промысла! Думаете вам, благородным, законы Божьи не писаны?

Сэр Мишель опрокинулся на спину и тихонько завыл. Из-под зажмуренных век текли слезы. Гунтер, потупив взор, созерцал носки своих яловых сапог, которые не стал менять на местную обувь, и покраснел так, что цвет лица практически слился с багрянцем травмированного уха. Немедленно появилась мысль, что барон тут же выставит его взашей вместе с сэром Мишелем. Ладно, к выходкам сыночка проклятый феодал попривык уже, а тут еще и оруженосец такой же. Если не хуже. Средневековье, черт возьми…

Продолжая жаловаться на бесчинства сэра Мишеля и его порочного дружка, Сванхильд снова набрала воды и двинулась обратно, к кухне.

Барон Александр, фыркая, проводил ее взглядом и тихо сказал:

– Первая потаскушка в округе, а строит из себя… А ты, оруженосец из Германии, думай впредь, с кем связываешься.

Сэр Мишель уселся, не имея сил встать на ноги, и, утирая слезы, проговорил:

– Папенька, это я послал Сванхильд к Джонни… Думал, ему понравится. Гы-ы-ы…

Барон ухмыльнулся – шутка была удачной, – но сразу же, с притворной суровостью сдвинув брови, отчетливо произнес:

– Не у всех же такие запросы, как у тебя, сын мой. Ладно, придете потом ко мне, поговорим. Может, к делу вас приставлю какому.

Как только барон де Фармер удалился, Гунтер размахнулся и крепко треснул сэра Мишеля по затылку. Тот, ткнувшись носом в колени и мгновенно перестав смеяться, обиженно взглянул на него:

– Ты чего? Больно ведь!

– Ну и дурень же ты. А еще рыцарь… – Германец по привычке попытался сунуть руки в карманы, до которых в XII веке еще не додумались (надо будет исправить это упущение и приказать пришить!) развернулся и зашагал к сараю, намереваясь привести в порядок свою форму, упаковать в сукно и потом отнести отцу Колумбану на хранение.

А старец явно что-то знает…

* * *

– Слушай, а покажи мне замок, – предложил Гунтер, видя искреннее смущение рыцаря по поводу своей неудачной выходки и не имея привычки долго держать зло. Он знал, что немного погодя происшествие со Сванхильд покажется ему таким же смешным, как и сэру Мишелю.

– А что там смотреть? – удивился тот. – Ты же говорил, у тебя поместье есть.

Сэр Мишель был уверен, что в будущем, откуда прилетел на Люфтваффе Джонни, все осталось таким же, как и сейчас, разве что с небольшими изменениями, типа прирученных драконов и прочих «машьин». Норманн уже прояснил, что штуковина под названием «автомат», та самая, ради которой пришлось прыгать в горящий сарай Рыжего Уилли (и не зря, сказать по чести), вовсе не волшебный жезл из песен менестрелей о короле Артуре Пендрагоне и колдуне Мерлине, а род оружия наподобие арбалета. Только, как объяснил Гунтер, стреляет оно не стальными болтами, а маленькими свинцовыми шариками или заостренными штырьками. Почему при этом автомат ужасно хлопает, сэр Мишель совсем не понял, хотя Гунтер честно пытался объяснить рыцарю про порох и пороховые газы, выталкивающие пулю.

Целый час, пока Сванхильд с помощницами готовили утреннюю трапезу, а господин барон ездил в близлежащую деревеньку разбираться с непонятной для Гунтера жалобой арендаторов, сэр Мишель водил оруженосца по замку Фармер, с гордостью показывая все, от пропыленного чердака донжона до роскошного, по мнению германца, для XII века туалета – как рассказал рыцарь, такие вот отхожие места строились норманнами и двести, и триста лет назад, а то и еще раньше. Но более всего Гунтера поразили не гигиенические ухищрения феодалов, а совершенно потрясающая встреча, случившаяся на третьем, самом верхнем этаже башни, возле лесенки на чердак.

Из укромного уголка, образованного наклонным всходом, и округлой каменной стеной донжона на свет, падающий из узкой бойницы, выбралось странное существо, напоминавшее помесь кошки и енота. Круглые кошачьи глаза с вертикальным зрачком, всклокоченная полосатая черно-серая шерстка, квадратные ушки с небольшими кисточками и короткий, будто бы обрубленный хвост. И передние лапы один к одному напоминающие детские ручки, только поросшие темным пухом, с пальцами, оканчивающимися неострыми, но заметными коготками. Зверек неторопливо вышел из закутка, спокойно прошествовал мимо замершего сэра Мишеля и удивленного Гунтера, решившего, что это, наверное, вымершее к двадцатому веку животное, и наконец присел на задние лапки, сложив передние на мохнатой груди.

– Это что? – поинтересовался Гунтер, кивая в сторону непонятной твари, смотревшей на него с явным недоверием и по-кроличьи шевелившей черным мокрым носом.

– Тише, спугнешь! – шикнул сэр Мишель. – Разве домовых никогда не видел? Хорошая примета, когда домовой показывается, особенно средь бела дня. Молчи и смотри. Бояться нечего, не укусит.

Гунтер почувствовал, что ноги перестают держать его, и он медленно съехал по стенке вниз. Мама дорогая, какие, к дьяволу, домовые? Где я? В сказке или романе Томаса Мэлори?

– Их не бывает, домовых… – простонал Гунтер, созерцая мохнатого малыша, чьи глазки смотрели на удивление осмысленно для твари бессловесной.

После его слов домовой совершенно по-человечески вздохнул и четким писклявым голосом сказал:

– Это тебя не бывает. Совсем.

– Я бываю… я есть, – ошеломленно пробормотал германец, до сознания которого стало доходить, что зверек вдобавок прекрасно говорит на норманно-французском. И даже без акцента.

Домовой махнул ручкой, скривился, обнажив миниатюрные зубки, как у ребенка лет пяти, и поковылял куда-то в полумрак коридора. Спустя минуту оттуда донесся его голос:

– Ты в меня не веришь? И я в тебя не верю. Вот так.

Сэр Мишель был в совершенном восторге – осуществилась мечта детства: много раз виденный добрый знакомец, домовой замка Фармер, доселе всегда молчавший при встречах с баронским сыном, вдруг заговорил. К тому, что в замке живет это небольшое, но очень полезное в хозяйстве существо, все домочадцы относились благожелательно, да и как же быть иначе? Кто прогонит крыс и мышей из хлебных амбаров, почистит и успокоит уставшую лошадь, если хозяину недосуг, или потушит выпавший из кольца факел? Домовые жили у всех: и в крестьянских домах, и в лондонском королевском замке. Самая привычная домашняя скотинка, ничуть не хуже, но стократ полезнее кошки или собаки.

Гунтер, напротив, пребывал в смятении. Что же это такое? Ну не бывает домовых, не бы-ва-ет!!! Покажите лучше ожившую египетскую мумию или скажите, что Адольф Гитлер – потомственный еврей-ортодокс и каждую субботу ходит в синагогу! Ха, а не есть ли это шуточки Мессира? Впрочем, нет, сэр Мишель видел эту животинку и отнесся к ней спокойно, будто домовые здесь стаями бродят и ведут светские беседы с хозяевами о смысле бытия. И раньше-то не очень верилось во все эти старушечьи сказки про домовых, духов рек и кобольдов, а тут – на тебе! Врал Мессир, говоря, будто вокруг реальная история, описанная в школьных учебниках и известная по книгам! Да, король Ричард есть, в крестовые походы ходят, с девицами на сеновалах резвятся, мясо и вино самые настоящие, но ни в каких исторических справочниках и энциклопедиях не написано, что, допустим, Фридриху Барбароссе домовой штопал портянки! Кошмар!

Но, однако, следует припомнить появившуюся после разговора с Мессиром догадку – искренняя вера способна материально воплощать объект веры. Сэр Мишель, например, да и наверняка все прочие обитатели замка, по большей части суеверные крестьяне, взятые в господский дом для прислуживания, непритворно верят в существование мохнатого хранителя дома, так почему бы их уверенности не воплотиться в виде такого вот говорящего создания. Это, между прочим, и объясняет, отчего я его вижу. И почему домовой в меня не поверил. Просто мы очень чужие друг для друга. Просто. И давайте, господин Райхерт, придерживаться своего принципиального решения – ничему не удивляться, но обо всем расспрашивать. Может быть, жизнь этого времени станет для вас хоть чуть-чуть понятной.

Пока Гунтер сидел, привалившись к сыроватой каменной стене, погруженный в свои размышления, сэр Мишель проводил взглядом домового, на всякий случай прочел про себя молитву – домовой, это, конечно, здорово, но священник всегда утверждал, будто они порождение лукавого, как и все твари, коим поклонялись язычники – и, обернувшись к германцу, протянул ему руку, помогая подняться.

– Что так напугался? – поинтересовался рыцарь. – Неужели в твоем маноре домового не было? Как же вы жили-то?

– Не было, – мелко кивнув, подтвердил Гунтер. – У нас их вообще не было. Разбежались, надо полагать.

– Нехорошо домовых распугивать, – серьезно сказал сэр Мишель, покачав головой. – Ладно, пошли вниз. Слышишь, приехал кто-то? Надо думать, папенька вернулся из деревни.

И в самом деле – из бойниц-отдушин донесся стук копыт. Спустившись на первый этаж башни, сэр Мишель и Гунтер вышли во двор и первым делом узрели бейлифа графства сэра Аллейна д’Эмери, передававшего конюху поводья своей лошади. Рядом с ним стоял господин барон де Фармер, а позади виднелась красная физиономия королевского сержанта.

Сэр Мишель обмер и схватил Гунтера за плечо. Не иначе сейчас потащат в монастырь Святой Троицы на аббатский суд, а потом заставят новый колодец рыть заместо загаженного. Но, судя по всему, у бейлифа были другие причины посетить барона Александра. Сэр Аллейн, сопровождаемый хозяином дома, прошел мимо сэра Мишеля и его оруженосца в зал и лишь холодно кивнул рыцарю.

– Трапеза подождет. – Барон обернулся к сыну, а лицо его было серьезное и озабоченное. – У нас важный разговор с господином королевским бейлифом, так что будь так добр не мешать нам.

Сэр Мишель, облегченно вздохнув, улыбнулся и потянул Гунтера во двор.

– Пошли в кузню, покажу, какие наш кузнец Бернар замечательные мечи кует. Если захочешь – выберешь себе заместо твоего… ов… автомата! Добрый клинок понадежнее будет.

* * *

– Барон – человек богатый, а зеркал до сих пор не завел. Или их не изобрели еще? – бурчал под нос Гунтер, тщетно пытаясь начисто выскрести подбородок маленьким кинжалом, склонившись над широкой миской с водой, в которой колыхалось его мутное отражение. Этот клинок был самым миниатюрным из имевшихся в кузне. К завершению операции, поименованной германцем как «бритье оруженосца», на лице уже имелось три пореза – отсутствие зеркала и мыльной пены, а также непривычный и неудобный инструмент превращали самую простую и обыденную в прошлом процедуру в изощреннейшую пытку.

Гунтер совершенно не учел того обстоятельства, что во времена, сопутствующие крестовым походам, бриться не любили, и большинство мужчин носили бороды. Но когда Гунтер коснулся ладонью своей щеки и ощутил под пальцами изрядно отросшую жесткую щетину, он понял, что перебороть самого себя не в состоянии и, хочешь не хочешь, а приводить в порядок лицо придется. К тому же он не очень хорошо представлял себе, как будет выглядеть с бородой.

Втолковывать свою мысль сэру Мишелю пришлось долго, ибо рыцарь не совсем понял, о чем идет речь, а когда наконец сообразил, то жутко возмутился, произнеся пламенную речь, суть которой сводилась к тому, что борода есть непременный атрибут мужественности, и ежели таковая растет, то сбривать ее сущее преступление. Правда, у самого рыцаря даже намеков на бороду не было – лишь над верхней губой произрастало нечто, способное со временем превратиться в густые светло-русые усы.

Когда сэр Мишель понял, что Джонни твердо вознамерился соскоблить пробившуюся щетину, перед ним встал вопрос, чем это можно сделать. Развешанные по стенам замка мечи для бритья годны явно не были, от кухонных ножей германец решительно отказался, вспомнив об элементарной гигиене, и тогда сэр Мишель предложил ему свой любимый кинжал. Придирчиво оглядев лезвие, Гунтер криво усмехнулся:

– Да кинжал у тебя тупой!

– Ничего он не тупой! – обиженно сказал сэр Мишель и, попробовав большим пальцем лезвие, добавил: – Его просто заточить надо.

Гунтер некоторое время молча смотрел на него, а потом произнес:

– Логика у тебя железная!

– Стальная! – гордо поправил сэр Мишель, не имея ни малейшего представления о том, что такое логика, но будучи уверенным – это нечто очень важное и должно быть всенепременно твердым. Как сталь.

Тяжко вздохнув, Гунтер пришел к выводу, что кинжал сэра Мишеля вдобавок слишком уж великоват, и, живо представив себе, как он неосторожным движением перерезает себе шею, вернул тесак рыцарю.

Требуемый инструмент нашелся в кузне – Бернар-кузнец в свободное время занимался починкой обуви, и среди его сапожного инвентаря нашелся подходящего размера ножик, ко всем своим прочим достоинствам достаточно острый. Затем Гунтер потребовал «зеркало», и после недолгих объяснений стало ясно, что такого предмета в замке нет. В ход пошли серебряные блюда и прочая хорошо начищенная посуда, но ни один предмет из кухонной утвари не устроил Гунтера. Сэр Мишель только презрительно фыркал – то ему видно плохо, то отражение кривое, девица-красавица, понимаешь… Остановились на небольшом тазике с водой, поверхность которой довольно сносно отражала заросшую физиономию Гунтера, и, в конце концов, процедура, за которой сэр Мишель наблюдал, затаив дыхание и не смея пошевелиться, была завершена.

– Ну как? – Гунтер повернулся к нему, страдальчески приподняв брови.

– Лучше бы ты этого не делал, – произнес сэр Мишель тоном, каким читают заупокойные молитвы.

– Иди ты к черту! – Гунтер в сердцах швырнул нож в землю. Проведя ладонями по щекам и подбородку, он обнаружил гладкую кожу с небольшими колючими островками оставшихся волосинок. Можно было, конечно, еще помучиться, но… было бы ради чего стараться! И так сойдет.

– Да все хорошо, – засмеялся сэр Мишель, – я пошутил. Дочери вилланов будут гроздьями вешаться тебе на шею, – и, видя, что Гунтер готов съездить ему по уху, поспешно добавил: – Самое главное-то я не показал…

– Нет, почему же, – язвительно буркнул Гунтер. – А Сванхильд?

– Будет тебе, – примирительно сказал сэр Мишель. – Сглупил я, признаю… Пойдем в конюшню, посмотрим на лошадей. У нас есть даже несколько арабских – папенька из Палестины привез пару. Эти двое, конечно, давно умерли, зато жеребят народить успели. Такие красавцы!

Тут рыцарь осекся, привстал и наклонил голову, прислушиваясь. Его кто-то звал.

– Сударь, где вы? – Разумеется, это была Сванхильд. – Вас папенька видеть желает!

– Папенька… – вздохнул Мишель. – Воображаю, что ему бейлиф наговорил! Все равно идти придется, не прятаться же на чердаке…

– Не убьют они тебя, – уверенно сказал Гунтер. – На мой взгляд, ты не натворил ничего страшного.

– Для светских властей – да. А если сэру Аллейну жаловался аббат монастыря, могут привлечь к духовному суду. – Норманн даже побледнел немного. – Такую епитимью в обители наложат, что проще будет удавиться! Ладно, бросай свой кинжал и пошли наверх, в дом. В конце концов, ты теперь оруженосец и имеешь право меня сопровождать.

«Боишься? – чуть злорадно подумал Гунтер. – Хочешь чувствовать рядом мою твердую руку? Надо бы тебя предупредить, что в случае допроса с пристрастием я буду все отрицать…»

И они двинулись к дверям жилых покоев замка.

Часть вторая

Канцлер Британии

Вне Римской Церкви нет христианства!

св. Киприан Карфагенский

Что есть Римская Церковь?.. Блудница Вавилонская!

Мартин Лютер, еретик

Угрюмо плещется прибой

О берег Англии родной.

Цвел наш зеленый отчий край

Един в деснице короля,

И мы не торопились в рай —

Была нам в радость и земля.

Но Веры долг позвал в поход,

И вот давно без короля

Едва живет и не цветет

Покинутая им земля.

Угрюмо плещется прибой

О берег Англии родной.

И где тот безмятежный день,

Когда, хоть дождик шел с утра,

Монаршую восславив сень,

Любой батрак кричал: «Ура!»?

Где блеск и слава дней былых?

Где цвет анжуйского двора? —

В песках безвестных и чужих

Пришла побед его пора.

Угрюмо плещется прибой

О берег Англии родной.

Теперь унылый временщик

Воссел на королевский трон.

Какой он принц? Какой он Джон?

Немало добрых Джонов здесь,

Что чтут порядок и закон,

И знают цену слова «честь»,

И не позорят древний трон.

Угрюмо плещется прибой

О берег Англии родной.

Пускай они как пенс просты,

Их не купить за золотой.

Холуйской крови голубой

Не перекрасить их полей.

Они за тем пойдут на бой,

Кто дал им радость лучших дней,

Кого в короне золотой,

Однажды возвратит прибой

На берег Англии родной…

Глава седьмая

Песни на поляне

Настежь открывшаяся дверь в отцовские покои едва не зашибла чудом успевшего отскочить в сторону сэра Мишеля, когда они с Гунтером поднялись на второй этаж и подошли к высоким двойным створкам.

– Ты звал нас? – спросил рыцарь, просунув голову в проем и подтягивая за рукав Гунтера, державшегося позади.

– Входите.

Зал, принадлежащий барону Александру, был столь же прост и строг, как и трапезная. Те же полуистлевшие гобелены, прикрывавшие холодные каменные стены, скрадывая их мрачность. Те же незамысловатые предметы обстановки – несколько кресел без подлокотников с высокими спинками и немудреной резьбой. Посреди зала – огромный тяжелый стол, на котором в беспорядке лежали скрученные пергаментные свитки, гусиные перья, так же стоял кувшин, очевидно с вином, и два высоких серебряных кубка. В очаге шумно трещали хорошо высушенные березовые поленья, а воздух был пропитан неизменным запахом дыма, пыли и сырости.

За столом сидел барон Александр, задумчиво глядя на свой пустой кубок и медленно покручивая в пальцах его тонкую подставку. Бейлиф, откинувшись на спинку кресла и скрестив на груди руки, смотрел на остановившихся возле дверей молодого Фармера и его оруженосца.

Свет в зал проникал через узкие окна, выходившие во двор, да огонь в камине слегка подсвечивал шафранными отблесками стены и деревянный пол, посыпанный сеном. Солнце поднялось уже высоко, и прозрачно-золотые лучи не светили прямо в узкие окна, отчего в зале царил мягкий полумрак.

– Ну что встали, ровно чужие? – сказал барон Александр. – Будет смирных овечек из себя строить. Жак, принеси еще два бокала и кувшин с вином. Да и закуска, видишь, кончилась. Садись, Мишель. – Барон Александр указал на стул напротив.

Господин бейлиф не был слишком грозен – старый рыцарь даже благожелательно улыбнулся Мишелю. Незаметно было, что он приехал специально для того, чтобы обрушить на молодого Фармера карающий меч правосудия.

– Кстати, – барон опять повернулся к сыну, – твой слуга, Жак, вернувшись, рассказал мне обо всем, что ты успел натворить за последние два месяца. И про монастырь Святой Троицы…

Он замолчал, и сэр Мишель ощутил легкий холодок, поднимающийся снизу живота под самое горло. Ну вот, сейчас начнется… И сэр Аллейн ко всему прочему тут… Беда!

– Но сейчас мы об этом говорить не станем, есть дела поважнее, – продолжил барон Александр, – Прошу вас, сэр Аллейн. – Барон де Фармер обернулся к бейлифу, и тот, пригладив седоватые волосы, заговорил:

– Насколько я понял, ты, Мишель де Фармер, решил остепениться, перестать вести недостойный благородного рыцаря образ бытия и даже завел себе оруженосца. – При этих словах сэр Аллейн посмотрел на Гунтера, слегка кивнув головой. Германец ответил ему более глубоким поклоном и чуть привстал с кресла, чувствуя себя не совсем уютно. Однако бейлиф, не заметив его смущения, продолжал говорить:

– Думаю, молодой человек, простите – не знаю еще вашего имени – вы несколько необдуманно поступили, согласившись сопутствовать молодому сэру рыцарю… Впрочем, время покажет. Так как вас зовут?

– Гунтер фон Райхерт, – четко выговорил Гунтер, – сэр Мишель называет меня Джонни. – Он подумал, что его непременно сочтут полнейшим идиотом – при чем тут Джонни? Все-таки это английское имя… И вдобавок от него за милю тянет неистребимым плебейством.

– Фон Райхерт? – повторил бейлиф. – Так вы, выходит, из Германии?

– Да, сэр, – кивнул Гунтер.

– Как же вы оказались в Нормандии, королевстве Английском?

«Вот пристал!»

– Так получилось, – ляпнул первый пришедший на ум ответ Гунтер.

Сэр Аллейн понимающе покачал головой – одного поля ягоды, что рыцарь, что оруженосец. В трактире, не иначе, познакомились, а во Францию германец попал примерно такими же путями, что и Мишель в монастырь Святой Троицы. Бейлифу было отлично известно про пропитое оружие, подбитый глаз отца приора и про изгаженный колодец… – Что ж, шевалье де Фармер и господин фон Райхерт, – произнес бейлиф. – Я приехал сюда по делу, способному заинтересовать вас. В графстве творятся беззакония, которые необходимо немедленно пресечь. Мне требуются люди, не состоящие на государственной службе, непременно дворяне. Если вы желаете послужить королю, то я буду ждать вас послезавтра к утру в Аржантане, в городском замке. Вы представитесь страже, которая будет заранее предупреждена, и вас немедленно пропустят. Согласны?

– Сэр Аллейн, я бы хотел знать, в чем именно будет состоять наша служба и о каких беспорядках идет речь, – сказал сэр Мишель.

– Разрешите мне, дорогой Фармер, воздержаться покамест от разъяснений. Скажу только, что вам, возможно, будет поручена поимка серьезного злоумышленника, грозящего бедой всему королевству.

Наступила изумленная тишина. Сэр Мишель нерешительно поерзал на сиденье, а потом тихо спросил:

– И вы хотите поручить это дело мне, то есть нам с Джонни?

– Да, и вам в числе прочих, – коротко ответил бейлиф. – Так что, ждать мне вас послезавтра утром в Аржантане?

«Государева служба, – подумал сэр Мишель, нахмурившись. – Честно признаться, можно было бы попробовать. Правда, ни о какой свободе тогда и речи идти не будет, но… Ладно, королевскому наместнику отказывать неудобно, а поэтому…»

– Да, сэр. Мы приедем в город послезавтра утром.

«А меня, как обычно, никто и не спросил, – грустно подумал Гунтер. – Хотя, с другой стороны, поучаствовать в какой-нибудь политической интрижке, а предложение бейлифа, скорее всего, к этому и сводится, было бы весьма интересно. Не торчать же всю оставшуюся жизнь в чужом замке?..»

– Джонни, ты согласен отправиться вместе со мной? – спросил его сэр Мишель преувеличенно торжественным тоном.

Бейлиф усмехнулся в бороду.

– Безусловно, сэр, – произнес Гунтер и тоже встал, а про себя добавил: «Куда тебе без меня, несчастный? У первого же трактира закончится твоя государственная служба, если я тебя оттуда за шиворот не выволоку да не наподдам как следует, чтоб вернуться не захотелось… Ну и рыцарь мне достался…»

Если бы Гунтер знал, чем закончится его встреча с Мишелем и каковы будут последствия предложенного сэром Аллейном дела, он бы лучше ушел в монастырь…

* * *

Неширокая, едва утоптанная тропинка затейливо петляла меж пологих склонов холмов, поросших удивительно чистым и красивым лесом. Среди источающих тягучий запах смолы елей и сосен красовались белоствольные березы, поднимавшие к солнцу упругие, покрытые пышной листвой ветви. Иногда встречались изобиловавшие душистыми многоцветными травами лужайки и светлые прогалины, залитые не жарким еще утренним солнцем. Для Гунтера было совершенно удивительным то количество дичи и разного лесного зверья, которое встречалось по пути к хижине отшельника Колумбана. Крапчатые коричневатые куропатки взлетали прямо из-под копыт лошадей, испуганно молотя воздух крыльями, в густом кустарнике мелькнул силуэт красавца-оленя – огромный, темной масти самец исчез в лесу, как только люди обратили на него внимание – сэр Мишель объяснил, что на оленей охотятся и дичь в пределах баронства Фармер достаточно пуганая. Но пуганая здесь дичь или нет, а все равно в двадцатом веке увидеть такое множество диких животных, просто проезжая через лес, было делом немыслимым…

– Во, гляди – кабаны! – Сэр Мишель вскинул руку указывая на недалекий пригорок, покрытый молодым сосняком. – Эх, жаль торопиться надо, а то затравили бы кабанчика на ужин отцу Колумбану.

– Как бы тебя такой кабанчик не затравил… – заметил Гунтер, оценивающим взглядом озирая копошащийся в подлеске выводок полосатых поросят и бродивших рядом здоровенных маток, во главе с вепрем настолько впечатляющих размеров, что у Гунтера невольно появилось желание пришпорить лошадь и исчезнуть отсюда побыстрее. Такой гигант вполне мог, придя в ярость, убить и лошадь и всадника…

Гунтер глянул на часы, которые исправно заводил и утром и вечером, выяснив, что едут они уже минут сорок. Впрочем, лошади шли неспешным шагом, а на узкой тропинке ехать другим аллюром было бы просто опасно – и корни деревьев встречались, и неглубокие ямины, и обломанные сухие ветви деревьев достаточно толстые для того, чтобы лошадь споткнувшись повредила ногу и сбросила всадника.

Ехали сэр Мишель и Гунтер к отцу Колумбану самой короткой дорогой, и тропинка эта использовалась лишь для пеших переходов теми людьми, которые хотели посетить пустынника – кто для исповеди и утешения, кто со скромными дарами и просьбами помолиться за их души, другие же, зная, что отец Колумбан пользует больных травами, искали у него исцеления не только душевного, но и телесного. Сейчас же, рыцарю и оруженосцу приходилось поспешать, потому что сэр Аллейн д’Эмери ждал их в Аржантанском замке уже к послезавтрашнему утру. А в необходимости разговора с отцом Колумбаном Гунтер был уверен столь же крепко, как и в том, что родился в поместье Райхерт, а не в Китае.

Прогалины перемежались перелесками, кое-где были заметны следы недавней порубки – торчали еще не успевшие зарасти мхом пни, ощетинившись желтоватыми щепками. Сэр Мишель сказал, что здесь папенька разрешил арендаторам валить лес для постройки домов. И вот, когда вырубленный участок кончился и над головами снова зазеленели пышные кроны деревьев, сэр Мишель вдруг натянул поводья лошади и жестом приказал Гунтеру тоже остановиться.

– В чем дело? – не понял германец. – Зачем встали?

– Тс-с-с… – Рыцарь приложил палец к губам и начал подозрительно озираться. – Ты ничего не слышишь? Прямо наваждение какое-то… – Ну-ка, ну-ка… – насторожился Гунтер. – Что за ерунда? Кто это может так развлекаться в лесу, в совершеннейшей глухомани? Слушай, Мишель, у вас тут странствующие менестрели или там трубадуры какие-нибудь бывают?

– Встречаются иногда. Но какой болван станет распевать посреди чащи? Да тут до ближайшей деревни не меньше полулиги, а до папиного замка и того больше.

В ароматном лесном воздухе, заглушая легкий шум колышущейся под слабым ветерком листвы, разносились звуки лютни – простенькая, незамысловатая, но чарующая мелодия расплывалась мягкими волнами под ветвями столетних вязов, будто где-то там, в зеленоватом полумраке и впрямь спрятался хороший, умелый музыкант. И играл он просто так, в свое удовольствие, ни для кого.

– Поехали, посмотрим, – решительно сказал сэр Мишель, пришпоривая лошадь, которая почему-то начала беспокоиться и нервно пританцовывать. Коняга Гунтера вела себя, кстати, точно так же. Животные словно испугались неизвестного лютниста и не желали идти в сторону, куда намеревались направиться их хозяева.

Меж деревьев стала видна небольшая полянка, посреди которой на густо заросшем ярко-зеленым мхом пенечке, мягком, как бархатная подушка, восседал седой человек с аккуратно подстриженными усами, в черном бархатном камзоле, из которого выглядывал белоснежный накрахмаленный воротник рубашки, Малиновый берет был щегольски заломлен на левое ухо. Человек наигрывал на лютне, мурлыча себе под нос ту самую мелодию, что еще издалека услышали рыцарь с оруженосцем. Разве что теперь они могли расслышать слова песни:

В железном дворце греха живет наш ласковый враг,

На нем копыта и хвост, и золотом вышит жилет.

А где-то в него влюблена дева пятнадцати лет,

Потому что с соседями скучно, а с ним, может быть, нет…

С правого бока к широкому поясу певца были прикреплены ножны с простым клинком.

Лошади окончательно перестали слушаться, оседали на задние ноги, всхрапывая и ожесточенно грызя удила, и наотрез отказывались выходить из-под спасительной тени деревьев на поляну.

Сэр Мишель пристально всмотрелся в менестреля и, узнав его, изменился в лице, поднося два пальца ко лбу в молитвенном жесте.

– Pater noster, qui es in caelis…[7]

Мессир, услышав это, сладенько ухмыльнулся и слегка кивнул головой, продолжая петь:

Ударим в малиновый звон, спасем всех дев от него, подлеца,

Посадим их всех под замок и к дверям приложим печать,

Но девы морально сильны и страсть как не любят скучать,

И сами построят дворец и найдут, как вызвать жреца…

Сэр Мишель как во сне закончил молитву:

– …et ne nos inducas in tetationem; sed libera nos a malo[8], – и шепотом пробормотал, осеняя себя крестом: – Amen…

Мессир на секунду отнял пальцы от струн лютни, прервал пение, посмотрел на сэра Мишеля и брезгливо сморщился, будто старая дева, созерцающая целующуюся парочку на скамейке напротив. После чего деликатно прокашлялся, прикрыв рот кулаком, и запел заново, ничуть не обращая внимания на вытаращенные глаза рыцаря и наливающееся краской ярости лицо Гунтера.

По морю плывет пароход – из трубы березовый дым,

На мостике сам капитан, весь в белом, с медной трубой.

А снизу плывет морской змей и тащит его за собой,

Но если про это не знать, можно долго быть молодым.

Если бы я был один, я б всю жизнь искал, где ты;

Если бы нас было сто, мы бы пели за круглым столом.

А так, неизвестный нам, но похожий на ястреба с ясным крылом,

Глядит на себя и на нас из сияющей пустоты…

Мессир неожиданно прервался, отложил лютню и приветливо помахал рукой, радостно улыбаясь. Видя, что лошади Гунтера и сэра Мишеля бьются, будто от колик, он устало вздохнул, щелкнул пальцами, и тотчас же обе кобылы успокоились, застыв как вкопанные. Всадники немедленно соскочили на землю.

– Вам понравилось, как я пою? Многие говорили, что у меня неплохой слух и хороший голос. И песня, между прочим, отчасти про меня… Один милейший человек написал, в конце двадцатого века. Русский, кстати говоря. А перевод – мой, и неплохо получилось, смею заметить, – и, видя, замешательство явно узнавших его людей, Мессир добавил погромче: – Господа, что же вы, идите сюда, я не кусаюсь. Впрочем, в этой истине вы уже могли убедиться. – И сатана весело расхохотался, хлопая себя ладонью по бедру.

«Вот зараза, что же ему теперь, понадобилось, когда все решено? – зверея, подумал Гунтер, засовывая руку за пазуху, куда утром запихнул кобуру с «вальтером». – Ну, получи, ублюдок!»

Позабыв обо всем прочем, германец, зарычав от ярости, выхватил пистолет и бездумно всадил в Мессира всю обойму. Сэр Мишель замер, ровно статуя.

Ничего не произошло. Пули растворились в воздухе перед сатаной, не причинив ни ему, ни музыкальному инструменту самого малейшего вреда. Мессир снова тяжко вздохнул, сдунул с рукава своего черного камзола невидимую пылинку, потом выразительно посмотрел на Гунтера, покрутил пальцем у виска и громко сказал по-немецки:

– Ну бессмертный я, бессмертный. А вы, любезнейший, едва дорогой камзол мне не испортили. Портной, старый еврей из Венеции, некогда содрал с меня за этот камзол кучу денег, словно не знал, кто я такой… Между прочим, старик Менахем был, вернее будет, одним из лучших швецов шестнадцатого века. Вот так…

– Дальше что? – рявкнул Гунтер. Больше всего ему было жалко настолько глупо истраченной обоймы. Впрочем, если вернуться к самолету, то там, в загашнике, должны лежать запасные. Да большей дурости и не представить – стрелять в дьявола! Ладно бы пули серебряными были…

– А что касаемо вашей дурацкой выходки, молодой человек, – продолжал Мессир, невозмутимо и обходительно, – то ведь я могу и чем-нибудь покрепче шарахнуть, да так, что мало не покажется. Водородной бомбой, например…

– Какой бомбой? – не понял Гунтер.

– А-а, – досадливо отмахнулся Мессир. – Вы же не имеете представления о термоядерном синтезе и цепной реакции. Хотя картина разрушений, которые она способна причинить, как-то вам приснилась. Ай, да что объяснять! Это будет несколько позднее; ведь ваш нервозный и недальновидный фюрер прогнал Айнстайна из страны. Замечательный ученый, этот Айнстайн, между прочим. Я с ним много беседовал в свое время, советовал кое-что – преинтереснейший человек, надобно сообщить…

Сэр Мишель переводил ошалелый взгляд с Мессира на своего оруженосца, говорящих на непонятном лающем языке, и наконец, преодолев робость и снедавший его смертный ужас, тихо попросил, тронув Гунтера за плечо:

– А нельзя по-нашему? Разговаривать, в смысле?..

Мессир встрепенулся, будто только что заметил незадачливого рыцаря, глянул с удивлением и воскликнул уже на норманно-французском:

– Ах, да, запамятовал! Мой милый Фармер, ты здесь совершенно некстати. Поспи-ка полчасика. А мы с господином Райхертом потолкуем о делах наших скорбных…

Человек в черном, воздушным, почти незаметным движением щелкнул пальцами, и тотчас выражение лица рыцаря стало отрешенно-усталым.

– Пойду-ка я вздремну, Джонни. – Мишель словно забыл о присутствии дьявола. Он перестал замечать нежданного встречного. – Просто я не выспался. Разбудишь, когда солнце будет над верхушкой во-он той ели…

Бравый наследник барона де Фармер медленно, будто сомнамбула, прошествовал к лошадям, вытянул запасную попону из седельного мешка, расстелил ее на травке, улегся и тотчас захрапел.

Мессир молча развернулся на своем пеньке, закинул ногу за ногу, взял на колени лютню и заиграл прежний мотивчик, умело перебирая пальцами струны пальцами левой руки.

И тут Гунтер не выдержал. Никакого почтения или боязни к Мессиру он почему-то сейчас не испытывал. Германец рванулся вперед, сгреб пожилого господина в малиновом берете за манишку и, тяжело дыша ему в лицо, прорычал:

– Слушай, ты, старый негодяй, оставь меня и Мишеля в покое. Сколько можно преследовать и донимать нас? Какого дья… тьфу, какого хрена ты опять заявился?

Мессир не сделал никакого движения, только лишь слегка дунул на германца, сложив губы трубочкой, будто сгоняя комара с руки. Гунтер, поднятый в воздух неведомой силой, отлетел на несколько шагов, неловко упал, сильно ушибив плечо о твердый корень дерева, но разом сумел подняться на ноги. Прямо ему в лицо смотрели бездонные глаза дьявола, в которых плескалось багрово-темное пламя. Взгляд не сулил ничего хорошего.

– Повежливее, молодой человек, – ледяным тоном посоветовал Мессир. – Знаете, почему я захотел встретиться с вами теперь? Помните, в нашем последнем разговоре я пообещал, будто дознаюсь до истины? Сегодня мне известно, что произошло со Вселенной. В тот день по воле нашего общего Создателя Миры разошлись. Получились две Вселенных. Одна – совершеннейшая точная копия другой. Но в том, вашем прежнем мире, вы оба погибли. Я не стану говорить умные слова, вы наверняка не сможете как следует уразуметь суть произошедшего. Да, впрочем, я сам посейчас до конца полностью не разобрался… Знаю только, что ныне существуют две Вселенных, но я и Он… – Мессир глазами указал на небеса, – …мы вдвоем остались одни, никак совершенно не разделившись, – и со вздохом добавил, – соответственно теперь работы у нас обоих вдвойне больше. Для чего почтенный Создатель это сделал, я отказываюсь понимать. Может быть, в этом мире он хочет достичь неких целей, выполнить желаемое и вожделенное, не сбывшееся в том… А вы, вместе с шевалье де Фармером не должны здесь существовать. Следствиями вашего вмешательства, герр Райхерт, может быть создание новой истории. Помните, я рассказывал, будто для меня достижимы любые времена, и я способен перенестись из Древнего Египта или цивилизации шумеров, например, в пятитысячный год по вашему исчислению, в год, когда цивилизация той Земли вышла к звездам и иным планетам, создав колоссальную Империю?

– Помню, – кивнул Гунтер. – Что-то такое было.

– Так вот, господин Райхерт, у этого мира, мира нового, обратно-зеркального отражения исконного Творения, в котором вы жили прежде, сейчас будущего нет, но присутствует прошлое, совершенно аналогичное тому, что и у первого, изначального. Этот мир родился в мгновение, когда ваш самолет… – Мессир с усмешкой посмотрел на сэра Мишеля, который безмятежно дрых на траве неподалеку, – …то есть страшный дракон Люфтваффе, переместился во вновь созданную Вселенную.

– Спасибо за информацию, – пробормотал Гунтер. – выходит, что мои родители, сослуживцы, дом, страна остались черт знает где?

– Я действительно знаю, где они остались, – кивнув, подтвердил Мессир и, прищурившись, заметил: – Кстати, герр Райхерт, вы настолько часто поминали меня всуе, что вызвали у вашего покорного слуги длительный приступ икоты. Пожалуйста, не делайте так больше, а то у вас что ни слово, так я в чем-то виноват. Обидно даже…

– Простите, – отрешенно буркнул Гунтер, вспомнив, как приходской священник еще там, в той Германии говорил на проповеди: «Никогда не поминай всуе имена как Доброй, так и Злой сил… В том закон, который не нам нарушать».

Они некоторое время помолчали – Мессир тихонько перебирал струны лютни, Гунтер же просто стоял, глядя в никуда. В его голове горела одна мысль – никого и ничего у Гунтера фон Райхерта не осталось, а сам он в настоящий момент – просто никто. Маленькая пылинка, волею непостижной силы занесенная в другой мир, время, Вселенную…

Затянувшуюся паузу прервал Мессир:

– А желаете посмотреть на свою собственную смерть, там, в 1940 году, до которого теперь надо ждать семьсот сорок девять лет? Могу вам устроить просмотр. Как в кинематографе. Ваш аэроплан так красиво разбился…

Гунтер задумался ненадолго, почесал в затылке, хмыкнул и произнес, глянув на сэра Мишеля:

– Нет уж, увольте. – Гунтер поднял руки ладонями вперед, отказываясь от предложения. – Не желаю. И, кроме того, разве вы не знаете, что нельзя быть живым и мертвым одновременно? Я и мой рыцарь сейчас живехоньки, дышим и даже думаем – следовательно, разговоры о нашей смерти… ну…

Мессир тихо рассмеялся, огладил берет и продолжил за Гунтера:

– …Несколько преувеличены, правда? Вы придерживаетесь догмы: «Один человек – одна душа», правильно?

– Да, правильно, – кивнул германец. Странно, но ему сейчас было исключительно интересно поговорить с этим седовласым господином. То, кем в действительности являлся Мессир, неожиданно позабылось, отошло на второй план. Просто умный и хороший собеседник. Или подобного впечатления от своей персоны и добивался Князь Ночи?

– Вы не учли одного, герр Райхерт, – вкрадчиво сказал Мессир. – Вселенных две, соответственно в наличии два Парижа, два Берлина и даже два Лондона. Всякой твари по паре, если цитировать так называемое Святое Писание… Таким образом, и вас тоже двое – два человека, две души. Тот самый лейтенант Райхерт, оставшийся во Вселенной номер один, погиб, равно как семью с лишним столетиями ранее к праотцам отправился некий шевалье де Фармер. Поняли?

– Отчасти, – пожал плечами Гунтер. – Не могу уяснить только одного – при чем тут я? В смысле, почему перекинуло через время и пространство между двумя Вселенными конкретно меня, а не английского пилота с «Харрикейна», не итальянского генерала или русского фюрера?

– Представьте себе, что все перечисленные вами люди задались бы в вашем положении аналогичным вопросом. Этот вопрос интересует всех – почему я? Подозреваю, что ваш самолет просто оказался в нужное время в нужном месте. Помните, когда мы недавно беседовали в сарае, я сказал, будто вы очутились здесь по прямой воле вот Того… – Мессир снова поднял взор на пробегавшие по небу облака. – Вообразите, я заблуждался. Страшный дракон Люфтваффе, как удалось абсолютно достоверно выяснить, в момент разделения миров оказался в точке, куда Создатель фигурально выражаясь, обрушил удар своей секиры. Вас случайно занесло в поток времени, можно сказать, в небольшую дыру, образовавшуюся в момент катаклизма. Само собой, мига раздвоения вы не заметили. Просто отделились от прежней сущности. Таковая полетела дальше, к югу от Лондона, где благополучно прекратила свое существование, а вы, проскочив в упомянутую дырку, вывалились сюда. Случайно. С таким же успехом ваш самолет могло забросить во времена Генриха Четвертого или Юстиниана Августа. Или даже попросту в никуда… Помнится, похожая ситуация описана у одного американского писателя, Стивена Кинга, кажется…

– Никогда не слышал о таком писателе, – буркнул Гунтер, мрачнея.

«Та-ак! Вот это новости! Таким образом, все прежние умозаключения о собственном месте в этом мире оказываются совершенно неверными, – смятенно думал германец. – Если верить Мессиру, никакого высокого предназначения от высших сил, никакой цели моего пребывания в этом странном двенадцатом веке вообще нет! Оказывается, я – жертва эксперимента! Все случившееся – невозможная, уникальная случайность, и не более…»

– Да, безусловно, о господине Кинге вы слышать не могли. Запамятовал, он жил попозже, простите… – донесся голос Мессира, которому несомненно доставило удовольствие настолько разочаровать германца. – А на предмет «жертвы эксперимента», – Гунтер изумленно вскинулся, а сатана коротко кивнул: —…Вы слишком громко подумали, и я различил мысль, не впервой. Так вот, насчет «жертвы». Безупречно справедливое заключение. Вообразите, в кабину вашего «Юнкерса» случайно забирается самая обычная мышка и, спрятавшись, засыпает. В это время эскадру StG1 перебрасывают на аэродром в соседней стране, за тысячу километров. Мышка просыпается, выскакивает наружу и видит совершенно другой, непривычный мир, напрочь чужой. Полевка, глядишь, и приживется на новом месте, но вот вы… Вы же не мышь. Это, понятно, чисто умозрительный пример, но в целом я попытался объяснить доходчиво.

Гунтер молчал, будучи не в состоянии продолжать беседу. Слишком сильным оказался удар, нанесенный Мессиром. Германец успел свыкнуться с мыслью, что в этом времени и мире ему следует сделать нечто такое, на что способен лишь он один, человек, знающий будущее. А теперь выясняется крайне прискорбный факт: Гунтер фон Райхерт – обычная мышь-полевка, забравшаяся в чужой самолет и унесенная таковым в неизвестные и пугающие дали. Жертва, понимаете ли, мирового катаклизма…

– А вы не врете? – с надеждой спросил Гунтер у сатаны, но тот лишь состроил оскорбленную мину и развел руками:

– Я никогда не вру, сколько можно напоминать! Хотите, позову моих свитских, разведавших все обстоятельства вашего появления в Нормандии, королевстве Английском? Они подтвердят. Только не говорите, что мои помощники – кстати, некогда весьма великие и уважаемые люди, после телесной смерти вошедшие в мой скромный двор, – начнут лгать или лжесвидетельствовать, пытаясь угодить господину.

Я отличаюсь от прочих владык в лучшую сторону – не терплю лакейства, лести или обмана… Каждый скажет правду.

– И что мне теперь делать? – У Гунтера аж челюсть отвисла. Вот это новости! – Как поступать дальше?

– Милый мой, – сквозь слезы простонал Мессир. – Да делайте что душе угодно! Езжайте в Аржантан, служите в оруженосцах, ловите для господина бейлифа всяких преступников… Что угодно! Теперь, твердо уяснив, что вы не являетесь огненным мечом в руках моей противоположности, я обещаю оставить вас в покое. Я предлагал раньше земли, титулы, богатство – вы отказались, сказав, будто заработаете все сами. Вперед, зарабатывайте! Впрочем, имеется одна нешуточная деталь. Всего за несколько дней вы, герр Райхерт, успели много чего напортить в этом мире. По вашей милости остался жив господин де Фармер, которого непременно убил бы Понтий Ломбардский, а одно лишь это обстоятельство повлечет за собой частичное изменение истории будущего. Сарай сгорел, опять же… – Еще скажите, будто я виноват! – искренне возмутился Гунтер. – И какие могут быть неприятности от простого пожара в зауряднейшем хлеву? Объясните!

– Да элементарно, – фыркнул Мессир. – Представьте, что на помянутом сеновале однажды могли бы устроиться прадедушка с прабабушкой… ну, к примеру, Жанны д’Арк. Помните такую? А вдруг Жанна теперь не появится на свет? Ха-ха!

Гунтер скривился, мельком подумав, что и без Орлеанской девы мир ничуть не станет хуже. Лучше, правда, тоже… Однако германец вспомнил, почему зашел разговор о спаленном сарае, и спросил:

– Говорите, я успел много напортить? А что прикажете делать? Теперь оруженосец Джонни пусть и чужеродная, но все же, одна из частей данной реальности! Мое вмешательство не предотвратить…

Тут появилась нехорошая мысль: как раз предотвратить-то дальнейшие изменения проще простого – кинжал в спину и никаких проблем! А ведь Мессир способен обставить все гораздо изящнее – падение с лошади, случайная драка в кабаке (в компании сэра Мишеля подобное более чем вероятно!..) или, допустим, самая банальная простуда. В двенадцатом веке не изобрели аспирин…

Видимо, Гунтер снова «подумал громко». Мессир недовольно поморщился, вздохнул и изрек:

– Ваше самомнение просто невероятно! Вы считаете, будто я хочу убить вас, устранив тем самым из истории и жизни этого мира?

– А это так уж невозможно? – спросил германец. – Нет, признайтесь, если вы хотите, чтобы это прошлое осталось неизменным, то разве не будет проще избавиться от причины беспокойства?

– Конечно, не проще, – сказал Мессир, сдвинув брови. – Поэтому и предлагаю вариант, устраивающий всех, включая вашего рыцаря.

– Ну? – заинтересовался германец. Что теперь ему начнут предлагать взамен фамильной гробницы и памяти благодарных потомков?

– Я имею возможность беспрепятственно перемещаться куда захочу, вы это знаете. Учитывая обстоятельства, пришлось потрудиться и изобрести способ перебрасывать… э… различные тела и предметы из одной Вселенной в другую. Равно как и во всякие времена их. Сами понимаете, в моей деятельности без владения пространством и временем абсолютно никак… Снова вынужден признать ошибку: в первые часы после катаклизма я был несколько обескуражен и не разобрался во всем до конца, однако сейчас я знаю, как вернуть вас вместе с самолетом обратно…

Последовала продолжительная немая сцена. Мессир отложил в сторону лютню, выжидательно глядя на германца. Гунтер, пораженный невероятной новостью, не выдержал и опустился на траву. Вот, значит, как? Вернуться? Вернуться! Обратно, домой!

– Вы сказали, что каждый останется доволен? Объясните, – настороженно спросил Гунтер, слегка очухавшись после невероятных слов Мессира. – А как же Мишель?

– Вы улетите, а сэр рыцарь отправится дальше, в Аржантан, – развел руками сатана. – Могу даже сделать так, чтобы господин де Фармер вас забыл, словно последних трех дней и не было никогда. Он проснется с другими воспоминаниями. Это уж я устрою, совсем несложный фокус. Посудите сами – вы возвратитесь в свой, привычный мир, сэр рыцарь отправится на службу, а я спокойно займусь своими делами, не беспокоясь о ваших возможных проделках. Благолепие!

– В самолете нет горючего, – инстинктивно пытаясь отвертеться от неправдоподобного предложения возразил Гунтер. – И как я могу вернуться в свой сороковой год, когда… ну… моя тамошняя половина мертва? Верней, не половина, а первая сущность?

Мессир поскучнел и страдальчески приложил ладони к лицу, словно сетуя на непроходимую тупость собеседника.

– Не следует тревожиться о такой безделице! Керосина для «Юнкерса» вы получите с избытком! – Сатана щелкнул пальцами, пробормотал какое-то словечко и поднял взгляд на германца. – Сделано. Полные баки. Можете пойти и проверить. Теперь о вашей второй половине… Да, тамошняя семьдесят седьмая машина разбилась, но о катастрофе в течение последующих двух часов командование точно не узнает. Вы отошли от основной группы, и падения вашего самолета никто из пилотов других машин не видел – следовательно, свидетели отсутствуют. Вернетесь в свое время спустя несколько минут после гибели двойника. Вынырнете где-нибудь над Ла-Маншем и спокойно полетите обратно.

– А как же Курт? – недоумевающе поднял брови Гунтер. – Меня обязательно спросят, куда пропал радист-оператор! Согласитесь, нельзя же сейчас выкопать труп и вернуть в кресло кабины? Прошло три дня, а погода стоит теплая…

– Тоже решаемо, – последовал ответ. – Воскресить несчастного господина Мюллера, уж не посетуйте, не смогу. Подобные чудеса не подпадают под мою юрисдикцию. К сожалению. Зато вернуть в кабину целехонькое, даже почти неостывшее тело – пожалуйста. Раны от пуль, безусловно, сохранятся – для правдоподобия. Как, согласны? Сделать?

– Не надо, – резко сказал Гунтер, даже на секунду не задумавшись. Перспектива снова увидеть изувеченное тело Курта никак не вдохновляла. – Я лучше сам как-нибудь отверчусь.

– Удивительно разумная мысль, – покивал Мессир, чуточку улыбнувшись углом рта. – Берите, герр Райхерт, лошадь и поедем к вашему самолету. Можем успеть до заката. А Мишель… – сатана развернулся к рыцарю, – проснется совсем скоро. Ему придется ехать совсем в другую сторону. Желаю удачи, шевалье де Фармер!

* * *

Мессир безмятежно улыбался, наблюдая за спящим сэром Мишелем. Этот болван ничего не сумел добиться. Партия выиграна!

Сатана вложил два пальца в рот, свистнул, и тотчас на поляне из ничего материализовался огромный вороной конь без седла и узды.

– Все к лучшему, – пробормотал дьявол себе под нос. – Все к луч… Та-ак, а это что за явление?

Не кто иной, как отец Колумбан, вышел с тропинки, извивавшейся среди кустов боярышника, коротко взглянул на господина в черном камзоле и бархатном берете и быстрым шагом направился к расплывшемуся в бестолково-довольной улыбке Гунтеру. Не особо церемонясь, старец молча саданул посохом по голове не ожидавшего от святого отца такой подлости германца, да так, что тот, потеряв сознание, рухнул на землю. Отец Колумбан попутно пнул рыцаря, пытаясь разбудить. Мишель вскинулся и охнул:

– Чего? А? – и тотчас начал тереть заспанные глаза.

– Ничего, – грубо ответил старец. – Поднимайся и займись делом. Твой оруженосец потерял сознание, но скоро очнется. Пока сними ремень и привяжи его к седлу. Понял?

– П-понял, – заикнувшись, кивнул сэр Мишель, с трудом встал на ноги и дрожащими пальцами начал расстегивать пряжку пояса. Спать хотелось неимоверно.

Отец Колумбан резко развернулся и зашагал к Мессиру, выглядевшему отчего-то удивительно расстроенным.

– Снова ты? – грубовато спросил отшельник, подойдя вплотную. – Я ведь, кажется, по-человечески просил оставить их в покое!

– Да, снова я, – подтвердил сатана, поджимая губы. – Зачем притащился? У меня все получилось! Ты же знаешь, чем грозит их присутствие в мире!

– Чем оборачивается твое – знаю, – прошипел отец Колумбан. – Убирайся!

– Фи, как невежливо, – ухмыльнулся Мессир. – Впрочем, я готов выслушать твои предложения…

– Есть только одно – возвращайся в ад и перестань бродить по земле. Хоть ненадолго.

– Брось, – махнул рукой Мессир. – Ты прекрасно знаешь, что ад – выдумка людей! Как я могу уйти в несуществующее место?

– Прекрати разводить бессмысленную софистику и уходи, – твердо сказал отшельник. – Ты должен понимать, от имени кого я говорю. Мессир неожиданно сдался, хлопнул себя ладонью по бедру и сказал не без сожаления:

– Мы оба представляем, что творится вокруг. Учти, я не стану больше приходить сам, но наша парочка всегда и постоянно будет натыкаться на… трудности. Они сами будут их создавать, кстати. Ну, ты меня понял.

Не прощаясь, Мессир повернулся на каблуках, шагнул к своему громадному коню и легко вскочил ему на спину, ухватившись левой рукой за гриву. Жеребец тронулся с места в резвую рысь, постепенно переходящую в галоп и направился через всю поляну к лесу, прямо на строй деревьев. Сэр Мишель, зачарованно наблюдавший за ним, с легким ужасом разглядел, как конь и всадник пронеслись сквозь древесные стволы, превращаясь в черную смазанную полосу, и спустя мгновение растворились бесследно.

Лютня, лежавшая у пенька, полыхнула синеватым, почти незаметным пламенем и исчезла. Среди низкой травы осталось лишь выжженное пространство в виде силуэта сгинувшего инструмента.

Рыцарь подбежал к отцу Колумбану, схватил его за руку и, заглянув в глаза, хрипло спросил:

– Он больше не придет?

– Не придет, – успокоил сэра Мишеля отшельник.

– А Джонни? – Рыцарь беспокойно оглянулся на все еще пребывающего в забытьи оруженосца. – Здорово ему досталось… Кто его ударил? Он?

– Я. Отлежится твой оруженосец, – ответил святой. – Голова, конечно, поболит. Счастье, что я вовремя успел.

– А… – начал было сэр Мишель, но святой отец замахал руками и немедля перебил рыцаря:

– Потом, потом. Давай-ка погрузим нашего друга на лошадь и отправимся ко мне. Нам всем предстоят долгие разговоры…

– Да уж понятно, – проворчал рыцарь. – Что же делается вокруг, а? Они вдвоем подняли Гунтера, донесли до лошадки и, кряхтя от натуги, взвалили на седло. Сидеть оруженосец, само собой, не мог, а посему пришлось просто положить тело поперек седла, точно мешок с поклажей и вдобавок привязать – свалится еще!

С тем вся троица и покинула памятную полянку в лесу, окружавшем замок Фармер.

* * *

Хижина отшельника не была таковой в прямом смысле слова – отчасти дом походил на громадную землянку; сэр Мишель по рассказам отца Колумбана и Виглафа знал, что такие строения прежде возводили норманны, до времен, когда научились строить каменные жилища. Длинный бревенчатый сруб был наполовину вкопан в землю – открытой оставалась одна крыша, сейчас, впрочем, вовсю поросшая травой. Издали складывалось впечатление, будто на расчищенной вырубке возвышается странный прямоугольный курган. Лишь взглянув с южного торца, можно было понять, что перед глазами самое настоящее человеческое жилище. Да вдобавок над длинным холмиком почти незаметной тонкой струйкой поднимался сизый дымок.

Теперь настало время рассказать подробнее о самом отшельнике.

Отец Колумбан появился в пределах баронства Фармер лет сорок или сорок пять назад. Тогдашний владетельный барон Фридрих, дед сэра Мишеля, воевавший на стороне императрицы Матильды за Английскую корону, однажды вернулся домой из Британии, после нескольких лет отсутствия не только со своими оруженосцами и лучниками, но и вместе с неким валлийским или ирландским (никто доподлинно не знал) монахом. На вид святому брату было годов пятьдесят или чуток поменьше, но люди замечали, что роскошная рыжая борода и мощные телеса больше подходили человеку молодому…

Сей пришелец с туманного острова прибился к копью сэра Фридриха достаточно давно и путешествовал да воевал вместе с бароном де Фармер. История знакомства Фридриха с Колумбаном была темной и несколько загадочной, однако бабушка теперешнего Фармера, особа настойчивая и бойкая, сумела выведать у мужа обстоятельства встречи со странным кельтом, после чего сэру Фридриху в течение месяца пришлось спать отдельно от горячо любимой, но ревнивой супруги… Все оказалось просто и буднично – господин барон по пьяному делу сумел подцепить в Британии дурную болезнь, ибо и в те времена девицы определенного сорта, повсюду таскавшиеся за армией государыни Матильды, были самыми привычными и необходимыми спутницами рыцарского воинства. Барон Фридрих мучился лихорадкой и немощью в известных частях тела от Пасхи до дня святого Антония Падуанского. В тот памятный день судьба свела норманна с отцом Колумбаном, монахом, рукоположенным (правда, всего неделю тому назад) в священнический сан. Брат ордена святого Бенедикта не только отпустил не такие уж тяжкие грехи, отягощавшие душу барона, но и довольно быстро излечил мучимое болезнью тело. Благодарный сэр Фридрих попросил остаться отца Колумбана со своим отрядом, ибо не один только барон страдал от досадной хвори…

Отец Колумбан получил обширную паству, барон де Фармер – отрядного капеллана и заодно лекаря, а свита сэра Фридриха – личного исповедника, знавшего Писание почти наизусть и умевшего излагать духовные истины понятным языком, да так аппетитно, что даже самые заядлые грешники слушали монаха, раскрыв рот, и уходили с просветленными лицами. Что именно творилось в их душах после проповедей и молитв, по-прежнему оставалось загадкой – многие избегали приходить к исповеди, довольствуясь введенным отцом Колумбаном обычаем по воскресеньям отпускать все какие ни есть грехи коленопреклоненной пастве. Получилось, что и овцы были сыты, и волки целы.

Отец Колумбан при всей святости, положенной сану и верному служителю Святой Матери-Церкви, с оружием обращался удивительно умело, благо родился в Ирландии, в чем, правда, полной уверенности не было – просто первые детские воспоминания относились к пребыванию в ирландском пещерном монастыре в Донеголе. Сам Колумбан прекрасно знал, что являлся незаконным сыном впавшего некогда во грех отца-настоятеля и неизвестной бедной потаскушки, после родов подбросившей детище папаше. Аббату ничего не оставалось делать, кроме как взять сынка на воспитание. Все монахи, равно и епископ Донегола прекрасно знали о происхождении юного послушника, но помалкивали – у самих и не такие грешки водились. Двенадцати годов от роду, Колумбан сбежал от постылого папочки и его развеселых монахов, перебрался в Уэльс, где нанялся в поденщики, но позднее ушел послушником в Бенедиктинское аббатство и принял там постриг, не сумев преодолеть устоявшиеся с детства привычки.

И случилось так, что в один далеко не прекрасный день фламандские наемники из армии короля Стефана разорили обитель и сожгли ее. Отец Колумбан чудом сумел избежать расправы – фламандцы, эти дьявольские отродья, перебили почти всю братию – и двинулся к Глостеру, надеясь примкнуть к отрядам императрицы.

Повезло барону Фридриху – он разом получил в свое копье отличного лучника и самого настоящего священника: Колумбан успел до разграбления монастыря принять сан.

Не пожелав по окончании войны бросать господина барона (благо податься было совершенно некуда), отец Колумбан отправился с ним в Нормандию. Изначально Фридрих хотел предложить воинственному батюшке должность капеллана часовни в замке Фармер, но святой отец, несколько неожиданно раскаявшись в многочисленных грехах своих, решил последовать старой традиции кельтского христианства: зажить отшельником. Пустыни, к сожалению, под боком не оказалось, и отец Колумбан обнаружил, что жить в лесу ничуть не хуже, чем в безжизненных песках или на холодных, скудных горных склонах. Дом он построил самостоятельно, лишь с небольшой помощью барона, придерживаясь почерпнутых из сказаний о древних норманнах традиций, и зажил себе в тиши и уединении.

Лет десять об отшельнике мало кто знал в округе – живет себе монах, и пускай живет, благо никого не трогает, кур не ворует, девок не пугает. Но по прошествии этого времени про отца Колумбана начали распространяться любопытные слухи. То корову вылечит, то расслабленного на ноги поднимет, а иногда, случалось, помолившись, пустынник и вовсе неизлечимые хвори изгонял. Впрочем, святым его стали почитать после одного совершенно невероятного чуда, сотворенного лет восемнадцать назад, как раз во времена окончания второго похода христианского воинства в Палестину. Некий рыцарь, возвращаясь через баронство Фармер из Святой Земли в Англию оказался болен черной оспой. Остановился сей доблестный сэр в замке, за пару дней заразил большинство его обитателей, а деревенская прислуга принесла хворь в окрестные поселки.

Отец Колумбан явился в замок Фармер немедленно, осмотрел больных, средь коих оказался и сам Фридрих, к тому времени изрядно постаревший, и, против своего обыкновения творить молитву в уединении, бухнулся на колени прямо средь двора, громко взывая к Господу Богу и всем святым. Молился старец до заката, потом же просто встал и ушел.

К утру все были здоровы. Включая и проезжего рыцаря, бывшего еще вчера при смерти. Только слабость оставалась еще у некоторых дня три, да не исчезли с лица следы заживших чудесным образом язв и струпьев.

В деревнях баронства приключилась похожая история – отец Колумбан не пользовал недужных травами или целебными минералами, а лишь молился да распевал псалмы на латыни, благословляя направо и налево громадным деревянным крестом. Одним словом жертв черной хвори почти не досталось – единственно, немногие умерли раньше, чем отец Колумбан узнал о напасти.

В одночасье отец Колумбан в глазах крестьян, старого барона и соседей, узнавших про чудеса, превратился в святого. Сам он категорически отрицал свою святость, сообщая, что чудо сотворил вовсе не он, а иная, высшая сила – замусоленный указательный палец монаха при этих словах неизменно указывал в небеса.

Однако народная тропа к дому отшельника упрямо не желала зарастать. Приходили все: арендаторы, йомены, рыцари, разбойники (последних отец Колумбан почитал особо – кому-то же необходимо бороться за их души?). Следует отметить, что лесная братия зачастую являлась к святому не на исповедь или причастие, а с вполне мирскими просьбами: укрыть на время своего, вылечить раненого, а то и вовсе обратить свинец в золото… Ходили упорные сплетни, что святой Колумбан иногда обращал самые простые металлы в благородные, но с неким французским герцогом история приключилась прямо противоположная. Обедневший дворянин пригнал к жилищу пустынника воз, набитый медью, и потребовал немедленно облагородить металл. Колумбан выставил герцога со скандалом, а потом француз рассказывал, будто последние золотые цехины в кошельке нежданно-негаданно обратились в жалкие истертые медяки…

Наверняка все это были непотребные враки – чего только про святых не наплетут!

Отец Колумбан никогда не забывал своего благодетеля – старого барона, и с ним его сына Александра, да внука Мишеля. Гостем в замке святой отшельник был частым и желанным, три поколения Фармеров стали его духовными детьми, мелкие чудеса он творил постоянно, но такого, как сегодня, сэр Мишель еще не видал, да и не мог видеть прежде. Пустынник изгнал не кого-нибудь, а самого дьявола, ничуть при этом не испугавшись!

Рыцарь и святой подошли к самому входу в жилище, к небольшой грубой коновязи. Сэр Мишель так и не сел в седло на пути к обиталищу пустынника, боясь обидеть отца Колумбана, да и следовало поддерживать постоянно сползавшего с лошади бесчувственного оруженосца.

Как крепко его ни привязывай, результат один – почти бездыханное тело так и норовит свалиться с седла то на одну, то на другую сторону. Один раз Гунтер едва не грохнулся наземь, и сломать шею германцу не позволили только руки вовремя подхватившего его рыцаря.

По дороге сэр Мишель и старый Колумбан не разговаривали. Отшельник был угрюм да мрачен, а норманн пребывал в полнейшем расстройстве чувств и переживал молча. Прекрасно известно, что дьявол искушает смертных лишь необходимыми, вожделенными вещами или желаниями, вот и сейчас нечистый безошибочно ударил по самому болезненному месту в душе оруженосца. Конечно, Джонни ужасно хочется домой, но наверняка, на самом деле, он сейчас желает остаться здесь, в Нормандии. К тому же Джонни у себя там не был даже оруженосцем, а о рыцарском посвящении уж точно мечтать не приходилось… Как здорово, что отец Колумбан пришел так вовремя!

– Давай снимать его, – проворчал пустынник, когда сэр Мишель прикрутил поводья своей кобылы к бревнышку. – Занесем в дом.

Они отвязали Гунтера от седла, опустили на утоптанную землю перед дверью и норманн снова похлопал оруженосца по щекам.

– Эй, оруженосец, ты меня слышишь? – воззвал рыцарь. – Скажи что-нибудь!

– Что-нибудь… – не открывая глаз, покорно повторил Гунтер.

– В дом! – распорядился отшельник, пиная ногой притвор и нагибаясь к ногам германца. – Ну, взялись!

Жилище святого Колумбана меньше всего походило на келью, будучи на удивление просторным, хотя и мрачноватым по причине отсутствия окон. Свет давали только многочисленные сальные свечи возле самодельного алтаря да круглый открытый очаг под отдушиной в потолке, располагавшийся в дальнем, северном конце дома. Мишель бывал у отца Колумбана и раньше, потому и не удивился такому странному, по его понятиям, жилью. Насквозь прокопченный потолок покрывал толстенный слой сажи от смоляных факелов, возжигаемых зимой, и дыма постоянно горевшего очага. Справа, у восточной, как и положено каноном, стены красовалось над алтарем деревянное распятие и раскрашенные фигурки святых.

Дальше, шагов на десять, посреди помещения громоздился чудовищно корявый, бесформенный стол, видимо, изначально задумывавшийся мастером как круглый, а по стенам тянулись лавки, заваленные поеденными молью волчьими шкурами. К отцу Колумбану частенько забредали паломники или просто путники, и по монастырскому обычаю места должно было хватать всем. Стол украшали несколько деревянных чаш и тарелок, сейчас немытых и сваленных грудой прямо возле обеденного котла. Видимо, отец Колумбан мыл свою посуду только тогда, когда чистых мисок уже не оставалось, и святой оказывался перед выбором: есть из заплесневелой посуды или засучить рукава рясы и заняться мойкой. Правда, частенько проблема мытья посуды решалась менее болезненным для ее обладателя способом – накладывалась суровая епитимья на кого-нибудь из явившихся покаяться грешников.

– Фу, ну и денек! – вздохнул старец, усаживаясь на лавку. – Чудеса в решете!

– Как хорошо, что ты его прогнал, – снова завел свою музыку рыцарь, но отец Колумбан лишь отмахнулся.

– Не успел вовремя, – огорченно сказал он. – Ты знаешь, как я догадался, что этот господин бродит неподалеку? Очень просто! У меня все молоко в момент скисло. А ведь только сегодня прихожане из деревни принесли! Чем ужинать будем – не знаю…

Глава восьмая

Поединок с крокодилом

Отец Колумбан между делом разбирал пузырьки с разнообразными целебными снадобьями, в изобилии стоявшие на многочисленных стенных полках и, найдя потребное зелье, повернулся к сэру Мишелю:

– Мишель, подержи своего оруженосца, он сейчас проснется и будет очень недоволен…

Норманн подошел к лавке, на которой лежал Гунтер, и, опустившись рядом, крепко взял германца за руки. Отец Колумбан нагнулся над бесчувственным гостем, пребывающем в странном полусне, и, нажав двумя пальцами на щеки, разомкнул челюсти.

– Держи! – рявкнул отшельник на Мишеля, вливая едко пахнущую жидкость в рот оруженосца.

Сэр Мишель налег на Гунтера всей тяжестью своего тела, но едва смог сдержать неожиданно начавшего вырываться и размахивать руками германца.

Гунтер все же успел заглотить большую часть отравы святого отца, закашлялся, неожиданно вскочил на ноги, с силой оттолкнув собственного рыцаря, и воззвал:

– Да что происходит, черт вас всех дери? Чем вы меня опоили?! Какого дьявола? – Эти слова Гунтер выкрикнул по-немецки, не совсем пока понимая, где находится и что происходит. Сильно болела голова, а на затылке выросла солидная шишка. Рука отца Колумбана была крепкой, но куда крепче оказался его посох, настоящий, хорошо просушенный дубовый сук…

Старец стоял рядом, скрестив руки на груди, и ухмылялся, наблюдая за разбушевавшимся оруженосцем. Только последние слова Гунтера, видимо, слегка вывели его из себя.

– Какого, говоришь, дьявола? Самого обыкновенного! Он, к счастью, всего один, – прорычал гость, – А будешь поминать Князя Ночи всуе – еще и не на такие неприятности нарвешься! Скажи спасибо, болван, что жив остался!

Отец Колумбан, умолкнув, убрал со стола грязную посуду, положив тарелки прямо на пол, и принес деревянную бадейку с водой. Пригодится.

– Что стоите? Садитесь, – громко предложил отшельник, нарушая установившееся вдруг неловкое молчание.

– Ладно, – сдался Гунтер. – Кто-нибудь мне объяснит, почему я оказался здесь, что случилось раньше и вообще в чьем доме мы находимся?

Германец, безусловно, узнал отца Колумбана, однако воспоминания о пребывании на солнечной придорожной полянке в лесу канули бесследно с момента, когда Мессир заговорил о возвращении домой.

– Ты разве ничего не помнишь? – изумился сэр Мишель. – Этот… седой сначала играл на лютне, потом… Я тоже забыл.

– Ну-ка, ну-ка, – Гунтер с интересом воззрился на сэра Мишеля. – Нет, этого старого негодяя я прекрасно помню, но потом… Будто провал в памяти.

– Немудрено, – проворчал отец Колумбан, присаживаясь к столу, остальные, повинуясь знаку руки отшельника, последовали его примеру. – Больше слушай искусителя! Да с ним не только говорить опасно, но даже упоминать его имя всуе. Полагаю, он просто хотел избавиться от тебя. И наверняка уверил, что сможет вернуть обратно.

Память Гунтера начала проясняться. Ну и морок навел на него господин в малиновом берете! И ведь точно, вначале разговор шел о строении двух Вселенных, потом… Ох, он ведь даже пообещал заправить самолет бензином! Ну и ну…

Гунтер, немного робея под пронзительным взглядом отшельника, словно пытавшегося просверлить глазами дырку в голове оруженосца, в общих чертах передал отцу Колумбану смысл беседы с Мессиром.

– Искушение, искушение… – пробормотал германец, вспомнив слова монаха. – Вот оно что! А я и поддался. А вдруг, – Гунтер с некоторой опаской покосился на отшельника, – Мессир и вправду вернул бы меня обратно?

Услышав слова, произнесенные германцем почти шепотом, отец Колумбан гневно сверкнул глазами, но голос его остался ровным и спокойным:

– Вернуть-то он тебя действительно собирался, а вот дальше… Полагаю, Мессир нашел бы способ избавиться от ненужного человека. Не знаю. Говоря о твоей смерти там, Князь Ночи наверняка не лгал, всей правды, однако, тоже не открыл. Как обычно, впрочем. Ты слышал о предопределении? О судьбе?

– Конечно, – кивнул Гунтер. Между прочим, и Мессир о чем-то подобном упоминал еще в первом разговоре…

– Все в мире взаимосвязано, – сказал монах, обретая вдохновенный вид проповедника, – каждая травинка имеет свое значение и место в Большом Творении, а человек тем более! Твое предопределение в старом мире исполнилось – ты, вернее твоя первая сущность, перестала существовать в пределах зримого Творения…

– Это я и от Мессира слышал, – германец начал злиться. Сколько можно талдычить одно и то же! И святой, и бес повторяют как попугаи: «Ты, милейший мертв, но одновременно жив». Прекрасно, но тогда расскажите, каковы следствия этой абсурдной аксиомы?!

– Твое возвращение обратно, скорее всего, невозможно, – четко произнес отец Колумбан, – Нарушится общая картина Большого Творения. Неизвестно, что получится, если ты вернешься домой живым. Лишний человек… Вдруг однажды ты бы смог убить на поединке короля или принца, например, Франции? Которые обязательно остались бы живы, не будь тебя в пределах тварного мира?

– В нашей Франции нет короля, – машинально заметил Гунтер, – Там республика. Значит, Мессир, который так печется о том, чтобы история мира осталась стабильной, хотел выкинуть меня отсюда, а там угробить? Понимаю, понимаю… Тогда обе Вселенных развивались бы без всяких изменений, точно? Здесь случилось бы все, что должно случиться – все войны, эпидемии, инквизиции… Так?

Отец Колумбан молча кивнул. Сэр Мишель сидел тихо, стараясь не перебивать. Рыцарь по-прежнему понимал очень немного, но вопросы пока решил отложить на потом – Джонни рано или поздно разъяснит.

– Но если я понял правильно, – продолжил думать вслух Гунтер, не глядя на собеседника, – значит, и здесь мне нельзя оставаться…

– Почему? – искренне удивился старец. – Разве, зная будущую историю, тебе не захочется ее изменить в лучшую сторону? Насколько я могу судить, второе Творение было создано не для повторения прежних ошибок человечества, а с целью дать людям возможность пойти новой дорогой! И потом, существо, которое ты называешь Мессиром, уже начало действовать, сразу после твоего появления выставив на игральную доску свою фигуру и тем уравновесив силы. Я это твердо знаю.

– Откуда? – оторопел германец.

– У меня частенько бывают теологические диспуты с некоторыми… э-э… личностями, – фыркнул святой. – А со знакомым тебе господином я имел встречу только вчера. Нехорошо, когда дьявол гуляет по земле. Вот мне и поручили вежливо попросить его вернуться в Пустоту.

– Кто поручил? – вытаращился Гунтер.

– И почему ты такой любопытный? – скривился отец Колумбан. – Кто надо, тот и поручил. Если ума достаточно – сам догадаешься.

«Великолепно, – отрешенно подумал Гунтер. – Значит, можно жить в двенадцатом веке, не опасаясь последствий собственной деятельности? Рыцари, монахи, запросто беседующие с Господом Богом… Вдобавок появилась „другая фигура“… Прикажете бороться с посланником сатаны? Да за кого они меня принимают?»

– А кто это? – не выдержал сэр Мишель, опередив на мгновение оруженосца, собиравшегося задать аналогичный вопрос. – Я про фигуру… Черную.

– Человек, – буркнул отшельник, – Обычный смертный, только отдавший душу и тело неназываемой силе… Он опасен тем, что сделал это не из страха или жажды мирских благ, а добровольно, искренне полагая, что Мессир сильнее… Кто он – мне неизвестно.

– Ладно, понятно, – вздохнул Гунтер и задал самый главный вопрос, ответ на который искал все последние дни: – Нам-то с Мишелем как быть дальше?

– Просто жить, – ответил отец Колумбан, – если вы избраны, значит, не вы найдете поприще, а оно вас. Однако это не значит, что следует бесцельно проводить время на охоте или… – святой строго покосился на рыцаря, – или на сеновалах. Поймите, дурни, в одиночку вы не сможете ничего совершить. Лишь вместе вы сила. Нечистый будет стараться разрушить ваш союз, вспомните тогда о моих наставлениях. Преодолеть искушения вам поможет чувство долга – крепко держите свое слово…

– Какое слово? – не понял Гунтер, перебивая отшельника. Оруженосец медленно оглядел отца Колумбана. – Вы хотите потребовать от меня… нас некоей клятвы?

Старец отрицательно покачал головой:

– Сказано в Писании – «Не клянись». И вообще, дорогие мои, вам вдвоем действительно представляется возможность изменить историю мира. Князь Ночи, насколько я понимаю, пугал вас всякими россказнями о том, что убей вы предка некоей великой личности из будущего – случится страшное? Подумайте сами, разве было бы плохо, если Гай Кесарь Калигула несколько столетий назад не появился бы на свет?

– Наверно, не было, – согласился Гунтер. – Но тогда все стало бы по-другому!

– А кто такой Калигула? – неожиданно встрял сэр Мишель.

– Да был один, – отмахнулся оруженосец, – Импер… э… ну, в общем, король Италии. Не самый лучший. – Гунтер снова взглянул на отшельника. – Значит, мы можем просто делать что хотим? И наши действия не повлекут… нехороших последствий?

Святой посмотрел на германца серьезно.

– Смотря какие действия. И при каких обстоятельствах.

– То есть, – осторожно начал Гунтер, – если я, неплохо зная историю своего мира, вмешаюсь в некие будущие события… Я, например, помню о смерти Фридриха Барбароссы, который должен утонуть через… – Гунтер нахмурился, прикидывая даты, – Ну да, почти через год. И ведь мы можем успеть на берег реки Салеф к десятому июня следующего года. Представляю, что станется, если император Фридрих фон Штауфен придет в Палестину, в Святую Землю вместе со своей армией! Предполагаю, это будет уже не обычное изменение истории, а нечто большее.

– Вот-вот, – подтвердил отшельник, пытаясь не обращать внимания на настойчивые тычки локтя сэра Мишеля. Рыцарь был поражен новостью о возможной смерти императора германского и ему очень хотелось расспросить подробнее.

«Любопытная картина вырисовывается, – подумал Гунтер, – слова этого необычного старца истолковать двояко невозможно. Если он действительно святой, а может, ангел, архангел или кто еще там, замаскировавшийся под человека? – получается, что мне вместе с рыцарем дается право делать самые невероятные вещи, не оглядываясь на возможные последствия в будущем. Спасти Барбароссу – только представьте!..»

– Хорошо, – сказал германец, – имеются три вопроса. Первый – что нам следует делать? Второй – сможем ли мы делать это спокойно, не сталкиваясь на каждом шагу с… потусторонними силами? И третий – не вызовет ли мое вмешательство последствий противоположных? Я имею в виду – а вдруг станет еще хуже?

– А это от тебя зависит! – ответил ирландский монах, разводя руками. – Понимаешь ли, никто не вправе отдавать тебе приказы. Пойди, мол, туда, сделай то, не делай это… Никому не позволено нарушать свободу воли, а мне и подавно! Единственно, я могу дать совет. А воспользоваться таковым или оставить без внимания – тебе решать… Я сказал уже, что в мир пришел, подобно тебе, посланник Люцифера. Он будет действовать не в пример быстрее, не стесняя себя законами или честью. Вот, кстати, ваша слабая сторона – зло всегда нападает внезапно, из-за угла, когда никто не ожидает его атаки. Вы не в состоянии нанести удар первыми.

– Прикажете бороться с этим неизвестным? – усмехнулся Гунтер.

– Не прикажу – придется. Повторяю, я не знаю кто это, как выглядит, сколько ему лет и как зовут. Жить этот человек может где угодно – и в соседней деревне, и в Китае. Вы о нем не знаете, он о вас знает. И будет искать… Делайте выводы.

– Нам что, теперь всем незнакомцам головы рубить? – вдруг вмешался сэр Мишель.

– Смысла не имеет. Ох, тяжка наставническая миссия… Маленькие вы еще. И, кстати, давайте отложим разговоры на другой день, – отец Колумбан неожиданно поднялся, видимо, уяснив, что гости устали, – шевалье де Фармер сейчас ляжет спать, понятно? Господин фон Райхерт, или как тебя там, пойдет мыть посуду! Я отправлюсь кормить лошадей и приготовить дров на ночь. Все понятно?

– Ага… – отрешенно кивнул рыцарь, – спать? Я с удовольствием…

Когда отец Колумбан вышел наружу, а рыцарь, смущенно подобрав меч, брошенный прямо на пол, улегся на лавку, зарывшись в шкуры, Гунтер, с легким ужасом оглядев гору грязных деревянных тарелок, налил в котел воды из бадейки и поставил его на огонь. Видимо, старец знал, какую епитимью следует наложить на проштрафившегося оруженосца – заниматься мытьем посуды Гунтер терпеть не мог.

* * *

Утром, семнадцатого августа, трактирщику Уилли Боулу пришлось собрать в кулак всю свою выдержку и смирение.

Уилл как раз вышел во двор, за водой, когда трое всадников свернули с Алансонской дороги и направились к дому. Трактирщик застыл и выругался, правда, едва слышно. Вся троица была ему прекрасно знакома – впереди, на высокой кобыле, восседал сын барона де Фармер, рядом ехал тот самый рыжий приятель сэра Мишеля, немец, ведущий на поводу заводную лошадь, а сзади, на пегом муле, трусил святой отшельник, отец Колумбан. Но самым странным было то, что молодой Фармер оказался прилично, хотя и без излишней роскоши, одет, при мече и новой кольчуге. Значит, господин барон Александр опять-таки простил своего непутевого сына. Добрый барон, ох добрый!..

Уилл молча поклонился гостям, набрал воды из колодца и направился обратно к дому, со смятением подсчитывая возможные убытки от пребывания сэра Мишеля в «Серебряном щите». Между прочим, Рыжий Уилли не решился поехать в замок к барону просить возмещения за сожженный сарай – чего доброго выставят взашей. Разве барон должен платить за буйства пьянчуги-сыночка?

Сегодня этот бесенок наверняка снова налижется до поросячьего визга, и даже присутствие отца Колумбана его не остановит. Кстати, а почему отшельник сопровождает двух благородных господ?..

Словом, Уилл промолчал, стараясь не показывать недовольства при виде господина Фармера. Скажешь лишнее слово – за меч может схватиться. От благородных чего угодно можно ждать!

Уилл поднялся на крыльцо и отворил дверь, когда его остановил возглас:

– Эй, любезный, подожди немного!

Сказано это было с сильным акцентом и немного гнусаво. Трактирщик вздохнул, развернулся и, поставив бадью у ног, сокрушенно воззрился на направлявшегося к нему дружка сэра Мишеля, спешившегося и передавшего поводья отцу Колумбану.

– Что будет угодно господину? – хмуро спросил Уилли, предполагая, впрочем, что сейчас потребуют нежданные гости: вина, эля, хорошей еды. И желательно подешевле, а то и вовсе бесплатно.

Рыжий немец поднялся по всходу, остановился рядом с хозяином, и сказал, немного спотыкаясь на сложных словах:

– Двумя днями раньше по нашей вине сгорел твой сарай. Возьми это и построй новый.

Уилл ошеломленно наблюдал, как молодой господин снял с пояса тяжелый, плотно набитый мешочек, развязал стягивавший его кожаный шнурок и высыпал себе на ладонь с десяток монет. Когда кругляшки перекочевали в руки хозяина «Серебряного щита», рыжий слегка кивнул и двинулся обратно к своим спутникам, так и не покинувшим седел.

– Погодите. – Уилл настолько поразился произошедшему, что догадался остановить приезжего только опробовав на зуб золотые дублоны Людовика Французского и убедившись, что монеты самые настоящие. – Господа хорошие, святой отец, разве можно уезжать, не покушав? Тут не только на новый сеновал хватит, но и вам на обед! Заходите в дом!

Сэр Мишель вопросительно взглянул на отца Колумбана, и отшельник кивнул:

– Давайте перекусим, коли предлагают. Ехать долго.

Лошадьми и мулом отца Колумбана занялся прислуживавший в трактире мальчишка из Сен-Рикье. Отшельник первым прошел в трактир, потянул носом воздух и сокрушенно проворчал:

– Сегодня печеная баранина. Гореть нам всем в аду. Чревоугодие, если говорить прямо, есть смертный грех.

– Бросьте, святой отец, – отозвался Гунтер, усаживаясь за знакомый по недавнему посещению «Серебряного щита», стол. – Вас послушать, так простому человеку шагу ступить нельзя, не согрешив. У нас на многие вещи смотрели проще.

– Вот и докатились до всеобщих войн, – парировал отшельник. – Я, откровенно говоря, вообще не понимаю, как вы жили в своем будущем. После твоих рассказов, сын мой, мне плохие сны снились.

Сэр Мишель опустился на лавку рядом с оруженосцем, грохнув ножнами меча.

– Почти до рассвета сидели, – укоризненным тоном сказал рыцарь, – вместо отдыха. Так кому хочешь разная жуть видеться будет…

И правда, Гунтер да святой выглядели уставшими и не выспавшимися. Засиделись они вчера до глубокой полуночи, разговаривая тихо, чтоб не разбудить сэра Мишеля. Гунтер, перемыв загаженную отцом Колумбаном посуду, вышел наружу вылить грязную воду из котла, да посмотреть, что поделывает отшельник. Святой увлеченно рубил дрова, беседуя сам с собой на высокой латыни – наверное, молитвы бормотал. Германец предложил свою помощь, и вдвоем они быстренько управились, а затем, устроив в очаге настоящий пожар, заново уселись за стол. Сэр Мишель дрых беспробудным сном истинного праведника или закоренелого грешника и посему слышать мудреных речей, продолжавшихся едва не до рассвета, не мог.

Гунтер задал, почитай, все интересовавшие его вопросы и получил ответы, не в пример более четкие и доходчивые, нежели во время бесед с Мессиром. Интересно было все: почему в замках живут домовые, кто сейчас король и что он делает, как расплачиваться с торговцами или содержателями постоялых дворов, хороший ли человек аржантанский бейлиф, и наконец, где можно спрятать страшного дракона Люфтваффе?..

Отец Колумбан покатывался со смеху, выслушивая недоуменные речи человека, рожденного семь с половиной столетий спустя, но искренне старался просветить несмышленого оруженосца как в делах чисто житейских, так и в высоких материях. Выяснилось множество занятных вещей. Оказывается, новый мир и действительно до последней пылинки повторял прежний, изначальный, а домовые, ведьмы и прочая нечисть, равно как и чудеса, творимые святыми да всякими штучками наподобие гвоздей Истинного Креста (само собой настоящих, а не поддельных), проистекали оттого, что мир просто не успел состариться и большая часть силы, вложенной в миг Творения, оставалась на Земле. Конечно, и непритворная вера играла огромную роль – люди здесь стоят гораздо ближе к Богу, нежели в более поздние времена. Однако и дьявол не пребывает в бездействии… Таким образом, в двенадцатом веке вполне можно встретить вампира, настоящее привидение или даже оборотня-вервольфа. А Чаша Святого Грааля и впрямь существует, а обретший ее рыцарь получит бессмертие…

Такие дела.

– Как я здесь буду жить? – в конце концов схватился за голову Гунтер, и отшельник мигом переменил тему разговора, не давая оруженосцу погрязнуть в грехе уныния:

– Кто-то здесь хотел исповедаться? Не передумал?

– Какое тут… – вздохнул германец. – Хорошо, святой отец, грешна я…

– Это и барсуку понятно, – хмыкнул отец Колумбан. – Давай к огню усаживайся. У меня, честно признаться, жбанчик с пивом остался, специально прятал. А то наш рыцарь пиво трескать горазд – все до капли выдул бы. Давай, кайся, сын мой…

И святой отшельник, умело выбив деревянную затычку, наполнил две кружки.

Шептались они очень долго, и на исповедь ночной разговор походил менее всего. Отец Колумбан принялся расспрашивать германца не про его грехи, а о житии людей в далеком будущем, об истории крестовых походов, про королей нынешних и пока не родившихся. Гунтер рассказывал все, что сумел вспомнить, немало огорчив отца Колумбана повестью о скорой гибели христианских королевств в Святой Земле, смерти императора Фридриха и предрешенном завоевании Нормандии и Аквитании армией французского короля. Отшельник ужасно расстроился, но потом вдруг просиял:

– А ведь этого может и не произойти! Вот будет здорово вам с Мишелем утереть нос проклятому язычнику Саладину! Попробовать всегда можно!

– Это как? – не понял Гунтер. – Мы же не короли и не герцоги! Кто станет нас слушать?

– Добиться можно многого, – отмахнулся отец Колумбан, – главное захотеть.

Когда Гунтер совершенно выдохся и захотел спать, отшельник отпустил ему грехи, сказав потом:

– Значит, так. Утром я вас подниму и отправлю в замок. Соберете нужные вещи, возьмете лошадей, прихватите какую-нибудь верховую скотинку для меня и заедете сюда.

– Зачем? – удивился германец. – Куда-то отправляетесь?

– Провожу до полдороги, – ответил святой Колумбан. – Хочется посмотреть на твоего дракона. Верней, на са-мо-лет. Может, получится к хозяйству приспособить.

После этих загадочных слов святой отвернулся к стене и почти сразу захрапел.

«Здорово все-таки водить знакомство с настоящим святым, бароном-феодалом и даже дьяволом, – задремывая, подумал Гунтер, – кто бы мог подумать…»

Когда все уснули, из небольшой норки за очагом вылез мохнатый бурый домовой и, забравшись на стол, допил оставшееся в кружке отшельника ячменное пиво.

Все утро было наполнено беготней. С превеликим трудом отец Колумбан растолкал сэра Мишеля и оруженосца, напоил жаловавшегося на головную боль после удара посохом Гунтера неким целительным, но исключительно гадостным на вкус отваром и вытолкал обоих за дверь, приказав вернуться до полудня. Едва заявившись в замок Фармер, сэр Мишель поднялся к барону, сказал, что они с оруженосцем уезжают в Аржантан, и попросил дать необходимое снаряжение. Барон Александр отослал сына вместе с оказавшимся рядом Жаком вниз, сказав слуге помочь сэру Мишелю собраться, а сам вызвал к себе Гунтера. В чем состояла беседа, германец рыцарю не признался, но это было и так понятно: Гунтер вышел из комнаты господина барона с парой увесистых кошелей, набитых золотом. Наверняка батюшка сэра Мишеля приказал оруженосцу сына то же, что приказывал ранее Жаку – беречь каждую монету, а сэру Мишелю выдавать деньги только по самой насущной надобности. По расчетам барона Александра золота должно было хватить и на приличный доспех да доброе оружие, и на дорогу.

Однако оставаться совсем невооруженным рыцарь никак не желал. Потому со стены нижнего зала замка были сняты старенькая, хотя и вполне приличная кольчуга да пара мечей. Один из норманнских клинков предназначался Гунтеру, но германец решительно воспротивился – обращаться с холодным оружием он не умел и надеялся пока лишь на автомат да «Вальтер», в обойме которого сейчас не было и единого патрона. Поминая недобрыми словечками Мессира, оруженосец запихнул пистолет в седельную сумку, оставив при себе только вороненый «Шмайссер». В эти неспокойные времена лучше таскать оружие с собой, благо неприятных субъектов, вроде Понтия Ломбардского, по дорогам шляется предостаточно. Да еще этот загадочный субъект, Мессиром посланный…

«Между прочим, – вспомнил вдруг Гунтер, – мы совершенно позабыли, что отец Колумбан как-то связан с противным типом из Ломбардии… А сам отшельник даже словом не обмолвился, словно и не было ничего. Прилично это или нет, но порасспросить нашего пустынника придется…»

– Шлем, копье и щит купим в городе, – весело сказал сэр Мишель, когда Виглаф-конюх выводил лошадей и вытребованного отцом Колумбаном мула из стойла. Барон, кстати, расщедрился и дал заводную лошадь для поклажи. – Джонни, и тебе следует купить броню, нельзя без кольчуги или нагрудника, мало ли…

– Очень хорошо, – кивнул германец, но, представив себя в кольчуге, тихо рассмеялся. Любопытное будет зрелище.

– Удачи вам, господин мой, – не глядя на сэра Мишеля, буркнул Виглаф, передавая рыцарю поводья рыжей кобылки. – Думаю, в следующий раз приедете домой с мечом.

– Уж постараюсь, – ничуть не обидевшись, усмехнулся сэр Мишель. – Многое изменилось теперь, Виглаф. Вдвоем мы не пропадем. Глядишь, с поручением бейлифа сладим, в Святую Землю отправимся. – Делать больше нечего… – Конюх тяжело вздохнул и, не прощаясь, медленно отправился обратно в стойло, к своим любимым лошадям.

– Иногда я его совсем не могу понять, – признался Гунтеру сэр Мишель, глядя вслед хмурому норманну. – То говорит, что драться с неверными дело для мужчины достойнейшее, теперь по-другому… Ну что, двинулись? Ничего не забыли?

Нет, все необходимые вещи были уложены. Впрочем, и было их немного: одежда, скромная еда и, почитай, все. Гунтеру забывать было нечего – нужные ему предметы оставались в самолете, и по пути в Аржантан многое следовало обязательно забрать. Германец очень надеялся, что никто пока «Юнкерс» не обнаружил и не обчистил. А если крестьяне или благородные господа наткнулись на самолет, то оставалось уповать на то, что они, увидев эдакое страшилище, испугались не меньше сэра Мишеля. Свою форму Гунтер еще минувшей ночью передал отцу Колумбану на хранение, оставив при себе лишь памятный железный крест за польскую кампанию…

Уже когда забрались в седла, вышел барон Александр. Критически осмотрев сына вместе с оруженосцем, он коротко махнул рукой и сказал:

– Ровной дороги, господа. Буду ждать известий…

Барон повернулся и ушел в дом.

«Коротко и ясно, – подумал Гунтер, трогая лошадь с места. – Никаких слезливых прощаний, скупых родительских слез или трогательных сцен. Слава Богу! Строгое Средневековье мне нравится несколько больше. Терпеть не могу долгие прощания!»

– Наконец-то, – с четко различимым облегчением сказал тут сэр Мишель. – В дороге всяко лучше, чем в четырех стенах, да и привычнее. Едем за отцом Колумбаном, а дальше – как Бог даст!

И верно – сэр Мишель за минувший год настолько привык к странствиям, дорогам и всяким приключениям, как приятным, так и не слишком, что уезжал из родного замка с радостью. Ну ответьте, что ему делать дома? Разбираться с жалобами арендаторов или следить за уборкой урожая? Лет через двадцать, когда он достигнет возраста своего отца, может быть, и станут интересными нудные хозяйственные хлопоты. А сейчас молодая кровь да унаследованный от северных предков буйный нрав зовут к опасным путешествиям, к славным войнам и делам достойным настоящего рыцаря. Все-таки надо будет отправиться в Святую Землю!

Услышанные нынче ночью разговоры о неизвестном посланнике нечистого, который будет всегда вставать на пути, при свете дня вовсе не казались зловещими и страшными. Человек не дьявол, с ним можно сладить и мечом и словом. Мечом лучше. А главное – верой в Бога и в свою победу!

Отбытие молодого Фармера с оруженосцем прошло почти незамеченным. Во двор вылезла одна лишь «валькирия» Сванхильд, и то не потому, что вознамерилась пожелать сэру рыцарю счастливого пути, но по причине куда более банальной – девица вынесла из кухни громадную бадью с помоями, собираясь отнести ее свинарю, в хлев.

– Счастливо, красавица! – выкрикнул сэр Мишель, вскидывая руку. – Скажи доброе слово на прощание!

– Скатертью дорожка, сударь, – склочно гаркнула дева. Как видно, запас добрых слов на этом иссяк, и красавица-толстушка, не глядя более на рыцаря, потопала к хлеву.

Сэр Мишель обвел взглядом двор, надеясь, что мелькнет лицо Иветты, наверняка знавшей, что молодой баронет уезжает, но горько разочаровался. Видать, девица так и не пришла в себя после незабываемой ночи… Или за сестрой, скорее всего, благополучно разрешившейся от своей хвори, присматривала.

До дома-пещеры отшельника добрались без происшествий, правда, Гунтер машинально начал подгонять лошадь, когда проезжали через полянку, на которой вчера состоялась встреча с Мессиром. Оруженосец от всей души уповал, что пожилой джентльмен в черном камзоле более никогда не появится сам, как и обещал. Надежда, однако, была призрачной…

Отец Колумбан уже поджидал рыцаря с оруженосцем, сидя на бревнышке возле дома. Немногим после полудня трое всадников выбрались из леса на тракт, ведущий на северо-восток, и направились к деревне Сен-Рикье.

* * *

– Вот и я говорю, судари мои, больно странным мне сей дворянин показался, – Рыжий Уилл бухнул на стол новое блюдо с бараниной и два кругляша грубоватого хлеба. – Вы, господин Фармер, хоть и э… странствующий рыцарь, да без короля в голове, но правила чести блюдете, как видно. А тот – человек совсем никудышный…

Трактирщик, обрадованный нежданной прибылью, обслужил троих гостей со всем тщанием, на какое был способен, не поскупившись даже на красное вино. А когда сэр Мишель, Гунтер и отец Колумбан насытились и разомлели от великолепного зелья из сладкого винограда, присел рядом за стол, благо проезжающие господа оказались не прочь поболтать.

Следует, между делом, заметить, что упомянутые Уиллом-саксом «правила чести» в виде возмещения убытка за спаленный сеновал, менее всего поддерживались сэром Мишелем. Просто святой отшельник настоял на том, чтобы заехать в «Серебряный щит» и отдать Уиллу Боулу деньги. Рыцарь посопротивлялся, но когда Гунтер одобрил мысли пустынника, сдался, сообразив – при таком раскладе недолго оказаться в проигрыше! Отец Колумбан заявил, что, сделав доброе дело, можно будет заслужить прощения за некоторые прежние грехи, коих у сэра Мишеля в запасе имелось, по словам отца Колумбана, «множество превеликое и престрашное».

Скучающий Уилл (гостей в «Серебряном щите» сейчас вовсе не было) принялся рассказывать о всех последних событиях на Алансонской дороге, своих делах и мелких происшествиях, случившихся за последние дни, мало обращая внимание на то, что гости его речей почти не слушают. Гунтер и лесной отшельник немного задремали – сказывалась бессонная ночь и сытный обед. Лишь когда хозяин упомянул о некоем рыцаре и его рабах-сарацинах, сэр Мишель навострил уши и толчком разбудил Гунтера.

Оказалось, что приснопамятный сэр Понтий, бастард Ломбардский, два дня тому назад остановился в «Серебряном щите» и вел себя самым непотребным образом: отказался платить за своих служек, говоря, будто сарацины не люди, а потому брать с них за постой серебром – грабеж; впоследствии поссорился с проезжающим в Анжу английским оруженосцем и едва того не убил; напоследок же сей добрый рыцарь прижал стряпуху (между прочим, страшную как смертный грех), и сельская девица подняла визг на всю округу. В общем, сэр Понтий Ломбардский заново показал себя удивительным грубияном и наглецом, недостойным рыцарских шпор.

Сэр Мишель громко возмущался и вместе с Гунтером косился на отца Колумбана, сидевшего с насквозь невозмутимым выражением лица. Отшельник делал вид, будто имя сэра Понтия ему ничего не говорило, а истории, случившейся третьего дня в лесу, когда сэр Мишель с оруженосцем спасли отца Колумбана от неминуемой смерти, словно и не случалось никогда.

Лишь покинув гостеприимный дом Уилла Боула и снова выехав на дорогу, святой отшельник заговорил:

– Слуга того рыцаря жил у меня несколько дней, – нехотя начал отец Колумбан. – Он просто заблудился, потерялся, принялся беспокоить людей – еда-то нужна была. Вот я нехристя и приютил. Откуда было знать, что этот раб настолько дорог хозяину…

На том объяснения пустынника закончились, хотя сэр Мишель и «германский оруженосец» пытались задавать отцу Колумбану вопросы. Святой лишь отмахивался да крутил головой, утверждая, будто ничего более не знает, а с сарацином не говорил, по причине незнания восточных языков. Да и о чем говорить с нехристем?

У Гунтера осталось стойкое впечатление, что батюшка по неясным причинам нечто скрывает, но расспрашивать далее смысла никакого не было. Отец Колумбан уперся и молчал.

«Если б наш пустынник не разводил эдакую таинственность, – недовольно подумал Гунтер, – многое стало бы яснее. Теперь, после всего случившегося, я не верю в случайные встречи. Наверняка сэр Понтий имеет какое-то отношение либо ко мне, либо к истории, связанной с моим появлением здесь. Хотя, будь господин из Ломбардии опасен для нас с Мишелем, отец Колумбан предупредил бы… В конце концов, могут же быть у святого собственные тайны?»

Вдоль утоптанного тракта тянулись уже убранные по большей части поля. Вокруг почти ничего не изменилось, все так же желтели кое-где островки не сжатой пока пшеницы, темными пятнышками выделялись полоски перелесков и торчал справа на холме замок некоего сэра Бреаля, приходившегося барону де Фармер вассалом.

В деревне Сен-Рикье сегодня было несколько оживленнее – уборка урожая почти закончилась, и арендаторы в своих дворах молотили хлеб цепами жуткого вида, даже не оглядываясь на проезжающих мимо всадников. Показалась церковь прихода святого Томаса, и сэр Мишель, окликнув Гунтера, кивнул в сторону окружавших храм деревьев:

– Сарацина-то убрали. Недолго проболтался…

– У нас всегда так, – хмуро проворчал отшельник, расслышав фразу рыцаря. – Сначала вешают, а потом разбираются. Как хорошо в Уэльсе – человека можно казнить только после суда. Сарацин ведь совсем неплохой был. Работящий… Всю посуду перемыл. Сам, без напоминания – увидел, что в жбане мокнет, да и вымыл.

– Ага! – Сэр Мишель слегка натянул поводья, чтобы ехать медленнее. – Это ты епитимью на него наложил…

– Дурачина, – буркнул отец Колумбан.

Выбрался на крыльцо отец Дамиан. Узрел старца. Заулыбался. Сухо благословил сэра Мишеля.

– Мир вам! – Отец Колумбан воздел ладонь со сложенными для благословения пальцами. – Все ли благочинно в приходе?

– Хвала святому Томасу! – прогудел сельский священник. – Вот только прихожане не слишком щедры… Где взять денег на алтарь для придела Богородицы – ума не приложу.

Рыцарь развернулся всем телом к оруженосцу. Как видно, столь же быстрый на раскаяние, как и на грех доблестный рыцарь собирался приказать выдать обнищавшему святому отцу все имеющиеся денежные запасы. Как-никак, благотворительность тоже является одной из составляющих безгрешной жизни. Решив опередить собиравшегося с духом сэра Мишеля, германец сдернул с пояса мешок с золотом, и быстро вынув три монеты, протянул их отцу Дамиану.

– Вот, возьмите… На благо церкви и веры Христовой.

– Щедрый дар, – вдруг раздался новый голос – холодный и немного странный из-за едва уловимого акцента. – Я добавлю свою лепту.

Никто не заметил, как из полутьмы храма на свет выступил невысокий черноволосый и смуглый человек в коричневых одеждах, с кипарисовым посохом паломника и оливковой веточкой, прикрепленной к плечу. Сей пилигрим, метнув острый взгляд на собравшихся у входа, вынул из складок одежды пару серебряных кругляшков и передал монетки священнику.

– Я пойду, пожалуй, – сказал неизвестный. – Благодарю за приют и хлеб. Да благословит вас Господь…

Человек поклонился отцу Дамиану, принял благословение, несколько правда, поспешное, строго взглянул на сэра Мишеля и, спустившись вниз, вышел на дорогу.

– Паломник, – пояснил священник отцу Колумбану, глядящему вслед удалявшемуся незнакомцу, – возвращается из Святой Земли в Англию. А вы куда собрались?

– Тут… недалеко, – коротко ответил пустынник. – На обратном пути обязательно зайду к вам, поговорить.

– Конечно, конечно, – закивал отец Дамиан. – Может быть, задержитесь? Сейчас буду служить обедню…

Отшельник помотал головой, вежливо сказал, что у него и благородных спутников мало времени и они очень спешат. Неторопливо шедшего паломника они нагнали вскорости, возле последних домов. Ехали медленно, и когда мул отца Колумбана поравнялся с пилигримом, отшельник нагнулся и громко спросил:

– Почтенный, каковы дела в Святой Земле и вечном городе Иерусалиме? Ты, наверное, молился у самого Гроба Господня?

Паломник, смуглый от южного солнца, бородатый и хмурый человек, подозрительно оглядел серую рясу отца Колумбана, по монашескому обычаю перевязанную толстой веревкой, задержал взгляд на небольшом посеребренном кресте на его груди и только потом ответил:

– Плохи дела! Разве не слышали? Христиане ушли из Иерусалима. Одна надежда на наших добрых королей. Впрочем, Саладин пускает в город паломников и приходить к Гробу Господню можно… – Тут пилигрим запнулся, словно следующее слово ему было трудно выговорить. – Можно невозбранно.

– А родом ты откуда? – снова спросил отец Колумбан.

– Из Уэльса. Мое имя Годрик.

Странник отвернулся и зашагал медленнее, давая понять, что разговор окончен.

– Пилигрим, – уважительно заметил рыцарь. – Святой человек. В Иерусалиме был. Безгрешный. Как я после исповеди…

– Написано – «нет праведного ни одного»![9]– разгневанно рявкнул отец Колумбан. – А за такую ересь вот тебе епитимья – сорок раз прочесть Pater Noster! И, пожалуйста, про себя. Я и так святые тексты с пеленок знаю наизусть!

– Строго вы с ним, – усмехнулся Гунтер, когда сэр Мишель, немного поотстав, с серьезным видом погрузился в молитву. Теперь лошадь германца и мул отшельника шли рядом, а кобыла непутевого рыцаря плелась сзади.

– А как иначе? – вздохнул отец Колумбан. – С Мишелем по другому нельзя. Я вот жалею, что у тебя священнического сана нет. Присматривать за душой младшего Фармера ты не сможешь. Как я понял, там, в вашем будущем, народ обуян безбожием?

– Наподобие…

Дорога была Гунтеру знакомой, он узнавал некоторые приметные места и помнил, что вскоре нужно будет свернуть в лесок, где на одной из множества полянок был спрятан страшный дракон Люфтваффе. Плохо, впрочем, спрятан. Германец оставлял самолет, надеясь, что находится в оккупированной Франции сорокового года, где каждый знает, что это за машина. Но только не в двенадцатом веке… Гунтер представил себе, как один из крестьян, гуляющих по лесу, наткнется на эдакое чудище и с воплями побежит в деревню. А что он будет дальше делать?

Соберет крестьянское ополчение? С вилами и косами пойдет бить дракона? Или пожалуется проезжему рыцарю или своему хозяину-дворянину: дракон, мол, в кустах сидит?..

Гунтер, пускай и был погружен в свои мысли, заметил, что отец Колумбан иногда оглядывается на дорогу и что-то беспокойно бормочет под нос. Вначале германец решил, что святого беспокоит процесс исполнения епитимьи, благо сэр Мишель уже минут сорок не подавал голоса, а за это время можно было мысленно прочесть «Отче» раз сто. Но отца Колумбана духовное совершенствование сэра рыцаря, видимо, интересовало меньше всего – молчит, и то хорошо. Отшельник, озираясь, смотрел не на норманна, а на дорогу, между прочим, совершенно пустую. Единственного попутчика, пилигрима Годрика из Уэльса, они давным-давно обогнали.

– Святой отец, что-нибудь не так? – Гунтер и сам начал беспокоиться, смотря на старца. Отец Колумбан огладил одной рукой бороду, пожал плечами и проворчал:

– Понимаешь ли, я совсем не могу понять, отчего паломник, встреченный нами в деревне, сказал неправду.

– То есть? – не понял Гунтер.

– Да то и есть! Я родился и вырос в Ирландии, долго жил в Англии, воевал со старым бароном де Фармер в Нортумберленде и Йоркшире, однако не припомню, чтобы уроженцы тех мест говорили с таким странным акцентом. Да и выглядит этот Годрик неправильно. Норманны в большинстве своем – светлые, валлийцы и саксы – рыжие. А он – черный, будто сарацин… Хотя я могу и ошибаться.

– Вы сказали, будто у него неправильный выговор, – напомнил Гунтер. – А какой?

– Не представляю. Может быть итальянский или византийский? Да нет…

– Эй, – сэр Мишель вдруг окликнул своих попутчиков, – если так будем ехать, окажемся прямиком в Руане. Джонни, это тот самый лес, надобно сворачивать направо, а потом еще шагов пятьсот.

Точно. Гунтер нарочно приметил растущие у края дороги дубы, еще три дня назад, когда только состоялось знакомство с рыцарем, на голову коего свалились «железный дракон» и будущий оруженосец. Деревья довольно приметные – три ствола у земли срослись вместе, а средний был сломан, молнией, надо полагать.

– Сворачиваем, – согласился германец и, посмотрев на отца Колумбана, объяснил: – Там должен быть большой нераспаханный луг. Место глухое…

– В теперешние времена глухих мест не бывает, – заметил святой, – народ везде шляется.

Лес был густой, но чистый, без зарослей. Огромные деревья заслоняли своими кронами небо, а потому молодой поросли солнечных лучей почти не доставалось. Лишь темно-зеленый ковер из круглых листьев копытня, перемежавшегося с кислицей, мягко шуршал под лошадиными ногами. Сэр Мишель, заявив, будто помнит дорогу и направление лучше, выехал вперед, за ним шагал мул святого отца, Гунтер с заводной лошадью оставался в арьергарде. Просвет между деревьев действительно показался через пять или шесть сотен шагов, появились ореховые кусты и заросли кипрея, окружавшие поляну. И моментально сэр Мишель резко остановил лошадь, подняв руку, требуя соблюдать полную тишину.

– Вы ничего не слышите? – Через некоторое время рыцарь обернулся и настороженно посмотрел на Гунтера и отца Колумбана.

Сквозь легкий шелест листвы явственно доносились приглушенное постукивание копыт и звуки рога, причем не охотничьего, а боевого.

– Еще не хватало, – побледнел Гунтер. Одно из двух: или на лугу схватились два доблестных сэра (что вряд ли), либо там один доблестный сэр обнаружил спрятавшегося в кустах дракона и тщится повторить подвиг святого Георгия.

– Быстро! – скомандовал сэр Мишель, которого, надо полагать, посетили похожие мысли.

Рыцарь, недолго думая, выхватил меч, пришпорил лошадь и вломился в ореховые кусты, прикрывая левой рукой глаза от веток. Германец, перебросив поводья заводной лошади, оставшемуся странно спокойным, отцу Колумбану, перехватил автомат поудобнее, сбросил предохранитель и последовал за сэром Мишелем.

…Картина, открывшаяся взору рыцаря и его оруженосца, была бы достойна пера Томаса Мэлори, не будь она донельзя абсурдной. Гунтер и сэр Мишель выехали на огромную поляну почти рядом с лощинкой, окруженной с трех сторон молодыми деревцами. «Юнкерс» стоял где и положено, а германец, быстро оглядев самолет, понял, что машина внешне в полном порядке. Но творившееся шагах в сотне от самолета, стоило пристального внимания.

Вороной конь нетерпеливо гарцевал, готовясь сорваться с места по приказу хозяина. Последний – был облачен в длинную кольчугу из мелких колечек, плотно прилегавшую к телу, ноги покрывали стальные пластины, а голени были облачены в кольчужные чулки. Шлем, открытый, без забрала, украшали потрепанные, крашенные синим перья, а на щите красовался грубовато намалеванный белый лев на зеленом поле.

– Сэр Горациус Наваррский, – ахнул сэр Мишель. – Вот уж кого не ждал здесь увидеть!

Гунтеру было все равно, кем являлся неизвестный рыцарь. Хватало того, что бывший собутыльник сэра Мишеля намеревался сцепиться в смертельной схватке с пикирующим бомбардировщиком «Юнкерс-87 В2». Сей Горациус привесил рог, с помощью коего бросил вызов непонятному чудовищу, обратно на пояс, выставил перед собой копье, прикрылся щитом и пустил коня в галоп. Острие копья было нацелено прямо на винт машины.

– Эй! Это наш дракон! – заорал сэр Мишель. – Не трогай его!

Фармер-младший вместе с оруженосцем пришпорили лошадей, ринувшись вдогонку за драконоборцем из Наварры, однако остановить его теперь было невозможно.

«Надеюсь, он ничего не повредит, разве только себя может покалечить, – подумал Гунтер, наблюдая, как рыцарь на полном скаку приближается к самолету. – Броня у этой модели нехилая…»

Раздался треск ломающегося копья, лошадь сэра Горациуса шарахнулась в сторону, а сам он вылетел из седла и грохнулся наземь. Прежде чем Гунтер и сэр Мишель подоспели, рыцарь с трудом поднялся на ноги, отбросил щит и обнажил меч, ухватившись за рукоять обеими руками. Сокрушительный удар, обрушившийся на лопасть винта «Юнкерса», не причинил самолету никакого вреда, а клинок просто переломился у основания. Что ни говори, в двадцатом веке сталь делали получше… Мигом доскакав до самолета, сэр Мишель соскользнул с лошади, ударом ноги повалил сэра Горациуса наземь, а затем приставив ему к груди острие меча выдохнул коротко:

– Оставь…

– Это вы, сударь? – прохрипел сэр Горациус, ошеломленно глядя на Фармера. – Здесь крокодил, вы разве не видите?

– Это мой… наш дракон, и он ручной!

– Да нет же, эта тварь именуется крокодилом, – упрямо повторил наваррец, косясь на лезвие меча сэра Мишеля. – Рыцари, побывавшие в Египте, мне рассказывали о подобных чудовищах! Крокодилы длинные, зеленые и чешуйчатые! Как этот!

Гунтер, слушая препирательства обоих сэров, начал давиться со смеху. Надо же, теперь произведение конструкторов фирмы «Юнкерс» превратилось из дракона в зубастую рептилию, обитающую в водах Нила. А ведь он еще и летает…

– Это твой са-мо-лет? – Сзади послышался голос отца Колумбана, подоспевшего к месту событий. – Я думал, он поменьше размерами.

– Да, вы правы, – сквозь слезы смеха подтвердил германец. – Еще его именуют летучим крокодилом…

Глава девятая

Вести из Святой земли

– Невероятно! – Гунтер сидел в кресле кабины, и зачарованно смотрел на приборную панель за штурвалом. Нет, все было, в большинстве своем, без изменений, как и должно быть, но стрелка индикатора количества топлива недвусмысленно говорила: оба бака полны, полтонны горючего на месте, словно и не было полета из французской Нормандии до Британии и снова в Нормандию, только на сей раз принадлежащую королевству Английскому…

Отец Колумбан стоял рядом, на левой консоли, и со сдержанным любопытством озирал кабину. Увидев, что германец чем-то сильно удивлен и даже немножко расстроен, святой окликнул его и спросил:

– Что-то не так, сын мой? Чем ты огорчен?

Гунтер молча ткнул пальцем в индикатор, не подумав о том, что отшельник ничего не поймет.

– Вот. Керосина – хоть залейся! Думаю, хватит долететь до Византии…

– Объясни по-человечески! – потребовал отец Колумбан. – Что есть «керосин», почему им нужно залиться и отчего таковой необходим подданным ромейского кесаря?

Гунтер поморщился – сейчас придется пускаться в долгие объяснения, а надежда, что отшельник уразумеет хоть часть названий и технических подробностей была слишком слаба. Однако святой продолжал настаивать, и германец, вздохнув, выбрался обратно на крыло.

– Пойдемте, святой отец, я все покажу.

Щиток, закрывавший отверстие топливоприемника, находился как раз на правой консоли. Гунтер подвел святого к нему, присел, отвинтил крышку и, бесцеремонно забрав у отшельника ореховую веточку, которую тот крутил в руках, сунул ее в трубку.

Когда Гунтер вытащил палочку обратно, на крыло закапало горючее. До этого момента германец отказывался верить показаниям прибора, думая, что он сломался. Но вот доказательство…

Когда крышка была завинчена, а щиток снова плотно закрыт, Гунтер, под пристальным взглядом отца Колумбана, осторожно шагавшего следом, отошел к краю консоли, вытащил из за голенища сапога зажигалку и, протянув мокрую ветку святому отцу, сказал:

– Понюхайте. Чем пахнет?

– Странный запах, – недоумевающе помотал головой отец Колумбан, приблизив нос к ветке, – этой жидкостью питается… дракон?

Гунтер молча кивнул, забрал палочку обратно и щелкнул зажигалкой. Ветка ярко вспыхнула, а когда огонь начал подбираться к пальцам, германец бросил ее под ноги и затоптал.

– Мессир действительно исполнил что обещал, – пробормотал Гунтер, – полные баки. А горючее – самое лучшее.

– Так, – отец Колумбан приобрел решительный вид, – я начинаю понимать, что сия… э… небесная колесница – совсем не дракон и не крокодил, но творение рук человеческих. Постарайся объяснить мне, почему твой Люфтваффе летает и зачем ему необходима эта вонючая жидкость?

– Хорошо, – сдался Гунтер, – понимаете ли, святой отец, для того, чтобы взлететь, необходимо очень быстро раскрутить вон ту штуковину, – оруженосец сэра Мишеля указал на винт, – она приводится в движение особым механизмом…

Пока святой Колумбан и германец обсуждали принципы практического воздухоплавания и теории построения летательных аппаратов тяжелее воздуха, неподалеку от самолета, возле привязанных к дереву лошадей, которые принялись щипать сочную луговую траву, мирно беседовали сэр Мишель и сэр Горациус. И некому было подивиться на странную картину: летчик германских ВВС с монахом оживленно спорят о чем-то, поочередно заглядывая в кабину «Юнкерса», а неподалеку отдыхают, полулежа в траве, и ведут неторопливую куртуазную беседу два рыцаря…

Довольно скоро сэр Мишель сумел убедить упрямого сэра Горациуса, что Люфтваффе вовсе никакой не крокодил, и взял у наваррца слово, что сэр Горациус не станет предпринимать каких-либо действий во вред ручному дракону. Далее речь зашла о недавнем происшествии в монастыре Святой Троицы. Выяснилось, что сэр Горациус только сегодня покинул гостеприимные стены обители и направлялся на юг, в Аквитанию, а дальше в королевство Сицилийское, к королю Ричарду. Решив срезать путь напрямик, ибо дорога описывала вокруг леса широкую петлю, наваррец наткнулся на дракона и, возомнив, что сие чудовище есть крокодил, невесть как попавший в Нормандию, вызвал тварь на поединок. Внимательно слушая историю сэра Горациуса, сэр Мишель вспомнил, что именно ему он проиграл свои доспехи и меч, и решив, что неплохо было бы вернуть дорогое вооружение, поинтересовался:

– Благородный сэр, не угодно ли будет вам позволить мне выкупить некоторые из моих вещей, перешедших к вам в монастыре Святой Троицы?

Сэр Горациус пожал плечами и сообщил:

– К превеликому моему сожалению, ничего из вашей собственности, сэр, при мне нет, ибо часть таковой я проиграл в кости сэру Понтию Ломбардскому, коий прибыл в обитель Святой Троицы намедни вечером. Кое-что я продал гораздо раньше, дабы восполнить подходившие к концу запасы вина…

Выяснилось следующее: сэр Понтий успел показать себя также и в монастыре, куда он прибыл, премного страдая от раны, причиненной чудесным оружием Джонни. К вечеру же, когда действие целебных мазей, наложенных на рану ломбардца сердобольными монахами, принесло облегчение, он, напившись, начал приставать к наиболее благообразным из молодых монахов и послушников, то ли приняв их спьяну за монашек, то ли от природы имея дурные наклонности. Слуги же его, сарацины, и вовсе едва не сожгли монастырь, воскурив некие зловонные травы и придя оттого в буйное и безобразное веселье…

– И что… – словно зачарованный спросил сэр Мишель, живо представив себе новые бедствия, свалившиеся на голову отца Теобальда, настоятеля обители Святой Троицы: сперва рыцарь де Фармер, теперь бастард из Ломбардии. А проистекает все оттого, что монастырь при дороге стоит да в странноприимный дом пускают кого ни попадя!

– А утром сего дня, – продолжал Горациус Наваррский, изредка с опаской косясь в сторону Люфтваффе, где отец Колумбан пристально изучал пулемет, а Гунтер старательно что-то втолковывал отшельнику, – на рассвете, отец Теобальд, приор и субприор пришли в странноприимный дом и потребовали от всех рыцарей немедленно покинуть землю обители. Сэру Понтию даже интердиктом угрожали…

– Давно пора! – проворчал сэр Мишель. – Только представьте, один-единственный рыцарь, проезжая к северу по своим, делам успел поставить на уши всю округу, напакостить всем и каждому, начиная от барона де Фармер и заканчивая монахами ордена святого Бенедикта Нурсийского! Даже сам молодой Фармер в лучшие времена разгульного прошлого не причинял столько беспокойства такому количеству людей всего за несколько дней – буянил, случалось, но меру знал. Неужели этого кошмарного Понтия настолько испортило пребывание в Палестине и ожесточили бесконечные битвы? Все равно нельзя забывать о чести дворянина!..

– Да, с сэром Понтием мы никогда не станем собутыльниками… – задумчиво проговорил сэр Мишель. – Так что дальше было?

Горациус пожал плечами:

– Ничего. Понтий со слугами отправился в Руан, а я заеду домой, в замок Бареж, стоящий в наваррских горах, заберу свое копье и двинусь в Святую Землю морем. Если угодно, шевалье де Фармер, приглашаю вас с собой…

– Нельзя, – мотнул головой сэр Мишель, – меня ждет бейлиф графства, да и дракона бросать нельзя одного. Помните, сударь: вы пообещали вредить дракону ни словом, ни делом, значит, и говорить о нем никому нельзя, до времени!

– Дьявольское отродье, – вздохнул Горациус, подозрительно оглядывая самолет, – да разве по-христиански воевать с сарацинами не добрым мечом, а использовать такую жуткую тварь? Если судьба меня занесет в Египет, обязательно посмотрю на крокоди…

Оба рыцаря шарахнулись в сторону и невольно схватились за оружие, так как дракон пару раз чихнул, зафыркал, а потом оглушительно взревел. От неизвестно откуда возникшего ураганного ветра пригнулась трава и ветки деревьев, лошади задрожали, а норовистый конь сэра Горациуса забил копытами и напуганно замотал головой, едва не сорвав узду.

Впрочем, оба доблестных сэра быстро оправились от первого испуга – сэр Мишель уже разок видел такое чудо, а наваррец, пребывая в твердой уверенности, что рыцарю не пристало бояться, непроизвольно шагнул к самолету с обнаженным мечом, но быстро отступил, вспомнив данное слово…

С пятого на десятое разъяснив отцу Колумбану принципы устройства самолета (для этого пришлось приложить немало усилий, так как норманно-французский язык наличия потребных терминов не предусматривал, а жители двенадцатого века представления не имели о машинах сложнее водяных мельниц), Гунтер по просьбе отшельника завел двигатель. Да и германцу тоже было интересно посмотреть, примет ли машина бензин сверхъестественного происхождения. На сей раз на Мессира жаловаться не пришлось – топливо работало. Только вот вопрос: намеренно Князь Тьмы оставил в баках горючее или просто забыл о нем? А может, гадость какую замыслил?

Надо полагать, отец Колумбан подумал о том же; когда Гунтер заглушил двигатель, он посмотрел на него серьезно и сказал:

– Дело к вечеру, а потому лучше будет вам отправиться в город с рассветом, а не прямо сейчас. Заночуем здесь. Я пока постараюсь освятить твоего… твое… ну, словом, эту штуку. Жаль только не прихватил всего нужного для обряда.

– Какая разница, – скривился Гунтер, – все работает, все нормально… Зачем?

– Помнишь красное вино, которым тебя угощал нечистый? Боюсь, не случилось бы похожего…

На том и порешили. Сэр Горациус церемонно распрощался с сэром Мишелем, Гунтером и отшельником, огорченно посмотрел на обломки своего копья, валявшиеся под винтом «Юнкерса», и отбыл. Сэр Мишель, кстати, посоветовал наваррскому рыцарю остановиться на ночь в замке Фармер, благо до него Горациус успел бы добраться точно к закату. Потом сэр Мишель занялся костром, нарубив мечом преизрядно дров, а оруженосец начал собирать необходимые вещи.

Отец Колумбан же, помня из рассказа германца о погребенном неподалеку человеке, отыскал могилу оператора-радиста Мюллера, поправил несколько покосившийся крест, сделанный сэром Мишелем, и, набрав в ближайшей болотине воды да освятив ее, занялся привычным для святого делом: окропил могильную землю, а затем долго что-то бормотал на латыни, видимо, заупокойные молитвы.

Гунтер снова получил возможность убедиться, что Курт Мюллер, о душе которого сейчас заботился святой отшельник, был человеком, во многом незаменимым. Припасы, сделанные им за последний год, были исключительно обширны, и в самолете имелось все необходимое даже для человека, попавшего на необитаемый остров. Боеприпас к личному оружию, консервы, две ракетницы, тонкая парусиновая палатка, весящая не более килограмма, котелок, упрятанный не куда-нибудь, а в люк для подхода к пулемету в левой консоли. К вящей радости Гунтера нашлись сигареты, без которых ему было как-то тяжко. Но что самое интересное, Курт составил список всех вещей с четкими указаниями, где что лежит – таковой обнаружился под его сиденьем вместе с пятью банками сгущенного молока с сахаром… Одним словом, взлетный вес семьдесят седьмой машины стараниями Курта был увеличен килограммов на тридцать. В принципе почивший бортстрелок был прав – неизвестно, куда могли забросить эскадру StG1, а приземлиться в африканской пустыне или в необитаемой глухомани Балканских гор без еды и боеприпасов на случай появления противника или таблеток сухого спирта для разведения костра было бы неуютно.

Рыцарь прилежно пытался разжечь пламя в сложенной неподалеку от самолета горе сухих веток, орудуя кремневым огнивом, но казавшийся сухим хворост, набранный в лесу, упрямо не желал разгораться, а только дымился и чадил. Гунтер, сложивший все припасенные Куртом сокровища под крылом у шасси, некоторое время наблюдал за муками сэра Мишеля, а затем подошел, чиркнул зажигалкой, моментально запалив костер, и выдал рыцарю банку со сгущенкой.

– Есть хочешь? Сделай вот тут и тут, – германец ткнул пальцем в крышку, – две маленькие дырочки кинжалом, внутри есть сладкое молоко. Его можно высосать. Тебе понравится…

Сэр Мишель вначале зачарованно глядел на разгоравшееся пламя, затем не без труда перенес свое внимание на оказавшийся в руках железный цилиндр, и, подобно Гунтеру, решив оставить удивления на попозже, вынул тонкий кинжал, поставил банку на землю и осторожно проткнул острием тонкую жесть. Пока германец упаковывал вещи в седельные сумки, рыцарь, очень быстро распробовавший, что такое сгущенное молоко, опустошил всю банку, потом разрезал ее кинжалом надвое и вылизал обе половинки изнутри.

– Джонни, у тебя еще есть такое? – Сэр Мишель с немного разочарованным видом подошел к оруженосцу, показывая пустые жестянки. На светлых усах белели капельки молока. – Дай еще!

– Оставим на вечер, к кофе. – Гунтер решил поразить своих попутчиков невиданной едой. Если получится как следует все приготовить, то итальянские спагетти с тушенкой, настоящий бразильский кофе и сгущенное молоко на десерт будут обеспечены. Вода должна обнаружиться неподалеку – отец Колумбан нашел относительно чистую яму, наполненную после дождей…

* * *

Гунтер и отец Колумбан опять засиделись допоздна. Наверняка свою роль здесь сыграл невиданный в Нормандии черный напиток – германец сварил полный котелок кофе и попытался угостить неподслащенным отваром сэра Мишеля. Рыцарь, отведав горького варева, долго плевался и, даже когда Гунтер разбавил кофе молоком, пить отказался. Отшельник же, напротив, пришел в восторг, выхлебал не меньше литра, и сон да усталость как рукой сняло.

Довольно много времени ушло на то, чтобы обучить сэра Мишеля ставить палатку, и вовсе не потому, что рыцарь представления не имел о подобных вещах (шатры-то в эти времена были прекрасно известны и не вызывали удивления). Вступили в действие дурацкие, по мнению Гунтера, предрассудки – мол, ставить шатер обязаны слуги, ну или в крайнем случае оруженосцы, а добрые рыцари в это время просто обязаны смотреть на облака и думать о вечном. Или о предстоящей битве… Вполне естественно, что Гунтер даже слушать ничего не стал и под насмешливым взглядом отца Колумбана едва не силой заставил рыцаря хоть подержать веревки и нарезать колышков. Слегка обиженный сэр Мишель забрал из мешка с одеждой теплый меховой плащ, залез в палатку и мигом заснул, не дожидаясь, пока святой и оруженосец закончат свои дела. Вставать-то придется перед самым рассветом, чтобы успеть в город хотя бы до полудня…

Гунтер же не преминул еще разок потрясти воображение святого отца. Насытившись и налив себе очередную чашечку кофе, он достал из пачки сигарету, прикурил от костра и глубоко затянулся, закрыв глаза от удовольствия. Отец Колумбан перестал жевать, замер с кружкой в руке и истово перекрестился, когда изо рта Гунтера выполз густой синеватый дым. Спрашивать отшельник ни о чем не стал, узнавать что-то новое уже не осталось сил…

О чем Гунтер и отец Колумбан шушукались до поздней ночи, так и осталось неизвестным, но утром, когда привыкший подниматься очень рано святой растолкал рыцаря и германца, сэр Мишель с удивлением отметил, что тяжеленная железяка, называемая пулеметом, снята со своего места на спине Люфтваффе и погружена на отшельникова мула. А состоявшийся во время сбора вещей и приготовления какой-никакой еды разговор вообще был достоин всяческого внимания.

– Ты считаешь, будто я смогу сделать достаточное количество этой жидкости? – спрашивал отшельник. – Только, клянусь кровью Христовой, не пойму, зачем она тебе понадобилась, и сможет ли заменить этот твой бензин? Я, конечно, пошлю в Анжер за мэтром Адельхельмом, он неплохой алхимик и сможет помочь, к тому же его весьма заинтересует эта затея.

– Вы уверены, святой отец, что алхимик не проболтается? – Гунтер хмурился, и в голосе его слышались недоверчивые нотки. – Смотрите, не прошло и недели, а самолет уже нашли! И потом, уверены ли вы, что ваши изыскания не привлекут внимание м-м… некоторых заинтересованных лиц? Помните, я рассказывал об инквизиции? Правда, то будет немного позже, но не исключено, что появится и сейчас…

– Ерунда! – отмахнулся отец Колумбан, – Места у нас глухие, а Адельхельм умеет держать язык за зубами… Он мне кое-чем обязан – однажды, в Клерво, его обвинили в ереси, и, слава Богу, что я оказался рядом с аббатством и смог присутствовать на церковном суде… А охранять нашего дракона могут люди барона де Фармер. Я сам прослежу за всем. Никто не узнает.

– Дурацкая затея, – вздохнул Гунтер, – Я уже начинаю жалеть, что предложил. Так бесцеремонно вмешиваться в жизнь этого века… Подумайте, святой отец, разве будет хорошо, если сейчас появится, мнэ… оружие такой силы?

– Я, кажется, обещал, что потом мы все уничтожим! А тебя никто за язык не тянул… И, ко всему прочему, есть вероятность, что у нас ничего не выйдет.

Сэр Мишель, все это время прислушивавшийся к пересудам святого и оруженосца, помалкивал, не имея привычки встревать в разговор без приглашения. Едва небо на востоке из серо-золотистого стало голубым, а звезды начали растворяться в утренней заре, отец Колумбан затоптал костер и недвусмысленно указал на застоявшихся лошадей:

– Езжайте! Я попозже отправлюсь обратно, к дому. Если будете задерживаться в городе, пришлите известия господину барону, а он передаст мне. Джонни, я полагаю, что работы у меня будет до праздника Воздвижения Креста… К тому времени постарайтесь вернуться хоть на несколько дней.

…Тракт, ведущий на север, окрестные поля и перелески были затянуты сероватым туманом, позволявшим видеть лишь шагов на тридцать вперед. День обещал быть ясным – густо-красное солнце висело над холмами справа, неторопливо поднимаясь в оранжево-розовые небеса, где-то наверху, в выси, которой не мог достичь и самый быстрый дракон, плыли тонкие серебряные облака. Воздух теплел, белесую пелену тумана прошили широкие солнечные лучи, и он незаметно таял, поднимаясь выше и выше.

Дорога, влажная от росы, тянулась бесконечной желтоватой лентой, вокруг не было ни души, и только две трясогузки, непрерывно посвистывая, сновали шагах в пяти-шести от лошадиных копыт, присаживались на пару мгновений, покачивая длинными хвостами и взлетали вновь, проносясь над самой землей. Некоторое время они сопровождали двоих всадников, потом куда-то исчезли.

Двигались неспешной рысью, потому что, по расчетам Гунтера, до города было километров тридцать, а по здешним меркам – шесть с лишним лиг. Если ехать быстро, но в то же время не утомлять лошадей, то до Аржантана оставалось около двух часов пути или чуть больше. Германец, конечно, и раньше ездил на лошадях, у себя в поместье, но таковое больше было развлечением. Сейчас пришлось заново убедиться, что в двенадцатом веке средства передвижения не слишком удобные – никак не приноровиться к тряскому аллюру, ноги постоянно напряжены, седло донельзя непривычное и жесткое.

Гунтер с невольной завистью покосился на сэра Мишеля, который, слегка отклонившись назад, плавно покачивался в седле, одной рукой небрежно придерживая повод, а другую положив на колено.

«Привыкай, привыкай, – думал Гунтер. – Похоже, теперь всю жизнь придется трястись в седле. Господи Иисусе, а если нас действительно понесет в Святую Землю, то это какое же расстояние придется отмахать на лошади? Через всю Европу, Турцию,

<Какую Турцию? Сейчас эти земли принадлежат Византийскому кайзеру. Кстати, кто сейчас император в Константинополе? Кажется, Андроник Комнин… Или кто-то другой?>

Малую Азию, Киликийскую Армению… Больше двух тысяч километров. Я не доеду…»

– Слушай, Джонни, – вдруг окликнул его сэр Мишель. – А что вы с отцом Колумбаном замыслили? Зачем шептались?

– А, ерунда. – Гунтер по привычке хотел было махнуть рукой, но не осмелился отцепить руку от штырька на луке седла, за который крепко держался. – Есть у нас одна мыслишка. Помнишь, я тебе говорил о бензине?

– Вине для дракона? – уточнил сэр Мишель. Оруженосец поморщился, но поправлять рыцаря не стал и продолжил:

– Вот-вот. То, что Мессир, – при этом слове рыцарь быстро перекрестился, – налил мне полные баки, совсем ничего не значит! После всего случившегося я не верю, что у него может обнаружиться хоть капля благих намерений…

– Уж конечно, – буркнул сэр Мишель. – Стоило с ним связываться…

– Дальше слушай. Мы, вернее, отец Колумбан с каким-то своим дружком хотят попробовать сделать. – Гунтер усмехнулся. – Вино для дракона. Самое настоящее. Ты про хлебный спирт слышал?

– Нет, – мотнул головой рыцарь. – Хотя, говорят, алхимики делают горючий состав, который, разбавляя, можно пить как вино. Но сам я никогда не пробовал. А было бы интересно…

«Твое счастье, – ехидно подумал Гунтер. – Воображаю, что сталось бы с тобой, если б сейчас умели готовить шнапс или водку…»

– Так вот, – сказал германец, – на всякий случай отец Колумбан собирается изготовить достаточно хлебного спирта, чтобы можно было дать попробовать нашему зубастому Люфтваффе. Может быть, тогда полетаем. Мы, кажется, собирались в Святую Землю? Если получится, то доставлю тебя к границам Турц… тьфу, Византии меньше, чем за день. – Сказки! – уверенно сказал сэр Мишель. – До Константинополя месяца два-три пути. Или даже больше. Хочешь сказать, будто наш дракон так быстро летает?

«Наш дракон! Только подумайте! Сэр рыцарь, отягощенный сословными предрассудками и понятиями о вассалитете, теперь считает своей собственностью не только меня как оруженосца, но и мой собственный

<Это теперь «собственный». Еще несколько дней назад он принадлежал Германскому государству… >

самолет. Хотя Мишель не сказал «мой», а «наш». Впрочем, наверняка это дело времени. Если через месяц он будет требовать подать ему самолет к подъезду, будто карету, не удивлюсь. Феодал…»

– Отсюда до Константинополя, – Гунтер прищурил глаза, прикидывая, – нам добираться недолго. Если подняться в полдень и лететь без единой посадки, то как раз к закату будем в Византии. Впрочем, нет, – германец уже думал вслух, почти позабыв о внимательно слушавшем рыцаре, – дальности не хватит, у меня запас не больше тысячи километров. Следовательно, мы можем добраться только до Италии… – Ричард собирает крестовое воинство в Марселе и в королевстве Сицилийском, – как бы невзначай напомнил сэр Мишель. – А туда можно будет попасть?

– Можно, – кивнул Гунтер. Воображение уже нарисовало яркую и впечатляющую картину того, как несметная толпа суеверных рыцарей, сильно напуганных, а потому очень злых, несется с копьями и мечами на приземлившийся рядом самолет. Нет, идея использовать «Юнкерс» как средство передвижения порочна изначально. Это какой же шум поднимется! Однако, если все делать с умом, совершить посадку далеко от городов или поселков, глядишь, и не заметят… А ехать через всю Европу на дурацкой лошади совершенно не хочется!

Некоторое время они ехали молча, задумавшись каждый о своем. Сэр Мишель бросил пару недоуменных взглядов на Гунтера, напряженно сидящего в седле, и, пожав плечами отвернулся. «Странная посадка. Неужели в той Германии стало принято именно так ездить на лошади? Это же неудобно! А может, они и вовсе на лошадях не ездят, а все больше на драконах летают да на всяких машьинах? Хе, значит, Джонни попросту не обучен верховой езде?»

Он подумал немного и осторожно сказал:

– Джонни… А вы там, у себя совсем на лошадях не ездите?

– Иногда, для развлечения, кто хочет, – проворчал Гунтер, не догадываясь еще, к чему клонит сэр Мишель.

– А ты не хотел? – Рыцарь лукаво улыбнулся, надеясь, что оруженосец поймет намек.

– Иногда хотел… Но редко.

– Понятно… Ладно, вижу я, что тяжко тебе на лошади сидеть, ты вроде как не умеешь на ней ездить толком. – Сэр Мишель натянул повод, заставив лошадь идти шагом. – Ну-ка, езжай помедленнее и смотри, что я буду делать.

Далее сэр Мишель принялся посвящать Гунтера в тонкости и хитрости езды на «четвероногом друге». Нарочито медленно и с подчеркнуто преувеличенными движениями, он проехался вокруг Гунтера, рассказывая, как надо держать повод, как правильно ставить ногу в стремя, как, откидываясь назад, гасить, изгибая поясницу, толчки лошадиной спины, когда она бежит рысью. Гунтер старательно повторял все его движения, и, когда в качестве учебной пробежки, они затрусили рядом, заметил, что сидеть в седле стало намного удобнее и исчезло понемногу постоянное ощущение, что он вот-вот свалится в дорожную пыль, вздумай лошадь скакнуть в сторону или резко остановиться. Сэр Мишель остался вполне доволен первыми результатами своей работы и пообещал Джонни, что, едва выдастся свободная минутка, обязательно продолжит обучение.

Вдруг рыцарь пришпорил и без того двигавшуюся резвой рысью кобылу, кликнул Гунтера, чтобы тоже прибавил ходу, и, поднимая пыль, понесся вперед. Причиной тому послужило появление слева от дороги нескольких зданий, которые германец сначала принял за маленькую крепость. Серая, в два человеческих роста стена обносила с пяток приземистых домов, над одним из которых поднималась невысокая башенка, увенчанная потемневшим от времени деревянным крестом. Всадники быстро миновали ворота, ведущие внутрь ограды, возле которых слонялся угрюмого вида субъект в черной рясе и с выбритой макушкой. Субъект недружелюбно посматривал на всадников, крутя в руках посох, раза в два потолще, чем у отца Колумбана – такая дубина вполне могла проломить череп с одного удара.

«Монах, – подумал Гунтер. – Значит, монастырь. Интересно, это не та обитель, где набезобразничал мой рыцарь, а потом и наш общий дружок Понтий? Тогда я прекрасно понимаю, отчего настоятель выставил привратником эдакого громилу».

Когда монастырь остался позади, сэр Мишель позволил лошади идти помедленнее. Гунтер нагнал его и молча метнул раздраженно-вопросительный взгляд. Не привыкший к быстрой скачке германец сразу позабыл все Мишелевы уроки и едва не навернулся с седла, а при такой скорости падение с лошади могло быть чревато самое меньшее несколькими переломами. Сэр Мишель молчал, делая вид, будто ничего не произошло.

Наконец Гунтер не выдержал и, собрав весь отпущенный ему Богом сарказм, вопросил:

– Не ответит ли мне доблестный сэр, под чьим гербом я имею честь служить, как называлась та обитель смиренных братьев, мимо коей мы столь резво проскочили, и не там ли указанный доблестный сэр изволил наблевать в колодец?

– А не соизволит ли добрый оруженосец, – сэр Мишель мгновенно принял правила игры, – не обсуждать поступки опоясанного рыцаря и оставить мысли свои при себе? А на ваш вопрос, сударь, отвечу, что обитель сия действительно носит имя Святой Троицы, и столь некуртуазно обозначенное вами действие с колодцем было совершено именно в ее пределах. Доволен?

Оба дружно рассмеялись. Сэр Мишель, правда, несколько устыдился своей неприличной поспешности при проезде мимо монастырских ворот, но если и следовало в мире чего бояться, кроме Господа Бога, так это немилости Святой Матери-Церкви.

Пологие холмы остались позади, и теперь дорога шла по равнине, простертой до самого пролива, отделявшего Англию от ее владений на континенте. Пейзаж не отличался разнообразием – все те же поля сменяемые дубовыми и буковыми рощами, редкие деревни, иногда попадались дворянские замки, чаще совсем небольшие, но недурно укрепленные. О нормандских войнах короля Генриха здесь пока не забыли.

Вскоре от главной дороги ответвилась другая, не менее наезженная, ведущая к Руану, но сэр Мишель и Гунтер продолжили ехать вперед, не сворачивая. По пути стали встречаться путники, конные и пешие, рыцари (как заметил германец, все больше бедные и не слишком роскошно одетые) да крестьянские повозки с хлебом, репой и сеном. Очередной жаркий августовский день вступил в свои права.

Аржантанский замок, спрятавшийся в небольшом лесном массиве, показался незадолго до полудня. Даже издалека можно было увидеть на донжоне красно-белое знамя святого Георгия с королевским львом посередине.

* * *

– Боже мой, они называют это городом! – проворчал по-немецки под нос Гунтер, оглядывая открывшийся вид. Они с сэром Мишелем стояли возле ворот, дожидаясь начальника караула, который должен был разобраться с их делом.

Невысокая крепостная стена обносила довольно небольшое пространство вокруг невысокого холма, на котором был выстроен замок Аржантан. Сразу за городскими воротами виделись приземистые домики, простые и без всяких изысков, в большинстве своем одноэтажные. Ближе к замку и вершине холма городские дома становились более солидными – были видны с полтора десятка двухэтажных строений. Но все равно, городок удивительно походил на крупную деревню, и, если б не стена, стискивающая и без того слишком близко стоящие друг к другу дома (многие из них стояли, соприкасаясь стенами), то сходство стало бы полным. Тем более что из-за ворот слышались крик петуха и тоскливое коровье мычание. Надо полагать, в городке содержалось множество домашних животных, которых выгоняли на выпас за городскую стену, на луга, примыкавшие к Аржантану с запада. А запах, шедший со стороны городских улиц, стал ощутим еще при подходе к воротам.

Наконец ушедший будто бы за смертью начальник стражи, вернулся, вежливо поклонился и велел стражникам пропустить «благородного шевалье де Фармера и его доблестного оруженосца» в город без въездной оплаты и отрядил с ними одного из солдат, дабы тот проводил господ в замок к бейлифу.

Проезжая по узеньким городским улицам, постепенно поднимающимся к замку, Гунтер вспомнил слова сэра Мишеля, сказанные в день их знакомства: «Грязные они, города». И было воистину так. Германец уже успел присмотреться к коровьим лепешкам и кучкам конского навоза и с интересом наблюдал, как городские жители лавируют между ними, успевая еще и уступать дорогу конному рыцарю с поклонами.

«Вот она, вопиющая антисанитария средневековых городов! – подумал Гунтер, зажимая нос, так как из потревоженного ручейка всплыла волна отвратительного смрада. – Потом удивляются эпидемиям, подчистую косящим целые страны!.. А еще тут полно крыс, мышей – кошек-то сейчас не любят, считая дьявольским отродьем. Не говоря уж о тараканах, вшах, клопах и прочей дряни! Кошмар!..»

Словно уловив настроение и мысли оруженосца, сэр Мишель пробормотал:

– Терпеть не могу города! Сколько бывал, всякий раз мучился желанием пришпорить лошадь и мчаться отсюда без оглядки обратно в лес… Как тут люди живут, ума не приложу!

– Как-то живут, – ответил Гунтер.

– Разве что «как-то».

Уже на подъезде к замку обнаружилось относительно свободное от домов место, бывшее главной площадью города. Здесь сходились несколько больших улиц.

Гости из Фармера миновали небольшую каменную церквушку, на ступенях которой грелись на солнце калеки и нищие, выставив напоказ безобразные культи, какие-то жуткие язвы, высохшие руки или ноги. Гунтер невольно поразился, как такое количество несчастий могло свалиться на такое маленькое количество людей, их было всего-то человек пять, но у каждого было не меньше двух-трех страшных увечий. «Да, в мое время их бы без лишних разговоров отправили в… особые учреждения. Как сказали бы „партийные“: здоровой нации не нужны отбросы…» – подумал Гунтер, стараясь не обращать внимания на заунывные просьбы о милостыне, с которыми нищие потянули свои уродства к проезжавшему рыцарю с оруженосцем и сопровождающему их солдату.

– Джонни, брось им монетку, – кинул через плечо сэр Мишель и добавил: – Мелкую.

Когда Гунтер швырнул на паперть несколько медяшек, калеки, будто позабыв о своих болестях, с безобразной руганью резво бросились, расталкивая друг друга, за звонко подпрыгивавшими на выбеленном солнцем камне кругляшами.

Замок бейлифа выглядел куда роскошнее и крепче Фармера. Высокие стены, сложенные из огромных тесаных камней, окружал неширокий аккуратный и глубокий ров. Он не был заполнен водой доверху, лишь где-то метрах в трех внизу плескалась мутная вода. Откидной мост на толстых цепях был опущен, его охраняли четверо стражников в начищенных блестящих кольчугах, открытых шлемах и со внушительного вида копьями в руках. Две башни возвышались над воротами, и в их узких окнах можно было разглядеть витражи из красного и синего толстого стекла. За мостом, во глубине арки в стене виднелись острые широкие зубцы поднятой сейчас тяжелой решетки.

Провожатый сэра Мишеля и Гунтера попросил их немного подождать, резвым галопом пронесся по мосту, выбивая звонкую дробь по мощным деревянным брусьям, осадил коня перед аркой и, склонившись, что-то сказал стражникам, после чего призывно замахал рукой.

– Поехали! – сказал сэр Мишель.

Проехав под аркой, они оказались в нешироком аккуратном дворике, мощенном камнем. Здесь не было никаких курятников, хлевов, домиков для прислуги, разве что вдоль стены тянулось длинное здание конюшни. Этот замок был чисто оборонительным сооружением, но при этом неплохо приспособлен для житья. Внутренняя часть замка с донжоном сама по себе представляла отличное укрепление, даже если бы врагу удалось прорваться во внутренний дворик, там бы его не ждало ничего хорошего. Упершись в единственные крепкие двери, он оказался бы зажат между привратными башнями, на верхних площадках которых вполне могли бы стоять котлы с кипящим маслом или расплавленным свинцом, а из узких окон-бойниц донжона на головы врагов посыпался бы дождь арбалетных стрел. Вполне возможно, что донжон имел подземный ход, ведущий далеко за пределы крепости.

Вплотную примыкавшие к донжону одноэтажные каменные строения служили казармами городского гарнизона. Узнав об этом от сэра Мишеля, вполголоса объяснявшего германцу устройство крепости и ее военные достоинства, Гунтер справедливо изумился:

– Они что, тут все время живут в такой тесноте?

– Нет, – ответил сэр Мишель, – большинство солдат живут в городе, они местные. В самом замке живет только бейлиф со своими домочадцами и слугами, при нем есть небольшая гвардия, состоящая из нескольких местных знатных рыцарей. Находясь на службе, они живут здесь.

Передав подбежавшим слугам лошадей, сэр Мишель и Гунтер последовали за своим провожатым и, пройдя внутрь донжона, поднялись по узкой витой лестнице на второй этаж. Их привели в округлый зал, имевший довольно воинственную обстановку. Стены были завешаны разнообразными гобеленами; среди них были как древние, обветшавшие и выцветшие, вроде тех, что украшали обеденную залу в Фармере, так и новые. Всех их объединяла общая тема сюжетов – батальные сцены с религиозным подтекстом. Поверх гобеленов висело множество разнообразного оружия, доспехов, кольчуг, щитов, шлемов. Зал пересекал длинный стол, покрытый темно-синей скатертью. По обе его стороны на высоких деревянных стульях с резными спинками сидело десятка полтора рыцарей и оруженосцев, а во главе стола восседал сам сэр Аллейн д’Эмери, бейлиф графства. Увидав такое количество богато разодетых дворян, Гунтер откровенно растерялся, но сэр Мишель вел себя вполне по-свойски, так как знал почти всех рыцарей, присутствующих в зале, и некоторых из их оруженосцев.

Едва солдат доложил о вновь прибывших, бейлиф сдержанно кивнул, приветствуя, и жестом указал на два остававшихся свободными стула.

– Благородные рыцари и доблестные оруженосцы! Я рад приветствовать вас всех в замке Аржантан, несмотря на то что поводом для нашей встречи стали события далеко не радостные. – Сэр Аллейн сделал многозначительную паузу, взял со стола скрученный пергаментный лист, развернул его и, обведя пристальным взглядом сидящих за столом продолжил: – Я получил письмо от одного моего родственника из Палестины. Ему стало известно, что некоторое время назад в столицу был отправлен человек, которому некое достаточно известное лицо из христианских князей Святой Земли дало поручение убить принца Джона и по возможности других членов королевской семьи… Скажите, господа, кому-нибудь известно о дьявольской секте исмаилитов? Об убийцах-фидаях? И надеюсь, здесь найдутся люди, которые знают, что именно происходит в Палестине и христианских владениях в Сирии и Триполитании?

Ему пришлось замолчать, потому что по залу пронесся тревожный ропот – рыцари переглядывались, покачивали головами и в то же время призывали друг друга к молчанию, чтобы поскорее услышать, что же бейлиф скажет дальше. Сэр Мишель молча смотрел на сэра Аллейна, жадно ловя каждое его слово. Наконец один оруженосец высказал общий ответ на вопрос бейлифа:

– Милорд, к превеликому сожалению, известия из Святой Земли доходят до нас не часто. Если это возможно, объясните подробнее. Если дело настолько серьезно и все изложенное в упомянутом письме истинно, то нам будет гораздо лучше знать все обстоятельства…

Бейлиф вздохнул, прошелся вправо-влево и, видимо, решившись, снова взялся за свиток.

– Хорошо, – сказал сэр Аллейн. – Если вы, господа, считаете необходимым ознакомиться с посланием, то я его зачитаю. Мой сын служит при дворе короля Иерусалимского Гвидо Лузиньяна. Это письмо написано с ведома короля и с его одобрения. Письмо датировано четвертым июня, и только сейчас его, а также копии, доставили мне, а заодно в Англию. Принц Джон, констебль Лондона и господин де Лоншан тоже извещены.

Бейлиф близоруко сощурился, поднося пергамент к глазам, и начал читать:

– «Дорогой отец!

Я был бы счастлив сообщить, что христианские владения в Палестине процветают, а народ живет в достатке и счастье, но, к моему глубочайшему сожалению и горю всех христиан, сие не соответствует истине. Вам наверняка известно, что два года назад войско сарацин вторглось в земли Иерусалимского королевства, затем мы потерпели чудовищное поражение в великой битве при Тивериаде, а вскоре, к неизбывной скорби каждого, верящего в Крест и Господа нашего Иисуса Христа, потеряли Святой Город, захваченный султаном Саладином.

Теперь же в наших руках остались лишь несколько крепостей на побережье: маркграф Конрад Монферратский удерживает Тир, граф Раймунд по-прежнему находится в Триполисе, а король Иерусалимский Гвидо после своего освобождения из сарацинского плена и недолгого пребывания в Дамаске собрал остатки верных ему рыцарей и направился к крепости Акка, где мы все сейчас и находимся.

Что и говорить, положение христианского воинства под Аккой самое жуткое и поддерживает нас лишь вера во Спасение и истинную правоту нашего дела. Лагерь осажден сарацинами со всех сторон, очень плохо с водой и пищей, множество больных, которым невозможно оказать помощи. Безусловно, мы всеми силами пытаемся не допустить, чтобы Саладин снял осаду с города, но возможности наши на исходе и теперь христиан Святой Земли вдохновляет лишь известие о скором прибытии короля Ричарда, Филиппа Августа и императора Фридриха Барбароссы. Может быть, с их приходом в Палестину дела пойдут значительно лучше…

Ни для кого не секрет, что маркграф Конрад Монферратский, верный своему обычаю, затевает новые интриги, видимо, стараясь сохранить свое положение владыки Тира. Между прочим, дорогой отец, при его дворе объявился небезызвестный Рено де Шатильон, коего мы все почитали погибшим еще год назад. Даже ходили слухи, будто убил его сам Саладин после Тивериадского поражения. Сам я Рено Шатильонского не видел, но некоторые рыцари, прибывшие к Акке из Тира, утверждают, будто этот негодяй действительно жив и граф Конрад всецело благоволит ему.

Теперь, дорогой отец, самое неприятное. Слишком многие владетельные князья Святой Земли, к величайшему сожалению, полагают, что новый крестовый поход, созванный Святым Папой Клементом III, не принесет ничего, кроме новых поражений и потерь. Сейчас некоторые правители предпочитают держаться за то, что имеют, забыв о Иерусалиме и Гробе Господнем, пребывающих ныне в руках язычников. Думаю, тебе, отец, понятно, что срыв или отсрочка крестового похода сыграет лишь на руку этим бесчестным людям и Саладину, с которым они готовы вступить в предательское соглашение, при условии, если сарацинский султан сохранит их земли и города в неприкосновенности. Ради спасения собственных никчемных жизней и достояния своего они готовы даже заключить союз с самой порочной и злокозненной сектой, отколовшейся от последователей пророка Мухаммеда. Не стану долго описывать все мерзости и непотребства, чинимые исмаилитами, как они себя именуют, вот уже на протяжении многих лет, но их глава, известный под прозвищем Старца Горы, полагает лучшим способом добыть власть и влияние бесчисленными убийствами противников. Для убийц-асассинов не имеет значения, кем является их жертва – приверженцем ислама или христианином, низкорожденным или князем.

Королю Гвидо Лузиньяну доверенные люди донесли, что некий христианский владыка, замыслив сберечь свои земли и положение, встал на путь, ведущий к погибели души. Есть возможность, что указанный человек нанял одного или нескольких исмаилитов с целью не допустить прибытия в Палестину крестового воинства, а особо нашего короля Ричарда. Неизвестно, какой именно приказ дан убийцам, но мы знаем точно, что смерть Джона, принца Английского, равно как и королевы Элеоноры Пуату может надолго отвлечь Ричарда от подготавливаемого похода, вызвать смятение в стране и привести к неисчислимым бедствиям.

Король Гвидо поручил мне посоветовать вам, как бейлифу, отвечающему за нормандские порты и дороги, ведущие к ним, присматривать за проезжающими, особо обращая внимание на людей, явно побывавших в Святой Земле, не делая различий в сословиях и происхождении. Главная отличительная примета исмаилита – маленькая татуировка на предплечье слева, в виде коршуна, сидящего на полумесяце. Предупреждаю, что все до единого асассины происхождением южане, но могут знать нужные наречия и прикидываться кем угодно.

Эти люди донельзя опасны, потому сообщение о их возможном появлении отправлены не только вам, но также в Англию, Аквитанию и Лангедок. Если удастся перехватить людей с вышеназванной приметой, король Гвидо Лузиньян советует уничтожать их без всякой жалости, как детей сатаны и богомерзких преступников.

Надеюсь на вас, дорогой отец. Да поможет нам всем Господь Бог.

С пожеланием удачи – ваш сын Альбрехт д’Эмери.

Дано четвертого дня июня 1189 года по пришествию Спасителя, окрестности Акки, что в королевстве Иерусалимском».

Бейлиф замолчал, прокашлялся и отложил свиток в сторону.

– Вот такие дела, – коротко сказал он. – Полагаю, господа, теперь вы сознаете, почему я просил вас собраться здесь. Я не могу полагаться только на наемную стражу графства или подчиненные мне военные отряды.

Возникла довольно долгая заминка. Некоторые из дворян удивленно перешептывались, другие молчали, явно не понимая, как может христианский владыка желать смерти членам королевской семьи и добиваться срыва похода для освобождения Иерусалима. Гунтер же сидел, глубоко задумавшись, так как услышанное поразило его несказанно. Германец достаточно знал историю двенадцатого века, но во всех прочитанных прежде книгах ни единого разу не встречалось упоминание о возможном покушении на принца Джона или вдовствующую королеву.

«Вариантов два, – думал Гунтер. – Либо в настоящей истории все прошло незамеченным и убийц переловили, либо начал действовать человек, про которого нам говорил отец Колумбан… Этот посланец Мессира вместе со своим хозяином – большая сила, переломить хребет которой практически невозможно. Если предположить, что я не ошибаюсь, то, по крайней мере, у нас с Мишелем появились некоторые намеки на то, кем является мой противовес в этом мире…»

Тут сэр Мишель подтолкнул оруженосца локтем в бок и прошептал:

– Послушай, Джонни, а если речь шла о Понтии?

Гунтер решительно замотал головой:

– Не может быть. Понтий, пускай и не может называться образцом благородства, совершенно не подходит.

– Почему? – поднял брови сэр Мишель.

– Во-первых, он не южанин, хоть и темноволос. А я читал, еще у себя, в Германии, будто исмаилиты не брали к себе в обучение европейцев. Только сарацин. Во-вторых, ломбардец едет, вообще не скрываясь, а с его склочным характером скрытным наемным убийцей стать просто невозможно…

– Зато у него слуги – сарацины, – рассудительно напомнил рыцарь. – Помнишь?

Гунтер охнул и почесал в затылке. На самом деле, Мишель прав. Разве станут обращать внимание на рыцаря, у которого слуги с Востока? Теперь это самое обычное дело…

– Ты прав, – кивнул Гунтер. – И что теперь делать?

– Как – что? – изумился сэр Мишель. – Надо все рассказать сэру Аллейну, вдруг мы напали на след?

– Слишком просто, любезный сэр. Донельзя просто. Ладно, потом подойдем и расскажем.

Бейлиф подождал, пока разговоры стихнут и первая волна изумления спадет, потом встал, снова кашлянул и произнес:

– Думаю, господа, вы поняли, каковы требования мои, а значит, и английской короны. Каждому из вас в отдельности и всем вместе поручается разыскать этого человека или людей. По возможности, следует доставить преступников ко мне. Вам следует задерживать каждого, кто по вашему мнению подходит под данное в послании описание. С помощью своих слуг осмотрите все странноприимные дома в округе, опросите содержателей постоялых дворов, особенно обращая внимание на подобные заведения, расположенные на побережье. Отмечайте все необычное – полагаю, посланные в Англию убийцы не смогут пройти незаметно или сделают по дороге нечто странное. Они могут хорошо говорить на нашем языке, но не знать местных обычаев… Каждый из вас, господа, получит необходимую бумагу, дающую право приказывать всем отрядам стражи в городах и деревнях, и получить помощь у владельцев маноров. Содержание, само собой, корона не оплачивает, но вознаграждение за труд я обещаю. Теперь, если кто-нибудь из вас, господа дворяне, желает задать мне вопросы – прошу.

Снова поднялся оживленный гомон, рыцари спорили между собой, договаривались о совместных действиях, но вопросов по существу ни у кого не было – бейлиф сумел предельно ясно и лаконично изложить суть дела.

– Все-таки это был Понтий! – уверенно заявил сэр Мишель Гунтеру, пока прочие дворяне переговаривались и обсуждали услышанное. – Надо же, он был у нас в руках!

Германец вздохнул и серьезно посмотрел на рыцаря:

– Если быть точным, это ты был у него в руках. Какая досада, что пуля задела только плечо…

– Вот-вот! – Глаза сэра Мишеля азартно заблестели. – Он ранен, и необычно. Конечно, будет искать помощи, правда не знаю, кто окажет ее такому ублюдку? Впрочем, люди у нас добрые… Идти за Понтием по следу будет легко, я уверен – достаточно порасспросить о раненом рыцаре и не была ли странной его рана! Насколько я понял, твое жуткое оружие делает маленькие дырочки в плоти?

Рыцари, позвякивая кольчугами, поднялись с кресел, стали прощаться друг с другом. К сэру Мишелю подошли несколько молодых рыцарей, которых Гунтер мысленно окрестил «бывшими собутыльниками», перебросились парой куртуазностей насчет погоды-природы и здоровья родителей, пожелали удачи и тепло распрощались, пообещав всячески помогать друг другу в их совместном великом деле. Сэр Мишель, отвыкнув немного от такого блестящего общества и соскучившись, сиял от удовольствия и чувствовал себя так, будто службу свою уже выполнил с честью и держит в руке голову врага.

Когда все покинули зал, сэр Мишель, слегка робея, подошел к бейлифу, который уже начал разбирать на столе какие-то свои бумаги. Гунтер, как обычно, держался чуть позади. Сэр Аллейн несколько недоумевающе взглянул на Фармера и поинтересовался:

– Вы что-то хотели спросить, сударь?

– Сэр Аллейн, – осторожно начал рыцарь, – Я и мой оруженосец хотели бы сообщить вам некоторые сведения относительно человека, которого должны разыскать и задержать…

Бейлиф серьезно посмотрел на обоих и жестом указал на кресла.

– Говорите, шевалье де Фармер, я внимаю каждому вашему слову, – произнес он, откинувшись на спинку стула.

Неторопливо и обстоятельно сэр Мишель изложил свои соображения и подозрения относительно личности сэра Понтия Ломбардского, рассказал о новом происшествии в разнесчастном монастыре Святой Троицы и подкрепил сказанное описанием его внешности, слегка походившей на восточную.

– Любопытно, – покачал головой сэр Аллейн, потеребив перо, которым собирался писать. – Ваш рассказ, сударь, интересен, особенно в части, где говорилось о слугах-сарацинах и странном ранении…

Сэр Мишель сделал вид, будто не расслышал последних слов. Гунтер строго-настрого запретил рыцарю хоть кому-нибудь говорить про автомат и прочие необычности, привезенные из двадцатого века. Бейлиф же задумчиво продолжал:

– В последние дни произошло много необъяснимых событий, господа. Люди утверждают, что недавно видели некое летающее существо, кружившее над полями к югу и востоку отсюда.

«Начинается! – с легким ужасом подумал Гунтер. – Вот что значит искать аэродром в двенадцатом веке! Неужели он что-то заподозрил?»

Сэр Мишель оказался на высоте и врал совершенно бесстрастно и убедительно:

– Мы ничего не знаем об этом, сэр. Какое существо?

– Летучий змей, может быть, дракон… Один священник прислал письмо, в котором написал, будто третьего дня появился сам дьявол…

«Точно, появился! – Германец состроил как можно более невинное лицо, понимая, что если выдать себя, то положение может непоправимо осложниться. – Удивляюсь, почему этому военному губернатору не доложили, как в некоторых деревнях скисло молоко или застоявшиеся лошади были в пене – самые ясные приметы явления нечистого духа».

Но бейлиф и не думал подозревать сына барона де Фармер или его оруженосца. Просто слишком много неприятностей обрушилось на графство за минувшие четыре дня. Помолчав, сэр Аллейн лишь развел руками и произнес:

– Что ж, сэр Мишель, ищите вашего Понтия, только помните – если он действительно является исмаилитом или подкуплен этой дьявольской сектой, у него могут иметься тайные сообщники, и не в едином числе. Знаете что? Если вдруг вы обнаружите его, не пытайтесь захватить или убить, а пошлите вашего оруженосца ко мне за помощью или просто следите за ним. Хотите, дам вам сэра де Муалена и его копье в попутчики? Это опытные люди…

– Мы тоже, – самоуверенно заявил рыцарь. – Справимся.

Тут Гунтер осмелился вмешаться в разговор, потому что появилось одно немаловажное соображение:

– Господин бейлиф, нам говорили, будто ломбардец поехал в Руан. Там порт и, возможно, Понтий хочет плыть в Англию. Нам преследовать его за пределами графства?

– Конечно, – кивнул сэр Аллейн. – Давайте сделаем так: вот вам подорожная. – Бейлиф черкнул несколько слов на чистом пергаменте и, капнув красным сургучом, приложил свое кольцо с печаткой. – Это даст возможность сесть на первый же корабль к Дувру, если выяснится, что ваш сэр Понтий отправился в Англию. Денег у вас хватит?

– Смотря на что… – замялся сэр Мишель. – Надо еще купить оружие…

– Вы без оружия? – изумленно поднял брови бейлиф, но потом, старательно подавив улыбку, добавил: – А, понимаю! Вы наверняка проиграли поединок и победивший рыцарь по праву забрал доспех?

– Так и было, – встрял Гунтер, останавливая Фармера, который явно собирался сказать сэру Аллейну грубость. Ведь бейлиф прекрасно знал, в какую историю попал сэр Мишель в монастыре Святой Троицы и какой именно поединок был проигран. – Разрешите откланяться, ваше превосхо… Простите, сударь.

– Идите. – Бейлиф отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. – Да благословит вас дева Мария и святой Бернар.

– И вам того же, – проворчал под нос Гунтер, выходя из зала вслед за сэром Мишелем. – Ну вот, поздравляю, мы на государственной службе… Никогда не думал, что стану работать на английского короля!

Глава десятая

Короткая дорога через Нормандию

Покинув замок бейлифа, сэр Мишель и Гунтер решили прежде всего как следует подкрепиться – с самого раннего утра у обоих во рту не было маковой росинки, если не считать опустошенные по дороге две банки сгущенного молока. Они разыскали более или менее приличный трактир, располагавшийся неподалеку от площади с церковью.

Заведение называлось «Кованый сапог», и, как подтверждение тому, над входом висел на толстых цепях немыслимых размеров литой железный сапожище. В зале сэр Мишель узнал двух-трех рыцарей, присутствовавших у бейлифа, приветственно кивнул им, но выбрал стол подальше от них, в самом углу, так чтобы можно было обозревать весь зал, не пребывая на виду. Рыцарь уже с головой окунулся в свое новое дело и, по мнению Гунтера, корчил из себя эдакого Пинкертона. Впрочем, мысли свои германец оставил при себе, как и велел ему сегодня по дороге рыцарь, под гербом которого Гунтеру довелось служить. Будь они неладны, и герб, и рыцарь!..

Хуже всего было то, что германец отлично представлял, с какой именно непобедимой, коварной и жестокой организацией им предстоит связаться, если Понтий Ломбардский действительно имеет отношение к исмаилитам. Попытавшись вспомнить все известные из книг и исторических документов сведения про Старца Горы и его последователей, Гунтер сделал неутешительный вывод: влипли! На счету убийц, глава которых сделал власть и жестокость самоцелью, были многие тысячи жертв – как простых людей, так и великих. В основном погибали люди известные – султаны, визири, полководцы. Фидаи – так иногда называли исмаилитов – отправили к праотцам восемь восточных государей, включая трех халифов, многих шейхов, наместников и правителей. Крестоносцам тоже не очень везло – старый граф Раймунд из Триполи был зарезан фидаем, а Конрад Монферратский, как вспомнил Гунтер, должен погибнуть от руки асассина через три года. Однако сейчас маркграф Конрад жив. Если будет желание, его смерть можно даже предотвратить…

Глава исмаилитов, некий Хасан ибн Саббах в начале двенадцатого века создал свое учение, не слишком отличавшееся от законов шариата и Корана, но в то же время совершенно новое. Хасан придумал имама, которому «известны все замыслы Божьи», а главный постулат исмаилитской ереси звучал так: «Познание Бога разумом и размышлением невозможно. Познание возможно только личным поучением имама». Все человечество, не признающее имама, известного одному Хасану ибн Саббаху, погрязло в заблуждениях. Таким образом, мусульмане, не принадлежащие к исмаилитам, попадут в ад, христиане и иудеи – тоже. Каждый, не исповедующий учение Старца, – нелюдь, а если кто-то смеет противостоять исмаилитам в открытую – то его смерть неизбежна.

Хасан ибн Саббах, захватив крепость Аламут, распространил свое влияние вплоть до побережья Средиземного моря на западе и Багдадского халифата на востоке и стал властелином никем не признанного государства. Исмаилиты террором или обманом заняли множество крепостей вокруг Аламута, используя свою славу непримиримых врагов сельджукских завоевателей. Но сейчас, когда часть Палестины находилась под рукой христиан, а Саладин изрядно поприжал исмаилитскую вольницу, могущество секты пошло на убыль и фидаи все чаще нанимались к людям, не имеющим отношения к учению Старца. В том числе и к некоторым христианам, коим требовались услуги прекрасно обученных убийц…

«Одного не могу понять, – думал Гунтер. – Неужели человек, нанявший фидая, не разумеет, что срыв похода Ричарда играет на руку только мусульманам? И кем может оказаться этот “владетельный князь”? Маркграфом Конрадом? Нет, конечно, если судить по сохранившимся к моему времени летописям или книге Бернгарда Куглера про крестовые походы, Монферрат был удивительной скотиной, но никогда не стал бы связываться с асассинами. Впрочем, они же Конрада и прирезали, вернее, прирежут… Интересно, за что? Рено Шатильон, которому полагается год как быть в могиле? Вот этот может. Большего мерзавца за всю историю христианских королевств в Святой Земле не бывало. Граф Раймунд? Вполне приличный человек, пускай и себе на уме… Король Гвидо? Безусловно, его описывают полным ничтожеством, да и спасение его трона в руках Ричарда, так что Лузиньяну прибытие крестоносцев просто необходимо. Да разве стал бы предупреждать пославший убийц человек свою жертву? Брат Гвидо, Альмарик? Тоже нет… А вдруг это кто-нибудь из духовных лиц? Абсурд… Самым оригинальным будет, если нанимателем является мусульманин. Саладин, например. Султан вполне может это сделать и одновременно распространить слухи, будто нанести удар по английской королевской семье желают христиане… Вот тебе и простенький двенадцатый век! Запутано ничуть не хуже чем у нас… Ладно, разберемся!»

Сэр Мишель, хлебнув вина, сказал, отвлекая Гунтера от размышлений:

– Все беды в мире – от сарацин!

– А я думаю – от пьянства, – ответил германец и тоже приложился к кружке. – С чего начнем, сэр?

– Со свинины, – легкомысленно отмахнулся рыцарь. Дальнейшие действия ему были понятны насквозь: догнать Понтия, стукнуть чем-нибудь тяжелым или острым, а потом искать у него и его восточных слуг указанную в письме метку. Все просто и понятно. Зачем ломать голову?

Предостережения отца Колумбана начали забываться.

* * *

«Снова дорога… До чего же хорошо на воле! Ни жуткого смрада, ни страхолюдных калек, ни толкотни, ничего не осталось от города, – думал сэр Мишель, глядя по сторонам. – Скорее бы поймать этого мерзавца Понтия и сдать, куда надо – бейлифу в тюрьму, если Джонни его прежде из своего чудесного арбалета не “пришьет”, как он странно выражается. Хотя, если правда, что от тех стрел-шариков дырочки получаются, то похоже будет… Теперь еще за этим бастардом Ломбардским в Руан ехать! Но нет худа без добра – в Руане можно добрыми доспехами и оружием разжиться».

…Рано утром, с превеликим трудом соображая, где находится и какой нечестивец так назойливо трясет его за плечо, сэр Мишель приподнял тяжелую, будто налитую густым горячим маслом голову и с отвращением подумал о предстоящей неблизкой дороге. Спать бы сейчас да и спать, так нет, не спится Джонни, знай себе толкается да гавкает что-то на своем странном языке.

– Изыди, нечистый! – попытался отмахнуться сэр Мишель и уронил голову на свернутый меховой плащ, но тут же вздрогнул от пронзительного крика.

– Поднимайся! – завопил Гунтер, потеряв терпение. Сам он не спал с того момента, как в тяжелый хмельной сон вонзился дребезжащий звук упавшего на деревянный пол медного таза с водой – какой-то идиот безрукий нес его по коридору… Разлепив веки и оглядевшись, он обнаружил себя лежащим на жесткой широкой деревянной лавке, застланной шкурами, напротив на таком же ложе мирно посапывал сэр Мишель, трогательно свернувшись калачиком и свесив одну руку, из-под плаща-подушки виднелись ножны меча.

В окно небольшой комнаты протянулись солнечные лучи, освещая выскобленный стол, сплошь изрезанный кинжалами прежних постояльцев, огромный кувшин с водой, небрежно отброшенные в угол сапоги – оба Мишелевых, и один свой, – два тяжеловесных табурета и откатившуюся в угол пузатую глиняную бутылку в плетеной корзинке. Пустую, как печально констатировал Гунтер, осторожно поднявшись и едва не на четвереньках добредя до нее. После чего он принялся будить сэра Мишеля.

Рыцарь, издав недовольный рык, оттолкнул назойливого оруженосца и сел, угрюмо глядя по сторонам.

– Дай-ка мне… – Он протянул руку, указывая на валявшуюся в углу бутылку, но Гунтер отрицательно помотал головой:

– Не дождешься, вчера все вылакал. На-ка, водички попей.

Гунтер взял со стола кувшин и подал сэру Мишелю, но тот, нагнув голову, молча указал на свой взлохмаченный затылок. Намек был понят с полуслова, и поток холодной воды щедро оросил голову страдающего очередным похмельем рыцаря. Отфыркиваясь и протирая лицо ладонями, сэр Мишель прогудел хриплым басом:

– М-м-м… Хорошо…

Вчера, когда все так замечательно разрешилось, рыцари, собравшиеся в трактире, как водится, начали пить за знакомство, потом за знакомство оруженосцев, потом за знакомство рыцарей с оруженосцами, а дальше за все, что только на ум приходило.

– Слушай, я вечером сильно напился? – озадаченно потер лоб норманн, – Ничего не помню.

– Не злоупотребляй вином, тогда и память прояснится. Ты мне лучше ответь, куда дел мой сапог?.. – проворчал Гунтер, шаря под лавками.

– Я? Какое мне дело до обуви моего оруженосца? – возмутился сэр Мишель и, вытянув тяжелый яловый сапог за голенище из-под скрученного в ком плаща, служившего Гунтеру подушкой, швырнул его на пол.

Так, мирно беседуя, они собрались, позавтракали и закупили провизии на два предстоящих в пути дня. Только выехав за городские ворота сэр Мишель, собравшись с духом, задал Джонни вопрос, который возник с самого утра и несказанно мучил его:

– Слушай, Джонни, у нас еще много денег осталось? Ну мы вчера случайно не пропили все?

Гунтер потрогал кожаные кошельки на поясе, заметно убавившие в весе, но по-прежнему обнадеживающе тяжелые, и ответил:

– Осталось, на орехи…

– Тебе бы все шутки шутить, а нам еще оружие да доспехи покупать надо, – пробурчал сэр Мишель.

– Не переживай. Денег твой папенька дал, я полагаю, с расчетом на то, что его дружелюбный и любвеобильный сынок захочет продемонстрировать свою щедрость в первом же попавшемся трактире.

Сэру Мишелю осталось только горестно вздохнуть:

– И когда же я научу тебя, как должен оруженосец разговаривать со своим рыцарем… Наверно, никогда…

* * *

Ближе к вечеру между холмами показался замок. Утомленный долгим переездом Гунтер смотрел на серые стены с надеждой – там можно будет подкрепиться и переночевать, если, конечно, сэр Мишель не успел насолить чем-нибудь его хозяину и захочет туда наведаться. Германец сильно устал, несмотря на два привала – один, коротенький, возле перекрестка, где на этот раз они повернули к Руану, и другой, подольше, у небольшой речушки Риль, где сэр Мишель ухитрился изловить парочку форелей из крутящейся на мелководье стаи. Срезав небольшое тонкое деревце и освободив его от веток, он примотал к одному концу кинжал, скинув сапоги, вошел по колено в воду и, дожидаясь, когда какая-нибудь неосторожная рыбина подплывет к нему поближе, молниеносным движением втыкал под жабры импровизированную острогу, после чего перекидывал сверкающее на солнце рыбье тельце на берег. Большинство форелей срывалось и уплывало, но сэр Мишель не расстраивался, так как делал это больше из удовольствия, чем по надобности – еды хватало вдоволь. Тем не менее, пойманные рыбы были распотрошены и зажарены над костром, который Гунтер разжег своей зажигалкой.

Второй раз увидев это чудо, сэр Мишель не удержался от расспросов и из неохотных объяснений германца, понял, что это странное маленькое огниво работает на той же удивительной жидкости, которую должен пить дракон, чтобы летать. Сэр Мишель возгорелся было желанием разобрать зажигалку, чтобы понять, как же в таком маленьком, плоском металлическом футлярчике уместились и кремень, и кресало, и трут, но Гунтер не позволил, сказав, что делал это огниво один искусный мастер и только он сможет собрать обратно. Сэр Мишель справедливо рассудил, что этот мастер находится сейчас слишком далеко, и оставил зажигалку в покое. Потом, подумав немного, заявил:

– Знаешь, Джонни, отдай-ка это огниво мне, а я тебе взамен свое дам.

– Да ты сумеешь пользоваться им правильно? – Гунтер с сомнением глядел на сэра Мишеля, бережно вертевшего в руках зажигалку. – А что тут уметь-то? Я же видел, как ты это проделываешь! – Рыцарь большим пальцем откинул крышку и невольно отпрянул, когда пропитанный бензином фитилек вспыхнул голубоватым язычком пламени. – Вот и все! – Сэр Мишель с усмешкой захлопнул крышку.

Гунтер, склонив голову набок, слегка залюбовался необыкновенным зрелищем – сидит себе средневековый типчик в кольчуге и поигрывает зажигалкой. Еще бы сигару в зубы для полноты картины… Рука германца сама потянулась к пачке, где оставалось всего три сигареты – как он не экономил, курево катастрофически кончалось, и достать его было абсолютно негде – прикинув в уме, сколько столетий оставалось до путешествия Христофора Колумба, он понял, что столько ему не прожить… Вытянув сигарету из помятой пачки, Гунтер отобрал у сэра Мишеля зажигалку и закурил.

– И охота тебе дышать этой дрянью! – Рыцарь помахал рукой перед носом, разгоняя дым. – У вас там все этим занимаются?

– Не все, но многие. – Гунтер, щурясь от дыма, с усмешкой посмотрел на сэра Мишеля: – Не хочешь попробовать?

Вместо ответа сэр Мишель встал и отошел к реке, усевшись на травяной кочке и свесив босые ноги в воду. Опыт «воскурения в себя» он уже имел еще по дороге в Аржантан, когда, с удивлением наблюдая за Джонни, который достал откуда-то маленькую белую палочку, запалил один ее конец, а другой вставил в рот, выпустив из ноздрей две струйки дыма (дракон, да и только!), спросил:

– Это ты что делаешь? От дракона своего научился?

– Курю, – лаконично ответил Гунтер и выпустил щегольское колечко дыма, которое тут же было унесено налетевшим ветерком. Некоторое время сэр Мишель, хмурясь и принюхиваясь, наблюдал за оруженосцем, а потом заявил:

– Я тоже так хочу. Дай попробовать!

– Не советую, – сказал Гунтер, припомнив свою первую затяжку в летном училище…

– Делай, что твой рыцарь говорит! – Сэр Мишель надменно задрал подбородок и потребовал: – Дай сюда!

– Как хочешь, мое дело предупредить. – Гунтер протянул сэру Мишелю сигарету, и тот, старательно подражая его движениям, вдохнул дым.

– Я же говорил – не надо… – горестно пробормотал Гунтер, глядя, как сэр Мишель корчится в седле от жуткого приступа кашля, едва не падая с лошади.

– Ну и…. га-адость… – выдавил сэр Мишель, отплевываясь и с трудом подавляя рвущийся наружу кашель. Ему казалось, что все внутри пропиталось едким горьким дымом, и избавиться от этого противного ощущения он смог только приложившись к фляге с вином. После чего мрачно произнес:

– Эти ваши штучки кого угодно в могилу сведут. Ничего хорошего у вас там, в будущем нет, это теперь я точно знаю. Так что, считай, тебе крупно повезло…

– А сгущенка? – лукаво улыбнувшись, Гунтер вытащил из седельной сумки круглую баночку.

– Ну разве что… – Сэр Мишель протянул руку и бесцеремонно выхватил лакомство из рук оруженосца, который в ответ покатился со смеху…

По мере того, как приближающиеся холмы понемногу расступались, замок, во многом похожий на Фармер, становился виден все лучше и отчетливее. Та же круглая башня-донжон, скучившиеся возле стен деревенские домишки в окружении небольших огородов. По другую сторону тянулись наполовину убранные поля, с которых возвращались усталые жнецы, закинув за спину серпы и немногословно переговариваясь. Завидев сэра Мишеля и Гунтера, они останавливались у дороги, пропуская их, кланялись; крутившиеся возле них детишки и собаки некоторое время сопровождали путников, потом, повинуясь сердитым окрикам взрослых, возвращались наперегонки назад.

Низко нависшее над горизонтом солнце окрасило невысокие стены замка в ярко-охристый цвет, позолотило холмы. Над дорогой вились прозрачными облачками рои каких-то мелких мушек; высоко в небе пролетела стая галок, оглашая тихий вечерний воздух звонкими криками. Сэр Мишель, повернувшись к Гунтеру, сказал:

– Видишь замок?

– Уже давно, – устало выговорил Гунтер.

– Это Ле-Небур, там живет сэр Уилфрид, барон де Небур, старый папин знакомец – приезжал много раз к нам в Фармер. Мы с ним большие друзья, еще в детстве он учил меня соколиной охоте – Эрик-то, сам понимаешь, не стал со мной возиться. Мы вполне можем остановиться там на ночлег, а заодно разузнать кое-что о Понтии, не исключено, что он и там останавливался.

– Идет, – согласился Гунтер.

Они свернули с тракта и поехали по дороге, ведущей к воротам замка. Целиком положившись на дипломатические способности рыцаря, Гунтер не проронил ни слова за все то время, пока сэр Мишель разговаривал со стражей, а потом отвечал на бурные приветствия хозяина – радушного здоровяка с густой светло-соломенной шевелюрой и рыжими щетинистыми усами, который был несказанно рад видеть подросшего и возмужавшего отпрыска своего доброго друга.

За трапезой, после рассказов о своих похождениях, сэр Мишель незаметно перевел тему на интересующего его человека и спросил:

– Сэр Уилфрид, не останавливался ли у вас день-два тому назад некий сэр Понтий Ломбардский… – Он не договорил, потому что хозяин замка сдвинул кустистые светло-рыжие брови и проговорил:

– Бывал, бывал… Черный такой, лицо у него странное, ровно у лошади.

– Да, да! – Сэр Мишель подался вперед, внимательно глядя на сэра Уилфрида, который неохотно продолжал:

– Я его не стал пускать в замок, хотя он и был ранен… Уж больно непочтительно обошелся с моими людьми. А вам-то он зачем?

– Нужен. – Сэр Мишель опустил глаза, показывая, что не хочет говорить большего. – Сэр, не могли бы вы сказать мне, куда он направился потом, если это, конечно, известно вам.

– А как же, известно! – криво усмехнулся барон в жесткие усы и добавил: – Ладно, раз не хочешь говорить дяде Уилфри, почто тебе понадобился эдакий мерзавец, расскажу я тебе все, что знаю.

Выяснилось, что в ту ночь, когда сэр Мишель и Гунтер расположились возле самолета, сэр Понтий Ломбардский в компании жутковатых сарацинов подъехал к замку Ле-Небур, ухватил какого-то крестьянина, имевшего неосторожность возвращаться домой в столь позднее время, и стал выспрашивать у него, кто живет в замке. Видимо, не удовлетворившись почтительностью простолюдина, рыцарь отблагодарил его зуботычиной и направился к воротам. Недолго думая, крестьянин бросился к потайной калитке в стене, вроде той в Фармере, куда сэр Мишель спроваживал своих любовниц, и успел предупредить хозяина замка о грубом и злобном господине, который со своими нечестивыми слугами хочет проникнуть в замок. У ворот Понтия встретил вооруженный увесистым мечом сам сэр Уилфрид с четырьмя здоровыми молодцами и посоветовал ему поискать другой ночлег, а заметив, что рыцарь, совершенно неучтиво сыпавший проклятиями, ранен, указал ему путь к лекарю, жившему в ближней деревне.

– Нет, ну какой хам! – распалившись воспоминанием о Понтии, возмущенно вскричал сэр Уилфрид и хлопнул кулаком по столу. – Такие выродки недостойны носить рыцарские шпоры и позорят наше высокое звание!

– Именно поэтому мы его и разыскиваем, – подвел итог сэр Мишель и, желая успокоить разбушевавшегося барона, стал рассказывать ему о своем примирении с отцом и этим растрогал «дядю Уилфри» едва ли не до слез.

Сэр Уилфрид предложил гостям устроиться в комнате на втором этаже донжона, в удобных постелях, но сэр Мишель, вежливо поблагодарив, отказался и испросил разрешения отправиться на сеновал, отговорившись привычкой спать на свежем воздухе. Недоумевающему Гунтеру, который был не прочь выспаться на хорошем мягком тюфяке, он со скучающим видом, точно учитель зоологии, перечислил такое количество разнообразных насекомых, которые могут водиться в его вожделенных тюфяках и простынях с одеялами в летнее время, что германец только диву дался, как же остальные домочадцы терпят всех этих клопов, блох, пауков и гусениц. Сам он очень не любил всяческих ползающих тварей и без сожаления расстался с перспективой провести ночь в их кусачем обществе.

«Эх, хорошо иметь знакомых феодалов по всей стране, – подумал Гунтер, блаженно вытягиваясь в душистом сене. – И накормят, и напоят, и спать уложат…»

– Эй, сэр, спишь уже? – окликнул он сэра Мишеля.

– Почти, – сонным голосом откликнулся рыцарь, поворочался немного, шурша сеном, и проговорил: – Завтра с утра поедем к лекарю. – Зачем? – удивился Гунтер. – Все же и так ясно – Понтий был здесь, нагадил, потом в Руан отправился, больше ведь по этой дороге некуда ехать…

– Поедем, – настаивал рыцарь. – Надо выяснить, видел ли лекарь у него татуировку.

– Ну давай съездим, – сквозь зевок сказал Гунтер.

Уже на зыбкой границе сна германцу пришла тревожная мысль, что уж больно гладко проходит их путешествие и стоит держать ухо востро, иначе беда сможет нагрянуть там, где ее никто не ждет.

* * *

За завтраком сэр Уилфрид безрезультатно пытался уговорить Мишеля остаться хотя бы на недельку – Фармер-младший был непреклонен, сказав только, что находится на службе у короля Ричарда и обязан срочно выполнить данное ему поручение. После этих слов хозяин Ле-Небура оставил уговоры, взяв с сэра Мишеля обещание, что тот обязательно погостит у него в будущем, когда справится со своими важными делами.

Распрощавшись с сэром Уилфридом, сэр Мишель и Гунтер, не теряя ни минуты, отправились к лекарю, жившему в маленькой деревеньке, прижавшейся к самым стенам замка.

Рыцарь без труда сумел разговорить сухопарого старичка, дав ему несколько золотых монет, и тот поведал, что действительно, две ночи назад к нему бесцеремонно ввалился высокий черноволосый рыцарь с неприятным лицом и куда более отвратительными манерами и велел немедленно оказать ему помощь, иначе он, дословно, «разнесет в щепки весь этот вонючий курятник». Лекарю ничего не оставалось делать, как впустить буйного господина. Его спутники остались за дверями, кто они, старик не успел разглядеть, да и не стремился особенно. Видимо, они расположились вокруг дома, потому что то и дело слышался хохот, а потом какое-то странное заунывное пение. Больше всего его удивила странная рана под ключицей рыцаря – две маленькие круглые дырочки с обеих сторон плеча, как будто его проткнули узким раскаленным прутиком – по краям отверстий кожа была сильно обожжена. Разумеется, лекарь не стал интересоваться, какое оружие смогло нанести такую рану, а просто молча наложил тряпочку, пропитанную целебной мазью, туго перевязал, потом по требованию рыцаря сготовил ужин, уступил ему свою постель и провел мучительную ночь на расстеленной возле очага шкуре, слушая ужасающие ругательства, которые бормотал в сонном бреду рыцарь.

Когда старик рассказывал про рану, сэр Мишель покосился на Гунтера, и тот согласно кивнул головой – описание в точности совпадало с виденными им сотни раз пулевыми ранениями.

Сэр Мишель попытался выспросить, не говорил ли рыцарь каких-либо имен или названий, но старик раздраженно отмахнулся и перекрестился:

– Упаси меня Бог повторять то, что слетало с его языка! Не помню я никаких имен, не было у меня желания вслушиваться в его нечестивую брань… Многих я лечил, и многие ругались, терпя боль, но этот…

Тогда сэр Мишель быстро перевел разговор на другую тему:

– Последний вопрос, милейший. Тебе ведь пришлось снять с рыцаря одежду, когда ты обрабатывал его рану.

– Да он сам изволил содрать с себя кольчугу и рубашку, уселся на мою постель и велел: «Лечи!» – Лекаря понемногу начинал утомлять этот непонятный допрос, но выказать неудовольствие он не посмел.

– Так вот, не заметил ли ты какой-нибудь метки на его плече? – осторожно спросил сэр Мишель.

– Метки? – недоуменно переспросил старик. – Не было никакой метки… Может быть, рана эта странная…

– Нет, нет, – нетерпеливо перебил его сэр Мишель. – Татуировка, вот что я имею в виду. Она должна быть небольшой, на правом предплечье.

Лекарь задумался, потом медленно покачал головой:

– Нет, ничего подобного я не заметил, да и не всматривался. К сожалению, господа, точно я сказать не могу. – Лекарь развел руками.

– Что ж, спасибо и на этом, – сказал Гунтер, пресекая дальнейшие расспросы, которые сэр Мишель хотел было учинить старцу. Он уже понял, что здесь ничего путного узнать нельзя.

По дороге к Руану, когда замок Ле-Небур остался далеко позади, сэр Мишель нарушил задумчивое молчание, тянувшееся с того момента, как они покинули деревню и выехали на тракт:

– Выходит, что Понтий не тот, за кого мы его приняли, раз татуировки у него нет.

– Это еще неизвестно, есть ли она у него или нет, лекарь ведь ничего не заметил. К тому же остаются еще его слуги-сарацины, у них-то никто наличие татуировки не проверял, – ответил Гунтер. – А потом Понтий может быть послан вместе с асассинами тем самым христианским владыкой, что задумал убийство, для отвода глаз.

– Или как их проводник, – добавил сэр Мишель. – Хотя стал бы нанятый для такого дела человек привлекать к себе столько внимания. Возможно, он и сам не знает, с кем связался.

– Или знает, потому и злится, что выхода у него нет, мало ли чем эти нечестивцы могли его запугать, – подхватил Гунтер.

– Никто не может запугать христианского рыцаря! – провозгласил сэр Мишель, гордо выпрямившись в седле. – Никто, даже Саладин или сам сатана… Или ставленник Мессира, черт его дери!

– Не задерет. Мессир же сам его и поставил, – усмехнулся Гунтер. – Кстати, тебе не кажется, что у нас все слишком уж благополучно?

– А иначе и быть не может, – пожал плечами сэр Мишель. – Мы же богоугодное дело вершим. Мы же… – Норманн запнулся, подбирая слова. – Ведь мы настоящие паладины, вот!

– Чего? – поморщился Гунтер. – Какие еще паладины?

– Разве не знаешь? – Мишель сделал паузу, поразмыслив, и сказал. – Разве у вас, через семьсот лет, стало неизвестно само слово «паладин»? Понимаешь ли, это такой благородный рыцарь, принявший обет верности. Деве Марии, Прекрасной Даме, церкви или королю… Неужели никогда не слышал?

– Слышал, – ответил германец. – У нас тоже дают обеты верности и даже часто соблюдают их. Знаешь слово «присяга»? Так вот, в нашей арм… войске положено было присягать на верность стране и ее… повелителю.

– Видишь, видишь, – обрадовался сэр Мишель. – У вас это – положено, а мы делаем от души. Правильно?

– Это все слова, дорогой мой рыцарь, – нерешительно покачал головой Гунтер, не понимая, зачем Мишель завел этот разговор. – Я привык к тому, что слово во все времена держится не слишком хорошо…

– Вот неправда! – крякнул сэр Мишель. – У нас не так! Слово – очень опасное оружие, и его всегда можно обратить против себя или другого человека. Между прочим, норманны, жившие раньше, почитали оскорбление словом почище оскорбления действием, пощечины, например. Скальды иногда складывали обидные ниды – такие короткие стишки, всего на восемь строчек. Хулительный нид был самым жутким оскорблением, и оно смывалось только кровью… Традиция, кстати, посейчас сохранилась.

– Это как? – не понял германец. – У вас еще принято сочинять подобное?

– Не совсем, конечно, – согласился сэр Мишель и прокашлялся. – Ты, наверное, никогда не слышал о Бертране де Борне? Это самый знаменитый менестрель Аквитании. Его песни даже король Ричард поет. Есть одна история, не знаю, правдивая или нет… Я ее около года назад слышал от самого Бертрана, когда воевал у принца и короля Французского. Спеть?

– Давай, – кивнул Гунтер. Ехать было скучно, а послушать настоящую песню барда раннего Средневековья даже интересно.

Сэр Мишель некоторое время хмурился, вспоминая слова, и затем начал чуть хрипловатым баритоном:

Много есть на свете баллад старинных —

Пели мне их в детстве под треск камина,

Черных королей побеждала лютня,

Белым королем становился скальд.

Замок мой стоит на семи холмах,

Бродит влага винная в погребах,

Плющ ковром зеленым обвил фасад,

А беда случилась пять лет назад…

Был осенний вечер, мела пороша,

В двери постучал менестрель продрогший,

Он сказал, что бродит давно по свету,

И просил за песни ночлег и кров.

Сталь его зрачков высекала искры,

Лютню он сжимал, словно ствол баллисты,

Я его впустил, обещав за вису

Дать ему и кров, и ночлег, и стол.

В пиршественный зал собирались гости,

Пили добрый эль и играли в кости,

Жемчуг рассыпали улыбки женщин,

Винная роса через край лилась.

Сыто я спросил у певца, смеясь:

«А теперь сплети гостям висы вязь!»

Волосы отбросил певец назад,

Боже, как горел его дикий взгляд!

Боже, как он лютню схватил свою!

Боже, как проклятие затянул!

На мою главу призывая ад,

И на дом и плющ, что обвил фасад…

Вывел я из зала тогда мальчишку,

И спросил: «Наверно, ты выпил лишку?»

Крикнул он в ответ: «Ты меня боишься!

Испугал тебя моей лютни звон!»

Я ему сказал: «Придержи коня!»

Он сказал: «Ты мне пока не патрон!»

Я ему сказал: «Убирайся вон!»

Он ответил: «Нет, ты убьешь меня…»

Я его спросил: «Что тебе я сделал?»

Он ответил мне, став белее мела:

«Хватит и того, что ты власть имеешь,

А любой владыка – тиран и вор!

Жизнь твоя проходит во тьме разврата,

И пока не взял тебя демон ада,

Пение мое – вот твоя расплата!

А теперь верши свой приговор…»

Я ему сказал: «Не спеши судить»,

Он сказал: «Ты трусишь! Какой позор!»

Я ему сказал: «Так тому и быть!»

И упал он замертво на ковер…

Много есть на свете баллад старинных —

Про зеленый плющ, про хмельные вина,

И про менестрелей, чей век недлинный

Обрывался, как недопетый слог…

Маленький фанатик, зачем же в руки

Лютню ты берешь, а не стрелы с луком?

По живой мишени палишь от скуки

На пересеченье больших дорог…

– Видишь, – грустно сказал сэр Мишель, завершив балладу, – Бертран совершенно прав – слова многое значат. Вспомни, как нечистый тебя охмурил в лесу?

– О, мне можно переломать кости, но слова меня не ранят, – хмыкнул Гунтер. – А тот молодой трубадур сам нарвался. Его, кажется, по-человечески предупреждали!

Неизвестно, какие выводы из сочиненной Бертраном де Борном истории делали жители двенадцатого века, но вот германец, человек в этом времени чужой, был убежден – история не грустная, а поучительная. Только подумайте – человек пришел, напросился в гости, пообещав спеть для друзей хозяина, его честно накормили и попросили блеснуть своим искусством, а он начал откровенно хамить хозяину замка! В балладе прямо говорится – менестреля три раза предупредили по-хорошему… Похоже, нищий и бездомный певец просто завидовал дворянину, к которому пришел!

Сэр Мишель думал прямо противоположное. Рыцарю было очень жалко скальда, зарубленного владельцем замка. Разумеется, беспочвенно оскорблять и проклинать хозяина дома очень нехорошо, но если трубадур сказал, что таковой «подлец и вор», значит, так и было! Не станут в балладе лгать. Выходит, бард пострадал за правду, хотя надо было вызывать хозяина на поединок, а не петь всякие гадости…

– Мишель, – окликнул рыцаря Гунтер. – Между прочим, я много раз просил тебя рассказать о том, что у вас здесь происходит.

– Где – «у нас»? – озадачился Фармер. – Ты сам все прекрасно видел. Неужели в твоем будущем совсем не знают, как мы сейчас живем?

– Знают, – сказал германец. – Вернее, помнят. Но извини, я не слишком усердно занимался историей Франции. Знаю, что у вас сейчас король Ричард, что у него есть брат Джон… А короля-отца звали Генрихом.

– Я сам про это тебе рассказывал. – Сэр Мишель заставил лошадь идти медленнее и поравнялся с Гунтером. – Про что ты хочешь услышать?

– Ну-у… – Гунтер сморщил лоб. – Понимаешь ли, мы теперь будем часто встречаться с разными людьми и я не хотел бы попасть впросак, отвечая на самые простые вопросы. Сможешь рассказать о том, что у вас в королевстве происходило за последние лет двадцать?

– Пожалуйста, – усмехнулся сэр Мишель. – Вообще-то самые интересные события начались, когда мой батюшка пошел в Палестину вместе с крестовым войском короля Людовика Французского… Слыхал про такого?

– Нет, – признался Гунтер. – Ты рассказывай, рассказывай.

* * *

Вот о чем поведал Гунтеру сэр Мишель.

Пускай в баронстве Фармер и окружающих его землях, что лежали на склонах Нормандской возвышенности, и было относительно спокойно, но вокруг, в Аквитании, и прочих провинциях континента, подчиненных английскому королю, много лет шла гражданская война, закончившаяся лишь несколько месяцев назад.

Земли английской короны были исключительно обширны – территория, подчиненная скипетру Плантагенетов, простиралась на юг до Арагона и Наварры, на востоке же граничила с Германским Рейхом по реке Рона. Франция, зажатая между огромной Германией и соперничающей с нею Англией, между прочим, занимала пространства, в три раза меньшие.

Причины гражданской войны были весьма запутаны и восходили, пожалуй, к событиям более чем тридцатилетней давности, связанным с любовными похождениями короля Генриха Второго, сына императрицы Матильды и графа Анжуйского. Началось все в 1137 году, когда юная герцогиня Элеонора Пуату – богатейшая невеста Европы, (земли ее отца занимали большую часть Западной Франции от Бретани до Пиренеев, а сам герцог Аквитанский своим влиянием почти не уступал королю Людовику Капетингу, носившему прозвище Толстый), так вот, когда сия Элеонора решила выйти замуж.

Французский монарх не зря получил столь нелестное для короля прозвание, ибо был настолько дороден, что редко поднимался с ложа. Но это ничуть не влияло на государственные способности короля, и, будучи умным политиком, Людовик расстарался, чтобы аквитанская красавица Элеонора была обвенчана с его сыном, наследником французского престола. Унаследовав Францию и права на аквитанские земли, принц, тоже кстати Людовик, принял корону, но вместо обустройства собственного королевства, отправился во Второй крестовый поход.

Неугомонная Элеонора, узнав о намерении мужа направиться в Святую Землю, безмерно обрадовалась и заявила, что пойдет вместе с войском и будет сражаться за Веру Христову с мечом в руке, наравне с мужчинами. Следует заметить, что молодая королева недавно перенесла вторые роды.

Элеонора и те дамы, которых она смогла подвигнуть на это безумное предприятие, собрали целый женский отряд и относились к своей затее с совершенной серьезностью – ежедневно красавицы, среди которых были герцогиня Бульонская и графиня Тулузская, выезжали на луг тренироваться во владении оружием. И, надо сказать, добивались солидных успехов на столь необычном для женщин поприще.

Отряд амазонок после множества приключений добрался таки вместе с основным войском до христианских королевств Святой Земли, и король, которого тяготил громадный обоз, набитый нарядами, парикмахерами, камеристками и прочими трубадурами, заставил Элеонору остаться вместе со своими воинственными красавицами в Антиохии, где правил ее дядя граф Роберт.

Скучающая королева, лишенная возможности лихо рубить сарацин в капусту, пустилась в амурные авантюры, благо супруг воевал где-то далеко на юге. Для начала Элеонора увлеклась собственным дядей, потом едва не вышла замуж за мусульманина – конийского султана, но вовремя одумалась, и свадьба была расстроена. Ну какой, скажите, надо быть дурой, чтобы согласиться оставить французский трон и стать одной из четырех жен сарацина?

Король Людовик, прослышав о любовных приключениях подруги жизни, отправил ее обратно во Францию, затем сам вернулся в Париж и стал угрожать Элеоноре разводом. Однако супруги пришли к обоюдному согласию: если Элеонора вдруг забеременеет и разродится мальчиком, то останется королевой, но в случае рождения девочки или смерти младенца брак будет тихо расторгнут. Стоит ли говорить, что родилась дочь…

Тогда же в Париж явился принц Генрих Плантагенет, надеявшийся на помощь Людовика в своей борьбе против короля Стефана за английский трон.

Генрих, прекрасный рыцарь, исключительно образованный и любезный человек, очаровал любвеобильную Элеонору, несмотря на то, что она была старше его на девять лет. Бурный роман длился несколько месяцев, сопровождался романтическими тайными встречами на охоте и клятвенными заверениями в вечной любви. И кроме всего этого, Элеоноре открывалась великолепная перспектива покинуть постылого мрачного Людовика, обрести новый трон и короноваться в Кентерберийском аббатстве королевой Англии, получая власть над вторым после Германского Рейха по величине и богатству королевством католической Европы. Генрих же приобретал всю Аквитанию, оставшуюся ей в наследство, тем самым расширяя владения английского скипетра почти до размеров Священной Римской Империи Германской Нации. В марте 1152 года Папа Римский дал развод Людовику Французскому и Элеоноре Аквитанской, и последняя немедленно вышла замуж за Генриха Плантагенета.

Вот тогда-то и начались нормандские войны. Принц Генрих, желая отвоевать престол при помощи новой супруги, собрал аквитанских дворян, нормандских рыцарей и отправился на тридцати шести кораблях к берегам Альбиона, дабы силой принудить Стефана возвратить престол законному наследнику. Не будь при нем Элеоноры, Генрих так и остался бы лишь принцем – колоссальное богатство жены, ее вассалы, связи при всех королевских дворах Европы сделали свое дело. Потомок Вильгельма Завоевателя короновался, а недовольный авантюрными похождениями бывшей жены Людовик едва не начал войну против его нормандских владений.

Восхитительная Элеонора родила королю трех дочек и пятерых сыновей. И вот именно их действия, а конкретно – Ричарда, ее любимого сына, старшего брата Генриха и Джона (королева родила его в сорок пять лет) послужили одной из причин падения государя Англии Генриха II Плантагенета.

Началось все с того, что король никак не мог похвалиться супружеской верностью. Его длительный роман с красавицей Розамундой Клиффорд стал широко известен, и королевская возлюбленная в глазах англичан превратилась в страдалицу – во-первых, Розамунда была своей, а не иностранкой, как Элеонора, а во-вторых, репутация королевы была изрядно подмочена прошлыми приключениями. Результатом страсти Генриха стало появление на свет Годфри, бастарда, незаконнорожденного сына, ставшего затем архиепископом и канцлером Англии…

С историей английского и французского королевских домов самым неожиданным образом переплелась история некоего «странствующего оруженосца» по имени Мишель де Фармер. Разумеется, что Гунтер, уже отчаявшийся услышать рассказ своего сюзерена о рыцарском посвящении, упросил Мишеля рассказать об этом во всех подробностях.

А было это так.

…Осенью 1188 года король Генрих умирал в крестьянском доме в Нормандии, брошенный всеми, кроме нескольких верных слуг и своего побочного отпрыска Годфри. Умирал долго и тяжело, считая свою жизнь прожитой зря и полной многочисленных ошибок. Прежде всего Генриха II терзала совесть за историю со смертью архиепископа Томаса Бекета. Да, пускай святой Томас пытался поставить церковь над государством, превратился из ближайшего друга короля в непримиримого врага, был виновником смуты, но прежде всего, он был слугой Господа, и народ в тот день, когда рыцари де Тресси и де Бретон убили Бекета прямо на алтаре Кентерберийского собора, справедливо вознегодовал на своего правителя, пускай сам король никогда и не отдавал приказа убить бывшего архиепископа. С тех пор священники произносили имя Томаса Бекета в проповедях, паломники шли в аббатство поклониться его мощам, а вскоре Папа Александр III вместе с Церковным Собором приняли решение о его канонизации; король Генрих же остался в глазах церкви убийцей. Архиепископ Нормандский тогда наложил на все владения Генриха во Франции церковное отлучение – интердикт, закрылись храмы, перестали служить мессу. Ценою огромных трудов король, отправившись в Рим, уговорил Папу отменить интердикт, и отлучение было снято, но с тех пор счастье окончательно отвернулось от стареющего Генриха. Потом же сыновья венценосца восстали против отца.

Причин для конфликта было несколько, и одной из них послужило появление при английском дворе дочери французского короля Алисы, которую изначально прочили в невесты Ричарду. Но когда она подросла, именно Генрих II узнал в Алисе девушку, о которой мечтал всю свою жизнь. Несмотря на многие предосторожности, принимаемые Генрихом для того, чтобы возмутительный роман с юной принцессой не стал общеизвестным, слухи быстро дошли до Элеоноры. Опасаясь, что Генрих, еще не старый, решится на развод и лишит ее короны, Элеонора поделилась своими опасениями с сыновьями. Ричард злился больше всех – как-никак папаша посягнул на его невесту. Наследный принц открыто заявил, что поддерживает королеву-мать и не успокоится, пока не свергнет тирана, неверного мужа и убийцу святого Томаса. По всей Аквитании распространилась песня известнейшего менестреля Бертрана де Борна, призывавшая честных людей встать на защиту Элеоноры, которая по приказу короля была схвачена и заключена в Винчестерском замке. Там блистательная монархиня, умнейшая женщина XII века, авантюристка, каких доселе христианский мир не видывал, провела шестнадцать лет.

Непримиримая война сыновей со своим отцом длилась все эти годы. Словно забыв о заточенной супруге, Генрих никогда уже не расставался с Алисой, и принцесса отвечала ему взаимностью.

Теперь король не нападал, а больше защищался, пытаясь сохранить то, что еще можно было сохранить.

Ричард, уже тогда заслуживший прозвище Львиное Сердце, не убоявшись угроз Папы отлучить от церкви любого, кто нарушит всеобщий мир во время подготовки нового крестового похода, объединился с французским королем Филиппом, вторгся в Аквитанию, где его поддержали преданные Элеоноре рыцари. Генрих, бросив все дела в Лондоне, кинулся в Нормандию, но большая часть войска изменила ему и перешла на сторону мятежных сыновей. Генриху пришлось отступать, а после нескольких поражений бежать к проливу, в надежде вернуться на остров. Единственным, кто не покинул его, был Годфри, поклявшийся не оставлять отца в беде.

Мишель де Фармер, мысленно окрестивший себя «странствующим оруженосцем», успел повоевать на стороне Ричарда Львиное Сердце и французского короля, участвовал в нескольких серьезных стычках, получил еще одну рану, на этот раз едва не сведшую его в могилу – копье пропороло левый бок чуть выше тазовой кости. Поняв, что все остальные сейчас увлечены исключительно войной да междоусобными сварами и ни один из добрых сэров за этими всепоглощающими занятиями не собирается терять время, посвящая никому неизвестного юношу в рыцарский сан, Мишель махнул рукой на оказавшуюся такой неинтересной, ненужной и смертельно опасной войну и решил двигаться назад, к дому. Тем более недавняя рана болела очень сильно и доставляла пытавшемуся врачевать ее Жаку много хлопот.

Никто из сражавшихся на противоположных сторонах не обращал внимания на пробиравшегося через графство Анжуйское на север всадников, и потому Мишель, сам того не заметив, оказался в землях, все еще подвластных королю Генриху. Впрочем, подвластных – сильно сказано. Потеряв остатки войска, король бежалот постоянно преследовавших его отрядов, которыми командовал принц Ричард.

В одну из дождливых осенних ночей, не найдя подходящего ночлега, Мишель вместе с Жаком, впавшим в полнейшее уныние от дурной погоды и болезни хозяина, случайно нагнал в лесу нескольких всадников, двигавшихся к северу. Сначала рыцари приняли неизвестного молодого человека со слугой с подозрением, но Мишель, предусмотрительно скрыв свои похождения в войске Филиппа, представился просто как оруженосец, получивший рану и направляющийся домой отдыхать. Выяснилось, что им по пути, а слова молодого Фармера о неприятии странной войны между отцом и сыновьями убедили неожиданных спутников в том, что этот оруженосец не враг. Наконец один из рыцарей, лица которого Мишель не мог как следует разглядеть из-за наступившей темноты, отозвал его в сторону и тихо произнес:

– Сударь, мы – свита короля Англии Генриха Второго. Если вы знаете обо всем происходящем, то можете догадываться, что путешествовать с нами небезопасно. Если нас настигнут, придется отбиваться…

– Как, и король с вами? – несказанно поразился Мишель и оттер мокрое от дождя лицо. – Где? Я видел его один раз, правда давно, в детстве.

Незнакомый рыцарь кивнул вперед, туда, где в седле одной из лошадей покачивалась темная, по старчески сгорбленная фигура.

– Думаю теперь вы вряд ли узнаете его величество, – сокрушенно вздохнул собеседник Мишеля. – Так вы останетесь с нами или предпочтете другую дорогу и общество своего слуги?

Для молодого Фармера королевский престол всегда был чем-то святым, непоколебимым оплотом власти, данной от Бога, а личность короля, плох он или хорош, не подлежала осуждению. Мигом позабыв, как совсем недавно сражался против своего сюзерена, Мишель немедленно согласился с предложением рыцаря, тем более видел – людей, сопровождавших Генриха было совсем мало, и лишний клинок не помешал бы.

– Простите, сударь мой, – сказал Мишель рыцарю. – Я не знаю вашего имени, и хотел бы…

– Мое имя? – усмехнулся тот. – Годфри, канцлер Англии. И по рождению я могу носить имя Плантагенет.

«Ничего себе, – подумал Мишель. – Надо же, с кем судьба свела! Ну если уж это случилось, значит, так угодно Всевышнему. В конце концов, разве плохо будет, если я останусь сопровождать своего короля и может быть смогу ему чем-то помочь?..»

Мишель не зря помянул судьбу в своих мыслях, ибо за этот вечер она подбросила ему новое приключение, виновником которого стал не кто иной, как сам Ричард Львиное Сердце.

Годфри замолчал и проехал чуть вперед, оставив Мишеля наедине с самим собой и мрачно молчащим Жаком, явно не одобрявшим хозяина, ввязавшегося в очередную авантюру, вместо того чтобы мирно возвращаться в родительский дом.

Холодный мелкий дождь нескончаемо сыпал с темно-серого неба, начинавшего светлеть справа, на востоке. Лошади то и дело проваливались в ямки меж корней, обливая и без того промокших насквозь всадников холодными брызгами.

Мишель впал в полусонную оторопь, сотрясаясь от мелкой дрожи, и пытался отвлечься от непрерывной дергающей боли в боку, бормоча про себя латинские молитвы. Ему уже начинало мниться, будто нет больше в мире солнца, тепла и света, когда чей-то тихий вскрик вывел его из оцепенения. Он вскинул голову и увидел, что всадник, на которого указывал Годфри, склонился вбок, едва не падая из седла. Тотчас же с обеих сторон его лошади пристроилось по рыцарю, они обхватили обмякшее тело короля, не выдержавшего тяжелого пути и бессонной ночи – погоня висела на хвосте, а до ближайшего селения, где можно обогреться, обсушиться и заночевать, еще ехать и ехать.

Мишель попытался помочь свитским, пришпорил лошадь, чтобы нагнать их, но один из рыцарей по имени сэр Уильям Маршалл перехватил его кобылу под уздцы и отдернул назад, без слов давая понять, что услуги случайно встретившегося по пути оруженосца не требуются.

И тогда же позади отряда раздался быстро приближающийся топот копыт, и лесную тишину прорезал резкий свист, а вслед за ним окрик:

– Стоять! Я приказываю всем остановиться! Ну же!

Из полумрака вылетел большой взмыленный жеребец, несущий в седле человека очень высокого роста, крепкого, светловолосого, в потрепанной, но дорогой одежде. Он резко осадил скакуна, едва не подняв его на дыбы. Ехавший чуть впереди Мишеля Годфри выругался сквозь зубы, развернул лошадь и, потянув из ножен меч, бросил остальным через плечо:

– Быстро езжайте дальше! Он тут, похоже, один. Ваша задача, господа, сохранить для Англии жизнь короля.

Мишель оказался ближе всех к неожиданно появившемуся всаднику и, недолго думая, направил кобылку к нему. За спиной слышались удаляющееся шлепанье конских копыт по лужам и дорожной грязи и тихие проклятия незаконного сына короля Генриха.

– Назовитесь, сударь, – прохрипел Мишель, вглядываясь в лицо высоченного рыцаря, на котором, впрочем, не было ни кольчуги, ни шлема, лишь меч на поясе. Тот уже порывался подхлестнуть коня и ринуться дальше, но Годфри, оставшийся с ним сэр Маршалл и Мишель де Фармер полностью загородили дорогу, заросшую по обочинам непроходимыми зарослями крушины. За их спинами маячил Жак, явно раздумывавший, удрать или нет.

– Меня прозывают Ричардом Плантагенетом, – сильным густым баритоном произнес светловолосый, оглядывая невысокого Мишеля, слегка склонившегося на раненый бок, не без иронии. – Я английский принц крови. Пропустите немедленно!

– Зачем? – буркнул де Фармер, смущенный столь высоким саном. Доселе видеть Ричарда лицом к лицом ему не доводилось, и когда вспомнилось, что совсем недавно он бился под его знаменами, смущение усилилось еще более. Но только что Мишель дал самому себе слово защищать короля, а внезапное появление недруга ничего хорошего старику Генриху не сулит. Но это все-таки принц, а не кто-нибудь…

– Вы здесь один? – вдруг раздался позади голос Годфри. – Дорогой брат, не лучше ли вам поехать обратно? Наживете неприятностей…

Ричард скривил губы в презрительной усмешке, когда Годфри назвал его своим братом и, покачавшись в седле, язвительно сказал:

– Дорогой бастард, ваш и мой отец преступил законы Божьи и людские. Мой долг – задержать его и предать суду. Пускай мои друзья и соратники отстали, но я отступать не намерен. Дорогу!

Неукротимый нрав Ричарда и его отчаянная смелость, граничащая с безрассудством, были известны всем, но сейчас даже невозмутимый Годфри был задет за живое. Он собрался было ответить брату-изменнику бурной отповедью, но далее случилось нечто вовсе неожиданное. Странствующий оруженосец показал свои способности.

Мишель де Фармер, окончательно озверевший от холода, сырости и боли в незажившей ране, решил, что препирательства между благородными господами следует немедленно прервать, а то таковые могут продолжиться до самого рассвета. Он чуть подал коня назад, выдернул из руки Уильяма Маршалла копье и направил острие в грудь задиристого принца.

– Сэр, я предлагаю решить дело поединком, – сипло проговорил Мишель. – Берите в руки оружие и извольте сражаться со мной. Только после того, как я умру, вы проедете дальше.

– И после того, как я, – вставил сэр Уильям, сдвигая брови.

Ричард откровенно растерялся. Тем более что этот наглый мальчишка уже занес копье для удара. Хваленая смелость принца вдруг куда-то улетучилась, к тому же он видел – молодой норманн не шутит.

– Я отказываюсь от поединка, – быстро сказал Ричард. – Вы облачены в броню, а у меня нет даже шлема. Неравные условия, сэр…

– Тьфу, – злобно сплюнул Мишель. – Тоже мне, принц. Сердце у него львиное, понимаешь…

И в сердцах вонзил наконечник в плечо ричардовского жеребца, который жалобно заржал, привстал на дыбы и попятился, мотая головой от боли и сверкая белками глаз. Принц, грубо осадив несчастное животное, ругнулся под нос, развернулся и демонстративно медленно поехал в сторону, откуда явился.

Некоторое время царило изумленное молчание, лишь Мишель сердито сопел, глядя вслед прихрамывающей лошади принца. Наконец сэр Уильям подъехал к нему и забрал свое копье.

– Вы заставили отступить самого Ричарда Львиное Сердце, – как бы невзначай заметил Годфри. – Ладно, сударь, я запомню этот ваш поступок, а память у потомков короля Вильгельма Нормандского крепкая.

Сын короля развернул лошадь, погнав ее рысью вслед уехавшим далеко вперед Генриху и свите. Сэр Уильям и Мишель последовали за ним.

Между тем уже почти рассвело, стало лучше видно раскисшую дорогу и дождь немного поутих, сменившись легкой колючей моросью.

Трое всадников скоро нагнали едущий быстрым шагом кортеж короля, который, совсем обессилев, полулежал на шее лошади, поддерживаемый с двух сторон рыцарями. Было просто удивительно, как старик еще не потерял сознания. К счастью, один из рыцарей свиты вспомнил о расположенной недалеко от дороги, за перелеском, деревеньке, и маленький отряд оставшихся верными Генриху дворян свернул с дороги в ту сторону. Мишель, окончательно решивший не бросать короля, отправился с ними, к тому же ехать дальше у него тоже не было сил. И кроме того, Годфри попросил остаться.

В последующие дни Мишель де Фармер, сам того не желая, стал свидетелем отвратительных, по его мнению, интриг членов королевских семейств Англии и Франции.

Короля уложили в крестьянском доме, с ним остался сын, самые приближенные рыцари да напросившийся Мишель. Бедный Генрих, мучимый тяжелым воспалением легких, седой, осунувшийся старик, еще пытался спасти свой трон и земли государства, но король Филипп, быстро выяснивший, где нашел пристанище соперник и в каком он находится состоянии, вместе с Ричардом навестил неприметную северо-нормандскую деревушку, выставив условия мира. Буйный принц, кстати, желая остановить войну в собственных землях и побыстрее отправиться в планируемый крестовый поход, отказался от решения предать отца суду, да надобность в этом уже миновала – вскоре Генрих должен был предстать перед судом, рядом с которым все земные тяжбы теряли смысл…

Когда Филипп и Ричард приехали, Генрих, не желавший выглядеть в их глазах немощным стариком, сел, вопреки протестам Годфри, в седло и выехал им навстречу. Сопровождали его сэр Маршалл, сын и Мишель, который теперь не отходил от канцлера ни на шаг. Одного взгляда на короля было достаточно, чтобы понять – он скоро умрет, но ни француза, ни принца это совершенно не тронуло. Между прочим, Генрих отказался сойти с коня, не надеясь, что сможет вновь забраться в седло.

Он отрешенно выслушал унизительные условия мира, предусматривавшие отказ от многих ленов на континенте, выплаты колоссальных контрибуций и даже требование расстаться со своей последней любовью – французской принцессой Алисой, находившейся сейчас неподалеку, в Руане.

Явно желая окончательно добить отца, Ричард предъявил ему список вассалов, оказавшихся неверными королю. Первым в том манускрипте стояло имя принца Джона, последнего сына, единственной надежды Генриха. И он успел изменить отцу.

Мишель слушал этих напыщенных, разодетых в пух и прах селезней и с горечью вспоминал слова старого конюха из Фармера. Да, прошла эпоха норманнов, тех норманнов, которые жили лишь своим родом и споры решали только мечом. А сейчас они обращаются со словами лучше, чем со сталью, и раны, наносимые ими, куда больнее. Кривясь от отвращения, Мишель проследил, как Генрих подписал постыдный договор, и краем глаза уловил тоскливую досаду, отразившуюся на лице Ричарда. Впрочем, тому было не жаль отца, все оказалось прозаичнее – когда Генрих умрет, ему, Ричарду, волей-неволей придется соблюдать условия этого странного мира.

Посольство отбыло, а старый король вернулся в сельский дом, на свое ложе и никогда больше не встал с него.

Умирал Генрих семеро суток, и все это время возле его смертного одра находились двое рыцарей и непосвященный в этот сан баронет Фармер. Король тихо угасал день за днем, мучимый изнурительной лихорадкой и кашлем, не приносящим облегчения. Ближе к концу сознание Генриха помутилось, в сельском священнике, который навещал умирающего монарха каждый день, ему виделся Томас Бекет, проклятье которого тяготело над Генрихом II уже много лет. В бреду он клялся в своей невиновности перед святым, умолял простить его, взывал к христианскому милосердию… Король Генрих II Плантагенет испустил дух на рассвете седьмого дня, миновавшего после подписания мира с Францией. Последние слова, которые он произнес в предсмертную минуту просветления, были обращены к Годфри:

– Ты мой единственный сын…

В тот же вечер обезумевший от горя Годфри напился в компании Мишеля де Фармера и Уильяма Маршалла. Вино обратило тоску в ярость, и канцлер, шатаясь и пиная низенькие скамейки, расшагивал по дому, выкрикивая бессвязные слова о том, сколько хорошего сделал отец для Англии, бормоча в адрес предателей-братьев проклятия, перемежаемые страстными молитвами.

Мишель, впавший в пьяное уныние, слушал, не перебивая, и вдруг исступленно-гневный взгляд Годфри остановился на нем.

– Мишель, ты оруженосец?.. Почему ты посейчас не рыцарь, если верно служил своему королю до последнего дня?

– Вышло так, – угрюмо сказал Мишель. – Все как с ума посходили с этой дурацкой войной.

Годфри неверной походкой подошел к столу, на котором лежало оружие, и вынул из ножен свой меч.

– Колено… преклони, – очень отчетливо, чуть ли не по слогам, как говорят только сильно выпившие люди, вымолвил он. – Посвящаю тебя не я – он.

И сын Розамунды Клиффорд кивнул в сторону покоя, где находилось тело почившего короля.

– Я лишь исполняю его волю, – добавил канцлер.

Меч опустился на плечо Мишеля, он сдавленно пробормотал слова обета, а Годфри, отшвырнув клинок, расстегнул собственный пояс и своими руками опоясал новоявленного рыцаря. Потом снял шпоры и передал Мишелю, теперь уже «сэру». Маршалл утирал слезы.

– Теперь иди, – сказал Годфри. – В Англии у тебя есть друзья. Завтра приедет этот ублюдок Ричард, да гореть ему вечно в аду, забирать тело отца. Уезжай прямо сейчас. Не хочу, чтобы ты попал под Ричардову руку – похоже, он тебя запомнил. Помнишь, я говорил, что у Плантагенетов хорошая память?

Сэр Мишель молча встал, поклонился канцлеру, растолкал Жака, пристроившегося в сенях, и, приказав тому собрать вещи, отправился седлать лошадей, ничуть не думая о том, что отбывает на ночь глядя.

Уезжал он не потому, что боялся Ричарда. Сэр Мишель просто не хотел лишний раз огорчать Годфри. Да в общем и делать ему здесь было больше нечего – короля он не спас, главной цели своей достиг, а рана благополучно заживала. Скоро, очень скоро подберется, подползет тихой змеей скука, заставляя двигаться вперед в поисках новых впечатлений.

Вот так сэр Мишель и стал рыцарем.

Дальнейшая судьба участников этих событий сложилась по-разному. На следующий день после смерти Генриха новый король, Ричард I, послал своих представителей в Лондон с приказом констеблю города: вдовствующая королева Элеонора должна быть немедленно освобождена из замка Винчестер и перевезена в Виндзор. Пока король не вернется в столицу, править страной будет Элеонора Аквитанская. Помогать ей будут принц Джон и мэтр де Лоншан.

Королеве тогда исполнилось семьдесят лет. Выглядела она, даже после шестнадцати лет заточения, на неполные пятьдесят, а ее энергии и ума наверняка хватило бы на завоевание всего Востока вплоть до Багдада.

Годфри был лишен должности канцлера и отправлен в ссылку. Ричард не забыл его верности отцу.

А сэр Мишель, передохнув в отцовском замке и похваставшись барону Александру дарованным самим канцлером Англии рыцарским поясом, отправился путешествовать дальше. Теперь уже в качестве странствующего рыцаря.

Дороги привели его в бенедиктинский монастырь Святой Троицы, откуда благородного рыцаря Фармера-младшего и выставили со скандалом ранним утром 13 августа 1189 года. И неизвестно, как бы сложилась его дальнейшая судьба. Дракон Люфтваффе, которому было вовсе нечего делать в Нормандии двенадцатого века, изменил все.

* * *

– Здорово, – пробормотал Гунтер, когда сэр Мишель закончил свой длинный и несколько сбивчивый рассказ. – Весело вы тут живете… Вот никогда бы не подумал, что такой раздолбай, как ты, может быть знакомым с королями, принцами и канцлерами. Меня, например, к нашему канцлеру и близко бы не подпустили.

– У вас в будущем тоже есть канцлер? – поднял бровь Фармер, пропустив «раздолбая» мимо ушей. – А кто он? Родственник вашего императора?

Перед Гунтером на мгновение мелькнуло худощавое лицо с вечно настороженными небольшими глазками, смешными усиками и темной челкой, падающей на лоб. Германец решительно отогнал явившееся так некстати видение и буркнул в ответ:

– Он у нас и канцлер, и император, и принц, и все, что угодно, вместе взятое. Не будем о нем. Помяни беса к ночи…

По обе стороны дороги тянулись убранные поля с возвышавшимися через каждые пятьдесят шагов стожками соломы, левее, на зеленом холме паслось стадо рыжих коров, над которым кружили темные пятнышки птиц. Грунтовая утоптанная дорога шла прямо на восток, к Руану…

Почему-то сэру Мишелю взбрело в голову начать расспросы, для которых прежде времени или желания не находилось. Безусловно, гордый норманн никогда не стал бы связываться с «быдлом», но все одно – происхождение оруженосца сэра Мишеля интересовало до крайности. Конечно, можно поверить и на слово, и Джонни никоим образом не мог обмануть, говоря, будто он родич герцогов Валуа, но он что-то еще говорил о германских маркграфах, имевшихся в его древе родословия… Между прочим, сам сэр Мишель и весь его род происходили от Ивара конунга, по прозвищу Широкие Объятия, владевшего Данией, Швецией и восточной частью страны саксов, а сам Ивар, говорят, возводил свой род к Инглингам, потомкам самого Одина. Хотя гордиться таким происхождением вовсе не следовало – пристало ли христианскому рыцарю вести род не от Адама, а от какого-то языческого божка, вдобавок еще и одноглазого?!

– Слушай, Джонни, – начал рыцарь. – Вот смотри: я и мой папенька, и мои предки до прадедушки в родстве со многими благородными семьями Франции, Англии и Дании. Дедушка еще папеньке рассказывал, будто линия, из которой происходит моя мать, идет от принца датского Амелета из замка Хельсингер… Может, знаешь того принца, который прикидывался сумасшедшим, чтобы отомстить потом за отца?

Гунтер фыркнул, едва подавив громкий хохот. Ничего себе! Оказывается, шевалье де Фармер – прямой потомок шекспировского героя! Во дает! Хотя собственно, к чему это он клонит?

Сэр Мишель продолжал:

– Даже если между моим и твоим рождением прошло семь с лишним столетий и множество поколений, ты должен помнить своих предков. Как дворянин…

– Ну-у… – скривился Гунтер. – Понимаешь ли… Просто у нас дворяне не являются – вернее, не являлись – такой силой и не блистали таким положением, как у вас. Вот в России, например…

– Где? – не понял сэр Мишель. – В чем? Это страна такая?

– Ну да, далеко на востоке. За Германией и Польшей. Разве не знаешь? А вообще-то да, здесь о России мало слышали.

– За Германией и Польшей… – размышляя, пробормотал сэр Мишель и вдруг радостно улыбнулся, видимо, вспомнив: – Лет сто назад принцесса именем Анна, дочь великого герцога Ярицлейва из города Киева вышла замуж за французского короля Генриха Капетинга. Киев – это и есть Россия?

– Это такая… – Гунтер запнулся, – крепость. И город тоже. Но, в общем, ты прав. Так вот, про тамошних дворян. Однажды, лет двадцать пять назад по счету моего времени, там случился бунт. Власть забрали всяческие холопы-крестьяне и ремесленники, если по-здешнему выражаться.

– Холопы? – изумленно переспросил сэр Мишель. – Да разве так может быть?

Гунтер кивнул:

– Конечно. А всех дворян выгнали или перебили. Те, которые уцелели, успели убежать…

– Убежать? – возмутился рыцарь. – От холопов? Что, и рыцарского ополчения не собрали?

– Не перебивай! Ополчение, конечно, было, но его разбили. А те, кто переселился в другие страны, стали работать, как все остальные. Водителями такси, кучерами то есть, прислужниками в трактирах, ну и так далее…

– Сказки! – уверенно заявил сэр Мишель. – Чтобы дворянин, благородный, с родословной, восходящей к римским цезарям… Бегать с кружками в вонючем трактире? Нет, такого не может быть никогда! Дальше я и слушать не хочу, тем более мы сейчас не про этих дворян говорим, а про тебя. Ты-то от кого род ведешь?

– От мамы с папой, – рассмеялся германец. – Чего ты пристал?

– Видишь ли, – серьезно начал сэр Мишель. – Если ты действительно хочешь стать рыцарем, то хорошее родство обычно дает больше прав на шпоры и пояс. Можешь сходить к кому-нибудь из родственников, например…

«Великолепно! – усмехнулся про себя германец. – Значит, это будет выглядеть так: прихожу это я к каким-нибудь „родственникам“, если таковые здесь найдутся, и заявляю – я ваш дальний потомок, появлюсь на свет через семьсот пятьдесят лет, а сейчас я здесь проездом; мимо шел – дай, думаю, зайду… Да, кстати, не окажете ли протекцию для поступления в рыцари?.. Интересно, сумасшедшие дома здесь есть?»

– Знаешь, – начал Гунтер. – Все мои предки, имеющие хоть какой-то вес, еще пока не родились. Смешно звучит, правда? Если вспоминать самых далеких пращуров, то считается, будто наша семья происходит от одного из норманнских ярлов, саксонца или аллемана по происхождению. Звали его, кстати говоря, тоже Гунтером. Он служил у какого-то норвежского конунга, по имени Торин Путешественник, а потом сам завел себе дружину и взял в лен у короля германского земли, на которых выстроили наше семейное поместье. По-моему, это случилось ближе к концу девятого века.

Сэр Мишель, счастливо улыбнувшись, хлопнул германца по плечу:

– Ого! А говоришь, родственников нету! Можно будет съездить и навестить их!

«Действительно, – подумал Гунтер. – Райхерт уже наверняка существует, так почему бы однажды не проведать собственное поместье? Было бы любопытно посмотреть…»

– Ладно, съездим туда потом, – сказал он сэру Мишелю. – Сейчас времени нет и другие дела, правильно? Кстати, посмотри, с этого пригорка очень хорошо видна река. Это Сена?

Дорога проходила через гряду невысоких пригорков, поросших вереском, а далее спускалась напрямик к видневшейся (по оценке Гунтера, километрах в восьми) голубой полоске реки. Таким образом, до Руана оставалось ехать всего ничего.

Два всадника, миновав стоявший у подножия холма большой деревянный крест, поставленный, как следовало из надписи, в честь освобождения города Иерусалима от магометанских язычников в 1099 году, направились в сторону реки.

Глава одиннадцатая

Как стать архиепископом

– Послушай, неужели так необходимо с ними знакомиться? – недовольно проворчал Гунтер, с подозрением оглядывая десяток всадников, поднимавших пыль в двух сотнях шагов впереди. Шедшие быстрой рысью лошади германца и сэра Мишеля понемногу нагоняли небольшую кавалькаду. – Опять нарвемся на неприятности…

– Если эти рыцари ехали по дороге, наверняка они могли повстречать Понтия, – рассудительно заметил сэр Мишель. – И вообще, каких бед можно ожидать от таких же дворян, как и мы, тем более под самыми руанскими стенами?

Гунтер промолчал, хоть и желал сказать что-нибудь наподобие: «Понтий твой – дворянин, а такая скотина…» В одном Мишель был прав – тракт шел по левому берегу Сены, впереди, за рекой виднелись башни Руана, а путников на дороге было предостаточно. Сейчас напасть на двоих мирных путешественников никто бы не осмелился. Но благородные господа всегда найдут повод сцепиться – это Гунтер за последние дни уразумел как нельзя лучше. И никакая стража да бумаги от бейлифа не помогут, тем более что Руан не относится к графству Аржантан, и в городе должен быть свой королевский наместник, которому, скорее всего, начхать на приказы своего коллеги из захолустного Аржантана.

Еще хорошо, что большинство воинственных и нахрапистых рыцарей уже давно отправились на юг, к Ричарду, и потому ежедневные поединки из-за косого взгляда или случайного толчка локтем отменяются. Как ни странно, сэру Мишелю пока и единого разу не пришлось даже в шутку обнажать клинок.

Вот и теперь, по мнению Гунтера, его рыцарь откровенно стремился нарваться на неприятности. «Бьюсь об заклад, догоним тех дворян, сэр Мишель полезет спрашивать, его попытаются вежливо отшить, он истолкует неправильно, схватится за оружие… И готово дело. А мне потом волочь обратно в Фармер бездыханный труп…»

На всякий случай Гунтер проверил, на месте ли кобура с «вальтером». Во время последней ночевки на сеновале у сэра Уилфрида, он исхитрился приделать к ней ремешок, с помощью которого кобуру теперь можно было вешать на плечо так, чтобы выхватить пистолет мгновенно.

Отряд дворян был уже совсем рядом. Семь человек, а не десять, как показалось вначале. Не видно, чтобы кто-то был при полном вооружении и доспехах. Одеты недурно, оружие дорогое. Сразу видно – знать. У Гунтера сложилось впечатление, что это не просто несколько приятелей, собравшихся проехаться в город, а свита некоей важной особы, хотя непонятно, почему эта самая «особа» совершает променад в сопровождении всего шести приближенных. Впрочем, сейчас эти вопросы наверняка будут разъяснены.

– Я буду с ними разговаривать, – тихо сказал сэр Мишель, оборачиваясь к германцу. Они двигались уже почти вровень с отрядом. – А ты помалкивай.

Гунтер только вздохнул. «Ну да, я буду помалкивать, как положено благовоспитанному оруженосцу, но потом наверняка именно мне придется вытаскивать шевалье де Фармера из заварухи и долго извиняться. Между прочим, мое знание норманно-французского, пусть и хорошее, не позволяет вести изысканно-куртуазную беседу, насыщенную сложными оборотами, принятыми в здешнем непостижимом обществе…»

– Простите, господа, что отвлекаю вас, – твердым голосом уверенно начал сэр Мишель, поравнявшись с всадниками, замыкавшими цепочку. – Нельзя ли поговорить с вами?

Двое рыцарей оглянулись, окинули Фармера несколько подозрительным взглядом, один отъехал чуть в сторону, ближе к сэру Мишелю и со сдержанной вежливостью в голосе спросил:

– Что вам угодно, сэр?

– По поручению королевского бейлифа мы разыскиваем… – серьезно сказал сэр Мишель, но тут его перебил другой рыцарь:

– Шевалье де Фармер! Мишель, ты ли это, или я обознался?

Ехавший в голове отряда дворянин с короткой черной бородкой обернулся на разговор, а теперь и вовсе приостановил лошадь. Его сопровождающие тоже натянули поводья, и отряд рыцарей встал у края дороги.

«Понятно, – подумал Гунтер. – Либо бывший собутыльник, либо Мишель когда-нибудь дрался с ним на поединке. Вот интересно, проиграл он этот поединок или победил в нем? Надеюсь, все обойдется…»

Сэр Мишель застыл в седле с открытым ртом, и только когда чернобородый подъехал совсем близко, изумленно выдавил:

– Милорд?.. Это вы? А говорили, будто вы… вас…

– Правильно говорили, – улыбаясь, кивнул рыцарь. На вид ему было лет тридцать пять, одет значительно лучше других, а на груди красуется серебряный крест, ровно у священника.

«Интересно, – подумал Гунтер, – если этот человек лицо духовное, то почему он разъезжает в компании рыцарей в мирской одежде?»

– Я не ожидал вас здесь встретить, – растерянно говорил сэр Мишель. – Куда вы направляетесь, милорд?

«Он называет его „милордом“, – мелькнула у германца мысль. – Значит, этот красавец – личность известная. Представился бы…»

– Господа, – сказал чернобородый, обращаясь к своим спутникам. – счастлив вас познакомить с шевалье де Фармером, нормандским рыцарем, – изящным движением отклонив назад голову, он доброжелательно посмотрел на Гунтера и добавил: – Мишель, позволь узнать, а кто тебя сопровождает?

– Гунтер фон Райхерт, оруженосец, – представился германец.

– Отлично! – приятная улыбка не сходила с лица рыцаря. – Мы прежде не были знакомы, сударь?

Гунтер подавил назревавший приступ идиотского смеха, но удержаться от двусмысленности не смог:

– Я мог слышать о вас или читать…

– Годфри, граф Клиффорд, – внезапно став серьезным, представился дворянин. – В настоящий момент волей короля нашего Ричарда назначен архиепископом Кентерберийским. Вы в Руан, господа? Значит, нам по дороге. Мишель, поехали со мной, попутно расскажешь, что делал и чем жил все то время, пока мы не виделись?

– Архи… кем? – только и смог выдавить из себя сэр Мишель. – Простите, сэр, я плохо расслышал…

– Поехали, поехали, – отмахнулся Годфри. – Все вопросы проясним по дороге…

«Ну ничего себе! – Гунтер тронул лошадь с места, пристраиваясь слева от рыцаря. – Вот это встреча! Сам сыночек короля Генриха Второго, пускай и незаконнорожденный! Ведь только Мишель о нем вспоминал! Он наверняка собирается в Англию… Жаль, я не помню, в какую именно историю Годфри попадет на Альбионе. А ведь читал когда-то».

Пока добирались до берега Сены, где должны были сесть на паром, который переправил бы их через реку, сэр Мишель увлеченно рассказывал графу Клиффорду о своих приключениях, случившихся за последний год, прошедший с его посвящения. Вообще-то ничего особо любопытного в похождениях Фармера не было, но Годфри вежливо выслушивал байки о поединках со всяко-разными рыцарями, достоинствах вин в различных нормандских трактирах и последних новостях из графства Анжуйского, Аквитании и Гиени. Мишель же за непринужденной болтовней хотел скрыть свое замешательство: опальный сын Генриха теперь вдруг стал вторым лицом в королевстве и на время отсутствия Ричарда превращался в фактического повелителя Англии. Но что архиепископ Кентерберийский делает в Нормандии, да еще с такой скромной свитой? Непонятно…

Гунтер, соскучившись от пространных и местами совсем непонятных приезжему речей сэра Мишеля, принялся разглядывать поднимавшиеся совсем рядом высокие стены крепости Руан и довольно крупный порт, видневшийся ниже по течению реки. Гавань была забита галерами и торговыми судами, название которых германец позабыл – широкие, вместительные парусные корабли с высокими носовыми и кормовыми палубами. Сквозь лес мачт и такелажа с трудом можно разглядеть песчаный берег, по которому, подобно муравьям, сновало множество людей, громоздились непонятные серые тюки, пузатые бочки, огромные деревянные коробы. Прежде Гунтер видел гавань этого Руана только с высоты, пролетая над ней утром тринадцатого августа.

Отряд как раз успел прибыть к отправлению очередного парома. Спешившись, люди ввели лошадей в поводу на палубу, сложенную из огромных широких бревен, где без труда могло разместиться несколько больших подвод. Принадлежащие Годфри и его свите кони, должно быть, попривыкли уже к переправам и без страха взошли на паром, но никогда в жизни не ступавшие на такую зыбкую почву лошади сэра Мишеля и Гунтера поначалу заартачились. Многих трудов стоило сэру Мишелю успокоить своего скакуна, а заодно и Гунтерова, потому что оруженосец сердитыми окриками только еще больше напугал животное.

Наконец был дан знак к отправлению, и перевозчик подхлестнул могучую холеную лошадь, крутившую широкое колесо, приводившее паром в движение.

Сэр Мишель, усевшись у самого края палубы и прислонясь спиной к фальшборту, задумчиво смотрел на медленно удаляющийся под натужный скрип колеса берег. Понемногу клонящееся к западу солнце горячо пригревало ему голову, легкий речной ветерок шевелил волосы, но в мыслях сэр Мишель сейчас был в темном ноябрьском лесу, под холодным нескончаемым дождем, с пульсирующей болью в боку – лицом к лицу с Ричардом Львиное Сердце, неожиданно нагнавшим короля Генриха на его пути к своему последнему пристанищу.

Потом в памяти всплыли низкое студенистое небо, быстро летящие клочки сизых облаков, пронизывающий ветер и сгорбленная фигура короля, из последних сил державшегося в седле перед своим сыном, зачитывающим равнодушно-скучающим тоном список вассалов, предавших своего сюзерена… Дальше – семь суток, слившихся в один тяжкий нескончаемый день, когда жизнь тягучими каплями неумолимо исходила из старого короля; глухое ожесточенное горе, тяготевшее над Годфри, Уильямом Маршаллом и Мишелем, сидевшими втроем за липким от пролитого вина столом; холодное прикосновение меча к плечу и слова графа Клиффорда: «Посвящаю тебя не я, а он… Я лишь исполняю его волю».

Да, раз впутавшись в сложнейшие переплетения судеб сильных мира сего, невероятно сложно выбраться из них, а понять и вовсе немыслимо…

Наконец круглые бревна парома мягко ткнулись в песчаный берег, гладко вылизанный мелкими волнами речного прибоя, и епископ Кентерберийский со своей свитой и сэром Мишелем с оруженосцем двинулся к Руанской крепости.

Запрокинув голову, Гунтер разглядывал суровые неприступные крепостные стены. В сравнении с Аржантаном Руан выглядел куда более солидно, а Фармер теперь и вовсе мыслился укрепленным сарайчиком. Высота мощных каменных стен была не меньше, по мнению Гунтера, метров пятнадцати, в сером граните пробито множество узких бойниц, ворота укреплены двумя башнями, а на мосту, перекинутом через глубокий, заполненный мутной цветущей водой, ров, околачивались господа в кольчугах и при копьях. Надо полагать, городская стража.

– Ну вот, почти приехали, – сказал Годфри своим попутчикам. – Лорд Вустер, пожалуйста, сообщите страже…

«Так, – подумал Гунтер, – вот интересно, сколько в его свите лордов, графов и других принцев с виконтами? Какая досада, что эти люди не представились сразу! Совершенно не знаю, как следует вести себя в подобном обществе! Придется изображать скромного слугу и молчать, пусть рыцарь треплется за обоих…»

Сэр Мишель словно подслушал мысли оруженосца, приблизился к нему и тихо проговорил:

– Ты чего робеешь? Они все такие же дворяне, как и мы. А Годфри – замечательный человек, хотя и архиепископ…

– Лучше скажи, сколько придется выложить за въезд в Руан, – сменил тему Гунтер, твердо помнивший просьбу барона Александра не тратить слишком много и попусту. Позавчерашняя попойка в счет не шла… – Подожди, – усмехнулся рыцарь. – Похоже, сегодня нам не придется тратиться.

В это время на мосту в город происходили любопытные вещи. Сэр Мишель и Гунтер не услышали, что именно говорил страже лорд Вустер, но буквально сразу несколько блюстителей кинулись к рассевшимся у края моста коробейникам, погнав их прочь, а к лошади Годфри подбежал человек, заметно пьяный, пока еще твердо державшийся на ногах, но уже туго соображавший.

– Сэр, – икнув, браво прокричал сей субъект. – Тот рыцарь сказал, будто вы лондонский архиепископ… Выходит, мне нужно пропустить вас без пошлины?

– И еще доплатить, – проворчал сэр Мишель. Свитские посмотрели на Фармера неодобрительно, а Годфри фыркнул. Выдержав многозначительную паузу, он посмотрел на стражника и, вынув из кожаной сумки на поясе пергаментный свиток довольно внушительного вида, протянул ее.

– Тебе знакома королевская печать или ты не знаешь, что это такое?

– Не видел, – признался стражник, мучительно сдерживая рвущуюся наружу отрыжку. – Но, если посмотрю, узнаю.

Тут уж даже строгие спутники графа Клиффорда позволили себе сдержанно рассмеяться, покашливая и окидывая незадачливого стража надменно-любопытными взглядами.

Довольно долго блюститель рассматривал бумагу – что характерно, держа ее вверх ногами – потом, почтительно прикрыв рот рукавом, все-таки рыгнул, и вернул манускрипт Годфри со словами:

– Не извольте гневаться, ваше при… пре… освященство…

После чего развернулся на каблуках и, громко топая по доскам моста, кинулся к своим, выкрикивая точно глашатай на башне замка городского правителя:

– Дорогу архиепископу Кентерберийскому! Именем короля! Роже, дубина, беги к господину коннетаблю, доложись! И быстрее! Дорогу архиепископу…

Сэр Мишель довольно улыбнулся Гунтеру и сказал:

– Я же говорил – ничего платить не надо!

«Везде одно и то же, – вздохнул про себя Гунтер. – Пьяные в лежку часовые, бесплатный проезд только потому, что у тебя в знакомых важная шишка… Порядки почти как у нас».

Годфри вместе со свитой, в которую теперь негласно входили сэр Мишель с оруженосцем, проследовал по мосту, сопровождаемый туповато-восторженными взглядами стражи и столпившихся неподалеку простолюдинов, уже каким-то таинственным образом прослышавших, какая честь оказана славному городу Руану. Когда проезжали тоннель, образованный стенами башен и надвратным укреплением, Годфри глянул на сэра Мишеля, по-прежнему ехавшего рядом, и сказал:

– Мишель, я завтра утром отплываю в Англию. Если хочешь, приходи поговорить до заката. Мы расположимся в доме руанского епископа. Или, если тебе негде остановиться, едем с нами.

Рыцарь, не раздумывая, ответил:

– Милорд, у нас есть некоторые дела в городе, но, как только будет возможность, я обязательно навещу вас сегодня. Кстати, милорд, если вас назначили архиепископом, то наверняка вы должны знать о посланиях короля Иерусалимского Гвидо в Англию и королевским наместникам в Нормандии и Аквитании…

– Вот как? – Годфри изумленно поднял брови. – Я знаю кое-что о предостережениях Гвидо, но ты-то каким образом проведал об этой истории?

– Давайте поговорим вечером, сэр, – сказал сэр Мишель. – Может быть, сейчас я сумею узнать немного побольше и потом доложу вам.

– Хорошо, – кивнул новоявленный архиепископ. – Жду вечером. Годфри вместе со свитой двинулся прямо по улице, а Мишель, окликнув Гунтера, махнул рукой направо.

– Если Понтий собирается в Англию, то искать его надо в порту. Согласен?

– Согласен, – ответил Гунтер. – А как на предмет чего-нибудь пожевать и выпить?

– Выпить? – задумался сэр Мишель. На лице его явственно отразилась борьба с искушением.

Спустя совсем немного времени рыцарь просиял:

– В гавани должны быть трактиры! Там и подкрепимся. А вечером, если придется, Годфри угостит нас хорошим вином!

* * *

– Это бесполезно, – вздохнул сэр Мишель. – Мы никогда никого здесь не найдем. Я бы выпил доброго эля, а ты?

Рыцарь вместе с оруженосцем стояли на пристани, держа лошадей под уздцы, и тоскливо озирали невероятную сутолоку, царившую в порту. Руан был самым крупным портом, связывавшим владения английской короны на континенте с островом, а теперь вдобавок служил еще и главным пунктом, из которого отправлялись грузы на юг, в Марсель и Сицилию, крестоносному воинству короля Ричарда. Если большинство припасов, подготовленных в Англии для армии, переправлялись из Дувра, то в Руан стекался поток продовольствия, оружия и ценностей со всей Нормандии, севера Франции и части Аквитании. Соответственно и неразбериха стояла неимоверная. А тут еще корабли с ополчениями норвежцев, датчан и шведов зачастую останавливались в руанском порту на отдых и северные молодцы добавляли в беспокойную жизнь города свой норманнский колорит – больше половины драк и пьяных выходок было на совести славных крестоносцев из полуночных стран…

Король Ричард требовал, чтобы флот и армия были полностью обеспечены всем необходимым, и уже сейчас богатства, сосредоточенные на флоте английского короля, давали ему возможность оплачивать колоссальное войско, сосредоточивавшееся на юге Европы и готовое по первому приказу короля-рыцаря двинуться к берегам Палестины. Вот и опустошались богатейшие земли Анжуйского графства, выбивалась церковная десятина, а, как помнил Гунтер, кардинал Иоанн из Ананьи собрал с Лиможской и Пуатевинской епархий денег больше, чем они могли стоить…

– Как ты думаешь, кто здесь главный? – Гунтер решил прибегнуть к логике. – В порту, я имею в виду?

Сэр Мишель задумался, несколько отрешенно взирая, как на борту стоявшей возле деревянного причала галеры двое господ, явно северян, ругались на чем свет стоит из-за какого-то якобы не вовремя возвращенного долга. Вслушиваться особо было неинтересно, но множество ярких и запоминающихся оборотов речи привлекали свой новизной и необычностью внимание рыцаря.

– Главный?.. – Сэр Мишель с трудом оторвался от созерцания выяснения отношений между северянами, грозившего перерасти в драку на ножах. – Капитан порта, наверное…

– Кто дает разрешение на выезд в Англию или такого разрешения у вас не положено?

– Откуда я знаю? – развел руками рыцарь. – Когда года полтора назад я ездил в Уэльс, на турнир, который устраивал Овейн Гуиннедский, никакого разрешения не нужно было. Просто сел на корабль и поплыл!

– Тогда, – Гунтер потер лоб тыльной стороной ладони, соображая, каким еще способом можно отыскать этого проклятого Понтия, – тогда давай спросим, когда уходил последний корабль в Англию. Понтий опережал нас не меньше, чем на сутки, и, если уехал, а не остался в городе, то, глядишь, кто-нибудь его запомнил.

Мимо рыцаря протолкалась пара каких-то мрачных личностей, облаченных в совершеннейшие рубища и тащивших по увесистому тюку. Судя по всему, эти люди работали в гавани на погрузке. Оба согнулись чуть ли не пополам под тяжестью тюков, на перемазанных, темных от загара лицах застыло выражение равнодушной тупости, и они сильно смахивали на двух заморенных осликов, нагруженных поклажей. Сэр Мишель, мигом ухватив мысль оруженосца, словил одного за рукав, так что работник пошатнулся, с трудом удерживая равновесие, и вопросил:

– Эй, ты, какой корабль недавно ушел в Дувр?

Выражение лица человека тускло осветилось вниманием и всесогласием, которое свойственно самым низшим кастам общества при разговоре с благородными.

– Корабль?.. А как же, корабль… Судно. Ушло. В Дувр. – Работник ронял слова бесцветным хрипловатым голосом, потихонечку отодвигаясь от рыцаря. Его товарищ продолжал неторопливое движение к галере. – Когда? – рявкнул сэр Мишель, дернув засаленный перелатанный рукав. Гунтер наблюдал за сценой с умилением. Картина маслом: «Рыцарь и простолюдин».

– В Дувр ушло. Как же… Судно. Парусное. Вчера. Не извольте гневаться… – Несчастный говорил все тише и тише, будто собирался упасть в обморок со страху.

Правая ладонь сэра Мишеля непроизвольно сжалась в кулак.

– Название? – учтя манеру собеседника разговаривать, тихо, но угрожающе спросил рыцарь.

– Так оно же сейчас в Дувре, – пролепетал бедняга, явно не понимая, чего от него хочет благородный рыцарь.

– Мишель, пойдем отсюда. – Гунтер потянул рыцаря за плечо, но в этот момент в разговор вмешался второй грузчик, остановившийся поодаль и крикнул:

– Медведь.

Сэр Мишель повернулся к нему:

– Ты кого имеешь в виду, ублюдок?

Названный ублюдком грузчик грустно поморгал глазами на рыцаря и пробормотал:

– «Медведем» корабль назывался, сударь.

Первый добавил:

– Не извольте гневаться…

«Страна идиотов, – мелькнула мысль у Гунтера. – Вот теперь это больше походит на Средневековье, знакомое мне по книгам. Ужас!»

На том разговор с работниками гавани и закончился. Оба потасканных типа понесли свои тюки по сходням на галеру, беспрестанно оглядываясь. Там уже слышались громкие подбадривающие крики, а цветистая ругань перешла в гортанное рычание – северяне все-таки передрались.

Потом рыцарь вместе с оруженосцем толкались по всему порту, выспрашивая о корабле, именовавшемся «Медведь», но ничего путного не добились. Ну да, стоял такой торговый когг, имя хозяина его было Робин Саутем, а постоянно квартировал он в Дувре, возя товары и пассажиров из Англии во Францию. Отплыл вчера вечером, повез груз льна и бочки с вином. Пассажиры были, а какие – никто не помнит. Вот и все.

* * *

Вполне естественно, что бестолковая прогулка по руанской гавани закончилась в мрачноватом и прокопченном трактире с вдохновляющим названием «Голова сарацина». Таковая голова, вырезанная из дерева каким-то умельцем, обладавшим ярким воображением, торчала прямо из вывески, будто охотничий трофей – жутковатые глаза навыкате, ярко-красные губы, обнажающие волчьи клыки, и косматые клочья черной овечьей шерсти, приляпанные на корявый череп. Выражение лица «сарацина» говорило со всей определенностью: «Не надо сюда ходить – обманут, обворуют и отравят!»

Но сэр Мишель, пребывавший в расстройстве чувств от постигшей его неудачи, не глядя, перебросил поводья лошади однорукому старику, прислуживавшему у коновязи, и рассеянно прошествовал в помещение. Шедший позади Гунтер, критически оглядев темный и воняющий соленой рыбой полуподвал с земляным полом и десятком почерневших от времени и чада столов, только глаза воздел в тоске. Это был самый мерзкий кабак из всех, какие пришлось видеть за минувшие с явления дракона Люфтваффе в двенадцатый век дни. Между прочим, упитанные, возмутительно осмелевшие тараканы, шнырявшие по столам, ничуть не отличались от своих собратьев из далекого будущего.

Нельзя сказать, что трактир был забит до отказа – сейчас немногим за полдень и большинство людей занято повседневными делами, но в то же время около половины столов оказались несвободны, за ними сидели в основном люди военные – с полдесятка захудалых и, видимо, очень бедных, рыцарей, какие-то крепкие мужики с откровенно крестьянскими рожами, но в кольчугах и при оружии (Мишель потом объяснил, что это йомены, набранные в войско), да еще несколько очень пьяных, но имевших несомненно уголовный вид, личностей.

Устало рухнув на скамью у одного из свободных столов, сэр Мишель саданул кулаком по крышке стола и воззвал:

– Хозяин!! Пива! Много!

Гунтер и сам был не прочь слегка промочить горло, но для порядка проворчал:

– Опять пьянствовать?

– Разумная необходимость, – вытянув кверху указательный палец, ответил сэр Мишель. – Думаю, пара кружечек нам не повредит. Ты был прав – в этом проклятом городе найти кого-нибудь невозможно…

– Ерунда, – отмахнулся Гунтер. – Сходим к… Кто главный в городе?

– Коннетабль, – пояснил рыцарь, с недоверием оглядывая грязные, покрытые липким слоем жира кружки с пивом, которые пожилой и хмурый хозяин невежливо бухнул на стол. – Но к нему просто так не попадешь. Кто мы такие?..

Гунтер вздохнул:

– Два авантюриста на службе короля Ричарда, это я уже понял. А насчет «не попадешь» – это ты зря. Во-первых, у нас бумага от господина д’Эмери, во-вторых, ты знаком с самим архиепископом Кентерберийским. Если что – он поможет. Сходим к коннетаблю, объясним, если он не знает о случившемся, пусть поднимает городскую стражу. Найдут нам Понтия в два счета!

– Посмотрим, – поморщился сэр Мишель, сбивая щелчком крупного таракана, взобравшегося на край кружки и, воинственно шевеля усищами, оглядывавшего оккупированную территорию. – У меня один вопрос – каким образом Годфри вдруг стал архиепископом? Невероятно! Ричард его терпеть не может, особенно после истории со старым королем Генрихом. Кажется, я тебе рассказывал? Или нет… Годфри больше года провел в ссылке, в графстве Анжуйском, а теперь… Чудеса, да и только.

– Вечером узнаем, – лениво протянул германец и, наконец решившись, отхлебнул пива. Приложился он к кружке только когда убедился, что в ней ничего не плавало, а боевой таракан позорно ретировался с поля сражения. Пиво оказалось на редкость кислым и вдобавок изрядно разбавленным.

Некоторое время рыцарь и оруженосец сидели в молчании, и Гунтер от скуки начал изучать прочих посетителей «Головы сарацина». Местные жулики особого внимания не привлекали – подобных личностей полно во все времена, что в Нормандии, что в Германии. А вот рыцари за столом напротив представляли собой исключительно любопытную картину.

Четверо доблестных сэров, уже вдрызг пьяных, явно не принадлежали к лучшим семьям Европы. Если судить по обрывкам речи, доносившимся до Гунтера и сэра Мишеля, они были французы или нормандцы. У каждого на изношенной одежде красовался знак Креста – это молчаливо свидетельствовало о том, что рыцари собираются в Святую Землю, но у них явно не хватает денег, чтоб доехать хотя бы до Анжера. Были все они немолодыми и, мягко говоря, потертыми, а у одного кольчуга находилась в еще более плачевном состоянии, нежели у сэра Мишеля в день его встречи с Гунтером.

Вскоре самый потрепанный из четверых рыцарь, перебив своего приятеля, заговорил так громко, что германец и сэр Мишель могли слышать каждое его слово:

– Вот и я говорю, сэр де Брес, сарацин надо душить всех до единого! Я сам был в Иерусалиме два года назад и едва сумел внести за себя выкуп! Проклятый Саладин потребовал платы за свободу каждого христианина! Говорят, башня Давида ломилась от золота, а сам Саладин, ходили слухи, сидел на горе монет и бесчестил непорочных христианских дев!

– Теперь, надеюсь, наши славные короли… ик!.. – подхватил сэр в драном госпитальерском плаще, – сумеют показать Саладину остроту христианских мечей! А правда, будто у Саладина растут хвост и бараньи рога? Вы ведь его видели в Иерусалиме, сэр де Варнон?…

Помятый де Варнон немного подумал, огладил взъерошенную черную бородищу и размашисто кивнул:

– Растут, растут! Во-о-от такие!

Он развел руками, пытаясь показать размах рогов султана Саладина. Гунтер подумал, что в таком виде султану было бы сложно войти в Иерусалимские ворота, ничего своими рогами не задев.

Далее последовали интересные, но с практической точки зрения абсолютно невероятные байки о сарацинах, приближенных Саладина и самом султане Египетском. Выяснилось немало занимательного: плененных христианских рыцарей сарацины обычно съедали, предварительно зажарив, но прежде учиняли над несчастными сэрами содомское непотребство, дабы лишить их чести; христианские девицы обычно отправлялись в гарем Саладина, где таковых, если верить сэру де Варнону, было уже около сотни тысяч….

«Силен Саладин, – подумал с усмешкой Гунтер. – Сто тысяч девиц… Если по одной в день – как раз… э… ну да, на двести семьдесят пять лет хватит. Или ему помогают? Не зря же рога имеются…»

Сэр Мишель слушал россказни рыцаря, затаив дыхание. Представить все это было трудно, но поскольку речь держал благородный сэр, приходилось верить ему на слово. Неожиданно русло беседы за соседним столом резко изменилось, так как сэр, прозванный Гунтером «госпитальером», вдруг поднялся, пошатываясь, поднял кружку и провозгласил:

– Я…. желаю вы… выпить… за нашего от… осту…. отсусвующего (он так и не сумел правильно выговорить это слово) друга! За сэра Понтия из славной Ломбардии!

Сэр Мишель замер, а Гунтер едва не съехал под стол. После рыцарь дернулся, намереваясь сразу кинуться к загулявшим дворянам и устроить им допрос с пристрастием, но германец, вовремя заметив порыв рыцаря, решил перехватить инициативу. Гунтер положил руку на плечо сэра Мишеля, усадил его обратно и зашипел:

– Давай-ка сейчас я все сделаю сам. Начнется драка – тогда действуй.

Сэр Мишель недоверчиво глянул на оруженосца, но тем не менее прислушался к его словам и присел на краешек скамьи. На всякий случай рука его легла на рукоять меча.

«Надо давать Джонни больше свободы, – решил рыцарь. – Если все время я буду говорить, он ничему не научится. Посмотрим, что он придумал…»

Гунтер по привычке одернул свою новую куртку, строевым шагом подошел к продолжавшим трепаться ни о чем дворянам и тронул за руку сэра, предложившего тост за Понтия.

– Простите, сударь, что отвлекаю вас. – «Госпитальер» поднял на Гунтера пьяный блуждающий взгляд и изобразил на лице презрение. Видимо, принял германца за простолюдина. Чего только спьяну не покажется… – Я слышал, что вы пили здоровье одного моего друга, которого я давно ищу. За господина Понтия Ломбардского…

– Это что еще за быдло и почему оно смеет с нами р-разговаривать?! – угрожающе спросил незнакомый рыцарь, бухнув кулаком по столу и угодив прямо в блюдо с обглоданными бараньими ребрышками, которые, подскочив вверх, веером разлетелись по столу. Гунтер выдавил лучезарную улыбку и спокойно представился:

– Барон Райхерт. Из Германии. Вы тоже знакомы с моим другом Понтием?

– Баро-он… – обрадованно протянул сэр. – Простите, сударь. – Тут рыцарь повернулся к своим и доверительно сообщил: – Он не быдло, поняли?

Сэры дружно кивнули, сбрасывая на пол мешавшие им кости. «Госпитальер» опять воззрился на германца и предложил:

– Выпьете? С нами, я имею в виду?

– Тороплюсь, – с деланным сожалением развел руками Гунтер. – Так, может, вы недавно встречались с моим другом Понтием? И знаете, где я могу его найти? Мне надо…э… отдать небольшой долг.

Сэр глубоко и надолго задумался, так, что Гунтер начал опасаться, не уснул ли тот, потом, наконец сообразив, что именно от него хотят, огорченно поцокал языком и проговорил:

– Так он уехал! Вчера еще! Такой милый человек – и уехал! Я с ним… – Далее речь рыцаря была обращена ко всем: – Воевал с сарацинами. Давно. А он меня помнит! Хороший человек Понтий. Денег вот одолжил по старой дружбе. Давайте еще раз выпьем за него! Эй там, вина!

«Понятно, – усмехнулся про себя германец. – Пропивают Понтиевы денежки. Невероятно, но у этого скота еще есть друзья… Впрочем – скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».

– Куда уехал-то? – Гунтер ненавязчиво напомнил о своем существовании рыцарям, сосредоточенно высасывающим со дна давно уже не существующие там последние капли пива. – Где сейчас сэр Понтий?

– В… Англии, – рыгнул «госпитальер». – Вчера уплыл. На корабле. Как его… «Медведь». И чего Понтия в Англию эту понесло?

Гунтер, не прощаясь, развернулся, подошел к сэру Мишелю и кивком указал на дверь:

– Пошли отсюда. Вот повезло, так повезло – узнали про нашего дружка из Ломбардии. Уехал он. В Англию!

Сэр Мишель невольно чертыхнулся, но тут же осенил себя крестом. Все, теперь не догнать. Или придется самим ехать в Лондон. Если Понтий действительно связан с исмаилитами, то он наверняка направляется именно туда. Принц Джон сейчас должен находиться в столице королевства. Если охота идет на брата короля, значит, и Понтий должен ошиваться неподалеку.

Рыцарь с оруженосцем выбрались из мрачного трактира, от расстройства забыв даже заплатить за пиво. Хозяин и ухом не повел. А рыцари – друзья Понтия – вообще не обратили внимания на внезапное исчезновение «барона из Германии» и продолжили накачиваться пивом да обсуждать размеры Саладиновых рогов и прочих его достоинств.

– Что делать будем? – осведомился Гунтер у сэра Мишеля. – Отправимся обратно к бейлифу, доложимся? Или как?

Рыцарь забрался в седло, подождал, пока Гунтер тоже вскарабкается на лошадь, и тихо сказал:

– Ну нет! Обратно мы не поедем. В Англию, говоришь, уплыл?.. – Мишель победоносно взглянул на германца. – Слушай! Годфри едет в Лондон! Ведь можно напроситься к нему! Только представь – мы в свите самого архиепископа Кентерберийского!

– Пускай сначала твой Годфри согласится, – заметил Гунтер. – Все-таки он важная особа, а мы…

– Вечером поедем к нему, – тоном, не терпящим сомнений сказал сэр Мишель, – и попытаемся уговорить. К тому же мне не терпится услышать его собственную историю. А сейчас давай к оружейникам. Рыцарь я или нет?

«Нет, – хотел было честно ответить Гунтер, но благоразумно промолчал. – Рыцари все исключительно благородные, служат Даме сердца, дают всякие возвышенные обеты, ищут Чашу Святого Грааля и сражаются с неверными. А мы дурью маемся».

И двое искателей приключений двинулись вперед по узким извилистым улочкам Руана, направляясь к центру города, где, как предполагал Мишель, находились оружейные лавки.

* * *

Покупка военного снаряжения, по мнению сэра Мишеля, была делом серьезным и подойти к ней следовало со всем возможным тщанием. Оружие для рыцаря – вещь первейшая по необходимости. Именно поэтому лавка оружейника с норманно-французским именем Ингольв Комбур была перевернута вверх дном.

Двухэтажный дом мэтра Комбура примостился у самой стены Руанского замка, задней стороной примыкая к каменной кладке, а фасадом выходя на улицу Святого Отмара. На фасаде дома, над дверью висела вычурная кованая вывеска, извещавшая проходящих мимо, что оружейник Комбур продает любое оружие и доспехи. Сразу за воротами располагался небольшой вытоптанный двор с колодцем, пара хозяйственных пристроек и небольшая кузня, из приоткрытой двери которой доносился мерный перестук молотков, а из трубы валил густой дым. Первый этаж дома представлял собой широкий зал, на стенах которого были развешаны самые разнообразные мечи, кинжалы и прочие кольчуги с поножами. Гунтер вначале удивился отсутствию тяжелых доспехов, в которые человек заковывался с ног до головы, но потом вспомнил, что подобные жуткие сооружения относятся к куда более поздним временам и носить их будут лет сто – сто пятьдесят спустя. А последние два десятилетия славного двенадцатого века благородные рыцари не таскали на себе ничего тяжелее кованого нагрудника или длинной, до колена, кольчуги.

Хозяин встретил сэра Мишеля с оруженосцем почтительно, но с достоинством, прекрасно зная, что ни один дворянин не станет обращаться с хорошим оружейником, как с обычным смердом. У господина Комбура встречались покупатели куда солиднее, чем сын безвестного нормандского барона. Даже сам руанский коннетабль и рыцари ордена Храма заглядывали…

Сэр Мишель загонял хозяина и подмастерьев вусмерть. Дело было в том, что рыцарь твердо вознамерился приодеть Гунтера, до сего дня категорически отказывавшегося таскать на себе железо и надеявшегося исключительно на более удобное огнестрельное оружие. По пути к лавке сэр Мишель попробовал сызнова уговорить германца, мотивируя свои слова о необходимости покупки ему кольчуги тем, что автомат не сумеет спасти от кинжала или арбалетной стрелы. Гунтер продолжал упираться. Тогда сэр Мишель реализовал свои права сюзерена, а говоря попросту, рявкнул: «Делай, что говорю! Кто здесь главный?»

Гунтер смирился и сейчас с тоскливым выражением на лице наблюдал, как взмокший господин Комбур и двое его помощников выносили во двор десятки мечей, кинжалов, раскладывали на расстеленной прямо на земле парусине кольчуги, а сэр Мишель придирчиво рассматривал предложенные оружейником шлемы, расхаживая по двору, заложив руки за спину и недовольно покусывая усы.

Покупатели перешли во двор, когда рыцарь решил, что в лавке слишком темно и поэтому рассмотреть все подробно не получится. И потом, ведь каждую покупку нужно проверить на самом себе, покрутить в руках, пробежаться в кольчуге, примериваясь, не жмет ли где или не болтается. Наконец Гунтер остановил свой выбор на короткой, чуть выше колена кольчатой броне из светлого металла – она была достаточно легкой, не больше килограммов двенадцати, кольца мелкие, половина из которых были изначально цельными, остальные же намертво заклепаны. Немного сжимало под мышками, но, когда германец пожаловался на неудобство, мэтр Комбур немедленно принес необходимые инструменты и поправил все на месте, подогнав кольчугу под размер покупателя.

В общей сложности, были куплены следующие вещи: сэру Мишелю достался окованный деревянный щит, пока что без изображения надлежащего герба (решили потом сходить к красильщику), шлем, кольчужные чулки на ноги и наручь на правое предплечье. Рыцарь объяснил германцу, что левую наручь покупать смысла не имеет, так как рука прикрыта щитом. Гунтер получил кольчугу, шлем, почти такой же, как у сэра Мишеля, поясной прямой нож и простенький меч. Именно из-за него и произошла небольшая размолвка с рыцарем.

– Зачем? – тихо, чтоб не расслышал хозяин, шипел Гунтер. – Что я с ним буду делать? Совершенно не умею обращаться с мечом! Еще порежусь…

– Носи! – ворчал рыцарь. – Неприлично быть без меча, понимаешь? У всех оруженосцы как оруженосцы, с мечами, а у меня что? Он тебе мешает или как?

– Конечно! – сопротивлялся изо всех сил Гунтер. – Ходить мешает, цепляется за все! Мне вполне хватит кинжала.

– Сказал – носи! А драться на мечах я тебя научу. Потом как-нибудь, захочешь ты этого или нет.

– Воображаю, – пробормотал германец. – Если обучение закончится для меня могилой, буду считать, что крупно повезло. Хоть не останусь калекой без рук и без ног…

Единственное, что Гунтеру понравилось – это шлемы. Они, правда, больше напоминали ведра с прорезями и позолоченными накладками, но, по словам рыцаря, могли хорошо защитить от удара по голове. Шлемы не были столь вычурными и сложными, как у рыцарей века четырнадцатого. Забрало вовсе отсутствовало, лишь в лицевой части имелись прорези для глаз длиной с указательный палец и шириной сантиметра полтора, да несколько отверстий для дыхания. Поверху шел золотистый обод, а смотровые прорези и ребро спереди украшала накладка в виде позолоченного креста. Смотрелось неплохо.

– Глухой шлем, – бормотал сэр Мишель, рассматривая свое приобретение. – Жаль, не выложен ничем изнутри, придется подшлемник покупать или кольчужное оголовье…

Действительно, Гунтер, примерив свою «каску», убедился, что носить ее крайне неудобно без мягкой шапочки. Выход нашелся сразу – германец бросился к заводной лошади, раскопал в одном из вьюков кожаный летный шлем, надел, закрепил застежки и уже тогда водрузил поверх покупку, больше напоминавшую ему огромную консервную банку.

Шлем сидел плотно, разве что германец ощущал себя будто в танке надетом на голову. Обзор был небольшой – только впереди себя и немножко с боков.

Вдруг из глаз Гунтера посыпались искры, и было такое впечатление, будто он оказался в огромном колоколе, по которому ударили чем-то тяжелым. Германец от неожиданности сел прямо на землю. В смотровых прорезях шлема появилось улыбающееся лицо сэра Мишеля.

– Ты чего испугался? Я просто хотел проверить, крепкий ли…

Гунтер двумя руками стащил шлем и поставил рядом. По счастью, меховые наушники летного шлема смягчили удар.

– Великолепно, – сказал он, неприлично ругнувшись. – Ты бы хоть предупредил, что бить будешь.

– В бою тебя никто не предупредит, – авторитетно отозвался сэр Мишель. Германец, увидев, чем рыцарь проверял на прочность его шлем, обомлел. В руках Фармер держал боевой топор на длинной рукояти. Хорошо хоть обухом саданул, а не острием…

– Все, хозяин! – Сэр Мишель повернулся к стоявшему рядом и бесстрастно взирающему на двух молодых дворян Комбуру. – Мы берем это. Сколько?

– Двенадцать фунтов, судари мои, – ответил оружейник, мгновенно согнав с лица сэра Мишеля улыбку этим словами.

– За что? – выпучил глаза рыцарь. – Да за двенадцать фунтов я куплю весь Руан и еще на пиво останется! Шесть!

– Идите покупайте Руан и заходите попозже, сударь, – невозмутимо пожал плечами мэтр Комбур. – Я никогда не торгуюсь, шевалье. Все выбранное вами стоит этих денег. Моя торговля известна в городе как одна из лучших. Я не продаю плохого оружия. Не нравится цена – не берите.

– Двенадцать фунтов, двенадцать фунтов, – повторял сэр Мишель, угрюмо глядя на Гунтера. Тот только обрадовался:

– Вот и прекрасно! Верни меч, я сниму кольчугу да и без шлема мне можно обойтись.

– Никогда! – вдруг рявкнул рыцарь. – Плати, слышишь? А я отойду, видеть не могу это разорение…

Гунтер решил, что сейчас лучше послушаться. Рыцарь выглядел разозленным, но отступаться не желал. Весь вопрос только, как перевести фунты английского короля в венецианские золотые цехины, выданные бароном Александром. Совершенно непонятно… Гунтер просто протянул набитый золотом кошелек оружейнику и сообщил с великодушным видом:

– Отсчитайте, сколько нужно…

Считать пришлось долго. Обратно к германцу кошелек вернулся опустошенным на три четверти, а хозяин, упрятав деньги, куртуазно поклонился:

– Спасибо, сударь. Вы, часом, не в Святую ли Землю направляетесь?

– Именно, – подтвердил германец, не желая вдаваться в подробности. – Рога Саладину пообломать…

Собрав ненужные сейчас железки в мешок и водрузив его на заводную лошадь, которая, возмущенно прижав уши, подогнула задние ноги – дескать, сколько можно навьючивать всякой дребедени на бедное животное! Гунтер вместе с рыцарем покинули двор немногословного оружейника, не забывшего, однако, пожелать благородным господам удачи и побед.

– Куда теперь? – спросил германец. Чувствовал он себя немножко необычно. И казалось, что все смотрят на него с удивлением – человек в кольчуге? Наваждение, однако, быстро исчезло – на самом деле парочка вооруженных дворян выглядела самым заурядным образом. Тем более что в Руане, похоже, военных было больше, чем ремесленников и прочих городских жителей.

– Сначала к красильщику, – определил сэр Мишель. – Щит расписать. Потом к шорнику – тебе пояс нужен. Кольчуга без ремня – неудобно и, кроме того, перевязь для меча требуется. А потом – к Годфри, в дом епископа. Ужинать…

– Суматошный денек, – проворчал Гунтер. – А Понтий наш сидит в лондонском пабе и жрет «Гиннес»…

– Чего жрет? – не понял сэр Мишель, оборачиваясь к оруженосцу. – Как ты сказал?

– Пиво так называется, – усмехнулся Гунтер. – Ирландское. У нас в Берлине его продавали до войны. Хорошее пиво.

Рыцарь ненадолго задумался над словами своего необычного оруженосца, и, в конце концов, вымолвил:

– Пиво оно и есть пиво. Даже в Ирландии. И никак не называется. А вот в Ирландии сидр гонят хороший, это правда…

* * *

Его высокопреосвященство архиепископ Кентерберийский Годфри, еще известный под именем графа Клиффорда, действительно остановился в доме епископа Руанского Гильома. Дом располагался в самом центре города, возле собора Пресвятой Девы Руанской, и, хотя был одним из самых красивых и крупных зданий в городе, все равно терялся в тени громадного храма выстроенного из темного камня. У себя Гунтер, конечно, видал церкви и покрупнее, но для конца двенадцатого века здание собора было весьма внушительным сооружением.

Выехав на площадь перед собором, сэр Мишель и германец оказались средь беспорядочной базарной сутолоки и поняли, что напрямик к указанному каким-то горожанином епископскому дому подъехать невозможно. Жизнь на площади кипела – пестрели многочисленные ряды лавок, теснились повозки, некоторые торговцы разложили свои товары прямо на земле. И все кричали, наперебой расхваливая свой товар и ожесточенно выторговывая лишнюю монетку. Продавалось здесь все – от живых куриц и белоснежных откормленных гусей в плетеных лыковых клетках до золотых египетских украшений и помянутого сэром Мишелем ирландского сидра. Правда, купцы здесь были довольно низкого пошиба, все больше случайные люди, получившие неожиданную возможность приторговать, или желавшие сбыть ворованное. Все солидные ремесленники, имеющие вес в городе, обычно содержали собственные лавки на улицах, окружавших площадь, на первых этажах своих домов, и не унижались, выставляя на продажу свои товары на уличных лотках и нахально цепляясь за кошельки прохожих. Дело шло к вечеру, и народу стало поменьше, по сравнению с утренними часами, но все равно было очень шумно и людно.

Мишель направил свою лошадь по краю площади, в объезд рынка, мимо зданий, принадлежащих богатым цехам. Их отличали эмблемы самых крупных и состоятельных гильдий города, и на цветных знаменах красовались изображения то подковы, то скрещенных мечей или кораблей, то ткацкого челнока.

«Чем ты был недоволен? – спрашивал себя Гунтер. – Вполне нормальное Средневековье. Как на картинке – крупный торговый город… О, гляньте, даже преступники имеются».

– Мишель, кого это так? – спросил германец, указывая взглядом на троих бородатых людей, прикрученных к каменным колодкам на небольшом возвышении, находившемся ближе к краю площади. Вокруг этого места – видимо, исполнявшего роль подобия позорного столба – прогуливались несколько праздных стражников.

Рыцарь оценивающе взглянул на наказанных злодеев, не имевших, впрочем, излишне покаянного вида, подумал и ответил:

– По-моему, это купцы, уличенные в бесчестной торговле. А может, я ошибаюсь… Видишь, у них над головами доска? Там все написано.

Гунтер не стал дальше интересоваться судьбою попавшихся мошенников. Лошади уже подошли к воротам епископского дома, которые, само собой, охранялись статуями святых апостолов Петра и Павла, на чьих каменных лицах читалась недовольство всем миром, отягощенное вселенской тоской; еще там слонялись с полдесятка вполне живых и даже не пьяных блюстителей порядка с гербом графства на туниках. Осмотрев с высоты своего положения стражу, сэр Мишель принял подобающий сурово-надменный вид и небрежно сообщил:

– Шевалье де Фармер с оруженосцем к его святейшеству архиепископу Кентерберийскому Годфри. По личному приглашению.

Старший внимательно осмотрел сэра Мишеля, шагнул вперед, слегка поклонился и произнес:

– Как же, ваша милость, слышали. Только пущать никого не велено. Господин Годфри и епископ Гильом в соборе, вечерю служат. Подождите, сударь, или туда пойдите. Лошадок можете оставить, присмотрим…

– На вечéре, так на вечере, – кивнул сэр Мишель. – Пошли, Джонни.

Когда лошади были привязаны к коновязи у ворот епископа, они вдвоем прошли к собору, поднялись по ступенькам мимо монахов и нищих, занимавшихся одним делом – первые требовали пожертвований в пользу Святой Матери Церкви и крестового воинства, вторые – исключительно для себя лично. Гунтер принципиально не подал ни тем, ни другим – и так за день потрачено денег больше, чем зарабатывает какой-нибудь ремесленник за год. Красильщик, например, взявшись изобразить на щите сэра Мишеля герб Фармеров, стребовал четыре монеты серебром… И то заказ будет готов лишь завтра на рассвете.

Церковная обстановка мало изменилась за семь с половиной столетий, это Гунтер понял сразу, едва лишь они с Мишелем вошли под арку и их окутала пахнущая благовониями полутьма. Вперед, к алтарю, протискиваться пришлось бы долго, благо народу собралось преизрядно, поэтому сэр Мишель остановился неподалеку от входа. Видимо, горожане, прознавшие, что мессу будут служить как высший духовный пастырь Руана, так и глава церкви всего Английского королевства, явились не только на службу, но и с целью поглазеть на неожиданного гостя.

Сэр Мишель, моментально включившийся в общее действо, был занят лишь молитвами, а Гунтер, слишком заинтригованный происходящим, начал осматриваться. Все почти как в старом добром двадцатом веке, разве что скамей нет да освещение, разумеется, не электрическое – кроме падавшего из высоких узких окон сквозь витражи света, еще горело множество свечей в подвешенных на толстых цепях массивных люстрах. Алтарь на взгляд цивилизованного человека был чуток грубоват, но это с лихвой компенсировалось обилием позолоты, красивой утварью и роскошными одеждами священников. Где-то наверху и слева располагался орган – к сожалению, ни его, ни хора не было видно, но зато звук, слегка сипящий, будто простуженный, прекрасно разносился по всему храму.

Священник, стоявший перед алтарем, показался Гунтеру удивительно знакомым. Германец не сразу догадался, что человек в епископском облачении – не кто иной, как Годфри, граф Клиффорд. На самом деле сыну Генриха Плантагенета куда больше шли меч и кольчуга, нежели расшитая золотом сутана. Однако против королевской воли не попрешь – Годфри ведь и раньше, при отце своем Генрихе, был епископом, потом сменив сутану на цепь государственного канцлера. Впрочем, канцлером Годфри был только до смерти Генриха II, потом Ричард отправил своего незаконнорожденного брата в ссылку. Но почему теперь Годфри вдруг вознесся на такие вершины? Гунтер, как и сэр Мишель, очень надеялся выяснить это вечером, после мессы. Вдруг господин архиепископ расскажет?

А вот витражи в церкви были прекрасны… Два длинных, аркообразных окна вытягивались справа и слева от алтаря. На правом красовался покровитель Англии – святой Георгий в лазурном плаще. Всадник увлеченно тыкал копьем в дракона, казавшегося до смешного маленькой и безобидной ящеркой, а красная лошадь драконоборца почему-то косилась на валяющегося у нее под ногами змея с явным сочувствием. Левый витраж представлял изображение архангела Михаила, стоящего в патетической позе и державшего в руках огненный меч.

Внимание Гунтера снова обратилось к алтарю, так как хор закончил гимн «Gloria in exelsis Deo»[10], после чего архиепископ Годфри, подняв обе руки, благословил паству и возгласил:

– Oremus![11]

Храм погрузился в тишину. Все люди опустились на колени, а Гунтер, замешкавшийся и позабывший обычаи Римской Церкви, вдруг остался стоять один среди сотен коленопреклоненных прихожан и, только когда Годфри метнул на него с алтаря недоумевающий взгляд, тоже встал на правое колено.

Люди молились в молчании, и германец мысленно просил Небесный Престол только об одном:

«Господи, дай нам согласия, терпимости и смирения! Господи, спаси и помилуй всех нас, рабов твоих Мишеля и Гунтера, и всех друзей их, короля Ричарда, архиепископа Годфри, барона Александра де Фармер, святого отца Колумбана Ирландского и всех прочих людей, с кем мне довелось повстречаться в этом мире…»

Некоторое время еще играл орган, вскоре Годфри начал читать Коллекту[12], закончив ее словами:

– …Через Господа нашего Иисуса Христа, Сына Твоего, Живущего и Царствующего с Тобой в единстве Духа Святого, Бога, во все веки веков.

– Amen, – отозвался храм. Вечеря была закончена, и сэр Мишель, с трудом вернувшийся из горних высей на землю, сосредоточился, вспомнил о насущном и дернул Гунтера за рукав:

– Пошли к воротам епископского дома. Годфри явится туда…

«Такое впечатление, – подумал Гунтер с сарказмом, – будто здесь бенефис нашей кинозвезды Ольги Чехофф, а мы, как два поклонника, ждем ее выхода и собираемся взять автограф. Надо сходить на рыночную площадь и купить букет. Однако Годфри наверняка не оценит…»

Когда они пробрались через пустеющие к вечеру торговые лавки к воротам дома епископа Гильома и увидели, что лошади вместе с грузом в целости и сохранности, сэр Мишель снова обратился к стражнику:

– Эй, милейший… Годфри, граф Клиффорд, архиепископ Кентербери и всей Англии дома?

Стражник, мужик уже в годах, с седыми усами и шарообразным брюшком, глянул на рыцаря и сказал недовольно:

– Дома он, сударь. Как прикажете доложить о себе?

– Мишель де Фармер, баронет, Джо… Гунтьер де Райхерт, оруженосец.

«Наконец-то! – хихикнул про себя германец. – По-моему, впервые Мишель назвал меня нормальным именем! Прогресс…»

– А-а! – просиял солдат и кинул на своих взгляд, в котором явно читалось: «Это не заговорщики и не злодеи». – Его высокопреосвященство ждет вас. Прошу пожаловать, господа!

Знаком уважения к гостям послужило то, что их лошадей от приворотной коновязи мгновенно перевели во двор, а один из стражей проследовал впереди, показывая дорогу.

Привыкший к «мрачному Средневековью», Гунтер с изумлением не обнаружил в доме епископа ни темных коридоров, ни изможденных слуг или мрачных громил-охранников. Освещенные десятками ярких масляных ламп проходы – кроме тех, где не встречалось окон – были до половины человеческого роста обшиты деревянными резными панелями, а выше, к потолку, затянуты гобеленами с вытканными на них библейскими и военными сценами. Порой навстречу попадались толстые, выглядевшие добродушными монахи с выбритыми на макушке тонзурами, а один раз мимо прошел даже священник в полном облачении…

«Хочу быть епископом! – подумал Гунтер. – Красивый, удобный дом, разве что без электричества. Так это дело поправимое. Раз уж мне позволено переделывать историю, то почему бы не соорудить генератор и лампочки? Зря меня в летном училище по физике шпыняли, что ли?»

Сэр Мишель, Гунтер и страж поднялись на второй этаж, распахнулась дверь покоя, за которой открылась скромная комната, устланная ткаными коврами, со столом мореного дуба и несколькими деревянными жесткими креслами с высокими спинками. В одном из кресел, потягивая вино из серебряного кубка, восседал крупный чернобородый мужчина. Годфри, граф Клиффорд, архиепископ Кентерберийский.

* * *

Сэр Мишель блаженствовал. Плохих вин здесь не подавали, на столе встречались исключительно сладкое анжуйское, белое гиеньское да красное кальвадосское. Из-за отсутствия пива никто, кроме Гунтера, не страдал, потому что германцу не очень нравились ароматизированные напитки, наподобие тех, что готовили греки – некоторые вина откровенно воняли смолой, корицей или гвоздикой. Так что Гунтер, в отличие от на глазах раздувающегося от вина рыцаря, больше налегал на еду, тоже изряднейше приправленную всякими специями и несколько пересоленную.

Его высокопреосвященство архиепископ решил прежде накормить своих гостей, не утруждая разговорами, да и сам предавался греху чревоугодия с видимым наслаждением. Пока Годфри поглощал громадные ломти кабаньего окорока, Гунтер незаметно разглядывал королевского сына и пришел к выводу, что историки были правы: призвание Годфри – война и сражения, а не тихая жизнь священника. Обычно в книгах Плантагенетов описывали крупными и темноволосыми, с широкими скулами и большими, далеко расставленными глазами. Разве что Ричард был блондином. Как и сводные братья, Годфри носил короткую окладистую бороду, и вообще, если вспоминать книжные изображения, более походил на принца Джона.

Наконец архиепископ (между прочим, сейчас облаченный в мирскую одежду) отодвинул блюдо, утер рот рукавом и взглянул на Мишеля.

– Рассказывай, – проговорил Годфри. – Ты меня утром изрядно заинтересовал. Откуда тебе известно про исмаилитов и письма короля Гвидо?

Язык у сэра Мишеля слегка заплетался, но все же он сумел более или менее внятно изложить историю своего поступления на службу к аржантанскому бейлифу, рассказать, как господин д’Эмери собрал рыцарей графства, дав им поручение найти хотя бы следы наемников, и сагу о Понтии Ломбардском, завершенную словами: «…Попросту говоря, в Англию он уехал. Вчера. И нам туда нужно».

– Очень хорошо, – кивнул Годфри. – Не думаю, что вы правы, подозревая христианского рыцаря, но слуги-сарацины наводят на размышления. Нужно в Англию? Я отплываю вместе со свитой завтра утром. Буду очень рад, если ты, Мишель, вместе с оруженосцем отправишься со мной. Однако предупреждаю – по пути могут случиться всякие неожиданности, благо в Лондоне меня не особо ждут. Не опасаешься попасть в подземелья Тауэра?

– Это как? – Сэр Мишель даже немножко протрезвел от неожиданности. – За что?

– За то, что в Дувр ты прибудешь на моем корабле и вместе с архиепископом Кентерберийским, – неожиданно Годфри задал вопрос, по мнению Гунтера, мало относящийся к теме разговора: – Вы, судари мои, слышали о господине Уильяме де Лоншане?

– Конечно, – кивнул рыцарь. – Насколько я знаю, он замещал архиепископа Кентербери и сейчас сидит наместником Ричарда. Если между нами, сэр, то, по-моему, Лоншан удивительный ублюдок. Бароны им очень недовольны.

– А с чего им быть довольными? – Голос Годфри изменился, став жестким и немного злым: – Этот сукин сын разорил страну, не без помощи, конечно, нашего короля. Ричарда можно простить – все-таки он ничего не понимает в управлении государством, а деньги собирает на святое дело возвращения Гроба Господня. Но Лоншан не заслуживает даже малейшего снисхождения. Вас, кстати, интересует, как я стал архиепископом? Вся заслуга принадлежит вдовствующей королеве Элеоноре и все тому же мэтру Лоншану. Давайте лучше расскажу все по порядку, ничего не скрывая. Благо тебе, Мишель, я могу доверять.

«А мне он, видимо, может доверять только потому, что я оруженосец Фармера. – Гунтер едва сдержал улыбку. – Но все равно интересно послушать. Как-никак, сейчас мы влезаем в самую настоящую историю».

А история, рассказанная Годфри, была несколько мрачноватой и малопонятной. Началось все со смерти короля Генриха II, восшествия Ричарда на престол и организации нового крестового похода. Перед Ричардом встала крупная проблема: найти денег на сбор и оплату самой сильной армии, так как сомнений в победе над сарацинами у него не было – крестоносцы просто обязаны смести армии сарацин и отвоевать обратно потерянный несколько лет назад Иерусалим. Однако король хотел не просто победить Саладина, но и стать первейшим среди христианских королей, обставив соперников – Филиппа Французского и императора Германского Рейха Фридриха Рыжебородого. Для этого требовались большие деньги. Генрих II оставил в лондонских кладовых чуть больше миллиона фунтов стерлингов, но на снаряжение похода требовалось в два раза больше.

И тогда же нашелся человек, который взялся отыскать недостающий миллион – сумму настолько громадную, что дух захватывало. Звали его Уильям де Лоншан, а служил он мелким клерком в канцелярии архиепископа Кентерберийского.

Лоншан был исключительно умным деятелем и, когда невзлюбивший честолюбивого канцеляриста Генрих выставил его в Руан, Ричард, тогда еще принц, оставил у себя нужного и расчетливого человека. Скоро Ричард стал королем и поручил уже оказавшему немало услуг Лоншану управлять южными графствами Англии, потребовав от него любым способом найти деньги на крестовый поход.

Лоншан начал работать с невиданным рвением и невероятной находчивостью. Распродавались владения короны – чего стоило одно предложение шотландскому королю купить независимость для своей горной страны? – продавались должности, в том числе и священнические – любой, обладавший достаточной суммой, мог стать епископом или аббатом. Люди начали жаловаться королю, собиравшему армию в Нормандии, но Ричард с апломбом заявил, что действия управителя одобряет, а деньги нужны на святое дело и спасение христианских реликвий от грязных лап сарацин.

Когда получаешь почти неограниченную власть и доступ к огромным суммам в золоте, невольно начинаешь отсыпать немножко (а потом все больше и больше) в собственный карман. Торгуя с аукциона королевскими замками, лесами и привилегиями, Лоншан большую часть дохода прятал для себя, а, кроме того, множество родственников канцлера съехались в Лондон под его опеку. Вскоре все они получили высокие должности в армии и государстве и могли невозбранно грести под себя английское золото.

Народу это, естественно, не нравилось. Налоги росли, все важнейшие посты в стране занимали Лоншановы родственники, а распродажа принадлежащих государству и королю земель превращала Ричарда Плантагенета в простого мелкого землевладельца. Но тому было все равно. Главная цель жизни короля – крестовый поход.

И все же, несмотря на все усилия Лоншана, денег не хватало.

Однажды канцлер приехал к королю в Руан. Ричард поблагодарил его за привезенные золото и серебро, но сразу сообщил, что этого слишком мало. Нужно еще больше золота. Тогда-то Лоншан и предложил Ричарду фантастически авантюрный и очень доходный план.

Все дело было в том, что перед каждым крестовым походом в Европе поднималась волна религиозных настроений, которую некоторые властители использовали в своих целях. Зачастую подобные настроения у черни выражались в еврейских погромах, каковой и произошел не столь давно, а именно – во время коронации Ричарда. По Лондону прошел слух, будто еврейские купцы, принесшие королю подарки, собирались истребить христианского владыку, и дарителей прямо у выхода из Виндзорского замка растерзала толпа. Кровь, пролитая перед дворцом, еще больше раззадорила смердов, и в Лондоне начался чудовищный еврейский погром, перекинувшийся затем на другие города, в том числе и на Йорк, где несколько еврейских семей укрылись в пустующем королевском дворце. Дворец был взят штурмом и сожжен, в захвате его участвовали многие рыцари, бывшие в должниках у евреев и надеявшиеся таким образом освободиться от своих кредиторов.

Вот с этой историей и был связан новый план Лоншана.

Канцлер посоветовал Ричарду сделать его исполняющим обязанности архиепископа Кентерберийского, так как место католического первосвященника всей Англии пока пустовало. Такая должность позволяла ему взять власть над церковью и тем самым устраивать свои авантюры с гораздо меньшим риском. Вернувшись в Лондон, Лоншан потребовал от людей, участвовавших в еврейских погромах, выплаты очень больших штрафов, конфисковал земли дворян, штурмовавших королевский дворец в Йорке, а в финале объявил Английское королевство единственным наследником всех погибших евреев.

«Прямо как у нас в Германии, – выслушав это, заключил Гунтер. – Мир не меняется, все остается по-прежнему. Конечно, национал-социализмом здесь и не пахнет, но некоторые предпосылки имеются. Слава Богу, этот канцлер действует только ради собственного кармана, а не ради идеи…»

Далее Годфри сказал, что королевский наместник старательно собрал все бумаги, касавшиеся имущества жертв, все долговые расписки и векселя, и предъявил их к оплате. Получилось так, что Лоншан в буквальном смысле оставил без штанов большинство йоркширских дворян. Треть собранных денег попала к Ричарду, еще две трети растворились неизвестно где, хотя было совершенно ясно – без Лоншана и его родственников здесь не обошлось. Шерифом графства Йоркшир, кстати, Лоншан поставил своего брата.

Когда двоюродный брат короля, Хьюго де Пюсэ, бросился в Нормандию к Ричарду, уже собиравшемуся отплывать на юг, в Марсель, где собиралось остальное крестоносное воинство, и начал жаловаться на невиданное разорение страны, король-рыцарь с изумительным актерским мастерством (не делавшим, впрочем, ему чести) разыграл возмущение и, заявив о полном неведении, отправил Хьюго домой, с поручением разобраться на месте. В Видзорском замке состоялся невиданный скандал, во время которого брат короля едва не зарубил Лоншана, однако последний предъявил Хьюго рескрипт Ричарда, в котором было четко указано: «Король поручает сэру Уильяму де Лоншану управление всей Англией и Шотландией. Действия канцлера заранее одобрены».

Хьюго де Пюсэ был схвачен и заточен в дальний монастырь у самой шотландской границы, земли и замки его конфискованы, а Лоншан поднял свое личное знамя над королевским замком Тауэр.

– Какой стервец! – возмутился сэр Мишель, выслушав Годфри. – Я и раньше слышал, что на острове не все в порядке, но чтобы настолько… Почему король не может ничего сделать?

– У его величества нет времени, – нейтральным тоном ответил архиепископ. – Дело в том, что Ричарду действительно нужно много денег, а где и как их достать – он не представляет. Вот и доверился негодяю, которого я вздерну, как только ступлю на английскую землю. У меня, господа, бумага от короля, в которой его собственной рукой записано, что я назначаюсь архиепископом Кентерберийским и становлюсь наместником Англии на время отсутствия крестоносной армии. – Но как? – в который уже раз изумился сэр Мишель. – Я же помню всю историю со смертью вашего батюшки, доброго короля Генриха! Вы сами говорили – Ричард не простит…

– Наверняка он и не простил, – нервно усмехнулся Годфри и отхлебнул из кубка. – Повторяю, я всем обязан старой королеве Элеоноре. Она прекрасно поняла, что Лоншан – гибель Ричарда. Король должен вернуться из Святой Земли в неразоренную страну. Лоншан и его бесчисленные братья с сестрами грабят не только дворян, но и ремесленников да купцов. Сейчас зреет чудовищный бунт, и если канцлера не остановить – Ричард потеряет трон.

Сэр Мишель помолчал, хмуро глядя впереди себя, и наконец поднял взгляд на Годфри:

– Сэр, ваше высокопреосвященство, но в Англии же остался Джон, принц крови! Он-то почему ничего не делает?

Архиепископ рассмеялся:

– Джон? Ну, во-первых, Лоншан предусмотрительно не тронул и единого акра его земли и не отобрал даже жалкой медяшки! Во-вторых, канцлер наверняка подкармливает принца в виде подарков, передавая ему часть собственных доходов. Уж не знаю, двадцатую или пятидесятую. Какое счастье, что вмешалась Элеонора Аквитанская!..

Годфри поведал о том, что Лоншан однажды оскорбил вдовствующую королеву, отказавшись подчиниться ей, и семидесятилетняя Элеонора, взяв с собой только трех человек охраны и одну камеристку, скрытно перебралась в Нормандию. В Руане она на собственные деньги купила для себя и спутников лошадей, забралась в седло и поехала на юг. Ричард несказанно поразился, когда в один прекрасный день в военном лагере появилась мать. Энергичная королева первым делом вышвырнула из шатра Ричарда его соратников, приказала оцепить палатку на расстоянии двадцати шагов и никого к ней не подпускать. Что произошло дальше – остается только гадать, но говорят, будто яростные крики королевы-матери были слышны не то что за двадцать шагов, но и по всему лагерю. Кончилась история встречи матери с возлюбленным детищем победой престарелой монархини: Элеонора сумела уговорить сына прогнать Лоншана и неожиданно предложила назначить архиепископом Кентерберийским и собственным представителем короля в Англии сводного брата Годфри. Последний уже больше года сидел в маленьком поместье неподалеку от Анжера, охотился, развлекался с крестьянскими девицами и невероятно скучал от безделья. Ссылка – это тебе не фунт изюму.

Элеонора, выбив из несговорчивого сына грамоты для Годфри и даже получив на это согласие Папы Римского Климента III, находившегося неподалеку и наблюдавшего за подготовкой к крестовому походу, отослала гонцов в графство Анжуйское, а от себя поручила передать внебрачному сыну покойного супруга письмо, в котором советовала действовать решительно и настойчиво, не опасаясь гнева Ричарда. Если что – она заступится.

Несколько баронов, отосланных королевой за Годфри, обнаружили новоиспеченного архиепископа на сеновале, оторвали его от беловолосой и дородной девы (каковая оказалась дочерью местного кузнеца), и в тот же день заставили собраться и выехать в Лондон…

Годфри, конечно, был доволен. Во-первых, он возвращался на государственную службу, а во-вторых, представлялась прекрасная возможность рассчитаться с Лоншаном и поднять свой авторитет среди английских дворян, и без того, правда, значительный – никто не забыл, что Годфри был единственным, кто не покинул старого Генриха перед смертью… – Я одного боюсь, – вздохнул архиепископ, закончив свой рассказ. – Сами видите – охраны у меня считай что никакой, а эта тварь Лоншан наверняка успел пронюхать о моем приезде. Разве он откажется добровольно от бездонной кормушки?..

– Я бы не отказался, – кивнул сэр Мишель.

«Я бы тоже, – проскочила у Гунтера мысль. – Мне кажется, что ехать вместе с Годфри вовсе не следует. Еще подошлют убийц или просто не позволят высадиться в Англии… Если судить по этой истории с канцлером, то Лоншан – человек удивительно умный и хитрый. Пускай и мерзавец…»

– Я полагаю, что господин Лоншан вполне способен устроить какую-нибудь гадость, – сказал Годфри, многозначительно глядя на Фармера. – Ваше дело с этим рыцарем, Понтием, тоже несомненно важно, но если мне удастся взять власть в свои руки, то найти исмаилита не составит труда. Поэтому я просто прошу вас сопровождать меня. Ты, Мишель, вместе с оруженосцем вполне можете пригодиться. Помнишь, я говорил, будто у Плантагенетов крепкая память?

Сэр Мишель не раздумывал и минуты, решив за себя и за Гунтера:

– О чем речь, сэр? Конечно, мы поедем с вами! Но я думаю, вам нечего опасаться – никто не осмелится даже пальцем дотронуться до архиепископа Кентерберийского. Шутка ли – навлечь на себя интердикт! Вы же духовная особа, представитель короля и святого нашего Папы Климента! – Посмотрим, посмотрим, – как-то пессимистично проворчал Годфри. – Ладно, господа, можете переночевать в соседней комнате. Надеюсь, епископ Гильом не будет возражать против двух незваных гостей. Отплываем завтра на рассвете. Спокойной ночи.

Глава двенадцатая

Истинно английское гостеприимство

Море этим солнечным утром было ослепительно-синим. Волшебное очарование Атлантики, вернее, самой маленькой ее части, называемой Британским проливом, пленило всех людей, находившихся на борту небольшого торгового когга с претенциозным названием «Блаженная Иолента». К сожалению, епископ Руанский Гильом не нашел для владыки английской церкви ничего более роскошного, чем потрепанный кораблик с грязно-серым парусом и вонявшим рыбой трюмом. Однако Годфри был не в претензии – сейчас князю церкви требовалось как можно быстрее оказаться в Лондоне, а тот факт, что на подобном судне постыдился бы плыть самый захудалый венгерский граф, его высокопреосвященство ничуть не смущал.

Ранним утром двадцатого августа, то есть в день святого Бернара Клервосского, архиепископ Кентербери и всей Англии Годфри Плантагенет, граф Клиффорд вместе с сопровождающими его рыцарями, в число которых входили некий шевалье де Фармер вместе с оруженосцем, родом происходившим из Германии, покинул гостеприимный Руан и отплыл в Британию. Корабль держал курс на порт Дувр, что находится в устье Темзы в четырех-пяти часах конного хода от королевского замка Тауэр. Вниз по Сене приходилось двигаться медленно, так как реку заполонило множество торговых и военных кораблей. В тот же вечер «Иолента» встала на ночевку в Гавре, где капитан порта долго кричал, что он знать не желает никаких архиепископов, графов да баронов и требует платы за стоянку как от всех прочих.

Выйдя из устья Сены, когг повернул строго на север, к побережью Корнуолла. Спустя сутки на горизонте появились низкие берега Британии, и капитан направил корабль на восток, мимо Саут-Даунса, Гастингса и Чичестера к Дувру, стараясь не терять из виду землю. Несколько раз появлялись паруса кораблей, шедших на юг, к Франции или в сторону Бискайского залива – крестоносная армия Ричарда спешила к месту сбора.

Утром двадцать второго августа погода начала портиться, появился сильный порывистый ветер, хотя небо оставалось чистым, а воды пролива отливали такой синевой, что казалось – океан покрыт лазурным плащом святой Девы Марии.

Сэр Мишель и Гунтер скучали, как, впрочем, и все спутники Годфри. Германец, само собой, облазил когг сверху донизу, от затхлого трюма до бочки на верхушке единственной мачты, и пришел к выводу, что его представления о судостроении в раннем Средневековье были ошибочны. Корабли в XII веке строились отличные, крепкие, со всем тщанием и старательством. Единственно, «Иолента» была порядком загажена, но владелец судна, он же капитан по имени Джон Фолстон, мало обращал внимания на такие мелочи.

Сэр Мишель за это время успел как следует раззнакомиться с посланниками королевы Элеоноры, сопровождавшими Годфри, и выяснил, что люди они насквозь благородные, а кроме того, и капли заносчивости в них нет. Лорды и графы принимали Мишеля и Гунтера как равных, ничуть не указывая на свое несравненно более высокое происхождение. Кроме того, лорд Вустер, барон Ладлоу (так он представился) прекрасно играл на лютне и пел всяческие баллады о крестоносцах, короле Артуре и Карле Великом. А когда святейший архиепископ удалялся на отдых или на другой конец палубы и открывался очередной бочонок пива, репертуар лорда Вустера разительно менялся. В ход шли исключительно (даже на взгляд привычного к раскрепощенному двадцатому веку Гунтера) непристойные песенки о физиологических достоинствах сарацинских и мавританских дев, а также напрочь возбранные рифмованные рассказы о похождениях рыцарей Ордена Храма и их оруженосцах, каковые, если судить по песенкам, «со времен Содома и Гоморры являются первейшими нечестивцами»[13]. Сэр Мишель, кстати, старательно подпевал, хотя и не очень одобрял подобные поклепы на тамплиеров. Словом, до рассвета двадцать третьего августа морское путешествие было замечательным и не предвещало никаких неожиданных событий.

Однако случилось одно происшествие, каковое навело на размышления о том, что неприятности все-таки возможны, и воскресило в памяти предостережения ирландского монаха Колумбана. Когда «Иолента» проплывала мимо Дартмута (городок хорошо просматривался в полулиге к западу – грязно-белые фасады домов, несколько кораблей у пристани да сонм горланящих чаек над берегом), рядом с коггом появилась длинная ладья, по мнению Гунтера, напоминавшая норманнский дракар. Судя по всему, ладья – ко всеобщему удивлению, не несущая никаких флагов или гербов, означавших ее принадлежность – просто болталась возле побережья, а люди, находившиеся на ней, кого-то поджидали. Непонятное судно описало вокруг когга полный круг и споро направилось к берегу. Годфри, страдавший от морской болезни и находившийся в тот момент на носовой палубе, мрачно проводил ладью взглядом и буркнул под нос:

– Они наверняка видели архиепископский вымпел…

Сэр Мишель, стоявший рядом и тоже с недоверием глядевший вслед быстро удалявшемуся судну, расслышал его слова и, повернувшись к Годфри, недоуменно спросил:

– Милорд, вы полагаете, что нас ждут?

– Этот корабль гораздо быстрее нашего, – вздохнул архиепископ. – Они сумеют оповестить шерифов на берегу… Если, конечно, мои подозрения оправдаются. Очень все это странно.

– Не хотите ли вы сказать, сэр, будто боитесь какого-то безродного ублюдка? – внезапно разозлился сэр Мишель. Не дожидаясь ответа, рыцарь кинулся к лестнице, ведущей в трюм, какое-то время отсутствовал, а потом явился на палубе уже в полном облачении – со щитом в желто-сине-красных полосах, раскрашенным руанским красильщиком, в кольчуге и при мече. Гунтер, поднятый ото сна неугомонным рыцарем, вяло шел позади и бурчал по-немецки: «Ну, и у кого тут шило в заднице зашевелилось? Такая рань. – Германец взглянул на наручные часы и возвел очи горе. – Господи Иисусе, десять утра, а он спать не дает!»

Мало того, бесцеремонными пинками разбудивший оруженосца сэр Мишель заставил Гунтера напялить кольчугу, опоясаться мечом и взять с собой автомат, доселе мирно покоившийся в мешке. Лошадей, между прочим, оставили в Руане, в доме епископа Гильома, а святой отец даже выдал несколько серебряных шиллингов на случай, если Годфри и его свите придется покупать коней в Дувре. И что интересно, Годфри эти деньги взял. Все-таки пока он не занял архиепископское кресло в Лондонском аббатстве.

По часам Гунтера после исчезновения в прибрежной дымке неизвестного корабля прошло около четырех часов. Вроде бы все должно было закончиться благополучно, благо капитан сказал, что «Иолента» успеет пристать в гавани Дувра еще до заката. Но к трем пополудни на северо-западе появилось белое пятнышко паруса, и вскоре стала видна гребная галера под флагом святого Георгия, двигавшаяся наперерез нормандскому коггу. Капитан «Иоленты» посчитал, что впереди идет самый обычный военный корабль, и потому не стал прижиматься к берегу или уходить в открытое море в надежде оторваться от незнакомого судна и скрыться.

Дальнейшие события показали, что сэр Мишель недаром облачился в железо и заставил германца взять оружие. Галера быстро догоняла «Блаженную Иоленту», вскоре стало видно, как на английском корабле команда зарифила парус и взялась за весла.

– Пираты, что ли? – пробормотал Гунтер и взглянул на сэра Мишеля, стоявшего рядом с хмурым архиепископом. – У вас бывают морские разбойники?

– Конечно, – кивнул рыцарь, а Годфри как-то странно посмотрел на германца. Как же можно ничего не знать о пиратах?

Архиепископ оглянулся на капитана, но тот лишь недоуменно пожал плечами, всем своим видом говоря: «Я, ваша милость, совсем ничего не понимаю». А галера подошла уже на расстояние полустадия, и можно было рассмотреть сидящих на веслах людей – все вооружены, в легких доспехах и кольчугах. Гребцы старались вовсю, чужое судно целило окованным форштевнем прямо в «Иоленту», вскоре стало ясно, что галера идет на столкновение с коггом.

– Все святые! – заорал Вустер. – Они что, ослепли? Не видят архиепископского штандарта?

– Выходит, не видят, – бросил Годфри. – Капитан, я полагаю, ничего нельзя сделать?

Капитан выругался, сплюнул и прокричал:

– Точно, ваша милость! Разве только… А ну, держитесь!

Фолстон резко рванул руль на себя, пытаясь отвести корабль от удара в правый борт. От неожиданного поворота прямой парус когга потерял ветер, сбился и захлопал, а не успевшие вцепиться в фальшборт или в любую неподвижную часть корабля дворяне повалились на палубу. Сэр Мишель сумел удержаться на ногах, другой рукой поймав Гунтера за ворот кольчуги и, оглянувшись, закричал:

– Без толку! Держитесь крепче!

«Иолента» увильнула от шедшей на таран галеры, но тамошний капитан тоже недурно работал рулевым веслом, и теперь форштевень чужака метил в корму когга, ближе к левому борту. Удар оказался сильнейшим, от нового разворота «Иолента» почти легла на борт, с оглушительным хрустом переломилась мачта, а парус накрыл ют галеры, что привело к некоторому замешательству среди ее экипажа, изготовившегося к атаке.

«Так, пиратов человек сорок. – Гунтер, поглаживая пальцем спусковой крючок автомата, стоял позади собравшихся рядом с архиепископом рыцарей, последовавших примеру молодого баронета и державших оружие наготове. – Само собой, такие нежданные налеты о добрых намерениях нападающих отнюдь не свидетельствуют… А вдруг обойдется? С нами архиепископ, а гнев церкви даже для самого прожженного джентльмена удачи далеко не шутка».

Дальнейшее плавание на «Иоленте» даже ввиду британских берегов становилось невозможным – руль и мачта сломаны, в корме имелась солидная пробоина, отчего когг пока еще незаметно начинал крениться на левый борт. Бородатые субъекты с галеры, имевшие, между прочим, насквозь разбойный вид, успели перебросить на «Иоленту» абордажные крючья, и корабли плотно сцепились бортами.

Команда «Иоленты», состоявшая всего из трех матросов и капитана, тоже сгрудилась на корме вместе с рыцарями, так как остановить вопящих и размахивающих мечами морских разбойников, кинувшихся на палубу когга, было совершенно невозможно даже для хорошо вооруженных и отчаянно смелых людей. Лорд Вустер, сэр Мишель и еще один аквитанский рыцарь по имени де Морлен сумели отбить первую атаку и сбросить с лесенки, ведущей на высокую кормовую палубу, четверых неприятелей. После чего возникла вполне логичная пауза, так как никто из нападавших пока не решался повторить попытку схватиться со стоявшими наверху рыцарями. Сэр Мишель разрубил одного пирата почти надвое, и теперь палуба внизу оказалась залитой кровью, а одежда многих разбойников забрызгана кровавыми каплями.

«Перебить их всех до одного? Не получится, – быстро соображал сэр Мишель, оглядывая взбудораженную как первым успехом, так и первой неудачей разномастную шайку. Было странно видеть, что на многих пиратах красовались шлемы, которые носили только в английском войске, а одежду других украшал герб констебля Дувра. – Значит, перед нами не просто банда морских искателей удачи. Тогда какого черта?.. И где Джонни с своим оружием? Ведь он может уложить половину этих сукиных детей!»

Гунтер по-прежнему надеялся, что дело может окончиться миром и сейчас случилось какое-то досадное недоразумение. Тем более, некоторые рыцари из свиты Годфри да и сам архиепископ пребывали в удивлении – они разглядели гербы и военную одежду напавших на «Иоленту».

Напряженное ожидание длилось не больше трех минут. Вперед из-за спин бородатых головорезов вышел невысокий человек с рыцарским поясом, в богатой тунике и с мечом в руке. Встав прямо в кровавую лужу перед лесенкой на корму и без тени брезгливости отодвинув носком сапога то, что осталось от одного из членов команды галеры, человек внимательно осмотрел троих рыцарей, стоявших у самого края надстройки, и хриплым голосом прокричал:

– Мое имя Конрад Уисбрич, я помощник констебля Дувра и начальник таможенной канцелярии…

– Думалось мне, у таможни несколько другие обязанности, – проворчал сэр Мишель, а позади раздался голос Годфри:

– Интересно, а в каких делах вы помогаете констеблю, господин Уисбрич? Я что-то не слышал, чтобы пиратство было разрешено королем и английскими законами. За подобные действия вы можете лишиться не только должности, но и шпор рыцаря!

Сейчас лишь сэр Мишель да лорд Вустер не опустили мечи. У остальных на лицах появилось облегчение – слава Богу, на «Иоленту» напали не пираты, а воины английского короля. Остается ожидать разъяснений.

Уисбрич стоял, широко расставив ноги, благо качка на море все усиливалась, и подозрительно рассматривал дворян и матросов на корме когга. Слова сэра Мишеля и Годфри его, казалось, ничуть не задели.

– Я попрошу всех назвать свои имена, – потребовал таможенник. – Именем короля! Вот вы кто? – Уисбрич ткнул рукой в сэра Мишеля. – Еще всякие пираты будут спрашивать мое имя? – рявкнул рыцарь. – Катись отсюда, недоносок!

– Понятно, – усмехнулся помощник констебля. – Сэр, мало того что вы обидели меня, так вдобавок оскорбили корону! Я на службе, прошу не забывать!

– Я тоже, – крикнул сэр Мишель, но его вдруг прервал шагнувший к краю кормовой палубы Годфри.

– Сударь, – сказал он, окидывая надменно-презрительным взглядом Уисбрича. – Вы хотели знать имена? Извольте. Мне по старшинству следует представиться вначале. Годфри, граф Клиффорд. Волей короля Ричарда – архиепископ Кентерберийский и наместник Англии. Если не боитесь подняться, можете взглянуть на бумаги, подписанные королем. Но прежде я требую объяснения ваших действий…

Внизу произошло замешательство, пока Уисбрич и двое-трое людей со знаками различия десятников кивали и многозначительно переглядывались. Годфри ждал.

Таможенник так и не стал отвечать, а просто круто развернулся и быстро отошел за строй своих солдат и оттуда донесся его голос:

– Взять их всех! Но только живыми! Если на самозванце будет хоть одна царапина, констебль повесит виновного на воротах Дуврского замка!

– Самозванце?.. – пробормотал сэр Мишель, метнув на Годфри недоумевающий взгляд. – Что они несут?

Думать об этом не оставалось времени. Подчиненные Уисбрича услышали приказ и рванулись вперед. Надо полагать, констебль хорошо платил своим людям, потому что они лезли на корму скопом, ничуть не страшась мечей рыцарей, занявших правильную оборону – сэр Мишель оказался единственным, у кого был щит, и потому самый опасный участок пришлось прикрывать именно ему. Рыцарь, встав на правое колено, закрыл щитом проход с лесенки, ведущей вниз, и удерживал его одновременно носком сапога, левой рукой и плечом. Упертый в палубные доски щит можно было сдвинуть только вместе с его обладателем. Справа нормандца поддерживал лорд Вустер, орудовавший длинным тонким мечом, слева встал шевалье де Монфор, младший сын знаменитого лестерского графа, остальные били мечами сзади через голову сэра Мишеля, работая ими почти как копьями. Вскоре Вустера ранили в бедро, почти над коленом, но лорд, не обращая внимания на глубокую кровоточащую царапину, продолжал отбивать удары и сбрасывать англичан вниз.

Гунтер, впервые видевший настоящий бой на холодном оружии, совершенно не представлял, что делать. Для начала схватка ничуть не походила ни на книжные описания, ни тем более на историческое кино. Герои известного в Германии фильма «Кольцо Нибелунгов» дрались исключительно героически, с идиотски-возвышенными выражениями лиц, и совершенно точно не употребляли такого количества площадной брани, как благородные рыцари из свиты его святейшества архиепископа Кентерберийского. Все орут, рычат, матерятся, оружие противно лязгает – классический «звон мечей» на непривычный слух звучит так, будто очень большой вилкой стучат по ножу соответствующих размеров. Даже сам Годфри, протыкая своим клинком очередного наглеца, сумевшего прорваться к самой корме, выкрикнул пару таких словечек, что, услышь это Папа Климент, должность архиепископа немедленно занял бы человек более благочестивый…

…Между прочим, если вспоминать воздушные бои за Польшу или Францию, то авиаторы обеих враждующих сторон тоже на «изящную словесность» не скупились. Говорят, рейхсмаршал Геринг, послушав эфир во время своего пребывания на польском фронте, ходил после этого зеленый от злости (учитывая маршальское непомерное дородство, его вполне можно было принять за гигантскую жабу) и вообще хотел запретить радиопереговоры во время боев. Но матерщина на норманно-французском звучала гораздо более вычурно и мелодично…

Гунтер прекрасно понимал, что ему хвататься за меч не имеет смысла – только своих поранишь или сам напорешься, не говоря уже о том, чтобы отбиться от ударов противника. А стрелять очередями слишком опасно – можно причинить неприятности своим, причем наверняка самые разнообразные, от пулевого ранения до сердечного приступа при звуке выстрела. И все же настал момент, когда Гунтеру пришлось применить свое оружие. Получивший несколько новых ран Вустер упал, один из солдат констебля смог достать острием меча стоявшего за лордом рыцаря, проскочить чуть вперед, развернуться на одной ноге и ударить мечом по спине сэра Мишеля, слишком увлеченного тем, что творилось на лестнице. Спасла кольчуга – колечки не разошлись, а сам рыцарь не глядя отмахнул обидчику по ногам клинком, и сразу ткнул острием в глаз чернобородому англичанину, который кинулся вперед, решив, что сэр Мишель наконец-то ранен. Солдаты констебля, углядев, как упал лорд Вустер, подбадривая себя нечленораздельными воплями, полезли наверх, и сдерживать их дольше стало практически невозможно.

Один из них вскарабкался на корму, отбил удар Фармера, ударил плашмя по щиту и моментально рухнул вниз, заливая лестницу и окружающих ярко-алой кровью, хлынувшей из страшной раны на шее. Бедняге не повезло – острие клинка сэра Мишеля перерезало горло от уха до уха, задев крупные сосуды, отчего кровь веером брызнула во все стороны. Но по его телу, еще живому и дергающемуся, полезли другие, не обращая внимания на сыпавшиеся со всех сторон удары. Вот теперь Гунтер, поставивший автомат на одиночные выстрелы, в упор застрелил двоих и двинул прикладом по зубам третьему. В общей суматохе звук выстрелов остался совершенно незамеченным, его заглушили крики, вой ветра в разорванных снастях и шум волн.

Положение осажденных стало безвыходным. Почти половина солдат Уисбрича были так или иначе неспособны продолжать бой, но остальные, окончательно рассвирепев, дрались с неслыханной яростью. Вустер, который, потеряв сознание, свалился вниз, под ноги англичанам, наверняка был затоптан насмерть, Монфор-младший получил несколько тяжелых ран, сэра Мишеля все-таки повалили на палубу, выбили меч и с заметным удовольствием пинали ногами. Годфри вместе с сэром де Морленом и какими-то аквитанскими рыцарями (имен которых Гунтер не запомнил, но точно знал, что они дальние родственники королевы Элеоноры Пуату), еще сопротивлялись, встав спина к спине. Германец, пристрелив парочку пиратов, получил по лбу щитом (что характерно, принадлежавшим сэру Мишелю. Щит вырвали из рук рыцаря, когда тот не смог больше сдерживать натиск англичан) и рухнул без чувств на палубу, так что за дальнейшим развитием событий наблюдать не мог.

– Остановитесь! – вдруг закричал Годфри и, к общему изумлению своих рыцарей, отбросил в сторону меч, шагнул вперед, прямо на клинки англичан, и поднял руки ладонями вперед. – Я принужден сложить оружие!

– Но почему? – прохрипел сэр Мишель, которому сейчас вязали руки двое дюжих англосаксов. – Милорд?..

Остальные дворяне из свиты архиепископа, видимо, более привыкшие к подчинению слову вышестоящей особы, опустили мечи. И так стало понятно, что сопротивляться дальше смысла не имеет. «Иолента» медленно, но верно погружалась в воду, почти все аквитанцы, сопровождавшие Годфри, были ранены, кто легче, кто тяжелее, а злость подчиненных Уисбрича только нарастала.

– Я должен сохранить свою жизнь, так как она принадлежит не мне, а королю и Англии, – громко сказал архиепископ. – Господа, не принуждайте этих людей к бессмысленному убийству.

– Вот верно! – проворчал остававшийся в стороне от схватки капитан когга. – Только кто мне заплатит за потерянный корабль?..

Англичане по приказу помощника констебля препроводили сдавшегося архиепископа на свою галеру, прежде отобрав оружие, перенесли раненых и сами покинули тонущую «Иоленту». Единственным связанным оказался изрядно помятый сэр Мишель, которого тоже вслед за остальными отправили в трюм галеры. Годфри поместили отдельно.

* * *

– Эй, оруженосец, ты живой?

Голос сэра Мишеля пришел из неимоверного далека и звучал так, будто рыцарь звал оруженосца, сидя под очень большим медным колоколом.

Гунтер разлепил залитые кровью веки и медленно поднес руку ко лбу. Пальцы нащупали зверски болевшую шишку, размером наверняка не уступавшую кулаку. Волосы и почти все лицо были покрыты спекшейся, хрустящей под пальцами кровью, в ушах звенело, а каждое движение отдавалось в голове раздирающей болью. Ну и тошнило, само собой.

– Господи Иисусе, – простонал германец. – Надо было соглашаться с предложением Мессира… Баронский замок… Жена, золотые зубы…

– Ты о чем? – всерьез забеспокоился сэр Мишель. – Какие зубы? Тебе их что, выбили?

– Отцепись! – поморщился Гунтер. – И без тебя тошно! И в прямом, и в переносном…

Гунтер повернул голову набок и выплюнул крупный кровяной сгусток, приземлившийся точь-в-точь на разорванный, болтавшийся манжет рубахи шевалье де Монфора. Графскому сыну, впрочем, было все равно – костюм оказался испорчен раз и навсегда, а сам Монфор почти не подавал признаков жизни.

– Где мы? – слабым голосом спросил германец. Рядом что-то зашевелилось и из полутьмы выплыла покрытая ссадинами и местами распухшая физиономия сэра Мишеля. Рыцарь ожесточенно подергал руками, связанными сзади, попытался сесть и, наконец, неловко утвердившись полубоком, воззрился на оруженосца.

– Мы на английской галере, – прошептал сэр Мишель. – У меня будет одна просьба – не мог бы ты развязать мне руки?

– А зачем? – задал Гунтер идиотский вопрос, но рыцарь так выразительно сверкнул глазами из темноты, что германец, превозмогая боль в голове и невероятную слабость, подвинулся к нему поближе, коленом перевернул норманна набок и начал разбираться в узлах и хитроумных сплетениях тонкого, но на редкость прочного кожаного ремешка. Сопровождалось сие действие невнятной руганью рыцаря и недовольным ворчанием Гунтера:

– Господи Боже, вот сюзерен свалился на мою голову…

– Это ты на мою свалился, – ответствовал сэр Мишель, морщась от того, что ремень, обхвативший запястья, затягивался еще туже. – У нормальных рыцарей и оруженосцы нормальные, а у меня?

– Каждый получает, что заслужил, – буркнул Гунтер. – Я предупреждал – не следовало ехать в Англию! По крайней мере, вместе с Годфри! Сиди смирно, а то порежу!

Как ни странно, англичане не догадались обстоятельно обыскать сэра Мишеля, а потому его любимый тупой кинжал остался за голенищем сапога. Гунтер наткнулся на торчащую рукоять совершенно случайно и теперь старательно пытался перерезать ремешок. От долгого употребления лезвие ножа оказалось иззубренным у самой рукояти и Гунтер действовал им как пилой. После десяти минут напряженного труда сэр Мишель довольно охнул, сбросил распавшиеся путы и встряхнул освобожденными ладонями:

– Вот суки, так обращаться с рыцарем! – а оглянувшись, уточнил: – С рыцарями то есть.

Германец тяжко вздохнул и сказал:

– Ты еще этого… этого урода, как его там? Ну таможенника на поединок вызови. Пускай сатисфакцию дает.

– И вызову! – неожиданно громко рявкнул рыцарь, отчего шевалье де Монфор, видимо, на секунду придя в себя, приподнял голову и выдавил:

– Не надо…

А потом снова впал в беспамятство. Рыцари, сопровождавшие Годфри Клиффорда в Лондон, и впрямь оказались в самом затруднительном положении. Вместо веселого прибытия в Англию рядом с наместником короля и архиепископом, дворяне, посланные Элеонорой, теперь сидели в темном и вонючем трюме непонятной галеры, их патрон вообще находился неизвестно где, а лорд Вустер был при смерти, пускай англичане и перевязали его, как и других раненых. Когда галера отходила от погружающейся в холодную пучину пролива «Иоленты», Уисбрич отдал приказ помочь всем раненым аквитанцам, заново проорав, что все пленники должны быть доставлены в Дувр живыми.

Окончательно придя в себя и осмотревшись, Гунтер уяснил, что ситуация, мягко говоря, безрадостная. Во-первых, мародеры-англосаксы не преминули срезать с пояса бессознательного оруженосца кошельки с золотом (надо заметить, что аналогичной процедуры не миновали и все прочие сэры). Во-вторых, поклажа наверняка осталась на затонувшем когге и пропали не только запасные обоймы, консервы, вооружение сэра Мишеля, купленное в Руане, но и бесценный «Вальтер». Наиболее скверным был тот факт, что автомат бесследно исчез, а рыцарь был не в состоянии проследить судьбу Гунтеровой громыхалки. Германец с чувством легкого ужаса представлял, как сейчас наверху, на палубе, тупые англичане пытаются выяснить, что за железяку таскал при себе один из захваченных на «Иоленте» людей. Инквизиция обеспечена…

«Надеюсь, у них хватит ума перестрелять друг друга», – мрачно подумал Гунтер и поделился своими соображениями с обиженно сопящим в темноте сэром Мишелем. Рыцарь отмахнулся, сказав, что надо лишь выбраться из трюма на палубу, а там он покажет этому «вонючему английскому быдлу», что значит связываться с настоящим рыцарем и сыном барона.

Англичане не догадались снять с запястья Гунтера часы, и теперь можно было отслеживать время – стрелки и циферблат покрывал светящийся состав. Когда состоялось нападение на когг, было около трех часов дня, сейчас же дело близилось к шести пополудни. Если считать по меркам двадцатого века и предполагать, что ладья направляется в Дувр или Лондон, то вскорости корабль должен оказаться в порту. А вдруг галера плывет совсем не в Англию?..

– Господь и все святые! – ворчал, покачивая головой, сэр Мишель. – Как не повезло! Джонни, ты только представь – Понтий уже в Англии, мы будем сидеть под замком… Остается уповать лишь на то, что у принца Джона хорошая охрана. Королева Элеонора сейчас на юге, значит, опасность ей не грозит – Ричард наверняка сумеет охранить собственную мать.

– Знаю я вашего Ричарда… – скривился Гунтер. – Ну ладно, Бог с ним. Дорогой мой рыцарь, меня неотступно гложет одна нехорошая мысль – тебе не кажется, что первопричиной наших неприятностей является вмешательство… Ну ты понял, кого?..

Сэр Мишель перекрестился, пробормотал что-то невнятное на латыни и некоторое время молчал. Наконец он выдавил:

– Не знаю, что и думать. Однако же тот… седой может делать гадости и повнушительнее. Ты посмотри: морские разбойники в Северном море и возле берегов Франции – дело самое обычное, таможенная канцелярия иногда вправе устраивать налеты на подозрительные корабли, чтобы перехватить запрещенный груз или задержать важного преступника, злодея короны… Нет, тот мог придумать что-нибудь похуже.

– Будет тебе похуже. Приедем сейчас в Англию или незнамо куда, вытащат нас на палубу, поставят строем и пустят всем пулю в затылок. Это, разумеется, я преувеличиваю, но виселица вполне может быть обеспечена. Слышал, как они Годфри самозванцем назвали?

– Дворян нельзя вешать, – со знанием дела ответствовал сэр Мишель. – Нам обязаны головы отрубить. Только после королевского суда, кстати.

Оптимистичное разъяснение рыцаря о правах дворян прервал глухой удар о левый борт, галера вздрогнула, сверху, с палубы, доносились неясные крики и топот.

– Или мы пристали в каком-то порту, – откомментировал сэр Мишель. – Или на нас напали другие разбойники.

Правильным оказалось первое предположение – через несколько минут над головами находившихся в трюме людей заскрипели проржавленные петли, откинулся в сторону люк и в мрачное чрево английской галеры хлынул свет закатного солнца.

– Выбирайтесь, господа, – послышался знакомый голос сэра Уисбрича. – Раненых мы вынесем сами. Только попрошу без шуток. Все вы задержаны констеблем Дувра сэром Роджером Крэндоном за соучастие в государственной измене.

– Вот паскуда! – ахнул сэр Мишель, поднимаясь на ноги. – В государственной измене, а? Ты гляди!

Уисбрич, чье лицо маячило наверху, продолжал:

– Господа, выходите по одному и не заставляйте нас прибегать к насилию. А вот тот беловолосый нормандец, да-да, именно вы, пойдет вообще последним. Кстати, как вы развязались? И учтите, вам придется держать ответ за свои действия во время ареста перед самим сэром Роджером!

– Наверняка именно в его честь назвали пиратский флаг, – сказал Гунтер, но его угрюмой шутки никто не понял. Времена не те.

Сэр Мишель и германец действительно поднялись на палубу галеры в последнюю очередь. Следом английские солдаты вынесли раненых аквитанцев, которые не могли идти сами. Всех задержанных, среди которых был и Годфри, пока согнали к мачте. Вокруг, на корабле и на деревянном причале, толпились вооруженные люди, как определил сэр Мишель, с гербами Дувра и Чатемского шерифства на одежде.

«Мое второе путешествие в Англию и такое же неудачное, – сокрушенно подумал Гунтер. – Впрочем, нет, похуже. Сбей меня англичане тогда, был бы просто военнопленным, а сейчас я государственный преступник, надо полагать, изменивший трону, короне и монарху, которому не давал присяги. Поглядим, что получится…»

Галера стояла возле длинного деревянного причала, рядом с еще несколькими военными судами. На берегу виднелись потемневшие от сырости портовые сараи, справа находились навесы, возле которых суетились люди с корзинками и мешками – надо полагать, морской рынок – еще дальше громоздились четыре угловые башни Дуврского замка, а вокруг него были налеплены невысокие городские дома и поднимались шпили нескольких церквей. Самый обычный приморский город, разве что поменьше Руана.

Годфри был хмур, настороженно оглядывался по сторонам, а вопросительных взглядов своих попутчиков старался избегать. Никто из аквитанцев и нормандцев, ехавших с архиепископом, не знал, что Уисбрич еще до захода в порт отобрал у Годфри все бумаги за подписью Ричарда и королевы Элеоноры и спрятал, сказав, что передаст их лично констеблю Дувра или господину канцлеру Уильяму де Лоншану. Подозрения Годфри оправдались – через своих осведомителей Лоншан узнал о прибытии нового архиепископа и принял меры. Уисбрич намекнул, что захват «Иоленты» был спланирован самим канцлером, а к задержанию архиепископа, коего теперь следовало именовать «самозванцем», были привлечены громадные силы – в проливе курсировали около двадцати кораблей, капитанам портов строжайшим приказом Лоншана было велено арестовывать всех подозрительных лиц, явившихся из Нормандии…

Когда перекинули сходни и архиепископа со свитой отвели на пристань, довольно бесцеремонно подталкивая тупыми концами коротких копий, сэр Мишель, протолкавшийся к Годфри, успел шепнуть ему несколько слов:

– Милорд, что будем делать? У нас одна надежда – принц Джон.

– Джон далеко, – проговорил в ответ граф Клиффорд. – До Лондона шесть лиг, если кому-то из вас удастся выбраться – отправляйтесь прямо к нему. Джон получил письма Ричарда и должен знать о моем прибытии…

– Эй, вы! – прикрикнул на сэра Мишеля и архиепископа один из стражей. – Помолчите! Разговаривать не велено!

Пока процессия из пленных аквитанцев и плотно окружившей их стражи двигалась по направлению к огромному корабельному сараю, стоявшему возле дороги, ведущей в город, Годфри молча стаскивал с пальца епископское кольцо, полученное еще при короле Генрихе из рук папского легата. За десять лет перстень так усиделся на пальце, что усилий пришлось приложить множество. Когда наконец Годфри стянул кольцо с гербом Йоркского епископата на печатке, оно незаметно переместилось в ладонь сэра Мишеля. Архиепископ молча дал понять, что, если повезет и хоть один человек из свиты доберется до Тауэра, церковный герб может послужить пропуском к принцу.

Гунтер, продолжавший осматриваться, прояснил для себя два немаловажных обстоятельства – во-первых, англичане догадались перенести с тонущей «Иоленты» на борт галеры все вещи, включая тючки сэра Мишеля, наверняка полагая, что среди них может оказаться нечто важное, и во-вторых, нашелся автомат. «Шмайссер» сейчас тащил, держа за дуло, рыжебородый охранник со знаком десятника на красной тунике. Вот только как бы отобрать у него столь драгоценное в двенадцатом веке оружие? Судя по всему, англосаксы совершенно не просекли, какая вещь им досталась и от чего погибли несколько человек во время боя на «Иоленте».

Возле сарая Годфри и его сопровождение поджидали несколько всадников. Как понял Гунтер, это был какой-то важный хмырь вместе с охраной, явившийся поглядеть на плененного архиепископа. Любопытно, что поодаль на гнедой лошади восседала дама в исключительно роскошных одеяниях. Однако саму даму никак нельзя было поименовать «прекрасной» – даже издалека было видно, что она невысокая, толстая и с отталкивающе-неприятной физиономией.

Только важный господин собрался открыть рот, как Годфри шагнул к нему, не обращая внимания на бдительно забеспокоившуюся охрану, и, ядовито улыбнувшись, сказал:

– Как я полагаю, сэр Роджер, барон Крэндон? Я жду объяснений. Вы наверняка знаете, кто я.

Всадник усмехнулся и осторожно вымолвил:

– Все объяснения будут представлены позже, сударь. Я лишь уполномочен канцлером Англии задержать человека, именующего себя Годфри, графом Клиффордом, по обвинению в самозванстве и присвоении чужого титула. Титула, смею заметить, почти королевского…

– Просмотрите мои документы, – сказал Годфри, кивая в сторону стоявшего неподалеку Уисбрича. – Если вы не сможете узнать королевскую печать и подпись его величества короля, то это наверняка сумеет сделать господин де Лоншан. Как я погляжу, даже сестра канцлера здесь присутствует…

Годфри вызывающе посмотрел на толстушку, восседавшую на лошади с царственным видом, и зло улыбнулся. Дама промолчала и отвела взгляд. Констебль в это время обратился к Уисбричу:

– Сэр, этот дворянин передавал вам какие-нибудь бумаги, скрепленные государственной печатью и подписью короля?

Уисбрич с наигранным изумлением поднял брови и решительно покачал головой:

– Нет, сэр! При нем не оказалось никаких документов, тем более столь важных.

Годфри медленно развернулся к таможеннику, некоторое время пожирал его взглядом, а после выдавил:

– Merde![14] Немедленно верните рескрипты, негодяй!

– О чем вы? – Глаза Уисбрича прямо-таки светились невинностью и чистотой. – Сударь, вы, наверное, ошибаетесь.

Стоявшие позади неудачливого архиепископа аквитанцы возмущенно зашумели, а де Морлен выступил вперед и громко сказал:

– Мы все можем свидетельствовать, сударь, что находящийся здесь граф Клиффорд действительно является архиепископом Кентербери и всей Англии, а также королевским наместником. Все необходимые рескрипты короля и булла апостольского понтифика должны находиться либо у графа, либо у людей, которые их насильно изъяли! Вы обвиняли нас в измене, констебль? Так вот, творимое вами сейчас и есть самая настоящая измена королю, а что хуже – святой Матери-Церкви и римскому престолу! Хотите заработать отлучение?

– Да-а? – подняла брови домиком дама, подъезжая поближе. – Очень интересно… Конечно, пойти против воли Папы Климента или короля мы не смеем. И будь представлены надлежащие бумаги, констебль города и государственный канцлер приняли бы наместника и архиепископа с полагающимся этикетом. А пока мы склонны считать графа Клиффорда самозванцем, а вас всех, любезные – соучастниками измены и присвоения титула. Так что сейчас вы отправитесь в Дуврский замок, где и будете ждать возвращения его величества. Ричард, безусловно, разберется во всем.

«Возвращение Ричарда! – охнул про себя Гунтер. – Крестовый поход кончится в 1192-м, потом Ричарда посадит в тюрьму Леопольд Австрийский, кажется, года на два… А если учитывать, что здесь ход истории уже начал отличаться от обычного, не исключено, что Ричарда вообще убьют. До скончания жизни прикажете сидеть в замке? Хотя этому Лоншану свидетели будут не нужны и нас, скорее всего, просто прирежут!» – Кто это еще вмешивается в дела мужчин? – Сэр Мишель исподлобья посмотрел на разряженную толстуху и добавил погромче: – Эй, леди, мое имя – де Фармер! Извольте представиться!

Дама состроила такую рожу, будто целиком разжевала неспелый лимон, но все-таки ответила горделиво:

– Риченда де Лоншан, баронесса Крэндон.

– Это моя супруга, – встрял констебль. – Хватит болтать! До замка около полулиги и мы сочли, что вести дворян, пусть и изменников, пешком, будет непочтительно. Подведите лошадей! – Последняя команда относилась к стражникам в красных туниках с тремя золотыми леопардами Плантагенетов, вышитыми на груди.

И вот тут случилось несколько интересных вещей.

Англичане подвели к архиепископу и его дворянам с десяток оседланных лошадей, Годфри уже собрался было вскочить в седло, как вдруг громыхнул автоматный выстрел. Стражник, вертевший в руках Гунтерово оружие, сделал большую глупость: решив заглянуть в срез ствола, он почти приставил дуло к глазу, одной рукой держась за ствол, а другой ухватившись за ручку автомата. Оставалось лишь гадать, почему палец англичанина соскочил на спусковой крючок…

Позже сэр Мишель оценивал зрелище как чрезвычайно эффектное. Пуля ударила в глаз стражника, вышла из затылка и вдребезги разнесла заднюю часть черепа. Веер кровавых брызг разлетелся шагов на десять вокруг, окропив всех стоявших рядом, сам неосторожный англосакс повалился на деревянную мостовую причала, выронив автомат. Остальные с испуганными криками бросились в разные стороны, лошади от резкого звука начали биться и всхрапывать, а Гунтер, мигом понявший, что произошло, воспользовался замешательством стражи, рванулся к автомату и, схватив его, сделал несколько выстрелов в воздух, вызвав невероятное смятение.

Сцена была захватывающая. Риченда подняла дикий истошный визг, еще больше напугав свою гнедую кобылу, отчего та взбрыкнула, едва не сбросив всадницу, и понесла. Вслед стремительно исчезающей в неизвестных далях Лоншановой сестрице и жене констебля отправились несколько телохранителей самого сэра Роджера, тоже не сумевшие справиться с обезумевшими животными. Лично констебль свалился с седла и с громким чавканьем плюхнулся в канаву, прокопанную между портовым настилом и сараем. Канава оказалась самой что ни на есть сточной.

– Спокойнее! – орал сэр Мишель, обращаясь к перепуганным аквитанцам и растерянно озиравшемуся архиепископу. – Господь послал свои молнии, чтобы покарать грешников!

Одновременно с этой пламенной и, что характерно, понятной для жителя двенадцатого века речью норманн в прыжке настиг одного из стражников, оглушил ударом кулака в лицо и, выхватив у него меч, дополнительно приложил рукоятью по шлему. Аквитанцы тоже успели захватить какое-никакое оружие и ловили напуганных лошадей. Германец продолжал наводить панику, периодически постреливая в воздух. Англичане либо разбегались, либо пытались слабо сопротивляться рыцарям Элеоноры.

– Рескрипты короля! – вдруг завопил архиепископ. – Бумаги у таможенника!

– Понял! – рявкнул сэр Мишель и рванулся к пятившемуся от места событий Уисбричу, бледному и пребывавшему в полном замешательстве. – Стоять! Стоять, я сказал!

Уисбрич взялся за меч, однако слишком медленно вынимал его из ножен. Нормандец попросту ударил его лезвием клинка плашмя по уху, чем сразу сбил с ног и, добавив несколько пинков, одним движением разорвал на Уисбриче камзол. Все пергаменты, свернутые в трубки и перевязанные витым шнурком с королевскими печатями красного сургуча, оказались на месте.

– Быстрее, быстрее! – кричал Годфри. – Мишель, сюда! Бумаги взял?

Рыцарь запихнул бесценные рескрипты за пазуху, подбежал к архиепископу и принял из его рук поводья свободной лошади. Спустя секунду он уже сидел в седле, выискивая взглядом оруженосца. Гунтер стоял всего в двух шагах, мучительно думая о том, что вот-вот должны кончиться патроны, а бежать на галеру за новой обоймой никак нельзя. – Давай же! Лови лошадь, болван! – рычал сэр Мишель. Гунтеру просто повезло – рядом с ним неожиданно оказался конь констебля. Последний уже выбрался из канавы и потихоньку обтекал возле стены корабельного сарая, взирая на мир с удивлением новорожденного. Конь, слава Богу, немного успокоился и не был особо норовистым.

– К городу! – скомандовал Годфри, давая шпоры своему скакуну. – Давайте все за мной!

Кавалькада из семи всадников бешеным галопом направилась по идущей вокруг Дуврского холма укатанной дороге. Гунтера, едва удерживающегося в седле, почему-то мучила одна мысль – разве можно бросать раненых? Монфор, лорд Вустер и еще один гиеньский рыцарь остались на пристани…

* * *

Со времен гражданской войны между императрицей Матильдой и королем Стефаном вокруг монастыря Святого Мартина, тогда бывшего одной из крепостей Матильды, не происходило столько малоприятных событий.

Почти на закате, незадолго до вечернего колокола, во двор монастыря ворвались несколько всадников, по виду – дворян. Один из них, сказав прочим встать у открытых ворот монастыря да смотреть за дорогой, взял с собой еще двоих и незамедлительно прошел в церковь, где только что отслужили вечерю…

Годфри недаром избрал монастырь Святого Мартина своим временным убежищем. Эта знаменитая бенедиктинская обитель была известна по всей Англии, в Уэльсе, Шотландии и Ирландии, так как в серебряной раке возле алтаря монастырской церкви хранилась часть мощей самого Мартина Турского, святого целителя. Сотни паломников ежегодно приходили в монастырь, расположенный в лесах совсем рядом с Дувром, чтобы поклониться святому и просить его об избавлении от самых разнообразных немочей. Обитель пользовалась покровительством епископата, благо приносила огромный доход. Даже короли и герцоги, стоило им занедужить, приезжали сюда.

Годфри рассчитывал именно на известность монастыря. А кроме того, любой человек, пришедший под защиту церкви, становился неподсуден светским властям и в течение сорока дней никто, кроме Папы Римского или архиепископа Кентерберийского, не мог изгнать попросившего убежища. Все очарование ситуации состояло в том, что сейчас самому архиепископу приходилось требовать защиты у святой Матери-Церкви, а Папа Римский находился далеко, в Марселе, вдохновляя крестоносное воинство и христианских королей…

Когда Риченда, выкупавшийся в нечистотах констебль и гвардейский капитан расположенной в Дувре сотни очухались от случившегося в порту и поняли, что «самозванец» скрылся при самых странных обстоятельствах, немедленно был начат розыск. Естественно, что беглец и сопровождавшие его дворяне были обнаружены довольно быстро – городская стража не замечала, чтобы в ворота Дувра въезжал хоть кто-нибудь, похожий на описание преступников, заставы на дороге к Лондону отрицали, что видели таких людей. Властям оставалось лишь проследить возможный путь бегства. Разъезд стражи обнаружил аквитанцев у ворот монастыря, но действий никаких не предпринял – десятник, командовавший разъездом, немедленно послал человека в Дувр, доложить Риченде и констеблю, а сам приказал своим лишь наблюдать за воротами.

Гунтер и сэр Мишель едва сдерживали улыбку, увидев физиономию отца Теодериха, настоятеля аббатства после того, как он раскрыл бумаги Годфри и прочитал папскую буллу о назначении графа Клиффорда архиепископом Кентерберийским. На некоторое время аббат потерял дар речи, после же бросился целовать Годфри руку.

– Не время, не время, – архиепископ отстранил ладонь и заложил руки за спину. – У нас есть трудности, брат…

Последовал короткий рассказ о захвате судна таможенной службой Дувра и приказах Уильяма Лоншана относительно нового наместника. Сказать, что отец Теодерих был возмущен – значит, не сказать ничего.

– Ваше высокопреосвященство! – взбудораженно говорил аббат. – Если вы позволите, я немедленно начну процедуру интердикта! Какая наглость – покуситься на духовного владыку королевства! Сегодня же нечестивый святотатец будет исторгнут из лона Церкви и предан проклятию! Разрешите!

– Я лучше сам. И не сейчас, – улыбнулся Годфри. – Пока мне следует надеяться лишь на защиту стен храма и Церкви. Мои спутники в ближайшее время отправятся в Лондон, к принцу Джону, который обязан встать на защиту закона и представителя короля. Сами понимаете, отец Теодерих, у Джона в руках армия, а Лоншану подчиняются некоторые гвардейские части. Вы не боитесь, что канцлер использует против обители солдат? Дадите ли убежище?

Аббат аж задохнулся, оскорбившись словами Годфри. Разве можно было столь плохо подумать о находящемся в его ведении монастыре? – Милорд! – Пожилой священник сложил руки на груди. – Милорд, конечно, оставайтесь! Я надеюсь, принц сделает все, чтобы обуздать негодяя канцлера! А насчет вашего предположения о возможном захвате монастыря скажу так – память святого Томаса Бекета пока жива и никто не посмеет войти с оружием в церковь, где укрылся один из старших ее сыновей!

Годфри, мельком глянув на сэра Мишеля и его оруженосца – не обидятся ли? – взял аббата Теодериха под руку и отвел в сторону, за алтарь. Надо полагать, у духовных особ нашлось друг для друга несколько слов, которые требовалось сказать без свидетелей.

Некоторое время сэр Мишель молчал, хмуро поглядывая в сторону, куда ушли архиепископ и отец настоятель, а потом тронул Гунтера за плечо:

– Навел ты шороху в порту… Спасибо, конечно. Все удивляюсь – почему Годфри посейчас молчит и не спрашивает про твое оружие.

Спохватившись, Гунтер взялся за автомат, висевший на ремне, отсоединил магазин и проверил, сколько осталось патронов. Из ста зарядов было израсходовано около шестидесяти. Для прорыва к Лондону наверняка хватит…

В тишине храма послышались быстрые шаги, и к алтарю подошел де Морлен. Вид у аквитанца был озабоченный и суровый.

– Где его преосвященство? – Морлен смотрел то на Гунтера, то на нормандца, и сказать, что взгляд у него отличался дружелюбием, было никак нельзя. Видимо, решил Гунтер, посланник Элеоноры счел оруженосца сэра Мишеля колдуном или чем похуже.

– Архиепископ должен вскорости выйти, – сказал рыцарь. – А что случилось?

– Гвардия у ворот монастыря, – ответил Морлен. – Требуют отца аббата или приора. Констебль знает, что мы здесь.

– Господа!..

Все трое обернулись – у бокового придела алтаря стоял Годфри. Вот сейчас он действительно походил на архиепископа. В церквах и монастырях, а особо в столь знаменитых, как обитель святого Мартина, всегда хранились облачения для высоких гостей духовного звания. Кто знает, вдруг какой-нибудь епископ, кардинал или даже сам верховный понтифик – Святейший Папа – вздумают навестить монастырь и отслужить в храме обители мессу? Вот и для Годфри нашлась роскошная, шитая золотом красная сутана, высокая епископская митра и посох понтифика. Ясно, что сутана была надета поверх мирской одежды – переодеваться всерьез просто не оставалось времени.

Сэр Мишель и де Морлен, едва завидев архиепископа, припали на правое колено, а германец, вовремя не сообразивший, что к чему, остался стоять, как последний дурак. Годфри нахмурился, однако сэр Мишель спас положение – он просто дернул Гунтера за край надкольчужника, потянул вниз и заставил выразить свое глубокое почтение наместнику Папы и короля.

– Я остаюсь здесь, – провозгласил Годфри. – Я буду в полной безопасности. Войти в церковь с оружием или вытащить меня отсюда они не решатся.

– Милорд, – сказал Морлен, поднимая взгляд. – Милорд, солдаты уже окружают монастырь, но войти на освященную землю пока не осмелились. Кого вы отправите в Лондон, к принцу?

Годфри покосился на сэра Мишеля и сказал:

– У господина де Фармера имеется важное дело к принцу, потому в Тауэр поедет именно он. Морлен, идите к воротам и продолжайте наблюдать. Отец Теодерих, – архиепископ повернулся к аббату. – Прошу вас сходить к гвардейцам и выспросить, что они хотят. Не забывайте, именно вы – настоятель обители, а земля эта освящена и принадлежит Церкви. Вы – хозяин монастыря…

Аквитанец и священник быстро зашагали к вратам храма, а Годфри дал знак Мишелю и Гунтеру подняться.

– Мишель, дорогой мой, – серьезно начал Годфри. – Прежде всего я должен сказать, что, не доверяй я тебе, столь важное дело, а может быть, и судьба трона никогда не оказались бы в твоих руках. Но меня смущают некоторые странности, как твои, так и присущие господину оруженосцу, – архиепископ зыркнул на Гунтера. – Я попросил бы хоть в двух словах объяснить, что произошло на пристани…

– Ну… – замялся сэр Мишель, не совсем представляя, как можно объяснить Годфри происхождение Гунтера и его необыкновенного оружия. Внезапно германец сам шагнул вперед.

– Милорд, – сказал Гунтер. – Поверьте, у каждого дворянина есть свои тайны, которые он не вправе раскрывать никому, кроме священника, и то лишь на исповеди. Если у вас есть возможность – исповедуйте меня и услышите все обо мне и вот этой… этой, – Гунтер протянул архиепископу автомат, не забыв поставить предохранитель в верхнее положение. – Этой пугалочке.

– Пугалочка, – проворчал архиепископ. – Хорошо вы, сударь, напугали того стражника с рыжей бородой. Мозги от испуга так и брызнули… Нет у меня времени сейчас вас исповедовать. Скажите только правду, благо вы находитесь в церкви – это дело человеческих рук или вещь не принадлежит к миру людей?

– Клянусь, она сделана человеком, – твердо ответил Гунтер и неожиданно для самого себя улыбнулся. – Если нужно проверить, положите вещь на алтарь и окропите святой водой. Дьявольское волшебство, коли оно есть, немедленно исчезнет.

Годфри рассмеялся и развел руками:

– Ладно, я удовлетворен вашим ответом. Теперь, господа, выслушайте меня внимательно. Любой ценой вы должны оказаться в Лондоне не позже завтрашнего утра. Уильям Лоншан, видимо, полагает, что все его действия заранее одобрены королем и потому от канцлера можно ждать любых неприятностей. У тебя, Мишель, мое кольцо и тебе я передам подписанные королем и папой бумаги – пусть рескрипты хранятся у Джона. Если Лоншан посмеет отрицать истинность документов, которые Джон должен будет ему показать, пусть принц собирает совет баронов. Я, как архиепископ, передам принцу письменные приказы о лишении Уильяма де Лоншана всех государственных должностей и конфискации его имущества. Меня очень обеспокоил твой рассказ об исмаилитах и этом рыцаре, Понтии, кажется?

– Да, милорд, – кивнул сэр Мишель и внезапно побледнел. – Господи, а если убийцы уже сумели добраться до Джона?

– Тогда нам всем конец, – холодно ответил Годфри. – Принц – наша единственная надежда. Если все кончится плохо и больше мы не сумеем увидеться – покидайте Англию и отправляйтесь в Марсель или королевство Наваррское. Расскажете все Элеоноре Пуату. Надеюсь, королева-мать успеет вернуться в Англию и взять управление в свои руки. Итак, я остаюсь в церкви – стены храма защитят меня лучше десяти тысяч рыцарей, а вы езжайте в Лондон.

Годфри развернулся и направился к алтарю. Передав Мишелю все свитки, архиепископ благословил нормандца и Гунтера, и те быстро пошли прочь из храма.

Глава тринадцатая

Столица Альбиона

Ранним утром, на восходе, 23 августа 1189 года у южных ворот Лондона можно было наблюдать занимательную сцену. Парочка дворян, по виду не самых богатых, прыгала вокруг небольшого костерка, хлопая себя ладонями по плечам и туловищу. Дворяне, видимо, ужасно замерзли, и все пируэты исполнялись только ради того, чтобы согреться. Крестьяне, приехавшие из близлежащих деревень и привезшие в город на продажу свежее молоко да парное мясо, с исключительным изумлением взирали, как один дворянин – тот, который повыше ростом и с рыжими коротко стриженными волосами – шагает вокруг костра, громко стуча по сухой земле подковками сапог и с недовольным выражением на лице старательно выводит следующую песенку:

Боже, на долги дни ты короля храни!

Счастье победное пусть он изведает,

Боже, на долги дни ты короля храни…

Крестьяне, да и сэр Мишель не понимали большинство слов, благо песня исполнялась на английском языке образца двадцатого века, а сильный южно-саксонский акцент превращал гимн Британской империи в нечто совершенно несовместимое с человеческим слухом.

Концерт продолжался вплоть до утреннего колокола, и, до времени пока не заскрипели цепи подъемного моста, открывавшего въезд в Лондон, английские пейзаны и нормандский рыцарь успели выслушать гимны почти всех европейских государств и даже «Интернационал», с чувством исполненный по-немецки. Вставай, проклятьем заклейменный… Крестьяне, однако, не слишком дивились. Мало ли чего благородным господам в голову взбредет? Пускай себе заливается.

– Сага о том, как Мишель де Фармер и Гунтер фон Райхерт ездили в Лондон, – ни к кому не обращаясь, сказал германец. – Такой сумасшедшей ночи у меня не было со времен французской кампании. Мишель, сколько законов мы нарушили с прошедшего заката?

Сэр Мишель начал что-то бормотать про себя, загибая пальцы, и, когда таковых было загнуто шесть, радостно улыбнулся и воззрился на оруженосца:

– Точно не скажу, но настоящему рыцарю делать подобное не пристало! За эдакие выверты можно попасть в тюремный замок годков на тридцать. Впрочем, можно посчитать точнее… Или гребцом на галеры. Хочешь? – Пошел ты… – поморщился Гунтер. – Лучше скажи, как быть дальше. Ты точно знаешь, что Джон в Тауэре?

– Знаю, что принц в Лондоне, – самоуверенно заявил норманн. – Найдем. Поехали, ворота уже открылись!

Доблестный рыцарь вместе с другом-оруженосцем приехали к стенам Лондона задолго до рассвета – Гунтер приблизительно посчитал, что от обители Святого Мартина до столицы королевства было километров тридцать или чуть побольше.

Трудности начались возле самых ворот аббатства. Риченда де Лоншан, выполнявшая волю своего брата-канцлера, нагнала к монастырю около сотни солдат и несколько рыцарских копий. Еще до ухода посланников Годфри обстановка начала накаляться. Помощник констебля с какой-то непроизносимой фамилией потребовал от отца Теодериха немедленно выдать скрывшегося в монастыре государственного преступника, равно как и его сообщников. Настоятель, разумеется, отказался, и, потребовав от нарушителей спокойствия обители убраться поскорее, пригрозил, что отлучит первого же осмелившегося ступить на святую землю с оружием.

Приказ Риченды и констебля говорил со всей ясностью – графа Клиффорда схватить любой ценой и доставить в Дувр. Солдаты знали, что «самозванец» попросил убежища в церкви. Из этого и проистекала неразрешимая ситуация: в королевскую армию набирались в основном безземельные свободные крестьяне, люди глубоко верующие и боящиеся гнева Церкви гораздо больше, чем недовольства командиров. Потому-то никто не осмелился переступить границы монастыря. Сотник и помощник констебля, видя затруднения, немедленно послали в город за сэром Роджером и Ричендой, которой канцлер дал все полномочия. Сейчас солдатам было приказано лишь охранять ворота обители Святого Мартина и никого не выпускать, кроме монахов. Этим и воспользовался сэр Мишель.

Отец Теодерих был настолько возмущен появлением военных и их наглыми требованиями, что лично выдал нормандцу и Гунтеру черные бенедиктинские рясы, веревочные пояса и узелок с едой, собранной монастырским поваром. Выехать на лошади было невозможно – кто ж когда видел простого монаха на лошади? – поэтому решили пока идти на своих двоих, а лошадей раздобыть по дороге. Аббат, между прочим, немало рассмешил Гунтера, фактически дав индульгенцию – Теодерих заявил, что прощает верным слугам святейшего архиепископа все грехи, которые они несомненно совершат по пути до Лондона. Исключая, единственно, убийство…

Далее в действие включился отец приор. Высокий сухощавый старик с несомненно аристократическими наружностью и манерами облачился в сутану, почти не уступающую по роскоши той, в которую недавно переоделся Годфри, вывел двоих новоиспеченных монахов за ворота, провел через все караулы, а на попытавшегося задать вопрос наподобие: «Куда путь держите?» гвардейского десятника бросил такой испепеляющий взгляд, что, казалось, десятник от смущения и испуга даже стал меньше ростом. Ответ приора был следующим:

– Это, сын мой, благочестивейшие и смиреннейшие братья, направляющиеся с дозволения аббата в деревню Кеттеринг… Там занедужила наша прихожанка и ей требуется помощь духовника.

Сэр Мишель сверкал глазами из-под черного капюшона и старательно пытался изобразить упомянутые приором благочестие и смирение. Получалось похоже. Когда все трое отошли от десятника, ветерок донес слова:

– Прихожанка у них занедужила, понимаешь… Помощь требуется. Один держит, другой помогает?..

Приор аж запнулся, услыхав святотатственные речи, но почел за лучшее сдержаться. Наверное, решил Гунтер, выскажет десятнику свое мнение на обратном пути.

Доведя двоих гостей из Нормандии до развилки, где начиналась дорога на Лондон, приор величественно благословил их, чуть поклонился и, протянув руку для поцелуя, сказал:

– Мы будем ждать известий, дети мои. Да поможет вам святой Мартин!

После чего монастырский святоша размашисто зашагал обратно к обители.

Путешествовать без лошадей долго и тяжело. Лошадей надо раздобыть. Кроме того, необходимы деньги – за вход в Лондон придется выложить немало серебра – канцлер Лоншан увеличил в несколько раз подорожные налоги. Вопрос только в одном: где все это взять? После заката очень немногие выезжают из дома…

– Так, – решительно сказал сэр Мишель, откидывая капюшон. – Большая дорога в наличии. Почему бы на данной дороге не объявиться разбойникам?

– Ты хочешь ограбить разбойников? – поднял бровь Гунтер. – Где мы их возьмем? Единственный разбойник ваших времен, про которого я помню, Робин из Локсли, сейчас околачивается возле Ноттингама.

– Робин из Локсли? – Сэр Мишель задумался, пытаясь вспомнить. – Не знаю такого. Только вот разбойников мы грабить не будем. Мы сами себе разбойники. Помнишь, нам отпустили грехи на эту ночь? – Начинается! – Германец схватился за голову. – Мы, государственные преступники, сообщники самозванца, напавшие на королевских солдат в гавани, колдуны и ведьмаки, использующие сатанинское оружие, теперь вдобавок станем самыми вульгарными грабителями с большой дороги?!

– Правильно, – согласился сэр Мишель и на всякий случай напомнил заново: – Грехи-то отпущены. Можно и поразбойничать. Надеюсь, этот твой автомат пока работает?

– Господи Иисусе, – простонал Гунтер. – Какая пародия! Здесь Чикаго или где?

– Не Чикаго, – авторитетно заявил рыцарь. – А что это такое?

– Город, где по улицам ходят разбойники с автоматами, – объяснил Гунтер. – Ладно, доблестный сэр, двинулись. Нам еще шагать и шагать.

Жертвой необдуманной устной индульгенции аббата Теодериха стал конный разъезд дуврского шерифства. Констебль приказал страже объезжать дороги вокруг города даже ночью – мало ли, вдруг Годфри Клиффорд решится тайно покинуть монастырь и поедет в Лондон искать защиты у принца Джона?

Из вечернего полумрака лесной дороги вынырнули две тени. Послышался звук лошадиных копыт и негромкий разговор. Стражники, как можно было различить, вполголоса костерили начальство и «эту жирную шлюху» Риченду де Лоншан. Им тоже не нравилось ночное бдение.

– Приготовились, – прошептал рыцарь, когда всадники, ведущие лошадей шагом, приблизились на полсотни шагов. – Мы простые мирные монахи. Если нас остановят – тогда подеремся. Если нет – употребляй свой автомат. Им можно поранить или только убить насмерть? – Вспомни Понтия, – ответил Гунтер. – Я его тогда лишь поцарапал. Если получится – постараюсь легко ранить и этих…

Сэр Мишель почувствовал вдохновение. Норманны всегда были пакостниками, и если выпадает возможность славно повеселиться, то таковую ни один уважающий себя потомок викингов не упустит. Гунтер, впрочем, слабо представлял, что конкретно собирается устроить с двумя маячившими впереди конниками его рыцарь. У человека двадцатого века фантазия работала несколько прямолинейно – заставить англичан спуститься на землю, дать очередь по ногам, оставить на дороге и забрать лошадей. По крайней мере, именно так сделал бы всякий нормальный, по мнению Гунтера, разбойник.

У рыцаря имелись несколько другие планы. Хоть Англия и была частью общего королевства, сэр Мишель недолюбливал подданных своего монарха, обитающих на островах. А кроме того, рыцарь до настоящего времени не мог справиться с кипевшим возмущением от отвратительного обращения с особой святейшего архиепископа, с ним самим, оруженосцем и другими благородными дворянами, приехавшими вместе с Годфри. Потому-то англичан и следовало обидеть. Причем обидеть всерьез.

Сэр Мишель топал прямо на шерифский разъезд, но оба англосакса, видать, были сильно увлечены беседой, и не замечали две темные тени в монашеских рясах. Лишь когда норманн вскинул руку и выкрикнул: «Да благословит вас Святая Троица, Дева Мария и все апостолы, дети мои! Не пожертвуете ли вы на крестовое воинство и новый придел Богородицы для церкви обители святого Мартина?», стражники остановили коней и окинули подозрительным взглядом подошедших вплотную благочестивых братьев-бенедиктинцев.

– Вы кто? – грозно осведомился первый англичанин, высокий и светловолосый. Рожа у него была совершенно деревенская – это отчетливо бросалось в глаза даже в сумерках. Второй, коротконогий плотный мужик с вислыми усами ничего не сказал, а лишь положил руку на меч. И то больше для порядку – каких неприятностей можно ждать от монахов?

– Мы из обители святого Мартина, – елейным голосом повторил рыцарь. – А в столь глухой и неурочный час идем исповедовать…э-э… одного барона, находящегося при смерти в трактире, что в лиге отсюда по Лондонской дороге.

Сэр Мишель бывал раньше в Англии и отлично знал, что трактиров на пути от Дувра до столицы превеликое множество, и хоть один наверняка расположен на указанном расстоянии. Не исключено даже наличие умирающего барона.

– Идите, идите, святые братья, – проворчал длинный. – На службе не подаем. О, скажите лучше, чего у вас в обители творится? Гвардию пригнали, констебль всех на ноги поднял, двоих наших в Лондон послали за подкреплением… Война, что ли?

«Хорошо за нас взялись, – мелькнула мысль у Гунтера. – Ради архиепископа и меньше чем полудесятка оставшихся верных ему рыцарей поднимают целую армию!»

Сэр Мишель пустился в объяснения, что, мол, заявился какой-то граф, называющий себя наместником короля. Господин констебль и светлейший канцлер приказали мерзавца изловить. А граф сей попросил убежища в церкви…

Пока Фармер долго и путано рассказывал, второй стражник с кряхтеньем слез с коня и направился к краю дороги. Повинуясь безмолвному приказу рыцаря, указавшего на спешившегося англичанина глазами, Гунтер незаметно последовал за ним. Едва коротышка пристроился у сосны и, спустив штаны до колена, начал задумчиво орошать ствол остатками просившегося наружу славного английского пива, германец осторожно подошел к потерявшему осмотрительность блюстителю сзади (благо старший разъезда был увлечен байками сэра Мишеля, не видя, что происходит за спиной) и сильно саданул его прикладом автомата в основание черепа. Сэр Мишель мгновенно вцепился в собеседника, стащил с седла, так что стражник сильно приложился спиной об укатанную дорогу, на миг потеряв возможность дышать, и несколько раз добавил кулаком по лбу.

Захват разъезда стражи произошел настолько стремительно и неожиданно, что Гунтер даже позавидовал сноровке своего рыцаря. Надо полагать, Мишелю раньше неоднократно приходилось сталкиваться со служителями закона и он научился грамотному обращению с ними.

Бесчувственные тела быстро оттащили к краю дороги, за кусты куманики, и сэр Мишель, грустно посмотрев на германца, успевшего поймать лошадей, сказал:

– Руку вот разбил.

Рыцарь показал кулак с содранными костяшками. Лоб у служащего дуврского шерифства оказался крепким.

– Что делать с ними будем? – спросил Гунтер. – Так оставим? Ведь скоро очухаются и побегут жаловаться на монахов-разбойников. Погоня обеспечена…

– Ну сначала мы сделаем одну вещь… – Сэр Мишель нагнулся и ловко ощупал стражников. У каждого при себе имелся кошель, наполненный, пусть и не отказа, монетами. – Большей частью медь, – огорченно заметил рыцарь, высыпая деньги на ладонь и всматриваясь. – Ну-ка, где твое огниво? Темно, хоть глаз выколи.

Гунтер нашел за голенищем сапога зажигалку. При свете фитиля выяснилось, что добыча составляла около дюжины шиллингов и еще один золотой французский дублон с корявым профилем короля Людовика VII. На въезд в Лондон и сравнительно неплохую еду в любой городской таверне хватило бы с лихвой.

На том сэр Мишель не остановился. Он старательно обыскал обоих англичан, изъял все имевшееся оружие – два меча, два ножа, а на седле одной из лошадей обнаружился арбалет со связкой стрел в кожаной сумочке.

– Отлично! – бормотал рыцарь. – Просто отлично! Быть разбойником не столь уж и плохо. Джонни, поищи в седельных сумах веревку. Сейчас я тебе покажу, как папенька поступал с пленными сарацинами! – Ты их хочешь повесить? – Гунтер застыл с открытым ртом. – Еще не хватало! Все-таки убивать можно только тех, кто способен сопротивляться и хочет убить тебя.

Норманн в ответ покрутил пальцем и виска, горестно вздохнул, сетуя в душе на неразумность собственного оруженосца, и сказал:

– Нам же отпустили все грехи, кроме убийства.

Когда Гунтер передал Мишелю найденную веревку, рыцарь начал священнодействовать. Указав Гунтеру на лежащего рядом стражника, он жестом дал понять, что жертву злодеяния следует перевернуть на живот. Когда с этим было покончено, второго подтащили за руки и за ноги и аккуратно уложили на спину первому. Затем Мишель разрезал длинную веревку на четыре части и, привязав несчастных друг к другу за пояс, примотал лежавшему сверху руки к ногам, а потом, перекатив обоих набок, точно также поступил с нижним. Глядя на все это, Гунтеру стало смешно – он представил себе, как очнувшиеся стражники где-нибудь к полудню доковыляют эдаким манером к воротам обители святого Мартина (если, конечно, их прежде никто не встретит и не освободит). Убедившись, что все узлы достаточно крепки, рыцарь отрезал лишние болтавшиеся концы веревок и начал стаскивать через голову рясу.

– Снимай, мы больше не монахи, – бросил он Гунтеру. Потом рыцарь привесил на пояс захваченный меч, а второй вручил оруженосцу с таким выражением лица, что тот понял – лучше таскать на поясе лишних полтора килограмма, нежели спорить с упрямым нормандцем.

Рясы были аккуратно свернуты, перевязаны веревкой и заброшены далеко в придорожные кусты. К этому времени один из стражников начал приходить в себя и осваиваться в новом положении, опасаясь громко выражать свое недовольство.

Лошади, как оказалось, не имели ничего против новых хозяев, и вскоре место преступления осталось далеко позади.

* * *

Солнце лениво поднималось над горизонтом, выползая из-за серо-коричневых стен столицы английского королевства. Начало заметно теплеть, подул легкий ветерок, и в воздухе разнесся мелодичный перезвон множества церковных колоколов. С душераздирающим лязгом опустился перекидной мост, лениво почесывающиеся и зевающие стражники принялись пропускать желающих в город, не забывая взыскивать с них непомерно раздутую канцлером пошлину.

Сэр Мишель позеленел от ярости, узнав размер причитающейся платы, и только тихонько одернувший его за рукав Гунтер удержал рыцаря от необдуманных действий: Мишель был уже готов перебить всю стражу города, но не платить. Пожалуй, после взыскания налога не хватило бы денег даже на обед. Оставалось уповать, что принц Джон (которого Гунтер почитал удивительной скотиной без всяких на то серьезных оснований, а лишь на почве писаний сэра Вальтера Скотта) примет посланников сводного брата и как следует накормит.

– Вот дьявольщина! – ахал Гунтер, когда лошади, прогрохотав копытами по мосту, вошли за стены города. – Никогда бы не подумал, что увижу Лондон времен Ричарда Львиное Сердце! Мишель, Мишель, ты посмотри, как здорово!

Внимание германца привлекла самая вульгарная виселица, на которой в петлях болтались три тела, изрядно попорченные птицами. Жирная ворона сидела на плече одного из удавленных и увлеченно ковыряла клювом в пустой глазнице. А весь окружающий колорит составляли крестьянские повозки, проталкивающиеся к площади перед Тауэром, спешащие по своим важным делам монахи, несколько рано проснувшихся горожан и не протрезвевший с вечера рыцарь в кольчатом доспехе, который тщетно пытался попасть ногой в стремя своей лошади, привязанной возле таверны. Впрочем, Лондон мало отличался от Руана или провинциального Аржантана – сжатые крепостной стеной дома тянулись вверх, почти смыкаясь верхними этажами, окраинные улочки плохо пахли, и лишь на более широких проездах возле набережной Темзы, куда выехали сэр Мишель и Гунтер, было посвободнее и почище. Встретились даже мусорщики, метущие деревянный настил набережной.

Этот Лондон был совершенно другим. Германец много раз видел фотографии британской столицы, еще дома, в Кобленце, изучал план Лондона, и сейчас пытался найти хотя бы один известный ориентир. Гунтер искренне удивлялся, почему довольно прохладным августовским утром, над городом не лежит знаменитый лондонский туман, а вовсю светит солнце и со стороны моря налетает приятный бриз, слегка разгоняющий слабое, но раздражающее зловоние. А сэр Мишель, в глаза не видевший карт и планов, уверенно шпорил лошадь, направляя ее прямо к реке, на северном берегу которой виднелась серая коробка королевского замка Тауэр.

– Видишь мост? – Рыцарь вытянул руку, указывая на жуткого вида деревянное сооружение, возведенное над волнами Темзы. – Не слышал, как викинги его уронили с полторы сотни лет назад?

– Куда уронили? – округлил глаза Гунтер. – Разве можно сломать такой огромный мостище? Даже мне на «Юнкерсе»… гм, на драконе то есть, его с первого удара не разнести!..

Тауэр-бридж впечатлял. Для человека из будущего громадная трех– или даже четырехэтажная конструкция длиной около полукилометра казалась несколько странной, и оставалось лишь дивиться, как необразованные, нецивилизованные и погрязшие в религиозных предрассудках жители раннего Средневековья могли воздвигнуть такое чудо инженерии. Ширина части, для проезда на которую сейчас ступили отобранные у шерифской стражи Дувра лошадки, была достаточной для того, чтобы разминулись две груженые телеги, а первые этажи самых настоящих домов, построенных по периметру моста, были заняты лавками и мастерскими. Обнаружилась даже маленькая деревянная часовня. На пороге восседал ошеломляюще жирный монах в рясе цистерианца и собирал милостыню.

– …Так вот, – самозабвенно, даже чуть нараспев рассказывал сэр Мишель. – Было так. Олаф конунг, знаменитый норвежский воитель, пришел в Темзу с двадцатью кораблями и поднялся до Лондона. Это случилось при короле саксов Этельреде, когда Англию захватили датчане. Король обратился к норвежцам, чтобы они помогли освободить страну. Датчане построили на мосту частокол, за ним встали лучники и стояли камнеметы, мешая кораблям Олафа подняться вверх по реке. Викингам это надоело, они сумели подобраться к самым опорам моста и обвязать их веревками. Другие концы канатов укрепили на кораблях…

– Ну и?.. – заинтересованно потребовал продолжения истории Гунтер, когда сэр Мишель примолк, чтобы перевести дыхание и грозным взглядом отогнать от своего коня особенно нахального нищего, который разве что в седельную сумку не лез. – А потом?

– Потом? Потом викинги подняли паруса и начали грести вниз по течению. Сваи не выдержали, одна опора сдвинулась с места и мост обрушился. Норманны, избавившись от лучников, смогли причалить и взяли крепость датчан… Наверное, тогда и придумали знаменитую молитву: «A furore normannorum libera nos, o Domine!»

«Спаси нас, Господи, от ярости норманнов!» – мысленно перевел Гунтер. – Слава Богу, что сейчас времена более спокойные и мои арийские предки перестали шастать по Европе на своих дракарах, превратившись в вот таких симпатичных и интеллигентных рыцарей, которые мухи зазря не обидят…»

– Вот время-то было! – мечтательно заметил сэр Мишель. – А мой далекий предок Ивар конунг…

– Помолчи! – буркнул германец. – Смотри, Тауэр! Чей это флаг на башне?

– Понятия не имею, – помотал головой сэр Мишель, осмотрев странное знамя, болтающееся на узкой и длинной башне четырехугольного замка. – Коршун, терзающий змею? Не видел подобного герба… Это точно не символ принца, – рассуждал вполголоса рыцарь, выводя скакуна с моста на площадь перед замком. – У Джона должен быть королевский герб Плантагенетов с перевязью младшего сына. Не пойму… Может, герцог какой, а сам Джон уехал?

– Сейчас выясним, – проворчал Гунтер, чисто машинально берясь одной рукой за рукоять автомата, торчавшего прикладом вверх из притороченного к седлу мешка. – У кого лучше спросить?

– Вон у тех, – кивнул сэр Мишель в сторону кучки разодетых и прекрасно вооруженных громил, гуртовавшихся у самых ворот замка. – Просто скажем, что нужен принц. Якобы у нас поручение от… Ну, например, графа Монфора, наместника Гиеньского. По делам снабжения войска короля провиантом.

– Глупо будем выглядеть, – покачал головой германец. – Сам посуди – станет твой герцог посылать людей через всю Францию, чтобы попросить о чем-то принца в Лондоне?

– Ладно, разберемся, – отмахнулся рыцарь, всегда больше полагавшийся в подобных делах на экспромт. В нужный момент нужные слова сами приходят на язык.

По ближайшему рассмотрению Гунтер отметил, что Тауэр не был чересчур громадным. Таких замков великое множество по всей Нормандии и Англии – типичная норманнская архитектура. Отчасти Тауэр напоминал замок Фармер, но был самую малость повыше, сложен из серого камня, а углы украшали четыре тонкие и высокие башни. Въезд во внутренний двор имелся всего один, площадь перед воротами, в других городах обычно заполненная торговцами, пустовала, а берег Темзы, к которому стена подходила почти вплотную, укреплял частокол из толстых заостренных бревен.

Наконец двое всадников, медленно приближающихся к воротам королевского замка, привлекли внимание охраны, которой здесь было удивительно много. Сразу видно – королевская гвардия. Красные плащи, наручи и оплечья надраены до зеркального блеска, на мелкокольчатых плетеных бронях пятна ржавчины искать бесполезно. Совсем рядом с воротами стояли несколько типов необычного вида, похоже, шотландцев. Вот эти уж точно смотрелись так, будто сошли со страниц повестей Вальтера Скотта – длинные нечесаные патлы, заплетенные в косички, многоцветные клетчатые пледы с серебряными фибулами, и громадные мечи за спинами. Гунтер долго бился, вспоминая название шотландского меча, но все-таки вспомнил – это жуткое оружие именовалось «клеймор».

– Шотландцы, – недовольно ворчал сэр Мишель. – Дикари! Неужто принц набрал шотландскую охрану? Я бы им даже возле коновязи прислуживать не доверил…

Последние слова рыцаря прозвучали слишком громко. Англичане в багряных плащах особого внимания не обратили, разве что десятник, в поле зрения которого наконец-то попали приезжие, зашагал к лошади сэра Мишеля. А вот дикие кельты, расслышав неодобрительное высказывание о себе, сразу состроили зверские рожи и взялись за оружие. – Эй, чего ты сказал, а? – рявкнул один шотландец – здоровенный громила, чей послужной список был отмечен внушительными белыми шрамами на лице. – Повтори!

Гунтер едва подавил стон, шедший из самой глубины души. Еще не хватало – подраться со стражей Тауэра из-за необдуманных слов Мишеля! Однако рыцарь сам понял, что совершил тактическую ошибку, и примирительно поднял руки:

– Тебе послышалось, дружок. Кто здесь главный? У нас важное дело к его высочеству принцу Джону.

– Я!! – в один голос рявкнули английский десятник и шотландец. Англосакс, одарив детинушку в килте убийственным взглядом, замолчал, видимо, решив не связываться. Надо думать, эти двое командовали разными отрядами стражи.

– Я Дугал Мак-Лауд из Глен-Финнана. – Шотландец грозно осмотрел сэра Мишеля и Гунтера. За его спиной материализовались еще с десяток громил. – Если у тебя, приятель, дело к принцу, езжай в Винчестер. Здесь резиденция его светлости канцлера Англии Уильяма де Лоншана.

– К-кого? – Сэр Мишель от неожиданности даже забыл, что наглый кельт назвал его «приятелем». – Канцлера? А принц в Винчестере?

– Глухой, – издевательски бросил через плечо своим Мак-Лауд. Шотландцы дружно заржали. – Тебе человеческим языком говорят – нет в Тауэре принца. А если дело серьезное – могу отвести к секретарю, он назначит день, когда канцлер сможет дать тебе аудиенцию. Понял?

– Винчестер, – тихо вздохнул сэр Мишель. Слава Богу, этот королевский дворец находился совсем неподалеку, на этом берегу Темзы. – Поехали, Джонни.

– А ну, посторониться! – вдруг заорал десятник из англичан. Еще раньше было слышно, как во внутреннем дворе Тауэра бьют о каменные плиты копыта лошадей, а сейчас ворота начали медленно расходиться и показался плотный строй всадников. Господин канцлер изволил выехать на прогулку.

Сэр Мишель и германец поспешили отъехать в сторону, иначе их просто смели бы с дороги. Мимо прогрохотали пять четверок тяжелых рыцарей при полном вооружении, за ними двигались пара десятков пеших с копьями, а следом выступала разряженная с пошлейшей роскошью белая арабская кобыла, в седле которой и находился недруг нового архиепископа и самый удивительный мерзавец за всю историю Англии.

– Иисус и святые апостолы! – вполголоса простонал рыцарь. – И вот этого… этого урода боится все королевство? Куда ж мы катимся?

Уильям де Лоншан весьма напоминал свою сестрицу Риченду, разве что она была дородна, а канцлер выглядел тощим и желчным. Пускай на его лошадь и надели высокое седло, в котором непризнанный владыка королевства смотрелся несколько более солидно, но все одно – и Мишель, и Гунтер разглядели, что Лоншан исключительно мал ростом, большеголов и кривоног. Самый настоящий карлик.

Видимо, Лоншан пытался компенсировать неисправимые недостатки внешности вызывающей роскошью. Сэр Мишель, считавший красивые и дорогие одежды самым необходимым атрибутом всякого уважающего себя придворного, и то скривился, пристально рассмотрев Лоншановы облачения. Самоцветных камней на камзол и канцлерскую цепь карлика было налеплено столько, что следовало дивиться, как Лоншан еще может ходить, волоча на себе такую тяжесть. На облегающую большую голову канцлера красную шапочку мастера тоже не пожалели жемчуга и золотой вышивки, а плащ больше напоминал ювелирный прилавок. Смотрелось чудовищно. Гунтер даже почувствовал, что после этого ослепительного зрелища у него начал болеть зуб. И вообще Лоншан походил на разряженную в пух и прах шлюху-фаворитку бестолкового короля, а не на государственного деятеля, ко всему прочему исполнявшего архиепископские обязанности.

– Такого действительно хочется повесить, – задумчиво проговорил рыцарь, когда процессия миновала площадь и направилась к Тауэр-бриджу. Истошные вопли глашатая: «Дорогу канцлеру!» при попутном ветре могли быть слышны в самом Париже.

Провожаемые подозрительными взглядами шотландцев и англичан, сэр Мишель с оруженосцем поехали по набережной вверх по течению Темзы к дворцу Винчестер. Оставалось надеяться, что принц Джон сидит дома, а волосатый грубиян Мак-Лауд не пошутил, указывая направление.

* * *

– Да-да, сударь, нам необходима немедленная встреча с его высочеством. Как можно скорее.

Просто поразительно, что ни возле Винчестера, ни у ворот, ни во дворе сколь-нибудь серьезной охраны не обнаружилось. И только у самых дверей, ведущих на первый этаж непритязательного двухэтажного дворца-замка обнаружился совсем молодой рыцарь, представившийся именем, от которого Гунтер едва не сполз по стенке на пол и не забился в истерике. Попросту говоря, невысокого и крепкого светловолосого дворянина звали сэром Гаем Гисборном. Оставалось только выяснить, это тот самый Гай из Ноттингама, с которым постоянно воевал Робин Гуд, родственник или просто однофамилец.

– Как доложить? – Гай с серьезностью в глазах оглядывал неизвестного рыцаря и его оруженосца. Последний почему-то едва сдерживал смех. – Его высочество принц сможет принять вас лишь в случае, если дело действительно не терпит отлагательства и касается судьбы королевства.

– Мишель де Фармер, рыцарь из Нормандии, Гунтьер де Райхерт, оруженосец, – отрекомендовался норманн. – Передайте, пожалуйста, принцу это кольцо и скажите, что у нас известие от графа Клиффорда.

Гай взял из рук сэра Мишеля епископский перстень Годфри, внимательно осмотрел и, сжав его в кулаке, кивнул:

– Подождите, пожалуйста, здесь, господа. У принца сейчас гость, но я попытаюсь передать ему и кольцо, и ваши слова.

Тут Гунтер не выдержал. Едва Гай развернулся и зашагал в глубину пустого, освещенного факелами коридора, германец окликнул его и спросил:

– Простите, сударь, нельзя ли узнать – владеете ли вы землями в окрестностях города Ноттингама? Возле Шервудского леса?

– Да, а что? – удивился сэр Гай. – Манор Гисборн, неподалеку от деревни Локсли. Мы разве знакомы?

– Нет-нет, – сдавленно проурчал Гунтер, изо всех сил пытаясь не расхохотаться. – Просто наслышан…

Когда недоумевающий Гай ушел, сэр Мишель повернулся к Гунтеру и уставился на него в упор:

– Что за шутки? Как ты можешь быть с ним знаком? Даже я никогда не слышал о сэре Гае Гисборне из Локсли!

– Это не Гай из Локсли, а Робин! – Гунтер тыльной стороной ладони размазывал по лицу текущие от смеха слезы. – А Гисборн все-таки настоящий! Только какого черта он делает в Лондоне? Ведь Гай просто обязан служить помощником шерифа Ноттингамского!

– Окончательно запутал, – развел руками сэр Мишель. – Объясни толком, при чем тут шериф, какой такой Робин и откуда ты знаешь о владениях этого рыцаря в Ноттингаме?

Гунтер, подавив истерический хохот, начал было растолковывать про знаменитого разбойника Робина и его стычки с властями, как вдруг на пороге возник Гисборн, смотревший теперь на нежданных гостей ошеломленно и не без почтения.

– Господа, следуйте за мной, – сказал Гай. – Его высочество примет вас немедленно.

Во взгляде Гисборна читались несказанное изумление и любопытство – еще бы, явились два каких-то бедных дворянина, ничем совершенно не примечательных, и младший брат короля безотлагательно требует их к себе с таким нетерпением, словно странные гости привезли известие о том, что с сегодняшнего дня Джон становится королем Англии и Аквитании с Нормандией…

Череда мрачноватых, подкопченных коридоров с голыми каменными стенами сменилась анфиладой небольших зал, тоже украшенных не слишком богато. Как видно, Джон не слишком любил роскошь или просто не мог себе позволить излишние траты. Конечно, когда выскочка-канцлер, выезжая из нагло захваченного в пользование замка короля, таскает на себе стоимость всего Лондона с пригородами, особа монаршей фамилии вынуждена жить скромно.

«Ну вот, – думал Гунтер. – Можно сказать, что все поручения исполнены. Принца мы предупредим об исмаилитах, передадим просьбу Годфри, его наверняка вытащат из монастыря и помогут занять архиепископское кресло… Он повесит Лоншана и все будет хорошо. А нам-то что дальше делать? Как там Мишель говорил – паладины? Нет, действительно, придется топать в крестовый поход. Однако забывать о всех моих невероятных встречах и предупреждениях вовсе не следует. Наверняка рано или поздно придется столкнуться с человеком, о котором говорил отец Колумбан…»

– Остановимся ненадолго, господа, – вдруг прошипел Гисборн, довольно бесцеремонно хватая Мишеля за край надкольчужника и припирая к стенке. – Подождите, скоро можно будет идти дальше.

– А в чем дело? – нахмурился рыцарь. – Что такое случилось?

– Тс-с. – Гисборн приложил палец к губам и кивком указал в глубину полутемной залы со сводчатым потолком. Среди оранжевых теней, отбрасываемых редкими факелами, двигалось нечто непонятное – по залу беззвучно шел высокий мужчина в кожаном тигеляе, остроконечном шлеме с вертикальной стрелкой поносья и с огромной боевой секирой на плече. Гунтер и сэр Мишель замерли, перестав даже дышать. В бородатом воителе было много необычного. Неизвестный выглядел так, будто одевался по манере двухсотлетней давности, а силуэт фигуры с каждым движением расплывался по краям и колебался, словно между вставшими у стены наблюдателями и воином шел поток горячего воздуха. Странный мужчина пересек зал, подошел к противоположной стене, украшенной потемневшим гобеленом, изображавшим какую-то битву, и, нисколько не чинясь, погрузился в него. Затем силуэт бородача помелькал на самом ковре, словно на экране кинематографа – Гунтер обратил внимание, что фигура стала словно бы вытканной, только двигалась – и удалился за горизонт, миновав батальное поле.

Сэр Мишель коснулся двумя пальцами лба и повернулся к Гисборну, который стоял с таким видом, будто ничего не случилось.

– Что, призрак?

– Ага, – невозмутимо кивнул Гай. – Вот зараза! Даже днем теперь шастает!

– Чей призрак-то? – спросил сэр Мишель, косясь на гобелен.

– А, да ну его! – Гисборн махнул рукой и медленно пошел дальше. – Король саксов Гарольд, погибший в битве при Гастингсе. Фамильное проклятие Плантагенетов. Вы не бойтесь, господа, он совсем не опасный. Иногда даже на пиры приходит и сидит тихонько в уголке. Все привыкли. Сколько раз пытались извести – священников, колдунов, даже ведьм приглашали – без толку! Неймется ему…

– А при чем тут гобелен? – спросил Гунтер, все никак не справлявшийся с невольной дрожью в коленях. Ничего себе – в замке принца средь бела дня бродит настоящее привидение с огромным топором, а домочадцы и ухом не ведут! А ну зарубит кого-нибудь?

– Ковер? – Гисборн говорил на ходу, голосом спокойным, даже немного скучающим, точно экскурсовод в музее. – Там выткано изображение битвы при Гастингсе. Наш старик Гарольд в ковре и живет, все пытаясь что-нибудь изменить. Говорили, будто гобелен ткала его сестра, бывшая ведьмой. Однако силы наколдовать так, чтоб призрак мстил победителям брата, ей не хватило. Вот он и бродит… Старый Генрих, отец Ричарда и Джона, хотел было ковер выбросить, да Элеонора отстояла. Сказала, что замок без привидения – не замок. А королевская фамилия просто обязана иметь собственного призрака.

– Дела-а… – выдохнул Гунтер. – Может, у вас и домовые водятся?

– Целых три, – гордо сказал Гай. – Один, правда, пьяница – из подвалов вино таскает, а с кухни – закуску. Вот в Тауэре…

Сколько именно домовых обитает в главном замке страны и каковы их нравы, осталось пока неизвестно. В следующей комнате, отделанной дубовыми панелями, жарко пылал открытый камин, стоял запах дорогих благовоний и горело множество свечей. В креслах сидели двое людей (причем один спиной к двери) и, судя по всему, пили за беседой вино. У их ног на пушистом восточном ковре безмятежно дрых невероятно громадный рыжий ирландский волкодав. Если посмотреть внимательно, становилось ясно, что собачка, размерами больше напоминавшая пони, зажралась до предела..

– Милорд, я привел этих дворян, – сказал Гай, куртуазно поклонившись человеку, обернувшемуся на звук. Принц Джон Плантагенет встал и, едва заметно пошатываясь (видимо, под тяжестью государственных забот, а не после возлияния с собеседником), направился к новоприбывшим.

– Ваше высочество! – Сэр Мишель моментально опустился на одно колено, потянув за собой Гунтера, наверняка снова забывшего, что перед ним важная персона. Однако последний не остался в дураках – все-таки оруженосец знал, что принц в двенадцатом веке – это почти то же самое, что рейхсминистр в двадцатом. По въевшейся за годы училища и службы привычке Гунтер, щелкнув каблуками, вытянул руку в германском приветствии. Слава богу, принц был слегка навеселе, а потому не заметил этого странного жеста.

– Встаньте, господа, – мягким голосом сказал Джон и, взглянув на Гисборна, добавил: – А вы, Гай, можете идти. Только имейте в виду – скоро вы мне понадобитесь.

Что бы ни говорили про Джона историки и писатели позднейших времен, описывая его как полнейшее ничтожество, бездарность или сумасшедшего, на первый взгляд принц казался очень приличным человеком. Лицом он здорово походил на Годфри – давала себя знать кровь отца. Сейчас принцу исполнилось всего двадцать два года, однако выглядел он несколько постарше – старила темная короткая борода. А так – настоящий Плантагенет. Высокий рост, широкие плечи, взгляд, пускай и слегка затуманенный вином, твердый и по-королевски величественный. Одевался принц не особо роскошно: длинная черно-серебряная хламида, историческое наименование коей Гунтер позабыл, на шее широкая золотая цепь, куда более скромная, нежели у Лоншана, а в курчавых, цвета вороньего крыла, волосах тускло поблескивает желтым небольшая корона принца с тремя зубчиками в виде трилистников. Камни в короне, между прочим, не самые вычурные.

– Надеюсь, вы не откажетесь от гиеньского вина? – спросил, улыбаясь, принц. – У нас осталась пара кувшинов. Кстати, вас не очень перепугал призрак Гарольда? Кажется, сегодня он не в духе, если так можно сказать о привидении. Проходите, присаживайтесь в кресла… Эй! – Джон обернулся. – Понтий, проснись, здесь гости!

Визитер принца, скрытый высокой спинкой кресла, поднялся на ноги и уставился на сэра Мишеля, который сделал шаг назад и раскрыл рот. В кабинете Джона, английского принца крови, сидел не кто иной, как сэр Понтий Ломбардский.

– О, шевалье де Фармер, вы еще живы?! – осклабился старый знакомец, узнав норманна с первого взгляда. – Вот не ждал!

Больше всего сэру Мишелю не понравилось то, что ломбардец вертел в руках тонкий кинжал-мизерикорд. А дальше началось нечто неописуемое.

Первым делом принц Джон полетел куда-то в угол, так как взбеленившийся нормандец, искреннее желающий спасти брата короля от неминуемой погибели, толкнул его всем телом и, крикнув Гунтеру: «Защищать принца!!», прыгнул на опешившего Понтия, в полете выхватывая меч из ножен. Понтий, у которого после обильного возлияния реакция была замедлена, сумел лишь уклониться от лезвия, целившего ему в шею, но получил-таки яблоком рукояти меча по скуле, отчего рухнул прямо на дремлющего волкодава. Пес не подал признаков жизни и на этот раз. – Не трогайте собачку! – возмутился принц. – И вообще – шевалье, прекратите! Что за выходки?

Джон, кстати, валялся рядом с огромным дубовым шкафом, переплетясь конечностями с Гунтером, пытавшимся, как и приказал рыцарь, уберечь принца. А вот возле стола разворачивалась нешуточная драка.

Понтий, перекувырнувшись на полу, схватил меч, прислоненный к камину, и с низким воем бросился на сэра Мишеля. Несколько мастерских ударов норманн отбил, но не сумел увернуться от брошенной Понтием свободной рукой пустой бутылки, которая со звоном разбилась о крепкую рыцарскую голову. Мишель тяжело упал грудью на стол, своротив серебряные кубки и посуду, потом последним усилием сдвинулся в сторону. Тонкое лезвие Понтиева клинка миг спустя опустилось на столешницу, выбив из досок фонтан щепок.

– Господа, сколько можно? – Джон наконец вскочил на ноги, стряхнув оборонявшего его Гунтера. – Что вы не поделили? Понтий, прекрати топтаться по моему псу!

Волкодав лениво приподнял голову, посмотрел осоловелым взглядом на ломбарца, стоявшего на его хвосте, и, безразлично зевнув, продолжил спать. Сэр Мишель, держась левой ладонью за рассеченный лоб, выполз из-под стола и снова направил острие меча на Понтия. Следующие две минуты были наводнены звоном оружия, неразборчивыми гортанными воплями и треском ломаемой мебели. Вскоре в дверях появились обеспокоенные физиономии Гая Гисборна и невесть откуда взявшихся стражников, а Джон, решившись, взял самое нерыцарское оружие – бронзовый сосуд, подобрался к Понтию, благо последний стоял рядом, обороняясь от вскочившего на стол сэра Мишеля, и саданул ломбардцу кувшином по затылку.

Волкодав так и не проснулся.

Не ожидавший от принца такого коварства Понтий повалился на спину, будто подстреленный из арбалета, сбив с ног Джона. Оба погребли под собой инертное тело собаки, только сейчас обиженно гавкнувшей. Гунтер по-прежнему стоял у стены, глядя выпученными от ужаса глазами на разгром в кабинете королевского брата.

– Теперь мы точно войдем в летописи, – едва слышно прошептал Гунтер, воочию представляя красиво выведенные строчки на пергаменте: «Такого-то дня августа 1189 года на площади перед Тауэром по приговору королевского суда казнены двое подлых убийц, поднявших руку на августейшую особу Джона Плантагенета, принца крови…» Обиднее всего представлять добродушный хохот этого проклятого Мак-Лауда и его дружков из шотландской стражи, которые наверняка притащатся поглазеть…

Охранники принца по-прежнему толпились у дверей, не решаясь зайти в кабинет, сэр Мишель, спрыгнувший со стола на пол, помогал Джону освободиться из-под тяжести Понтиевой туши (бастард Ломбардский посейчас находился без сознания), а Гисборн занимался абсолютно бесцельным делом – собирал разбросанную по полу посуду.

– Немая сцена у фонтана, – как бы невзначай проворчал слегка очухавшийся Гунтер. – Эй, охрана, – германец, которого охватил непонятый азарт, повернулся к мявшимся у порога стражниками и ткнул пальцем в бездыханного Понтия. – Вот того черноволосого дворянина связать и удалить отсюда!

– Чего? – вытаращил глаза молодой розовощекий здоровяк, как и Гунтер, рыжий. – А ты кто такой?

– Господа, прекратите, – это уже воззвал принц Джон, поднимая глаза к потолку. – Какого, прости Господи, дьявола вы устроили этот невероятный кошмар? Сударь, немедленно объяснитесь! – Последние слова относились к сэру Мишелю, с невозмутимым и невиннейшим видом стоявшему рядом с Плантагенетом. Выглядел Фармер живописно – половина лица в крови, текущей из ссадины на лбу, одежда разодрана, обнаженный меч в руке – вылитый герой из песен о короле Артуре…

– Милорд! – Рыцарь глянул на Джона немного обиженно. – Мы вас только что спасли от смерти! Разве вы не получали писем Гвидо Лузиньяна, короля Иерусалимского? Про…

– А ну молчите! – вдруг рявкнул Джон и глянул на Мишеля с удивлением. – Шевалье, вы мне передали кольцо графа Клиффорда с гербом Йоркширской епархии, теперь говорите о письмах Гвидо… Кто вы вообще такой? И где сам граф Клиффорд?

– Я все объясню, – с жаром сказал сэр Мишель. – Прямо сейчас!

– Прямо сейчас не нужно, – отрезал принц и обратился к Гисборну, стоявшему с несколькими серебряными тарелками в руках: – Гай, уведите охрану, позовите лекаря для сэра Понтия, которого я так неаккуратно ударил, и отведите этих дворян в другую комнату – пусть передохнут да умоются. А я… – Джон зыркнул на Мишеля. – Я зайду попозже, когда следы вашего визита в мой кабинет будут убраны!

* * *

– Провинция – она и есть провинция, – говорил Гунтер, оттирая смоченной в теплой воде тряпочкой лицо сэра Мишеля от кровавых разводов. – Ты подумай: явились к члену королевской семьи, устроили драку, едва не убили самого принца, перепугали всех, кого только можно – и ничего!.. И как мы теперь оправдываться будем?

Мишель морщился и молчал. Конечно, после таких невообразимых безобразий всякий нормальный дворянин, а тем более сын короля, немедленно выставил бы нарушителей этикета из своего дома, и хорошо, если бы этим наказание ограничилось. Джон, однако, проявил неимоверную терпимость – норманна вместе с оруженосцем отвели в соседнюю комнату, Гай лично принес бронзовый тазик с кипятком и бутылку вина, а явившееся на шум привидение короля Гарольда-сакса, на которое постоянные обитатели дворца смотрели, будто на привычный предмет меблировки, беззвучно слонялось из угла в угол, мешая Гунтеру своим присутствием. Гай, помнится, сообщал, что привидение безвредное, но, глядя на ухмыляющуюся бледную рожу давно почившего короля, германец ощущал себя актером в футуристическом театре. Одно хорошо – Гарольд молчал, а не выл и не звенел цепями, как всякий порядочный призрак.

Следующие полчаса, прошедшие с великой битвы в кабинете принца Джона, в коридорах Винчестера постоянно кто-то бегал, слышались отдельные возгласы стражников, несколько раз раздавался голос самого принца, отдававшего невнятные команды, однако беспокойных гостей из Нормандии никто не трогал. Мишель уже начал волноваться, что принц забыл о посетителях. Неожиданно скрипнули петли дверей. – Убирайся отсюда! – Эти слова принца Джона относились к привидению Гарольда. Бывший король гордо прошествовал к стене и, не оглядываясь, вошел в нее. Сэр Мишель, повернувшись на голос, снова зашарил руками по поясу, однако Гисборн предусмотрительно забрал у него и Гунтера оружие во избежание дальнейших недоразумений…

Принц пришел не один. Рядом с Джоном стоял сонный волкодав, у которого глаза так и закрывались (надо полагать, собачка очень устала, защищая хозяина), а позади виднелись бледное лицо Понтия и розовощекая физиономия сэра Гая.

– Итак, господин де Фармер. – Джон взглянул на рыцаря и шагнул в комнату. – Может быть, сейчас вы расскажете все от начала и до конца?

Принц Джон сел на ажурную скамейку у стены, пес с хрипом и урчанием завалился спать у его ног, а двое других сопровождающих встали рядом. Понтий выглядел не ахти, однако метать на сэра Мишеля гневные взгляды не уставал.

Вначале запинаясь и путаясь, затем более складно, сэр Мишель, изредка перебиваемый Гунтером, вставлявшим некоторые дополнения и исправлявшим неточности, изложил его высочеству всю историю своего появления в Англии, начиная от поручения бейлифа Аржантана. В подтверждение рыцарь раскопал за пазухой изрядно помявтые бумаги Годфри и с поклоном передал их Джону. Вполне естественно, что в этой сжатой, но красочной повести место двух главных злодеев отводилось сэру Понтию Ломбардскому («Ибо как есть он злокозненный исмаилит и послан в Лондон тем самым христианским князем, про которого отписывал король Гвидо») и канцлеру Уильяму де Лоншану («Ибо таковой является отступником и изменником, а кроме того, подлежит скорейшему отлучению за неуважение к Святому Папе и Матери-Церкви»). Короче, досталось всем.

Понтий сверкал глазами, щерился, порывался немедленно вызвать наглеца-норманна на поединок, но Джон, остававшийся спокойным в течение всего разговора, останавливал порывы ломбардца, правда, не без усилий. Гай стоял, округлив глаза и теребя рукав камзола. Наверняка Гисборну было завидно, что такие интересные события происходили без его участия.

– …Вот и все, милорд, – закончил сэр Мишель. – Сразу из обители Святого Мартина мы приехали к вам. Годфри ждет вашей помощи.

Джон тяжело вздохнул, поднялся со скамьи и, заложив руки за спину, прогулялся по комнате.

– Давайте разбираться по порядку, – тихо заговорил принц. – Ну, во-первых, я спешу отвести от сэра Понтия из Ломбардии подозрения в сообщничестве с дьявольской сектой. Будет лучше, если я объясню все самостоятельно, не унижая моего давнего друга и верного слугу требованиями рассказать подлинную историю…

– Давнего друга? – слабым голосом переспросил сэр Мишель. – Я что, был не прав?

– Выходит, так, – кивнул принц Джон. – Мы знакомы много лет…

Сэр Мишель, обомлев, слушал. Выяснилось следующее: Понтий Ломбардский, еще прежде состоявший (благодаря хоть незаконному, но высокому происхождению) в свите короля Генриха II, обучал маленького Джона искусству мечного боя, а сейчас примчался в одиночку, без свиты, с одними лишь слугами из-под Акки с поручением короля Гвидо Лузиньянского. Гвидо, в составе войска которого находилось рыцарское копье Понтия, знал, что ломбардец близок к английскому двору и ходит в друзьях у принца Джона, а потому счел необходимым послать этого человека в Лондон с предупреждением о возможной опасности… Слуг-сарацинов (для каждого, побывавшего в Святой Земле рыцаря – дело самое заурядное) везли в подарок светлейшему принцу, и теперь они будут состоять в его страже, благо обучены особому сарацинскому искусству боя. Все удивительно просто…

– Ваше высочество… – проговорил сэр Мишель после длительной паузы, воцарившейся после объяснений Джона. – Вы наверняка знаете отличительный знак хасидов – татуировку на правом предплечье в виде коршуна, сидящего на перевернутом полумесяце. Вы осмотрели новых слуг? Я продолжаю сомневаться, сэр…

Принц Джон глянул на рыцаря так, будто перед ним стоял дурно воспитанный и невероятно упрямый ребенок. Настойчивость норманна начинала досаждать младшему Плантагенету.

– Конечно, сударь, – холодно ответил принц. – Сэр Понтий передал мне подробнейшее послание короля Гвидо, в котором имеются самые четкие предостережения. Скажу больше – моя стража получила исчерпывающие приказы относительно людей, желающих встретиться со мной…

– Да, его высочество прав, – подал голос молчавший доселе Гисборн. – Я пропустил во дворец господина де Фармера и его оруженосца только после ясного и недвусмысленного приказа – этим людям можно верить, и потому вход в Винчестер им открыт. Хотя, безусловно, следовало осмотреть ваши руки, господа…

Сэр Мишель оскорбленно насупился. Понтия, благодаря темным волосам и смуглому лицу, можно еще принять за сарацинского сектанта-убийцу, но его – светловолосого, с насквозь норманнской физиономией и рыцарскими манерами? Да и Джонни меньше всего походит на посланца таинственного Старца Горы, нанятого предателем-христианином…

Словно в подтверждение мыслям норманна, дремлющий волкодав перевернулся на другой бок и доверительно положил огромную морду на носки сапог сэра Мишеля.

Далее случилось нечто неожиданное. Понтий Ломбардский вдруг улыбнулся, показав длинные лошадиные зубы, шагнул вперед и протянул руку ошеломленному сэру Мишелю. Однако широкая улыбка ломбардца все одно выглядела хищной и недоброй.

– Шевалье, – начал Понтий хриплым и холодноватым голосом, – мы оба стали жертвами обстоятельств и необдуманных предположений. Да, люди часто называют меня излишне грубым и заносчивым, но недостатки моего характера не дают оснований предполагать, будто я изменил делу Святого Креста и прибыл в Англию со злыми намерениями. Давайте помиримся, я прощаю вас…

Гунтеру показалось, что сейчас ему придется повиснуть на плечах своего рыцаря, чтобы предотвратить очередную драку. Мишель после слов Понтия вначале побледнел, затем раскраснелся, сжав кулаки, но, однако же, воздержался от излишне вызывающих действий.

– Я готов простить вам многое, – глухо, с едва скрываемой яростью заговорил Фармер, – Однако то, что вы оправдываете дурным характером и отсутствием должного воспитания, ни в коей мере не может извинить нападения на святого отшельника, близкого к Господу куда больше, чем все мы! Помните первую нашу встречу? Из-за сбежавшего сарацина вы едва не лишили жизни отца Колумбана, и, не появись вовремя я и Джонни, вы…

– Постойте, – нахмурился Джон. – Шевалье де Фармер, извольте объясниться подробнее. Какой отшельник? Кто пытался его убить? Откуда взялся сарацин?

Сэр Мишель быстро рассказал про историю, случившуюся в лесу возле замка Фармер, про сарацина, бежавшего от Понтия и повешенного аржантанским бейлифом, и добавил сплетен о безобразных выходках рыцаря из Ломбардии, учиненных им по дороге в Руан. Кругом выходило, что Понтий – злодей, каких поискать!

Гунтеру мнилось, что воздух в комнате раскалился. Мишель и ломбардец начали ругаться в голос, Понтий в качестве аргумента продемонстрировал перевязанную рану, нанесенную неизвестным оружием, и сам, обиженный отвергнувшим перемирие норманном, шагнул вперед с видом бойцового петуха. Мишель, казалось, был готов начать драться прямо здесь, наплевав на присутствие принца.

Положение снова спас Джон. Первым делом принц встал между сошедшимися грудью Понтием и сэром Мишелем, грозно рыкнул на одного, оттолкнул другого, и, когда страсти поутихли, а противники нехотя разошлись по углам комнаты, не терпящим возражений тоном сказал:

– Джентльмены, если вы уважаете мою королевскую кровь – прекратите. Сейчас не время и не место разбираться в личных обидах и неприязнях. Каждый из вас сделал должное, и теперь предоставьте принцу Англии заняться делом во спасение государства. Сядьте!

Гай Гисборн и Гунтер, не участвовавшие в сваре, повинуясь принцу, застыли возле дверей, а Мишель с Понтием уселись на скамейках мореного дуба в разных углах, перебрасываясь злыми взглядами. Но ослушаться приказа Джона никто не посмел.

– Меньше всего меня интересуют ваши личные дрязги, господа, – жестко заговорил принц, выйдя на середину комнаты. Его шелковый красный плащ с гербом Плантагенетов отливал багрецом и золотом, три золотых леопарда грозно щерились, ножны меча глухо постукивали о голенища сапог при каждом шаге. – Неужели здесь никто понимает, что сейчас решается судьба всего королевства? Молчите и слушайте, что скажу я, сын и брат короля!

Волкодав, потревоженный громкой речью принца, наконец проснулся, сел, прошелся громадными зубами, точно машинкой для стрижки волос, по спине, ища блоху, и утробно гавкнул. Это только добавило происходившей сцене величественности.

«А на самом деле Джон прав, – подумал Гунтер, по военной привычке вытягиваясь по стойке „смирно“. – Если принц не пойдет на поводу у Лоншана и начнет действовать самостоятельно – может, мы и спасем английское королевство от окончательного разорения. Только бы Джон решился!» – Годфри через шевалье де Фармера переслал мне документы, подписанные Ричардом, королевой Элеонорой и папой Климентом, – Джон говорил ровно, четко произнося каждое слово и глядя прямо перед собой, в каменную стену. – Правитель Англии – он… Легко сказать, но трудно сделать так, чтобы архиепископ занял свое кресло в Кентербери и взял управление страной в свои руки. У Лоншана гвардия, полки пехоты и лучников, а самое главное – искренняя уверенность в полнейшей безнаказанности… Годфри в ближайшие дни должен быть любым способом доставлен в Лондон. Тогда мы сможем рассчитывать на поддержку дворян и ремесленников, которые помогут нам сбросить канцлера.

Джон резко развернулся к притихшему Мишелю.

– Шевалье, вы говорили, будто граф Клиффорд одобрил любые действия, предпринятые к его спасению и благу короны?

– Да, милорд, – нагнул голову сэр Мишель. – И вы правы – рыцарство недовольно канцлером. Стоит архиепископу появиться в столице – Лоншан падет. Оттого канцлер и старается задержать графа Клиффорда, и никого, включая вас, не известил о его прибытии…

Принц долго молчал, морщил лоб, будто что-то решая, и наконец хлопнул в ладоши. Было ясно, что Джон придумал нечто, способное изменить положение в лучшую сторону.

– Как насчет заговора? – подчеркнуто невинным тоном поинтересовался принц, обведя взглядом всех присутствующих. – Не сомневаюсь, что мы все относимся к господину де Лоншану без почтения и с удовольствием увидели бы на его шее не канцлерскую цепь, а пеньковую веревку. Предлагаю сегодня же устроить небольшой переворот, целью которого станет восстановление законной власти.

«Эк ты заговорил, – подумал германец, пытаясь не выдать свой сарказм улыбкой на лице. – Лихо! Вот тебе и самая настоящая большая политика, во всей красе… Извольте видеть: Джону предоставляется возможность одновременно прослыть спасителем отечества от ненасытного негодяя-управителя, заслужить расположение Годфри и привлечь на свою сторону обиженных Лоншаном рыцарей и горожан. Если у принца хватит ума и энергии сделать все правильно и быстро, а пресловутый «народный гнев» не выльется в революцию, то Джон имеет прекрасный шанс стать на время отсутствия Ричарда и Элеоноры вторым человеком в государстве… Только как он собирается совершить свой переворот? Стража Лондона подчинена Лоншану, гвардия Тауэра тоже… Возле монастыря, где сидит Годфри, наверняка собрался целый полк…»

В своих рассуждениях Гунтер позабыл об одной великой силе, пока остававшейся в тени – о свободном рыцарстве. Именно на содействие дворян, которых Лоншан пустил по миру, и рассчитывал принц Джон.

План заговора, сыгравшего не самую последнюю роль в судьбе Англии, родился всего за полчаса в маленькой комнатке дворца Винчестер. Во главе мятежа встали такие разные люди, как принц Джон Плантагенет, командир его личной охраны сэр Гай Гисборн, рыцарь из Нормандии Мишель де Фармер, оруженосец Гунтер фон Райхерт да некий сэр Понтий Ломбардский, рыцарь короля Иерусалимского. В качестве наблюдателя без права голоса в комнате находился представитель одной из подчиненных Англии стран – ирландский волкодав, чья кличка гостям из баронства Фармер оставалась неизвестной.

Сценарий, предложенный Джоном, выглядел простым, удивительно нахальным и немедленно должен был претворяться в жизнь. Именно из-за фактора неожиданности можно было надеяться на успех этого маленького государственного переворота.

– Сэр Гисборн, вы обязаны незамедлительно послать верного человека за сыновьями герцогов Йорка и Ланкастера, – отдавал приказы Джон, расположившись за столом и быстро черкая что-то на маленьких пергаментах, а затем скрепляя листки своим кольцом и кольцом с печатью Годфри. – Пусть они до заката приведут свои копья вместе с лучниками к часовне святого Оригена, что на Чатемской дороге. Лучников посадить на лошадей. Надеюсь, Ланкастеры смогут собрать около двух десятков рыцарей и около сотни конных солдат. Вы, Гисборн, вместе с баронетом де Фармер будете командовать отрядом. За ночь необходимо миновать Чатем, Кентербери и на рассвете снять осаду с монастыря Святого Мартина. Лучше без боя, господа. Я выдам бумаги с личными приказами… Затем… – Принц подписал еще один пергамент и передал его Мишелю: —…вы попросите архиепископа одобрить это. Здесь приказ о временном назначении Бертрана Ланкастерского, сына герцога, констеблем Дувра и шерифом Чатема.

Похоже, Джон ни минуты не сомневался, что собираемый отряд сумеет без труда отбить Годфри у Риченды и ее муженька Роджера Крэндона. Принц между тем продолжал:

– Сэр Понтий вместе с моими рескриптами поедет в Оксфорд. Да, Понтий, прямо сейчас… Приведешь рыцарей шерифа Оксфордского, он мой хороший друг и не сможет отказать. Завтра к утру вы расположитесь возле южных ворот Лондона и будете ждать приезда архиепископа. Господин де Фармер, – Джон сдвинул брови и серьезно взглянул на Мишеля, – вам препоручается наиважнейшее дело. Раз вы изначально впутаны в эту историю, то доставить особу святейшего архиепископа в Лондон доведется именно вам. Возьмите из отрядов Йорка и Ланкастера столько людей, сколько потребуется, но завтра, к третьему послеполуденному колоколу, Годфри должен прибыть к воротам города.

Дорога будет безопасной – об этом позаботятся Понтий и рыцарское ополчение Оксфорда. Наше спасение в одной лишь быстроте. Когда архиепископ въедет в Лондон – победа состоится!..

– Сколько у Лоншана войск в самом городе? – вдруг спросил Гунтер. Как профессиональный военный, он мог похвалить план Джона, в котором ставка делалась на удары небольшими силами по чувствительным точкам противника. Однако если Лоншан сумеет понять, что происходит и поднимет верные войска, тогда всем заговорщикам придется ждать возвращения Ричарда из Святой Земли в самых глубоких подземельях Тауэра.

– Две сотни личной гвардии, – подумав, ответил принц. – Полторы тысячи – городская стража, десять рыцарский копий и около пяти десятков шотландцев из охраны Тауэра.

– Дикари, – пробурчал сэр Мишель, услышав слова Джона о шотландцах. – Откуда они взялись, эти немытые горцы?

– Лоншан за большие деньги предоставил шотландскому королю независимость, – объяснил Джон. – А вы же знаете, как скотты носятся с этой своей свободой от английского владычества… Теперь проклятые варвары почитают Лоншана благодетелем. По-моему, они единственные, искренне преданные канцлеру люди…

– Что с городом, то есть с ремесленниками и чернью? – задал важный вопрос Гисборн. – Мы сумеем за одну ночь поднять людей? Чтобы к завтрашнему утру в Лондоне начался бунт? Такой бунт, который мог бы потом усмирить человек, ожидаемый толпой? Стоит лишь обещать горожанам снижение налогов, и они пойдут даже за приверженцем ислама!

– Прекрасно, Гай, – одобрил соображения Гисборна Джон. – Поэтому, чтобы через сутки Лондон не превратился в груду дымящихся развалин, на которых будет пировать чернь, нам необходим архиепископ. Я немедля еду с рескриптами короля и Папы к аббату Вестминстера Целестину. Мы соберем священников всех городских приходов, настоятелей монастырей и епископов. Я покажу в доказательство своих слов бумаги Годфри. Сегодня же в вечерней проповеди в каждой церкви имя нового архиепископа будет на устах каждого клирика. А намекнуть пастве, чего именно ждет от прихожан Церковь, святые отцы не преминут…

«Лоншану теперь точно конец, – убежденно подумал Гунтер. – С помощью Церкви, которую канцлер долго обижал, Джон поднимет лондонцев и прихожан из окрестных поселков еще до наступления полуночи. Даже если нам не удастся освободить Годфри или он погибнет, во главе бунта встанет Джон, которого, вдобавок, поддержат дворяне. Вот лиса, принц ведь отлично знает, что может взять власть в стране и без помощи Годфри, а останавливает принца только страх перед старшим братцем (вдруг Ричард заступится за Лоншана!) и матушкой Элеонорой. А так – он за спиной Годфри, наместника, архиепископа, правителя королевства, сидящего сейчас на алтаре захолустной церкви и не смеющего носа наружу высунуть – мигом схватят и упрячут подальше да поглубже… Для свержения хапуги-канцлера нужен был лишь толчок, и его сделали мы с Мишелем. Можно гордиться – не прожил в двенадцатом веке и месяца, а уже участвую в делах, связанных с судьбами монархий! Хуже другое – тот ублюдок, о котором предупреждали и Мессир, и отец Колумбан, святой ирландский отшельник, тоже наверняка не мается бездельем…»

– Милорд, – неожиданно заговорил сэр Мишель, только что припрятавший за пазухой полученные от Джона пергаменты с приказами. – Ваше высочество, я все же просил бы вас поостеречься. Думаю, Гвидо де Лузиньян не зря предупреждал об опасности. И потом, не позабудьте, убийством угрожают не только вам, но и государыне Элеоноре и другим членам королевской семьи…

– Об этом – после, – рубанул ладонью воздух принц. – Письма Гвидо обсудим, когда станем пировать в Тауэре. А сейчас, господа, в дорогу. У каждого есть дело… Гисборн, распорядитесь, чтобы шевалье де Фармеру и его оруженосцу подали свежих лошадей и верните им оружие.

* * *

Безмятежная убежденность в собственных безнаказанности и безопасности сильно подвела канцлера Англии Уильяма де Лоншана. Внешне дела в столице обстояли просто идеально: принц Джон, у которого не было сколь-нибудь серьезных должностей в государстве, выступать против королевского любимца не смел, побаиваясь Ричарда; большинство влиятельных, способных держать в руках оружие дворян отбыли с королем на берега Средиземного моря, и подчиненной Лоншану гвардии могли противостоять лишь отдельные бунтари, расправиться с которыми было бы проще простого. Новый архиепископ пребывал в монастыре, окруженном верными канцлеру войсками. Оставалось и дальше сохранять в тайне от епископата и дворян нахождение Годфри на острове да силами шерифских отрядов усмирять редкие вспышки недовольства.

Ричард и Элеонора далеко, вернутся они весьма не скоро, а потому Лоншан чувствовал себя единственным обладателем власти на английских землях. Однако выстроенная им пирамида казнокрадства, обмана и вероломства начинала рушиться, точно крепостная башня, разбитая метким выстрелом из катапульты…

За принцем канцлер не следил, считая Джона неспособным к действиям в ущерб человеку, облеченному доверием грозного Ричарда. Но даже если бы соглядатаи Лоншана надзирали за замком Винчестер, то доклады вряд ли бы отличались особой оригинальностью. Ничего подозрительного – сразу после полудня дворец принца покинул всадник, направившийся вверх по Темзе, через западные ворота к Оксфорду; позже поодиночке выехали несколько молодых дворян из свиты принца – гонцы с приказами находившимся в городе или близ него отрядам Йорка, Ланкастера и Монмута; сам принц, окруженный двумя десятками всадников охраны, среди которых выделялись шестеро угрюмых сарацин в восточных одеждах и с саблями наголо, поехал к Вестминстерскому аббатству. Находился он там вплоть до заката, а внимательные нищие, собиравшие мзду на ступенях собора, отметили странное оживление среди благочестивого клира Лондона – до вечерней службы Вестминстер посетили настоятели почти всех городских храмов, аббаты монастырей и даже четверо епископов…

Трое верховых на сытых, застоявшихся горячих конях выехали из ворот Винчестера ближе к вечеру. Вслед за ехавшим впереди Гаем Гисборном поспешали сэр Мишель и Гунтер, разодетые в плащи с гербом принца Джона, нацепленные поверх кольчуг. Гай провел своих новых знакомцев через Тауэр-бридж и центр Лондона к южным городским воротам. У каждого при себе имелась бумага за подписью принца Джона, дающая возможность беспрепятственного проезда через все заставы стражи, в пределы любого королевского земельного владения или любой город Англии.

«Даст Бог – все получится, – думал германец, покачиваясь в мягком новеньком седле и рассеянно оглядывая толчею на лондонских улицах. – Ну почему я в прежние времена никогда не обращал внимания на этот отрезок истории Англии? Насколько было бы проще, знай я хоть по книгам обстоятельства авантюры, в которую мы с Мишелем влипли… Но никакого переворота с участием принца Джона не было – вот уж это я точно помню! Так что и книги вряд ли бы нам помогли…»

Сэра Мишеля, как истинного, хотя и немножко безалаберного рыцаря, сомнения не терзали. Норманн был твердо уверен в победе. Сколь трудным ни стало бы освобождение Годфри, сын барона де Фармер, впервые в жизни взявшийся за настоящее дело, не подведет своих сюзеренов. Годфри или Джону не придется стыдиться за рыцаря Англии Мишеля де Фармер! Зря, что ли, принц подарил ему и Гунтеру одежду со своим гербом?!.

Далеко на востоке, над проливом собирались грязновато-серые кучевые облака, со стороны моря потягивало пахнущим солью и водорослями ветерком. Чувствовалось, что ближайшей ночью над Лондоном разразится летняя гроза.

Глава четырнадцатая

Феодально-демократическая революция

Ночь на двадцать четвертое августа выдалась беззвездная, темная и ветреная. Порывы холодного ветра хлестали по кронам столетних дубов и буков, окружавших дорогу на Дувр, в чаще коих, как шептались в деревнях, еще обитали боги сгинувших кельтов-язычников, а белобородые друиды-отшельники и поныне клали требы самым древним и великим деревьям втайне от христианских священников… Страшно человеку такой ночью. Кажется, будто среди теней колеблющегося на ветру единственного факела, вставленного в кольцо на стене маленькой хибарки, пляшут чужие, принадлежащие ночи и дьяволу силуэты ведьм и неведомых чудовищ… Хорошо, что дорожная застава Чатемского шерифства состоит из трех человек – не в одиночестве сидеть в темноте среди враждебного, холодного леса.

Дорожные стражи спали попеременно, и вот сейчас, в глухой предутренний час, старший заставы Том Хоттин, продрогший до костей за время бдения при дороге, разбудил сменщика, валлийца по имени Беннет. Последний должен был дежурить до утра, пока помощник шерифа не пришлет смену.

– Кому это нужно? – недовольно ворчал Беннет, затягивая пряжку плаща. – Нет, ну скажи – кому приспичит гулять по дорогам ночами, когда всякий добрый католик отдыхает перед новым днем?

– Иди, иди, подыши свежим воздухом, – подтолкнул не торопящегося валлийца Том. – Я и так отстоял больше положенного. Дай поспать хоть немного… А ну тихо! Что это?

Сквозь дощатые стены придорожной хижины до слуха насторожившихся стражей донесся отдаленный глухой гул, усиливавшийся с каждым новым мгновением. Словно ревело штормовое море, накатывая на берег очередной сокрушительный вал… Том и Беннет растерянно переглянулись, но все же схватили копья и, позабыв о спящем третьем сотоварище по службе, кинулись прочь из хибарки, к едва серевшей в темноте полосе дороги.

Этот отрезок широкого тракта был прямым и днем отлично просматривался в обе стороны. Сейчас двое всерьез перетрусивших стражников могли лишь различить, что с севера, со стороны Лондона, к заставе споро приближаются несколько желтоватых огоньков, и оттуда же доносится невнятный рокот, все больше начинающий походить на перестук множества десятков копыт.

А далеко над лесом, в черном небе над долиной Темзы, посверкивали голубые и белые длинные искорки молний, привнося в разворачивающийся перед глазами чатемцев спектакль несколько демонический характер.

Вскоре стало понятно, что по дороге к Дувру сквозь ненастную ночь мчится большой конный отряд.

– Иисус и святой Томас! – Беннет, медленно отступая к придорожным зарослям, перекрестился дрожащей рукой. – Том, это же Дикая Охота! Спаси нас, Господи…

Оба чатемца, не сговариваясь, бросились прочь с тракта, проломились сквозь колючие кусты, оставляя на шипах клочки одежды, и замерли в тени, сжимая вспотевшими ладонями оружие.

Земля заметно подрагивала, стало возможно различить приглушенное фырканье и тяжелое дыхание лошадей, позвякивание сбруи, доспехов и оружия, отблески огня ложились на пустую, гладкую дорогу. Беннет ошибся – Дикая Охота всегда скачет бесшумно и без живого пламени… К Дувру быстрой рысью шла тяжелая рыцарская конница.

Крупные боевые кони, с облаченными в полную броню всадниками неслись друг за другом, по две пары в ряд. За первой четверкой другая, третья… У некоторых людей в руках были факелы, которые Беннет издали принял за болотные огоньки, иные скакали в глухих, посверкивающих красноватыми бликами начищенных шлемах и с поднятыми к темному небу тонкими копьями. Над головами виднелись укрепленные на пиках узкие вымпелы, изображения на которых различить было невозможно.

Боевой отряд числом не меньше чем в полную сотню мечей миновал неприметную сторожку на Лондонском тракте и канул в темноту. Но долго еще тишину ночного леса беспокоил удаляющийся гул копыт, бьющих по утоптанной земле, и мелькали огненные точки факелов…

– Что делается в веселой Англии, – покачивая головой, прошептал Том Хоттин, осторожно вылезший обратно на тракт. Он вместе с Беннетом настороженно смотрел вслед исчезнувшему вдалеке отряду. – Может, опять к аббатству святого Мартина гвардию гонят? Что ж такое могло приключиться в святой обители?

Великаны-дубы, поднимавшие кроны по краям дороги, не ответили на вопрос озадаченного человека, а лишь еще громче зашумели резной листвой, мятущейся под налетавшим ледяным ветром.

* * *

Столь неожиданно и быстро придуманный принцем Джоном план переворота осуществлялся без каких-либо затруднений или внезапных препон со стороны потерявшей бдительность государственной службы канцлера Лоншана. Ко времени, когда солнце коснулось дальних лесов Корнуолла и медленно уползало за горизонт, несколько рыцарских отрядов, пришедших из Лондона или в обход города по проселочным дорогам из окрестных замков, встретились возле небольшой каменной часовни, выстроенной на развилке дорог, ведущих к Чатему и Мейдстоуну. Подъезжавших дворян приветствовали трое людей с гербом Плантагенета на плащах, а невысокий и широкоплечий здоровяк, известный под именем Гая Гисборна, подзывал к себе командира каждой группы и что-то долго объяснял, показывая небольшие исписанные листки пергамента. Двое рыцарей или оруженосцев, стоявших рядом с Гаем, в разговор не вступали, а просто переглядывались и порой ухмылялись.

Когда сэру Мишелю захотелось поближе познакомиться с поддерживающими принца и архиепископа рыцарями, и он, куртуазно раскланиваясь, представлялся сам и представлял своего оруженосца, Гунтер понял – здесь собралась самая знатная молодежь Англии. Отцы и старшие братья этих дворян ушли с Ричардом на юг, и теперь гордые фамилии Ланкастеров, Йорков, Монмутов и Фитц-Аллейнов представляли младшие сыновья, возрастом зачастую не превосходившие сэра Мишеля. Настрой был самый боевой – после разъяснений Гисборна и письменных приказов принца Джона изрядно обиженные на Лоншана за поборы и притеснения английские дворяне безоглядно рвались в драку, и остановить их не могла даже угроза смерти на плахе, вполне реальная в случае, если переворот провалится. Джон безошибочно определил, на кого можно положиться. Одно было плохо – за половину дня не удалось собрать и полутора сотен бойцов.

Начинало темнеть, когда со стороны Оксфорда примчался гонец, сообщивший Гисборну, что шериф Оксфордский вместе с наспех собранным ополчением движется к Лондону и отряд, которому поручено освободить графа Клиффорда, может отправляться – к утру дорога, ведущая к южным воротам столицы будет занята и взята под охрану. Гай Гисборн спешно роздал последние команды, выставил в голову колонны тяжеловооруженных дворян, а замыкающими конных лучников приказал запалить несколько факелов и, кликнув сэра Мишеля с Гунтером, выехал вперед.

– Добрые рыцари! – хрипло возгласил Гисборн. – За ночь, к рассвету мы должны достичь Дувра и оказаться под стенами обители святого Мартина. Если констебль Дуврский не подчинится приказу короля и не уведет своих людей от обители, нам придется дать бой. Запомните все: наша цель – спасти жизнь святейшего архиепископа!

Гунтер ожидал восторженных криков, но даже самые молодые рыцари и оруженосцы промолчали. Только некоторые угрожающе тряхнули копьями.

Короткий, но довольно опасный марш к Дувру начался с последними закатными лучами. Гисборн, сэр Мишель и германец двинулись впереди колонны, за ними шло копье Ланкастеров и герцогских вассалов, бывших на службе у сеньора, вслед, вначале медленно, а затем все быстрее и быстрее, рысили прочие…

Часа через три безостановочного пути Гунтер молился лишь об одном: пусть это поскорее кончится! Мало того что они с Мишелем почти не спали двое суток и за данное время получили колотушек на несколько лет жизни вперед, так вдобавок и поесть как следует ни разу не удалось! В животе бурчало, голова была тяжелая, бедра жутко устали (попробуй, поезди столько на лошади, не отдыхая хоть изредка!), а глаза слипались. В таком состоянии вылететь из седла и оказаться затоптанным идущими вслед – дело само простое…

Сэр Мишель чувствовал себя не лучше, однако вида старался не подавать, хотя и зря – кто в кромешной тьме разглядит недовольное и усталое выражение на лице? Рыцарь иногда перебрасывался одной-двумя фразами с Гаем, принимая у него факел, когда у Гисборна уставала рука – словом, пытался избавиться от головной боли, терзавшей норманна с того момента, как подлец Понтий бесчестно разбил бутылку о его голову.

Гунтер, прислушивавшийся к разговорам Гая и Мишеля, выяснил интересные для себя подробности: оказывается, Гисборн, которому вот-вот должно было исполниться девятнадцать лет, служил у принца Джона по вассальной обязанности и, благодаря личному тщанию и сообразительности, быстро приобрел доверие королевского брата, став начальником над немногочисленной стражей замка Винчестер. О возвращении в родной Ноттингам Гай пока вовсе не помышлял, а собирался рано или поздно двинуться в Святую Землю и снискать славу рыцаря Креста и верного паладина веры Христовой.

«Жаль, они не знают, сколь плачевно закончатся крестовые походы, – с досадой думал Гунтер. – А если Гай всерьез рассчитывает пойти в Палестину, то его планы вскоре будут порушены. Вопрос только один – кто и как скоро назначит Гисборна помощником ноттингамского шерифа?.. А там, глядишь, и Робин из Локсли, доселе в Англии неизвестный, объявится… Предупредить Гая, что ли?»

Отряд ни разу не останавливался передохнуть, лошади и люди начинали уставать. Едва небо начало чуточку сереть, и в предрассветных сумерках стало возможно хоть что-то рассмотреть, выяснилось следующее: старое аббатство находилось совсем рядом, в полумиле, у подножия пологого холма, наполовину покрытого ясеневой рощей, наполовину засеянного неубранной пока пшеницей. Дорога, как запомнил сэр Мишель, огибала бугор справа, минуя монастырские поля на его южном склоне, и выводила напрямик к стенам обители.

Снова выслушав предупреждение норманна о расположившихся возле ворот монастыря солдатах дуврского констебля, Гисборн, подняв руку, остановил колонну и собрал представителей отдельных отрядов посоветоваться. Решено было свернуть с тракта, подняться на холм и выстроиться на границе рощи и пшеничного поля – в этом случае можно будет атаковать солдат Роджера Крэндона и Риченды сверху, по склону. Бертран Ланкастер, успевший прежде повоевать на стороне Генриха II в недавних аквитанских войнах, предложил сразу напасть на собранную Ричендой гвардию, однако Гисборн, поразмыслив, отказался от подобной идеи – принц повелел по возможности избегать кровопролития. Тем более у стен почитаемой обители.

Около часа ушло на то, чтобы все шесть с половиной десятков ратников заняли указанные Гаем позиции на широкой вершине холма. Гунтер все надивиться не мог – ну откуда даже самый сопливый юнец, большую часть жизни проведший в родительском замке в дикой глуши, знает все тонкости военного искусства? Сэр Мишель, выслушивая короткие приказы Гисборна, только согласно кивал – план был весьма неплох, и, имея столь внушительные силы, можно было запросто победить в возможной схватке. С флангов Гисборн выставил спешившихся лучников, по двадцать с каждой стороны – лучники, прикрываясь наползающим утренним туманом, тихо двинулись вперед, чтобы встать в полете стрелы от стен обители, – а центр составляла главная сила – цепь конных рыцарей с копьями.

Когда-то Гунтеру казалось, что двадцать всадников – сила совершенно незначительная. То ли дело тысяча или две! Однако, оглядев приготовившихся к бою рыцарей, германец понял, что глубоко ошибался. Даже столь немногочисленная конница может смести пешего противника подчистую, особенно при внезапном ударе.

– Поле вытопчем, – огорченно заметил сэр Мишель, вглядываясь в грязно-серую туманную дымку, за который скрывался монастырь. – И вообще будет смешно, если сэр Роджер из Дувра одумался и увел своих головорезов обратно в город.

– Представляю, – ухмыльнулся Гунтер. – Годфри сейчас спит себе, десятый сон видит, и вдруг просыпается оттого, что на мирный монастырь прет размахивающая железом орава…. Тихо, к нам Гай едет.

– Ну, друзья мои, – довольно бодро сказал Гисборн, подведя лошадь к скакунам сэра Мишеля и Гунтера. – Давайте спустимся вниз и попробуем выяснить, как обстоят дела у благочестивой братии. Глядишь, зря копья острили… Да, кстати, шевалье де Фармер, вы и ваш оруженосец без шлемов и щитов… Не рискуйте зря…

Быстро сообщив Ланкастеру, что они втроем отправляются к монастырю осмотреться или искать встречи с представителями дуврских властей, Гисборн пришпорил лошадь и поскакал через поле вниз по склону. Следовавшие за ним норманн и германец отметили, что оба отряда лучников успели занять отведенные по плану Гая места и теперь выстроились далеко справа и слева.

Туман был не ахти – скорее просто изморось, сквозь которую стены обители, приземистая колокольня церкви и крыши хозяйственных построек просматривались уже с сотни шагов. Но точно так же было видно, что, несмотря на ранний час, у ворот аббатства царит странная кутерьма, движутся всадники и мелькают огоньки факелов. Стали слышны отдельные возгласы, больше напоминавшие военные команды, короткие вскрики. Похоже, дело было неладно и Риченда де Лоншан, повинуясь строжайшим приказаниям брата, решила взяться за Годфри всерьез, не побоявшись недовольства или гнева Святой Церкви. Как видно, посланный принцем Джоном отряд подоспел как нельзя вовремя.

Рвение Риченды де Лоншан и верность родственным узам при других обстоятельствах заслуживали бы всяческого уважения. Лишь много позже, когда улеглась суматоха вокруг необычного приезда архиепископа, сэр Мишель и Гунтер с неподдельным изумлением узнали, что канцлер возложил всю ответственность за захват Годфри именно на сестру и леди Риченда взялась за дело с хваткой опытного полицейского, не оглядываясь на возможные последствия, без колебаний или сомнений. Она, как, впрочем, и сам Уильям де Лоншан, была уверена – какое бы преступление ни совершилось, оно останется невозбранным. Тем более что канцлер держит в руках Церковь и всегда отыщет епископа, готового отпустить любой грех…

Принц Джон был прав, отправив к монастырю Святого Мартина большой вооруженный отряд. По оценке внимательно осмотревших место событий сэра Мишеля и Гисборна, под стенами бенедиктинской обители находилось не меньше пяти-шести десятков пеших воинов, а сгрудившиеся возле ворот всадники – числом около пятнадцати – по всей видимости, были рыцарями.

Самое интересное, что створки монастырских ворот были наполовину открыты, а устав ордена Святого Бенедикта запрещает держать их отпертыми до восхода солнца. Прибывшие ночью странники могли войти в монастырь только через калитку.

– Что они делают? – сдавленно проговорил сэр Мишель, присматриваясь. До ворот оставалось не больше пятидесяти шагов и было отлично видно, что к створкам, подгоняемые грозными окриками, направляются несколько десятков солдат, выставив перед собой короткие копья.

– Боже мой! – вскричал Гисборн. – Констебль все же решился на захват обители силой! Давайте быстрее!

Гай направил лошадь к гарцевавшим неподалеку дворянам, рассчитывая найти среди них констебля или человека, его замещающего. События у ворот монастыря уже начинали походить на настоящий бой – солдаты пытались расчистить дорогу пиками, а святая братия взялась за колья да дубины, отвечая святотатцам тем же. Раздавались крики, ругань, перемежаемые призывами к святым и звуками ударов.

– Именем его высочества принца! – выкрикнул Гисборн, оказавшись рядом с ждущими исхода свалки рыцарями. – Я старший над стражей дворца Винчестер и послан сюда принцем Джоном. Кто здесь главный, кто командует?

Слова Гая произвели мало впечатления. Его окинули придирчивыми и недоверчивыми взглядами, некоторые же просто не обратили внимания на вассала принца – в основном все наблюдали за сражением между монахами и пешими воинами у ворот монастыря. Там бились всерьез – появились первые раненые, а возможно и убитые.

– Сэр, – быстро проговорил Мишель, приблизившись к Гисборну. – Если дело настолько серьезно, скачите к нашим. Мы с Джонни попытаемся пробиться к архиепи…

– Кто спрашивал человека, распоряжающегося здесь? – прозвучал холодный и надменный женский голос. Госпожа Риченда де Лоншан, в мужской одежде, нелепо сидевшей на ее полном теле, окликнула Гая. В предутренних сумерках даже Гунтер, прекрасно запомнивший эту женщину, не смог ее узнать. – Кто помянул имя светлейшего принца?

Несколько мгновений Гай, сэр Мишель и Гунтер ошеломленно взирали на подъехавшую Риченду, сопровождаемую несколькими латниками, и, прежде чем она снова открыла рот, пытаясь что-то сказать, Гисборн выхватил пергаментный свиток, украшенный висящей на шнурке красной печатью, и протянул его восседавшей на белой кобыле даме. Гай, невзирая на происходящее в нескольких шагах побоище, оставался любезен, хотя голос его звучал несколько надорвано:

– Сударыня, мое имя Гай Гисборн, рыцарь из Ноттингамшира. У меня срочный приказ его высочества принца Джона. Прочтите и подчинитесь воле принца!

«Сейчас она наверняка узнает нас с Мишелем, – смятенно подумал Гунтер. – Натравит своих псов, а беднягу Гисборна пошлет куда подальше…»

Почти так и вышло. По счастью, уставшая и злая, а оттого утерявшая внимательность Риченда, выглядевшая в полумраке мужеподобной и жестокой, не опознала людей, устроивших невиданную панику в порту Дувра. Зато Гисборн получил сполна.

– У меня приказ канцлера, – холодно бросила дама, смотря вовсе не на посланника принца, а в сторону монастырских ворот. Створки распахнулись во всю ширь, солдаты, оттеснили благочестивых братьев в освещенный факелами и кострами двор, на звоннице кто-то из монахов начал бить в колокол. Низкий, тягучий звук поплыл в воздухе, наполняя его тревогой. – Я обязана задержать преступника, угрожающего трону и королю! Убирайтесь, сударь.

– Но его высочество… – начал было Гай, однако получил решительный отпор со стороны Риченды:

– Принц, насколько мне известно, не занимает государственных должностей, а пока в стране нет короля, государством правит канцлер и наместник. Уезжайте!

Риченда развернула лошадь, показывая, что разговор окончен, и поскакала к воротам. Проход во двор теперь был свободен, и какие-то дворяне из свиты сестры канцлера вовсю командовали выстроившимися напротив распахнутых створок пешими десятками, закрывавшими плотной шеренгой вход в монастырь. Драка во дворе продолжалась – братья-бенедиктинцы могли постоять за себя и святую обитель, однако значительно уступали солдатам коннетабля в умении.

– Это не англичане, – вдруг быстро сказал Гисборн. – Наши никогда не осмелились бы войти в монастырь Святого Мартина с оружием! Черт возьми, шевалье, вы слышите их речь? Это проклятые наемники из Фрисландии! В Дувре стоит две сотни фризов, вот их и послали на это гнусное дело! Быстрее к нашим, надо начинать атаку!

Сэр Мишель быстро огляделся, странно медля, и вдруг соскользнул с седла, ударил лошадь ладонью по крупу, отгоняя прочь, и, жестом приказав Гунтеру сделать то же самое, крикнул Гаю:

– Мы попробуем пробиться к Годфри! А вы немедля отправляйтесь на холм и ведите рыцарей! Давайте же, сэр Гай!

Гисборн только махнул рукой, пригнулся к седлу и, пришпорив лошадь, поскакал прочь. Никто из осаждавших монастырь не глянул в его сторону – все были уверены, что не найдется ни единого человека, способного противостоять констеблю Дувра и сестре господина канцлера. О большом отряде рыцарей и лучников, притаившихся неподалеку, подчиненные Роджера Крэндона и леди Риченды не подозревали.

Царившая вокруг суматоха позволила сэру Мишелю и оруженосцу подбежать незамеченными к самим воротам. Плащи с английским гербом, почти точь-в-точь похожие рисунком на длинные туники гвардии, отлично маскировали – никто из занятых дракой с монахами фрисландцев, гвардейских десятников или немногих рыцарей не обратил внимания на двоих чужих людей. Риченда же въехала во двор и зачарованно наблюдала за дракой.

– Про-очь, негодяи! – Высокий старческий голос перекрыл шум маленького сражения и крики нападавших. Отец Теодерих в белоснежной праздничной сутане стоял на крыльце храма, держа в одной руке серебряное распятие, а другую подняв над головой. – Не боитесь Церкви – бойтесь Господа!

Около двух десятков монахов в черных рясах сгрудились возле крыльца, защищая пожилого аббата. Здесь же Гунтер, подошедший вместе с рыцарем совсем близко, разглядел знакомую худощавую физиономию отца приора, теперь сжимавшего в правой руке короткую дубинку. Наемники-фризы окружили монахов, постепенно сжимая в полукольцо, однако атаковать не решались – все-таки это порог храма, а на его ступенях стоит величественный, пускай и разъяренный, святой отец.

– Ну что такое? Вперед! – раздался позади голос Риченды. – Быстро!

Никто из солдат не пошел вперед. Церковь есть церковь, и заслужить погибель души не хотелось даже диким фризам, набранным в охранявшее остров войско, пока большинство англичан находились в крестовом походе. Наемники выставили перед собой копья и нерешительно переглядывались.

Тут сэра Мишеля осенило. Они с Гунтером стояли сразу за спинами солдат, окруживших крыльцо храма, а пробиться вперед силой было бы невозможно. Поэтому рыцарь, шепнув германцу: «Иди за мной и молчи!», растолкал локтями ряд наемников, выкрикивая при этом: «Пустите, я пойду первым!»

Норманн пробирался через строй несколько оторопевших (какой дурак тут желает погубить душу?) солдат напрямик к отцу приору в надежде, что строгий священник узнает прежних гостей. Сейчас следовало как можно скорее пробиться в храм, к Годфри… Гисборн и его рыцари должны появиться совсем скоро.

– Сатанинское отродье! – Приор занес было дубинку для удара, но выскочившая вперед строя солдат парочка, как показалось священнику, была ему очень знакома. Сэр Мишель, быстро подмигнув святому отцу, чуть поклонился и быстро проговорил по-латыни:

– Пропустите нас в церковь, помощь пришла.

Приор отступил на шаг назад, помедлив лишь мгновение, зыркнул на стоявшего поодаль монаха – высоченного и широкоплечего детинушку, чтобы впустил нежданных спасителей – а когда сэр Мишель и Гунтер быстро прошли на крыльцо, снова сомкнул строй, выставив вперед себя столь непривычное святым братьям оружие. Отец Теодерих, не сдвинувшийся с верхней ступени и на единый фут, окинул обоих дворян подозрительным взглядом, но, узнав, кивком приказал идти в храм.

– Бестолочи! – В спины германца и сэра Мишеля ударил крик Риченды, сумевшей разглядеть, что солдаты пропустили к церкви каких-то людей. – Задержите их! Немедля!

Наемники качнулись было вперед, однако святые братья угрожающе выставили перед собой колья, а отец Теодерих снова поднял крест и громко посулил интердикт первому же, осмелившемуся ступить на церковный всход.

Освещенная сотнями свечей церковь встретила норманна и Гунтера пронзительной тишиной. Толстые стены приглушали доносящиеся со двора возгласы, а десяток окруживших алтарь монахов молились совершенно беззвучно. Святейший архиепископ Кентерберийский Годфри стоял перед алтарем на коленях, сложив ладони на груди, и шепотом читал раскрытую латинскую Библию.

– Милорд! – тихо позвал сэр Мишель архиепископа, подойдя ближе. Монахи воззрились на рыцаря и стоявшего у него за спиной германца с подозрением. – Милорд, мы вернулись!

Годфри встрепенулся, поднял глаза на звук и расплылся в радостной улыбке.

– Шевалье де Фармер! Не прошло и суток, а вы снова здесь! Вы пробились к принцу?

– Да-да, конечно, – закивал рыцарь, попутно размышляя, как бы подойти к Годфри и поцеловать ему руку. Архиепископ находился за алтарным возвышением, а вход туда мирянам возбранялся. – Мы привели ополчение дворян, милорд. Завтра… Тьфу, то есть сегодня после полудня принц ждет вас в Лондоне.

– В Лондоне… – вздохнул архиепископ. – Слышите? Осада не снята. Просто счастье, что люди Лоншана не решаются войти в храм. В противном случае я бы давно сидел в Дуврском замке. Где же ваше ополчение, сударь?

– Они на холме, – подал голос Гунтер. – Сэр Гай Гисборн из этого… Ноттингама поехал к рыцарям и должен их вот-вот привести. К тому же у нас почти полсотни лучников…

Шум раздался у самого входа в храм, послышались невнятные ругательства на смеси норманно-французского, английского и латыни. Следующая сцена выглядела настолько дико, что и монахи, остававшиеся с Годфри, и Мишель с Гунтером застыли, раскрыв рты, не в силах даже пошевелиться.

Видимо, Риченда смогла заставить самых отпетых разбойников из своей маленькой армии разогнать братьев-бенедиктинцев, охранявших проход в церковь, и теперь стало видно, что старенький отец Теодерих, чей силуэт четко вырисовывался в широком дверном проеме, изо всех сил молотит какого-то фрисландца большим серебряным распятием и невнятно выкрикивает формулу отлучения. На фриза крики святого отца впечатления не производили (надо полагать, наемник просто не понимал латинских речений). Солдат сильно отпихнул отца Теодериха, стукнул его в грудь тупым концом копья так, что аббат мешком повалился на каменные плиты пола, и махнул рукой, подзывая своих.

«Господи Боже, где шляется Гай? – с легким ужасом подумал Гунтер. – Они все-таки решились войти в церковь! Как хотите, а стрелять я не стану! Только вообразите – в церкви палить из автомата!»

Годфри, видя приближающихся солдат, схватил тяжелый алтарный крест с залитой свинцом подставкой и, встав рядом с алтарем, замер. Помнится, всего несколько лет назад ненавидевшие тогдашнего архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета рыцари стащили его с алтаря и убили прямо в церкви. История повторяется, но теперь, когда в Англии жива память о святом мученике Томасе, может быть, никто не осмелится дотронуться до архиепископа даже пальцем…

Позади густой толпы выставивших перед собой оружие фрисландцев (судя по виду, пьяных вдрызг) вышагивала окруженная телохранителями Риченда. На задыхавшегося неподалеку отца Теодериха сестра канцлера и не взглянула.

Настало время для решительных действий. Если сейчас Годфри погибнет, крупные неприятности ждут всех. Поэтому-то, не дожидаясь подхода отряда Гисборна, сэр Мишель схватился за меч, хотя внутренний голос настойчиво твердил рыцарю, что обнажать оружие в храме – грех.

– Взять его! – рявкнула Риченда, указывая на Годфри. Архиепископская митра сползла графу Клиффорду на затылок, а лицо его было бледным и напряженным.

Гунтеру пришла в голову гениальная идея. Еще мгновение – и в церкви произойдет потасовка, так почему бы не начать ее самому? Благо сознание человека из двадцатого века не было излишне перегружено условностями и предрассудками. Стрелять в храме, конечно, нехорошо, да и пули могут срикошетить от каменных стен, а вот сделать одну неожиданную вещицу вполне можно…

Гунтер быстро шагнул в сторону от алтаря, вынимая из ножен кинжал.

Сэр Мишель был неотразим во всех смыслах данного слова. Когда самый пьяный, а оттого наиболее смелый фрисландец шагнул к Годфри, пытаясь ухватиться за его облачение и стянуть вниз, рыцарь, не размышляя, ударил наемника мечом по руке – правда, плашмя, чтобы потом не говорили, будто именно он первым начал кровопролитие – отбросил солдата пинком в сторону, а когда прочие фризы, взъярившись, кинулись на обидчика, отбил несколько ударов, и, поняв, что драться без щита неудобно, сделал следующее. На стене рядом висела довольно большая икона с изображением святого Мартина, одной рукой кормящего птичек, другой же исцеляющего прокаженного. Вид у прокаженного, между прочим, был исключительно несчастный, а птички выглядели голодными стервятниками. Похоже, святой Мартин был человеком разносторонним, и, окажись у него не две руки, а дюжина, неизвестный художник всякой нашел бы применение. Однако сегодня святой Мартин должен был послужить защитой некоему нормандскому рыцарю.

Сэр Мишель, содрав со стены икону, намотал на левую руку цепочку, на которой висело благочестивое изображение, занял свою любимую позицию для обороны – «щит» уперт в левое плечо и колено, правая рука с мечом поднята, а острие клинка направлено в лицо нападающему.

– Да благословит нас святой Мартин! – послышались слова архиепископа, разглядевшего неблагочинную уловку сэра Мишеля, с успехом отбивавшегося от четверых фризов. Успех объяснялся вот чем: во-первых, наемники несколько опешили, увидев, что именно рыцарь использует заместо щита, а во-вторых, изрядное количество вина, едва не насильно влитое в солдат Ричендой, делало движения несколько неточными и более медленными, нежели обычно.

Свой вклад в начавшуюся драку внес и святейший архиепископ. Когда осмелевшие фрисландцы попытались схватить его, Годфри использовал алтарный крест точно секиру, благо воспитывался своим отцом не священником, а воином.

Дело борьбы за свободу Англии от хапуги-канцлера поддержал и Гунтер, несколько, правда, испугавшийся наемников с обнаженными клинками. Пока германец усердно перерезал кинжалом толстый канат, за который была привязана висящая под сводом храма тяжеленная круглая люстра, ему думалось, что брать уроки мечного боя у сэра Мишеля все равно придется – неизвестно, в какую передрягу попадешь в другой раз. Спустя минуту после начала потасовки канат был перерезан и уставленная полусгоревшими свечами люстра, диаметром не меньше трех метров, полетела вниз…

Потом было посчитано, что неожиданная идея Гунтера обошлась войску Риченды пятерыми убитыми и почти десятком покалеченных. Еще несколько толпившихся в храме наемников отделались синяками, но долго не могли выбраться из-под тяжелого литого колеса из бронзы. К вящему сожалению Гунтера, Риченда де Лоншан успела отскочить в сторону и только издала сдавленный визг, видя, что не самая худшая часть ее воинства покинула общее действо…

А во дворе тем временем тоже кипел бой. Гисборн и копья герцогских сыновей пробились во двор монастыря без потерь, тем более что часть стоявших вокруг обители солдат констебля были истреблены внезапным залпом лучников. Рыцари Гая смели запаниковавшую от неожиданного нападения стражу у ворот, пешие лучники, повинуясь приказу командовавшего ими Джеффри Монмута, взялись за мечи и разогнали оставшихся фризов с людьми чатемского шерифа. Нападение было настолько неожиданным, что никто из приведенных Ричендой солдат и рыцарей не сумел оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления. Дворяне Дуврского графства, остававшиеся во дворе, едва завидев гербы Ланкастеров и Йорков, вообще сдались сразу – противник превосходил количеством, а многие дуврцы, полагая под делом ареста государственного преступника лишь легкое развлечение, не были облачены в доспех.

– Где они? – орал Гай, гарцуя на разгорячившейся лошади и суматошно озираясь. – Где Годфри и шевалье де Фармер?

Отец приор, изрядно помятый, понял, что явились посланцы принца Джона, и, кряхтя, встал с земли. Священник с момента, когда наемники, расшвыряв монахов, ворвались в церковь, сидел у стены храма и пытался молитвами унять жуткую боль в раненом мечом предплечье. – Все там, – слабым голосом сказал приор, кивком указывая на полураскрытые двери храма. – Баронесса Крэндон повела этих нечестивцев внутрь, схватить святейшего архиепископа… Помогите ему!

И Гай, ни секунды не раздумывая, прокричал:

– Спаси нас Господи! Все за мной!

После чего ударил лошадь шпорами, заставил животное подняться по ступенькам и въехал в высокие двери. Вид был самый что ни на есть доисторически-варварский, попахивающий готскими дружинами, которые устраивали конюшни в римских храмах.

Риченде не повезло – Гисборн ворвался в храм несколько мгновений спустя после падения люстры, и госпожа баронесса, избежав одной опасности, не смогла избежать второй. Гаева лошадь сшибла Риченду грудью, и дама, кубарем покатившись по полу, врезалась головой точнехонько в раку с мощами Святого Мартина. Рака, стоявшая на ажурной деревянной подставке, опрокинулась, и кусочки святого посыпались прямо на застонавшую от ужаса сестру канцлера Лоншана. Возлежавший поодаль отец Теодерих, глянув на весь этот кошмар, немедленно начал бормотать интердикт в адрес Риченды. Той, впрочем, было все равно – прах святого набился в рот и нос, и леди Риченда самозабвенно расчихивала оставшуюся от Святого Мартина пыль по всему храму…

Следом за Гисборном вбежал Бертран Ланкастерский и еще несколько рыцарей, среди которых можно было узнать аквитанских дворян, остававшихся с Годфри все прошедшие сутки. Де Морлен был бледен, а когда его глазам предстало зрелище царившего в помещении храма разгрома, можно было подумать, что рыцарь вот-вот упадет в обморок.

Прямо в этот момент Годфри, успевший получить несколько легких ран, сокрушил распятием еще одного фриза, и, увидев, что пришла помощь, воззвал:

– Ко мне! Скорее!

Все прекратилось, будто по мановению волшебной палочки. Фрисландские наемники, увидев, что силы противника заметно превосходят их собственные, довольно быстро опустили оружие, а сэр Мишель, прежде сопротивлявшийся яростно и самозабвенно, проткнул мечом бедро последнего из четверых наемников и только сейчас начал понимать, что именно держит в руках вместо щита. Клинки нападавших оставили на иконе глубокие выщерблины, изображение прокаженного вовсе было сбито, а благочестивое лицо Святого Мартина пересекал шрам, отчего святой пастырь теперь больше походил на выпущенного с галер разбойника, впервые за много лет увидевшего живую природу.

Гунтер, как стоял справа от алтаря у стены с ножом в руках, так и остался стоять, вытаращенными глазами озирая дело собственных рук и весь окружавший его погром.

– Переворот – это весело, – пробормотал германец.

Внутреннее убранство храма Святого Мартина стоило того, чтобы один из великих художников будущего навсегда запечатлел его в своей бессмертной картине. Название полотна вполне могло быть таким – «Взятие Иерусалима римлянами», только следовало бы переодеть английских рыцарей в форму римских легионеров, а церковь Святого Мартина изобразить храмом Соломоновым.

Перед алтарем, придавив своей невероятной тяжестью больше десятка солдат, лежала громадная бронзовая люстра, свечи на ней кое-где горели, другие же, повалившись в лужицы крови, давно погасли. В углу стоял тяжело дышавший сэр Мишель, боязливо косящийся на покалеченную икону, теперь поставленную им на пол у стены; столь же взмокший архиепископ Кентерберийский стоял возле алтаря, одежда Годфри была запачкана кровью, а на перекладине алтарного креста багровели подозрительные пятна. Когда Гисборн слез с лошади, гнедая, почувствовав некоторую свободу, постукивая подковами по каменному полу храма, подошла к обалдевшей от случившегося Риченде и, пока никто не видит, жевала ирисы да полевую гвоздику, поставленные в вазы вокруг места, где прежде находилась рака с мощами Святого Мартина. Отец Теодерих сидел у стены, несколько отрешенно рассматривая валявшиеся на полу кусочки святого, и явно раздумывал, кого бы еще отлучить. Пока, кроме лошади Гая, никто в кандидаты не годился…

– М-милорд, – заикаясь, начал Гисборн. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Замечательно, – буркнул Годфри, огорченно рассматривая испорченную кровавым пятном сутану. – Это вы, сударь, приехали меня спасать?

– Да, милорд, – поклонился Гай. – Я, шевалье де Фармер, господа Ланкастер, Йорк и Фитц-Аллейн…

– Понятно, – хмыкнул архиепископ. – Притащили всю Англию, вместе с частью Нормандии, каковой несомненно является господин де Фармер… И что теперь будем делать?

– Поедем в Лондон, – уверенно заявил сэр Мишель. – Ах, милорд, мы же вам не успели рассказать! Понимаете, принц Джон задумал…

Неосторожные речи норманна пресек остерегающий возглас Гая. Еще не хватало – раскрывать план заговора против канцлера при всех! Тем более, что в церкви находились не одни только друзья.

Отец Теодерих поднялся, прихрамывая, приблизился к алтарю, обойдя поваленную люстру и груду тел под ней, потом поцеловал руку архиепископу и, наклонившись к самому уху Годфри, прошептал так, чтобы никто не слышал:

– Ваше высокопреосвященство, может быть, сейчас, когда все разрешилось, вы уедете? Только посмотрите, как осквернен храм вашими слугами! Не доводите до греха, а?

После чего отец Теодерих обернулся на громкий звук и издал берущий за душу стон. Закусившая цветами лошадь Гисборна теперь решила опорожнить кишечник и, совершенно не смущаясь, навалила изрядную кучу. Бедный Гай побелел как полотно, что-то забормотал, развернулся и побежал выгонять свою гнедую на улицу.

– Идемте, господа, – сказал Годфри. – Простите за беспокойство, аббат Теодерих…

Архиепископ быстро прошел к выходу из церкви, вслед двинулись рыцари, посланные принцем, и оставшиеся в живых фрисландцы, у которых предусмотрительный Ланкастер со своими вассалами успел отобрать оружие.

Про Риченду в суматохе забыли, и несчастная женщина, пораженная в самое сердце столь чудовищной неудачей и ее последствиями, ходила по опустевшей церкви, бормотала молитвы и собирала в найденный холщовый мешочек разбросанные мощи святого Мартина…

Уже поднялось солнце, разгоняя яркими утренними лучами последние остатки неплотного тумана, за оградой монастыря шумел лес, а свившие себе гнезда под крышами монастырских построек ласточки кружили над разгромленной обителью, очевидно удивляясь столь нежданному и грубому нарушению мирной жизни монастыря.

Монахи в черных изодранных рясах столпились отдельно, недобро посматривая на разоружавшихся фрисландцев, чатемцев, и лучников Гисборна, собиравших трофеи по всему двору. Раненых было много. Часть святых братьев под командой очухавшегося и перевязанного отца приора сносили пострадавших в бою в лазарет монастыря, укладывая всех вместе – что своих, что солдат Риченды.

Мишель и Гунтер, пока Годфри знакомился с бумагами, посланными принцем Джоном, подошли к монастырским воротам, чтобы не видеть результатов вопиющего безобразия, в котором сами приняли живейшее участие. Годфри собирался вскорости уезжать в Лондон, но до того, как он соберется, оставалось время немного прогуляться и прийти в себя после невероятной ночи.

У ворот была тишь да благодать. Догорали разведенные войском Риченды костерки, справа у склона холма зеленел лес, а лента дороги, обходя возвышенность, убегала на север, к столице. На самой же дороге в полусотне шагов от стен обители стояли трое всадников.

– Это еще кто? – нахмурился сэр Мишель, приглядываясь. – Небось приспешники Роджера Крэндона и его женушки, успевшие сбежать…

Вдруг рыцарь сильно сжал руку Гунтера повыше плеча и прошипел немного испуганно:

– Джонни, посмотри, это же он!..

Мессир, восседавший на прежнем своем неоседланном вороном скакуне оглядел Мишеля и Гунтера устало-безразличным взглядом. Двое его спутников, по виду ничем абсолютно не примечательных, молчали. Выдержав долгую паузу, во время которой норманн вместе с оруженосцем тихонько пятились обратно к монастырю, Мессир сплюнул, покачал головой и, взявшись за гриву коня, развернул его, пустив медленной рысью. Спустя минуту трое странных всадников исчезли за поворотом. Что самое интересное, перестука копыт слышно не было…

* * *

Смена власти неизменно сопровождается народным ликованием, так как низвергнутый повелитель плох всегда, независимо от его дел. Новый владыка приносит надежду на лучшее. Он всегда обещает… Снижение податей, сытную жизнь, освобождение от любого рабства и прочее, прочее, прочее… Придя из сороковых годов двадцатого века, любопытно наблюдать, как люди, живущие за измеряемой в семьсот с лишним лет толщей времени, приветствуют очередного избавителя так же, как в тридцать третьем берлинцы приветствовали Гитлера, в семнадцатом русские – Ленина или, если судить по свидетельствам историков, как Париж благословлял Наполеона Бонапарта, а несколькими годами раньше Робеспьера, Дантона и Сен-Жюста…

Лондон отчасти перестал быть столицей, превратившись в подобие гигантского карнавала. Разумеется, въезд в город нового архиепископа – наместника короля был обставлен со всей помпой, на которую были способны английские дворяне, приближенные к мятежному принцу Джону. Совершеннейшая фантастика – едва Годфри, граф Клиффорд, миновал южные ворота, о его прибытии знали все лондонцы, ожидавшие человека, способного прогнать ненавидимого канцлера, с того момента, когда священники с церковных кафедр объявили волю короля Ричарда и Папы Римского Климента.

Архиепископ Кентерберийский прибыл к стенам города, как и уславливались – вскоре после третьего послеполуденного колокола. Свита у предстоятеля церкви Англии, Нормандии и Аквитании была небольшой и, на взгляд богобоязненных горожан, несколько странной – Годфри окружали вооруженные рыцари в полном доспехе и с обнаженным оружием, позади двигались два десятка лучников, а по правую и левую руки от его святейшества ехали двое благородных сэров, отнюдь не выглядевших людьми известными и богатыми. Светловолосый норманн без шлема и в простой кольчуге, покрытой плащом с вышитыми леопардами Плантагенетов, грозно взирал на ликующую толпу, изредка отпихивая носком сапога самых обрадованных подданных его величества короля Ричарда, пытавшихся подобраться как можно ближе к особе святейшего архиепископа. Второй дворянин был узнан. Кое-кто из городской стражи опознал в невысоком, но очень широкоплечем рыцаре сэра Гая Гисборна, сына Рагнариса Гисборна из Ноттингама, приближенного самого светлейшего принца. Вид у Гая был мрачный и почему-то виноватый. Мало кто знал, что сэру Гаю до сих пор совестно за учиненное в храме святого Мартина непотребство.

Сзади и чуть справа от лошади архиепископа вышагивал соловый конь, несший в своем седле не известного совсем никому не то рыцаря, не то оруженосца в стальной кольчуге. Последний не обнажал висящего у пояса клинка, но зато придерживал правой рукой у груди совершенно непонятную штуковину в виде железной вороненой палки с двумя ручками, торчащими вниз. Люди, правда, больше обращали внимание не на странную черную железку, а на настороженное и даже чуточку испуганное лицо этого сэра, да на его необычную прическу. Вот скажите, какой нормальный человек станет так коротко обрезать волосы?

Гунтер действительно побаивался, хотя сама причина страха была необъяснима. Кроме того, германец жутко устал, и сейчас его желания сводились к двум вещам: поесть как следует, а потом завалиться спать не меньше чем на сутки. Пугало все – ликующая и кричащая на малопонятном языке толпа, возможность того, что чудесно удавшийся заговор провалится прямо сейчас, когда все решено и сделано, что канцлер Лоншан сумеет выкрутиться и устроит архиепископу, принцу и всем их приближенным некую невообразимую гадость, о которой никто не подозревает… Конечно, прежде всего Гунтера терзала невероятная усталость. Да, впрочем, и сэр Мишель больше держался на том, что оруженосец называл «средневековыми предрассудками» – на рыцарской чести, верности королю и сюзерену, и на истинном норманнском упрямстве. А потом Мишель знал, что Годфри не только князь церкви, но и его друг.

Толпа исходила восторгом. Неужели кошмарные полтора года правления ненавистного канцлера закончились и теперь власть над королевством возьмет в руки человек, родом происходящий от государя Генриха, сводный брат нынешнего короля и, кроме того, не столько норманн, сколько англичанин, сын Розамунды Клиффорд?

…Уже после утренней мессы, на которой священники всех городских церквей призвали лондонцев выйти на улицы и восстать против мэтра де Лоншана, в столице Англии поднялся самый настоящий бунт.

Терпение иссякло не только у дворян, но и у ремесленников, монахов да крестьян, живущих близ города. После утренней службы в церквах люди начали собираться возле Тауэра и к полудню королевский замок, захваченный самозванцем и грабителем, был взят в плотное кольцо народа, вооруженного колами, вилами, дубинками и топорами. Каждый прекрасно понимал, что взять Тауэр штурмом невозможно, однако выместить скопившуюся злобу на охранниках резиденции канцлера лондонцы не преминули – английскую и шотландскую стражу перед воротами замка разогнали, а кто не успел сбежать – был брошен в Темзу или забит насмерть. Сам Лоншан, увидев, что внезапно начавшийся в городе бунт усмирить уже нельзя – благо в толпе находились священники и епископы, благословлявшие людей на восстание против канцлера, – донельзя перепугался. Замок окружен, передать приказы городской страже или гарнизону столицы невозможно, среди горожан присутствует множество рыцарей, приведших к стенам свои копья, включавшие оруженосцев и лучников.

После трех часов осады Лоншан решил появиться перед народом сам. Он вышел к окну второго этажа Тауэра и попытался обратиться к горожанам с речью, смысл которой поняли одни дворяне да образованные священники. Родом канцлер происходил из Франции, английский язык знал плохо, а потому говорил на французском, убеждая людей разойтись и заявляя, будто он – единственный верный слуга Ричарда, только и радеющий о благе короля и всех его подданных. Лондонцы заглушили речь канцлера своими криками, а потом, как водится всегда и во все времена, начали кидаться в окно замка камнями и гнилыми овощами. После того, как в роскошный костюм канцлера залепили воняющей тухлятиной рыбиной, Лоншан ушел и дальнейшее бдение лондонцев вокруг Тауэра ни к чему не привело.

К полудню приехал принц Джон вместе с несколькими десятками рыцарей. Толпа разразилась приветственными криками, принца вместе с эскортом провели к воротам замка, и случилось невероятное – по первому требованию выехавшего вперед Джона ворота Тауэра открылись. Брат короля объявил людям, что канцлер будет немедленно арестован, все его состояние конфисковано, а наместничество над Англией примет архиепископ Кентерберийский Годфри, невинно пострадавший от злобы и коварства Лоншана.

Вскоре все дворяне, сопровождавшие принца, обыскали замок от чердака до подвалов. Лоншан исчез. Вместе с ним бесследно пропали начальник шотландской стражи Дугал Мак-Лауд и один охранник из Эдинбурга. Главный над английским караулом после пристрастных расспросов принца сказал, будто Лоншан, прихватив с собой несколько мешочков с алмазами и около четырех-пяти тысяч фунтов золотом, вместе с верными ему телохранителями скрылся по подземному ходу, ведущему на другой берег Темзы, в городской конец Саут-Уарк.

Принц Джон объявил, что любой, задержавший или хотя бы видевший низложенного канцлера, получит дворянство, если он не дворянин, или в крайнем случае, тысячу фунтов золотом. Затем Джон сообщил народу про скорый приезд архиепископа и велел горожанам идти встречать Годфри к южным воротам…

Сам Годфри, граф Клиффорд, за это утро успел сделать мало. Дувр находился всего в паре миль от обители, и святейший архиепископ решил прежде всего навестить дуврского епископа Бонифация, прежде чем ехать в Лондон. Однако радость от победы в схватке, случившейся в монастыре святого Мартина, омрачило одно неприятное событие, произошедшее при самом выезде из обители.

– Милорд, – горячо говорил сэр Мишель, когда лошади были поданы и весь отряд собирался покинуть разгромленный монастырь. – Поедемте немедленно в столицу. – Рыцарь обернулся и глянул на Гунтера, словно ища у него поддержки. Германец кивнул. – Не будем здесь задерживаться! Ехать долго, если мы не успеем – чертов канцлер придумает новую уловку!

Годфри недолго подумал, но все же отрицательно покачал головой:

– Нет. Мишель, пойми, нам необходимо вначале установить власть над Дувром, сделав своей опорой хоть один город Англии. И потом, когда будем проезжать через Кентербери, я обязан появиться в Кентерберийском соборе… Есть дела. Пойми, дорогой мой, теперь нет графа Клиффорда, но присутствует архиепископ, наместник, почти король…

Сэр Мишель не пытался настаивать, потому что знал – Годфри никогда не меняет своих решений. Получалось так: вначале Дувр, после, по пути – заезд в Кентербери, уже потом – Лондон. Таким образом, в столицу архиепископ обязательно опоздает.

Гунтер, понемножку рассказывавший рыцарю о часах и двадцатичетырехчасовом исчислении суток на примере своего наручного хронометра показал Мишелю, что в Лондоне эскорт обязан появиться не позже четырех пополудни. А сейчас уже восемь утра. И, в конце концов, совершенно неожиданная – пускай и безмолвная – встреча с Мессиром, наверняка наблюдавшим со стороны за событиями в обители Святого Мартина, может повлиять на все планы. Мессир никогда не появляется так запросто!

Мишель после этого мрачного прогноза своего оруженосца быстро пробормотал Pater, но, подумав, улыбнулся:

– Если нечистый здесь, значит, и наши ангелы-хранители неподалеку! Знаешь, Джонни, я всегда надеюсь на помощь Господа и всех святых. Если теперь так хорошо получилось, глядишь, и дальше они нас не оставят.

– На святого Мартина теперь можно не рассчитывать, – проворчал Гунтер. – Хотя, полагаю, святой не станет обижаться на всякую ерунду. Подумаешь, раку с мощами своротили…

Сэр Мишель тоскливо воздел глаза, ибо очень боялся, что после всех непотребств, учиненных в храме, святой Мартин всерьез на него обидится, однако промолчал. Гисборн, слышавший этот разговор краем уха, совершенно впал в угрюмство и посматривал то на вход в церковь, возле которого суетились монахи, то на свою лошадь, стоявшую рядом с самым невинным видом.

Граф Клиффорд еще на крыльце церкви обратился к собравшимся в монастыре людям. Архиепископа слушали все – монахи, герцогские сыновья, нищие и путешественники, ночевавшие в странноприимном доме обители, и, когда рассвело, вышедшие посмотреть, что же случилось под утро и отчего происходил столь странный для мирного бенедиктинского монастыря шум. Даже Риченда де Лоншан, тихо вышедшая из храма на улицу, стояла в тени собора, сжимая в руках какой-то непонятный холщовый мешочек, и тоже слушала. Годфри рассказал про многое. Видимо, испереживавшемуся архиепископу надо было выговориться, а оттого собравшиеся вокруг люди получили возможность узнать все, что граф Клиффорд думает о господине канцлере, его вероломстве и невероятной наглости…

– Эй, сэр! – Гунтер нагнулся к уху сэра Мишеля, позабыв настойчивую просьбу рыцаря не обращаться к нему таким образом. – Слушай, а зачем Годфри все рассказывает незнакомым людям? Смотри, вокруг не только монахи, но и куча самого разного народа, фрисландцы опять же… – Ну как же, – опешил сэр Мишель. – Видишь, здесь купцы, странники, паломники, святые братья из других обителей. Да завтра к утру вся южная Англия будет знать о том, как канцлер де Лоншан, испугавшийся, что потеряет власть, попрал законы! И мирские, и церковные! Другие города за нас поднимутся…

«Все правильно, – подумал тут Гунтер. – Газет нет, радио тоже. Как еще узнавать новости? Только когда путешествующие разносят их по городам и деревням. Тем более народ все узнает не по сплетням, а от самого архиепископа Кентерберийского!»

По окончании пламенной речи Годфри множество людей кинулось к нему, надеясь получить благословение или хотя бы поцеловать руку, но строгая охрана, возглавляемая сэром Гаем и Бертраном Ланкастером, никого не подпустила. Постепенно и миряне, и клирики начали расходиться, а Годфри направился к подготовленным к выезду, отдохнувшим лошадям.

Едва он сел в седло, произошло нечто непонятное, не ожидаемое никем из охраны, да и самим архиепископом тоже.

Среди царившего во дворе шума сложно было различить короткий и тихий свист метательного ножа. Сэр Мишель, Гунтер и Гай, находившиеся рядом с архиепископом, не сумели в первое мгновение распознать, кто именно бросил в Годфри тонкий клинок с тяжелой рукоятью, а вот лошадь, до сей поры принадлежавшая Монмуту, а сейчас отданная в пользование наместнику и королевскому сыну, приметила быстрое, испугавшее ее движение неподалеку и шарахнулась в сторону. Клинок ударил бы Годфри под грудину, ближе к правым ребрам, но нежданный рывок скакуна спас ему жизнь. Лезвие лишь коснулось одежды, пролетело дальше и вонзилось в шею гнедой Гисборна, отчего та ринулась в сторону, рухнув вместе со всадником, а падающий Гай в надежде зацепиться хоть за что-нибудь, схватился за тигеляй архиепископа, успевшего снять покрывавшую мирскую одежду сутану.

Когда Годфри, Гай и гнедая завалились на утоптанную землю двора, началась паника. Лошадь, из шеи которой торчала темная рукоять ножа, визжала и билась, Гай, рыча сквозь зубы проклятия, пытался освободить правую ногу, придавленную тяжестью тела гнедой, и одновременно прикрыть собой Годфри. Рыцари Ланкастера и Фитц-Аллейна, обнажив оружие, кинулись к замершей от ужаса толпе, а сэр Мишель, выкрикивая «Закройте ворота! Быстрее!», рванул к стене монастыря. Норманн совершенно случайно сумел заметить, как неприметный человек в темно-коричневой одежде метнулся к створкам ворот, сшиб монастырского привратника, пытавшегося загородить дорогу, и выскочил наружу.

– Джонни! За мной, быстро! – Сэр Мишель, увидев, что верхом пробиться через толпу монахов и мирян будет невозможно, спрыгнул на землю и, расталкивая собравшихся рядом лучников герцога Йоркского, побежал к выходу из монастыря в надежде догнать неудачливого убийцу. Наверняка один из верных слуг Лоншана!

Продравшись наконец к воротам, сэр Мишель и поспешавший за ним Гунтер увидели лишь уносящегося галопом всадника на маленькой косматой норманнской лошадке. Не дворянин – это точно! Похожую темную и грубоватую одежду носят либо монастырские послушники, либо паломники…

– Ведь удерет! – с настоящей мукой в голосе закричал сэр Мишель. По всему было видно, что рыцарь готов побежать следом за неизвестным на своих двоих. – Удерет! И обо всем доложит канцлеру!

– Уже удрал. – Не уяснивший до конца, что именно произошло, Гунтер пожал плечами. – Без лошадей не догоним, да и с ними тоже… Думаю, это был один из людей женушки дуврского констебля или личный соглядатай проклятого Лоншана!

– Господи! – Сэр Мишель побледнел и резко обернулся. – Что с Годфри?

Смятение во дворе постепенно улегалось. И в первую очередь потому, что святейший архиепископ остался жив, получив лишь при падении наземь пару хороших ушибов. Прихрамывающий Гай то сердито рявкал на окруживших Годфри плотным кольцом рыцарей и лучников, то огорченно косился на издыхающую на земле гнедую. Как видно, кинжал перешиб лошади большую жилу на шее. Монахи и гости странноприимного дома жались к стенам монастырских построек, не осмеливаясь подойти к ощетинившемуся железом кольцу военных. Обезоруженные фрисландцы стояли кучкой подле крыльца лазарета обители и перебрасывались короткими оценивающими фразами на своем варварском языке.

– Господи Боже, – выдохнул сэр Мишель, первым догадавшийся подойти к лежавшей посреди двора лошади Гая и осмотреть оружие убийцы, рукоять которого торчала из шеи гнедой. Рыцарь схватился на кинжал, выдернул его, оттер окровавленное лезвие о шкуру издыхающего коня и поднес оружие к глазам. – Не может быть…

– Что такое? – нахмурился Годфри, не выглядевший, однако, испуганным, а Гунтер с любопытством заглянул через плечо норманна.

Клинок выглядел на непросвещенный взгляд человека, не привыкшего к холодному оружию, самым обычным образом. Кованый длинный прямой кинжал почти без гарды, рукоять обернута полоской черной дубленой кожи, и, видимо, залита свинцом для лишней тяжести. Ничего интересного…

– Клеймо, – зачарованно проговорил сэр Мишель, касаясь пальцем лезвия, и повернулся к держащемуся за ушибленное плечо архиепископу. – Милорд, не стоит ехать в Дувр, и даже в Кентербери задерживаться я бы не посоветовал. Видите птицу, сидящую на полумесяце?..

– Пресвятая Дева и святой Бенедикт! – Годфри ахнул и, забрав левой рукой кинжал у сэра Мишеля, рассмотрел оружие внимательнее. – Откуда они здесь? Почему пытались убить меня?

Все встало на свои места. Клеймо исмаилитов неопровержимо доказывало, что фидаи смогли проникнуть на Британские острова и начали действовать. Гунтер, стоявший рядом с раскрывшим рот Гаем, который знал о письмах короля Гвидо ничуть не хуже сэра Мишеля или германца, подумал, что Годфри все-таки зря блеснул истинно епископским ораторским умением, объявив себя наместником Англии. Невероятно, но посланный неизвестным христианским князем наемный убийца-сарацин сумел проникнуть в монастырь и оказался тут именно сейчас. А может быть, Мессир, издали наблюдавший за происходящим в обители, специально приехал посмотреть, как убьют нового архиепископа? Ох, спасибо пугливой лошадке Монмута!.. В таких случаях нет веры в случайность. – Едем в Кентербери, – быстро и жестко сказал Годфри. – Сэр Гай, возьмите другую лошадь. Шевалье Ланкастер, Гисборн вам отдал бумагу с приказом о назначении вас временным констеблем Дувра? Да? Разрешите подписать и поставить мою печать.

За час до полудня из ворот монастыря Святого Мартина выехали две группы всадников. Первый отряд, поменьше, из семи рыцарей и двух десятков солдат под вымпелом герцогов Ланкастерских, на перекрестке свернул налево, к Дувру, второй, покрупнее, галопом направился по лондонской дороге к Кентербери, а затем дальше, к столице.

Ехавшие рядом с уставшим и молчаливым архиепископом Гунтер и сэр Мишель прекрасно знали, что, опережая их на лигу-полторы, к Лондону скачет одинокий неприметный всадник, на самом деле являющийся членом одной из самых жестоких иноверческих сект; человек, для которого убивать столь же естественно, как для прочих – дышать.

* * *

– Удивительно, как все хорошо получилось, – говорил принц Джон Годфри, одновременно улыбаясь и помахивая рукой ликующим горожанам, запрудившим всю набережную Темзы, ведущую к Тауэр-бриджу. – Вы благополучно добрались до столицы, ваше высокопреосвященство. – Улыбка принца стала чуточку более ехидной. Каково ему, законному сыну короля, называть сводного брата, бастарда, первейшим титулом английской духовной власти и знать, что Годфри, а не он, получил от Ричарда неограниченную власть над страной? – Стража города сразу перешла на нашу сторону, дворяне и простолюдины счастливы, канцлер трусливо сбежал…

– Поймаем, – поморщился Годфри. – Пусть грешно так говорить, но прошедшие сутки были для меня самыми кошмарными за последние двадцать лет, хоть и провел я их под защитой церкви…

Процессия, сопровождаемая повсеместным восторгом и приветствиями, миновала южную часть Лондона, приближаясь к Тауэру. Как ни радовались жители столицы приезду законного владыки и предстоятеля Церкви, в толпе изумленно перешептывались – мол, почему светлейший принц и архиепископ окружены таким огромным количеством вооруженной стражи с обнаженным оружием? Никто после долгого правления канцлера Лоншана, буквально ограбившего страну, не осмелится даже косо посмотреть на понтифика Англии Годфри, а уж тем более обидеть его словом или делом!

У сэра Мишеля и Гунтера на этот счет имелось решительно другое мнение. Рыцарь предупредил принца о возможной опасности, едва увидев, а Годфри коротко рассказал о неудачном покушении в монастыре. Постановили усилить охрану, отчего рыцарское ополчение Оксфорда, возглавляемое шерифом и Понтием Ломбардским, было снято с дежурства у дороги на Чатем и лондонских ворот и тоже включено в эскорт высоких особ. Получилось так, что встретивший архиепископа принц Джон и сам Годфри ехали в плотном кольце рыцарской охраны, среди которой довольно странно смотрелись принятые королевским сыном в услужение сарацины. Рядом с лошадью Джона устало брел гигантский рыжий пес, смотревший на окружавшую толпу взглядом, в котором тонко смешивались отвращение и тоска по мягким коврам Винчестерского замка.

Сэр Мишель, оглянувшись, поискал глазами германца, ехавшего позади Гая, и жестом подозвал к себе. Когда лошади поравнялись, рыцарь нагнулся поближе к Гунтеру и хрипло прошептал:

– Слушай, как думаешь, они нападут?

– Они… – мрачно буркнул Гунтер. – Мнэ-э… Вопрос другой – когда, где и сколько их? К тому же я не уверен, что в аббатстве мы имели дело с исмаилитами. Вдруг на самом деле убийцей был человек канцлера?

– С сарацинским ножиком? – усмехнулся сэр Мишель. – Клеймо асассинов видел?

– Не верю, – помотал головой оруженосец. – Как по-твоему, канцлер мог знать о письмах короля Гвидо? Как было бы здорово обставить смерть нового архиепископа так, чтобы обвинить именно приверженцев Старца Горы и этого неведомого христианина? И потом, неизвестно, каков приказ у убийц? Вдруг они должны устранить не только членов королевской семьи, но и канцлера, и архиепископа? Если исмаилит шел с востока, значит, указание ему дали несколько месяцев назад, когда Годфри сидел в ссылке, а страной правил Лоншан…

– Ну не знаю. – Сэр Мишель по привычке хотел было развести руками, однако вовремя вспомнил, что надо держаться за поводья и периодически пришпоривать скакуна. Напуганная несущимися отовсюду приветственными криками и множеством людей лошадь все время хотела остановиться и отойти в место потише. – Поглядим. Хуже будет, если исмаилит не один…

Возле въезда на мост возникла заминка. Во-первых, Гаю требовалось время, чтобы перестроить охрану в два отряда, двигающихся впереди и сзади принца Джона и Годфри, а во-вторых, одна из лошадей наступила на лапу волкодаву, отчего пес завизжал несоразмерно тоненьким голосом, а затем начал раскатисто гавкать на обидчиков. Джону пришлось слезать на землю и успокаивать любимую собачку, которая, намереваясь пожаловаться, поднялась на задние лапы, передние положив на плечи принцу. Не выдержав эдакой тяжести, Джон опустился прямо на мостовую, волкодав же смачно вылизал огромным языком лицо хозяина, которому пришлось долго плеваться и вытираться.

– Сэр! – Понтий Ломбардский угрюмо посмотрел на собаку, не пытаясь, однако, взять ее за ошейник и оттащить от принца в сторону. – Наверное, пса стоило оставить дома…

– Он мало гуляет, а на охоту поедем не скоро. – Джон отпихнул разыгравшегося волкодава, встал, отряхнулся и сунул ногу в стремя. – И вообще, почему ты настолько его не любишь? Вчерашним днем хвост едва не отдавил, сегодня предлагаешь запереть одного… Хватит болтать, поехали! Сегодня надо успеть сделать множество дел. Кстати, Понтий, ты слышал, что мы нашли в Тауэре часть сбережений Лоншана? Представь, полмиллиона фунтов!

– Ого! – поднял брови Годфри, слышавший разговор. – Интересно, сколько у канцлера было всего припрятано?

Беседуя о том, что обычно именуется «важными государственными делами», а на самом деле подсчитывая, насколько пополнится государственная казна после конфискации имущества бывшего канцлера, принц, архиепископ и Понтий направили своих лошадей к мосту, вслед за первым отрядом стражи и оксфордских дворян. Несколько рыцарей, выстроившихся в две цепочки, прикрывали сыновей Генриха II справа и слева. Сэр Мишель вместе с оруженосцем и Гаем ехали впереди отряда, прикрывавшего тыл, сразу за спинами Годфри и его единокровного брата.

На мосту было несколько поспокойнее, нежели на набережных или улицах Саут-Уарка. Счастливые зрители усеивали крыши выстроенных по краям моста домиков, на пороге маленькой деревянной церквушки стояли несколько бродячих цистерианцев и священник храма, надевший праздничные ризы. Рядом толпились несколько пилигримов с оливковыми веточками на головных уборах и нищенствующих братьев из Клюни.

– Благословите их, милорд, – сказал Джон, кивком указывая Годфри на монахов и паломников, лица которых светились от радости при виде всеанглийского понтифика. – А я ради праздника… – Принц засунул руку под плащ, пошарил на поясе и тут же разочарованно вздохнул, обернувшись к Понтию: – У тебя мелочи нет? Одолжи немножко наследнику английской короны…

Процессия остановилась у порога часовни. Святые братья, обалдевшие от восторга, сразу кинулись к архиепископу, бормотавшему «Benedictus sis»[15] и отпускавшему благословения направо и налево. Священник – довольно молодой парень – кинулся целовать руку Годфри, архиепископа окружили клирики, а Джон, получив от Понтия несколько серебряных монеток, увлеченно занимался благотворительностью. Волкодав, не отходивший от хозяина, спал стоя.

«Умилительная картина, – пытаясь состроить надлежащую моменту благочестивую физиономию, подумал Гунтер, наблюдавший со стороны за восхищенными монахами и паломниками. – Потом всю жизнь будут вспоминать, как поцеловали руку архиепископу Кентерберийскому и получили на пиво от принца Джона…»

– Дева Мария… – выдохнул сэр Мишель. – Джонни, посмотри!

– Где дева Мария? – не понял Гунтер. Может быть, начались обычные средневековые чудеса? Германец метнул быстрый взгляд на польщенного народной любовью принца и обомлел.

Человек в коричневом плаще медленно подходил к королевскому сыну, держа руку за пазухой. Лицо его, полуприкрытое капюшоном коричневатого плаща, оставалось в тени, но фигура показалась Гунтеру смутно знакомой. Он, как и сэр Мишель, видел этого человека раньше, не столь давно…

Никто не успевал предпринять хоть что-нибудь. Годфри вообще не видел невзрачного пилигрима, говоря что-то на латыни святому отцу церкви Тауэр-бриджа, Понтий откровенно скучал, пялясь в другую сторону, Гай, оттесненный назад, не мог ожидать опасности со стороны людей церкви, а потому рассматривал крыши домов, выискивая притаившегося злодея с арбалетом… Прочие дворяне вообще не обращали внимания на подошедшего почти вплотную к принцу неизвестного.

– Джон! – взревел сэр Мишель. – Принц, осторожнее! Справа!

Сын короля Генриха в этот момент протягивал человеку серебряный шиллинг со словами: «Прими, добрый странник, и молись обо мне».

Добрый странник шиллинг взял, упрятал под плащ, после чего резко выхватил из-под одежды кинжал и молча ударил нагнувшегося с седла принца в грудь.

Непонятно, кто именно спас жизнь наследнику английской короны. Видимо, избавителей было двое: вовремя заоравший сэр Мишель и ирландский волкодав, проснувшийся от вопля рыцаря. Собака стояла рядом с убийцей, даже не глядя на него. Но едва послышался выкрик норманна, огромный зверь встрепенулся, увидел ударившую его хозяина руку пилигрима, который заносил кинжал для второго удара, и беззвучно, с удивительной для такого тяжелого тела быстротой, прыгнул вперед.

Хрустнуло сломанное челюстями волкодава запястье, душегуб завизжал, пытаясь вырвать руку, а когда зубы собаки разомкнулись, отскочил в сторону, чтобы мгновение спустя быть заваленным псом на деревянный настил моста. Волкодав, по-прежнему не издав ни звука, вцепился в глотку покушавшемуся, зубы перекусили шейные жилы человека. Мгновение спустя челюсти сжались еще сильнее, сломав позвоночник.

Только что все было тихо и благочинно, а сейчас поднялось невероятное смятение. Несколько дворян вслед за сэром Мишелем и Гунтером кинулись к порогу церквушки, оставшаяся позади охрана зашумела, пытаясь пробиться к принцу, заржали напуганные лошади, Гай, оттолкнув замешкавшегося Джеффри Монмута, подлетел к нагнувшемуся к гриве лошади Джону, а перепуганные монахи окружили архиепископа, пытаясь охранить Годфри непонятно от чего. Шестеро сарацин, привезенных Понтием, мгновенно оказались рядом с конем Джона, пропустив к принцу только Гисборна.

– Ваше высочество! – срывающимся голосом воскликнул Гай, хватая принца за плечо. – Вы живы?

– Кажется, – прохрипел Джон. – Кто бы мог подумать…

Сэр Мишель в этот момент пытался оттащить ирландского волкодава от тела убийцы, залитого кровью из разорванных зубами собаки артерий. Бесполезно. Пес держал уже умершего человека за шею, не желая отпускать добычу, и, когда рыцарь дергал ошейник, урчал, не разжимая челюстей. Гунтер усердно изображал из себя телохранителя, поводя вправо-влево автоматным дулом.

– Отпусти его, Мерлин, – раздался голос принца. Джон с помощью Гая спустился с седла и подошел к телу. С другой стороны сквозь толпу цистерианцев пробился Годфри и хмуро оглядел натекшую на доски моста кровавую лужу. Постепенно место покушения окружали рыцари и городская стража, держа вход в храм в кольце.

– Великий боже! – Джон поднес два пальца ко лбу. – Годфри, с тебя праздничная месса за избавление единокровного брата от лютой смерти… Все-таки он меня поранил!

Первый удар убийцы пришелся по золотой цепи, носимой принцем на шее. Лезвие соскользнуло вбок, расцарапав грудь, но за ребра не вошло. Такая рана была не только не смертельной, но даже почти не беспокоила.

Джон сумел уговорить пса отпустить тело липового паломника, и сэр Мишель, ступив в кровавую лужу, задрал асассину левый рукав и ткнул пальцем в синеватый значок на предплечье.

– Милорд, я же предупреждал! Это они!

– И Гвидо предупреждал, – проворчал под нос Гунтер так, чтобы никто не слышал. – И отец Колумбан предупреждал, и даже Мессир предупреждал, а все равно случилось! Как здорово, что доселе не изобрели намордники для собак!

Сэр Мишель осмотром руки не удовлетворился. Под внимательными взглядами всех собравшихся, включая волкодава по имени Мерлин, норманн отбросил с лица погибшего исмаилита капюшон и обомлел. Знакомые черты… Нет, это не близко знакомый человек, просто когда-то встречались, виделись мельком, наверняка даже перекинулись парой слов… Но где?

– Знаешь, – тихо сказал Гунтер, тоже пристально рассматривавший асассина. – Мы его видели. В Нормандии. Помнишь церковь, где ты поколотил священника? А паломника из Иерусалима помнишь?

Тут сэра Мишеля озарило.

– Да-да, – кивнул рыцарь. – Его еще отец Колумбан спрашивал про вести из Святой Земли. А потом сказал, будто не узнал валлийский или ирландский акцент… Этот человек называл себя Годриком из Уэльса, кажется… И шел он в одиночку.

– Хватит приключений на один день. – Это были слова принца. Джон держался рукой за пораненную грудь и недовольно морщился, – Господа, едемте в Тауэр, там безопаснее.

– Конечно, – согласился Годфри. – Пусть расследованием занимается констебль города. Кстати, будет лучше, если тело внимательно обыщут… Посмотрите на его лицо. Кажется, это не чистокровный сарацин…

Гунтер, желая быть хоть чем-то полезным, перебросил автомат с груди на плечо и, подбежав к лошади Джона, поддержал принцу стремя. Внезапно у германца появилось желание задать совершенно дурацкий и никак не относящийся ко всем минувшим событиям вопрос. Недолго думая, он решился:

– Ваше высочество, а почему собаку зовут Мерлином? Ведь это человеческое имя. Колдун такой, говорят, жил… Давно.

Джон нахмурился, хмыкнул и посмотрел на пса, занявшего свое место у левого стремени, и ответил:

– Ну-у… Я был наместником Ирландии при короле Генрихе. Там мне собаку и подарили. Раз ирландец – значит, Мерлин. Едемте, сударь…

Глава пятнадцатая

Прощай, Лондон!

– Нет, черно-желтые пледы только у Мак-Лаудов! У Брюсов – красно-черные, у Мак-Лохланнов – багрово-синие… – Нечесаный здоровенный шотландец, сидящий за столом, говорил громко, почти кричал, словно думал, что его плохо слышно остальным. – А вот цвета Уоллесов – красные, с черной и золотистой клеткой! Ничего вы, лоулендеры, не понимаете… Налей-ка еще вместо того, чтобы задавать дурацкие вопросы, ответ на которые знает любой ребенок от Дингуолла до Эдинбурга!

Лесная хижина отца Колумбана сегодня принимала много интересных гостей. Любой, подошедший к длинному, наполовину вкопанному в землю дому нормандского святого отшельника, мог бы увидеть, что к перекладине коновязи примотаны поводья четырех лошадей, как видно, принадлежащих рыцарям, и грустного серого ослика, взирающего на дальних родственников искоса и с завистью.

В самом доме было шумно. За большим круглым сооружением, гордо именуемым отшельником «столом», заседала развеселая компания. По правую руку отца Колумбана, сидевшего поближе к очагу, находился невысокий седой человечек с морщинистым лицом, украшенным носом, которому позавидовал бы Сирано де Бержерак, родиться которому суждено через много-много лет… Носатый господин в потрепанной темной одежде бакалавра Парижского университета тупо смотрел узенькими глазками на свою кружку, будто на смертельного врага, и время от времени повторял, обращаясь только к самом себе: «Адельхельм, мама тебе много раз говорила – пить вино нехорошо…» Бакалавр был пьян в стельку.

Не менее пьяный, но безостановочно и довольно связно говорящий детинушка в черно-желтом потрепанном пледе, заколотом на левом плече серебряной фибулой, называл себя Дугалом Мак-Лаудом из шотландского клана Лаудов. Он один захватил право говорить за столом и теперь болтал про все, что мог вспомнить. В основном рассказы сводились к тому, как хорошо жить в Шотландии, а особенно, какое замечательное место – деревня Глен-Финнан, в которой он родился. Иногда Дугал вступал в перебранку с сидящим напротив и, что характерно, тоже преизрядно нализавшимся норманнским рыцарем по имени Мишель де Фармер. Смысл их то вялой, то обостряющейся ругани большинству присутствующих был непонятен. Хотя вроде бы речь шла о некоем поединке и мешке с золотом.

Последний гость отца Колумбана слушал сидевшего между ним и Дугалом рыжего иноземца, говорящего на норманно-французском с заметным акцентом.

– …Ну да, сколько можно втолковывать! – Гунтер стукнул кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули. – Потом Локсли тебя должен будет поймать, привязать к бревну и макать в озеро. Ты почти захлебнешься, но монах по имени Тук тебя спасет… Шериф, сэр Ральф, будет очень недоволен…

– Враки! – Молодой, невероятно сильный и широкоплечий рыцарь размашисто мотал головой. – Что мне делать в Ноттингаме? Гунтер, этот город – жуткая дыра! И никакого Локсли нету, да и разбойников в Шервудском лесу тоже! И вообще, откуда ты все это знаешь?

– В книжке прочитал, – обиженный недоверием Гая, ответил германец, после чего также слушавший его отец Колумбан добродушно хохотнул и опрокинул в рот остававшееся в кружке жгучее зелье.

– Д-давайте вы… выпьем! – Сэр Мишель с трудом поднялся с лавки, дотянулся до кувшина и, расплескивая едко пахнущую вином прозрачную жидкость, налил всем. Только отец Колумбан прикрыл кружку ладонью и отрицательно качнул головой. Отшельника уже тошнило от собственного изделия. – Вы…выпьем за р-рыцарей Круглого стола и кор-роля Артура! У нас тут тоже круглый стол, вот! И мы ничуть не хуже! Поэтому выпьем и за нас!..

Кружки стукнулись друг о друга, все, кроме мэтра Адельхельма, мирно уснувшего на плече отца Колумбана, морщась, выпили, а Мак-Лауд откинулся на бревенчатую стену, некуртуазно рыгнул и провозгласил:

– Счас спою!

– Этого только не хватало, – пробормотал отшельник, однако шотландец не услышал слов святого. Мак-Лауд сморщил лоб, вспоминая слова, и наконец затянул:

– Зачем ты покинул обители клана,

Где вьется вкруг вереска солнечный свет,

Где мерзнет заря, как смертельная рана,

Над россыпью древних январских планет,

Алан Мак-Мэдд?

– Уж лучше клинков ненасытная пляска,

И вьюга в предгорьях, и мрак, и туман,

Чем взгляд, лучезарнее неба над Глазго,

И сочные губы, и трепетный стан,

Не правда ли, тан?..

– Сердце леди Хайлэнда податливей воска,

Если джентльмен в бранных делах знаменит,

Когда дедовский меч его, поднятый к звездам,

О щиты чужестранцев победно звенит,

Потрясая зенит…

Тут уже все дружно закричали «Хватит!», а Гунтер запустил в распевшегося Дугала наполовину сгрызенной морковкой, но не попал. Только лишь отец Колумбан выглядел огорченно – он старался подпевать и песенка ему очень понравилась.

– Слушай, Дугал. – Сэр Мишель попытался сосредоточить блуждающий взгляд на шотландце. – А кто такой Алан Мак-Мэдд?

– Откуда я знаю? – удивился Дугал. – Что я ему, под килт заглядывал? Был такой, наверное…

– А что с Мак-Мэддом потом случилось? – спросил рыцарь.

– Убили, что же еще… – замогильным голосом сообщил Мак-Лауд. – Грустная такая баллада… Она длинная, я ее до конца не помню, но что Алана убили – знаю точно.

– Ага, – расплылся в пьяной улыбке Фармер. – Про тебя тоже балладу сложат. Жил, мол, такой Дугал Мак-Лауд, а убил его в честном поединке норманнский рыцарь…

– Это я тебя счас убью, – пригрозил шотландец. – Ну споткнулся я тогда, споткнулся!

– Все так говорят, – начал заводиться сэр Мишель. – Споткну-у-лся!.. Еще скажи, будто я слабее!

– Вот зараза, – вздохнул Дугал и начал выбираться из-за стола. – Посидеть спокойно не даст… Пошли биться!

– Правильно, правильно. – Отец Колумбан вскочил, начав подталкивать горца к выходу. – Идите, идите, проветритесь. В доме железом махать не дам! Исповедаться не хотите?

– Да ну! – поморщился Дугал. – Я его сейчас убью и вернусь. Без меня не пить!

Оба рыцаря – и шотландский, и норманнский – шатаясь, будто под ураганным ветром, подошли к столбу, на котором висело оружие, долго искали свое, затем же направились к двери на улицу. Проснувшийся мэтр Адельхельм озабоченно посмотрел задирам вслед и, поскольку никто не стал беспокоиться, спросил у Гунтера:

– А они друг друга не зарубят часом?

– Да никогда в жизни! – хихикнул германец. – Я это уже две недели наблюдаю. И сэр Гай тоже. Утром и вечером. Сейчас начнут ругаться, потом махать мечами, потом помирятся, когда один другого с ног собьет. И придут пить дальше. С того самого дня все началось. Никак им не выяснить, кто лучше, кто хуже…

Означенный Гунтером «тот самый день» случился двадцать шестого августа, а сегодня было девятое сентября. Пускай принц Джон и сказал историческую фразу о том, что «Хватит приключений!», таковые продолжались, можно сказать, доныне.

Происхождение странной компании, собравшейся в отшельнической пещере отца Колумбана, было довольно незаурядным. Ну подумайте, как столь разные люди наподобие двух норманнов – Гая и Мишеля, оруженосца «из Германии» (легенда тщательно сохранялась неизменной), шотландца Мак-Лауда, крещеного еврея Адельхельма и святого Колумбана могли собраться вместе?

* * *

Разумеется, в Тауэре тем вечером веселились, благо нашлись поводы… Гунтер вместе со своим рыцарем впервые в жизни попали на настоящую королевскую гульбу и были ослеплены великолепием устроенного принцем Джоном празднества. Его высочество, невзирая на рану, до захода солнца сумел организовать восхитительный пир, наверняка потратив на продукты и вина довольно большую часть денег, найденных в кладовых замка.

Едва эскорт прибыл в Тауэр, а замотанный, уставший Гисборн сменил караулы и отвел гостей в их покои, сэр Мишель заявил оруженосцу, что невероятно хочет спать, и потому устроится где угодно: будь то конюшня, хлев, собственные комнаты короля Ричарда или государыни Элеоноры. Тем более что августейшие особы изволят отсутствовать и королева-мать не застанет безвестных норманнских дворян забравшимися на ее собственную постель в сапогах и не снимая брони.

Почти так и получилось. Гисборн приказал одному из стражников Тауэра провести шевалье де Фармера и его оруженосца в покой, ранее принадлежавший королю Генриху II, и устроить на отдых. Вскоре прелестная служанка, на которую сэр Мишель вовсе не взглянул, будучи насмерть уставшим, принесла мяса и вина, рыцарь с германцем слегка перекусили и, отнюдь не смущаясь, забрались на королевскую постель шириной едва ли не с двор Тауэра. Заснули мгновенно.

В нижних комнатах происходили более интересные вещи. Принц разбирался с докладами городской стражи да срочно вызванных в замок торговых управителей и констеблей. Шевалье Фитц-Аллейну и Монмуту было поручено обыскать Тауэр сверху донизу более дотошно, нежели раньше. Поиски увенчались успехом. Обнаружилось еще триста тысяч фунтов в золоте, камнях и драгоценностях, припрятанных канцлером-скопидомом. Годфри в это время занимался не менее важным делом – в церкви Тауэра он отслужил торжественную обедню и отлучил бывшего канцлера Лоншана от церкви. Жаль, не было отца Теодериха из монастыря святого Мартина – аббат порадовался бы…

Кстати об отце Теодерихе. Больше всего пострадал от случившегося в монастыре Гай Гисборн (это если не считать нескольких человек, получивших от неугомонного священника интердикт). Мало того что убили любимую лошадь, так вдобавок отец Теодерих, когда рыцари собирались уезжать в Лондон, тихонько подозвал к себе Гая и скорее по инерции, нежели со злобы, наложил на ноттингамского рыцаря епитимью за то, что таковой въехал в храм на лошади. Гай должен был безостановочно читать Pater Noster до заката. Теперь, бегая по замку и разрешая десятки самых разных трудностей, связанных с переездом принца Джона обратно в Тауэр из Винчестера, Гай постоянно бормотал под нос благочестивый латинский текст. Чувствовал он себя удивительно хреново.

Нет нужды описывать начавшуюся после спасительного для Гая заката пьянку, торжественно именуемую «королевским пиром». Хватит того, что с трудом проснувшиеся Гунтер и сэр Мишель наконец-то отъелись как следует, а святейший архиепископ и принц, вначале громко клявшиеся в вечной дружбе, начали петь хором песни, сочиненные королем Ричардом, каковой был славен менестрельским талантом. Дворяне дружно подтягивали.

Самое веселье случилось около полуночи. Взмыленный Гай прибежал от ворот Тауэра, куда его позвала стража, и сообщил, что Бертран Ланкастерский утвердил свою власть в Дувре. Привезли это известие лорд Вустер и младший де Монфор, освобожденные Ланкастером из городского замка, куда их бросили после побега архиепископа из дуврской гавани. Оба рыцаря еще не оправились от ран, полученных при захвате «Блаженной Иоленты», но от радушного приглашения Годфри, до завтрашнего утра позабывшего о положенных по чину святости и благочестии, посидеть вместе со всеми не отказались. Монфор, правда, углядев за пиршественным столом некоего норманна и рыжего оруженосца, косился подозрительно – история со стрельбой в гавани, видимо, запала ему в душу.

– И чего он пялится? – ворчал Гунтер, лениво обгрызая баранью лопатку. – Мы их всех спасли, а они недовольны. Слушай, Мишель, можно Монфора на поединок вызвать?

– Похоже, ты становишься нормальным дворянином, – удовлетворенно заметил сэр Мишель. – Вот, уже хочешь драться… Только не умеешь. Но это дело поправимое.

– Пошел к дья… Тьфу! Иди куда хочешь, словом, – нахмурился германец. – Лучше скажи, чего теперь делать будем? Все наши поручения вроде исполнены, принц остался жив, Годфри тоже, теперь в королевстве воцарится тишь да благодать… За исмаилита надо будет сказать спасибо Мерлину. Кстати…

Видя, что нравы царят вокруг самые свободные, Гунтер поднялся, взял тарелку с жареными рябчиками, обогнул стол и торжественно поставил блюдо перед спящим возле возвышения, где сидели принц и архиепископ, волкодавом. Мерлин открыл один глаз, брезгливо осмотрел подношение и снова отключился.

– Мерзкая ты тварь, – вздохнул Гунтер. – Мало того, что людей жрешь без зазрения, так еще и у посторонних еду не берешь?

Волкодав согласно рыкнул, потом же, передумав, не раскрывая глаз, потянулся к тарелке, подцепил длинным розовым языком прожаренную на вертеле птичку и, не жуя, проглотил.

Действо перед столом заинтересовало Годфри, только что окончившего несколько фривольную балладу сочиненную лично королем. Архиепископ окликнул Гунтера:

– Господин де Райхерт, что это вы там делаете?

– Пытаюсь подружиться с собачкой, – ответил оруженосец и почтительно добавил: —…ваше высокопреосвященство.

– Вы будете мне нужны утром, сударь, – сказал Годфри. – Проследите, чтобы Мишель не проспал. Около полудня мне необходимо выехать в Кентербери на совет епископов, а раньше мне нужно поговорить с вами. И принцу тоже.

Джон размашисто кивнул и, критически осмотрев поднос с рябчиками, заявил:

– Вы Мерлина не закармливайте, он и так едва ходит… Жрет, подлец, много и спит все время. Настоящий ирландец…

Ночь прошла относительно спокойно. Ни привидения, водившиеся в замке, ни домовые спящих не побеспокоили. Один раз, правда, под окном кто-то жутко завыл, но сэр Мишель, почти не просыпаясь, коротко бросил встревожившемуся Гунтеру: «Это баньши веселятся, ничего опасного» – запустил в распахнутое окно подушкой и, когда вой стих, завалился обратно на постель.

Наевшиеся до тошноты сэр Мишель и германец отлично выспались на королевской постели, а когда рассвело, Гунтер с превеликим трудом сумел растолкать брыкавшегося и угрожавшего расправой рыцаря, совершенно не желавшего вставать. Меры оруженосцем были приняты самые решительные – половина таза с водой, оставленной для мытья, была вылита норманну на голову, вторая же была расплескана в процессе последовавшей потасовки. Оба сэра – и настоящий, и вывалившийся из будущего другой Вселенной – добротно вымокли, вытираться же пришлось простыней, снятой с кровати короля Генриха.

Явившийся за гостями Гисборн, невыспавшийся и угрюмый, недовольно оглядел разворошенную спальню, но только рукой махнул.

– Идемте к архиепископу…

Годфри поджидал старого знакомца и оруженосца не один, а вместе с Джоном и неизменным волкодавом. Объяснения, зачем высоким особам потребовалось видеть сэра Мишеля, не замедлили состояться.

– Доброе утро, шевалье, – Годфри покосился на непросохшие волосы рыцаря и его мокрую одежду. – Давайте, садитесь. Мишель, ты знаешь, что у меня есть основания тебе доверять. Так вот, помнится, ты рассказывал, будто поступил на службу к бейлифу Аржантана?

– Да, милорд, – кивнул норманн. – Надо бы возвращаться в Нормандию, ведь все кончилось хорошо…

– Отлично, – сказал архиепископ. – Я предлагаю пойти на службу ко мне и его высочеству принцу.

Джон, уподобясь Мерлину, задремал в кресле. Веселье, после того как сэр Мишель и Гунтер отправились спать, продолжалось долго, почти до рассвета. Годфри, мельком глянув на начавшего похрапывать Джона, взял со стола свернутые трубками пергаменты и протянул их Фармеру.

– Мишель, посмотри внимательно. Это письма Гвидо, обращенные к Джону, Элеоноре и бывшему канцлеру. Везде одно и то же – непонятный заговор в Святой Земле. Кто-то ставит целью сорвать поход христианских королей против Саладина…

– Мы знаем, – нагнул голову рыцарь. – Сэр Аллейн д’Эмери все рассказал еще в Аржантане. Некий христианский князь…

– Да, – подтвердил Годфри. – Мы не знаем – кто. Подозревать можно любого – графов Раймунда и Конрада, правителя Эдессы, наследников иерусалимского короля, внезапно ожившего Рено де Шатильона… Не исключено, что к заговору приложил руку кесарь Византии Андроник. Совершенно непонятная история. Я вам предлагаю следующее: во-первых, немедленно поезжайте в Нормандию, доложите все господину бейлифу и закончите службу у него. Во-вторых, вам предстоит отправиться в королевство Сицилийское, к королю Ричарду с личными посланиями от меня и принца Джона. Расскажете королю обо всем случившемся за последние дни и снова предостережете от опасности, грозящей с востока… Христианин, связавшийся с сектой исмаилитов, не остановится после первого поражения, и от такого человека можно ожидать всего. Кстати, – архиепископ указал глазами на Гая, – шевалье Гисборн поедет с вами. Принц уступил его настойчивым просьбам отпустить из Англии в Святую Землю, а вам лишний меч в дороге не помешает. Вместо него гвардейской охраной Тауэра будет командовать сэр Понтий из Ломбардии. Согласны?

«Я знал, что этим кончится, – сокрушенно подумал Гунтер, стараясь, однако, не подать виду, что предложение Годфри его ошеломило. – Теперь остается нашить на одежду знак Креста и становиться добропорядочным крестоносцем. Господи Боже, какая отвратительная перспектива – два года торчать в Палестине, подвергая себя всяким опасностям, и при этом знать, что поход закончится поражением… Хотя… Это уже другая история! Вдруг все кончится совсем по-другому? Какой там афоризм любил повторять доброй памяти капитан Браухич? „Блаженны прыгающие, ибо они допрыгаются?..“ Вот и допрыгались».

– Конечно, согласны! – радостно воскликнул сэр Мишель, само собой принимая решение за себя и за Гунтера. – Выезжаем сегодня же, только…

– Только что? – нахмурился Годфри.

– Милорд, – тихо сказал норманн. – Нельзя ли у вас попросить бумагу к констеблю Дувра? Чтобы таможенная канцелярия вернула нам отнятые на корабле вещи? Помните? Там почти весь доспех, кой-какое оружие, а деньги у нас вовсе отняли…

– Конечно, – улыбнулся архиепископ. – Будет тебе бумага. Впрочем, можно обойтись и без нее – Бертран Ланкастер прикажет отдать вещи немедленно. Вы же с ним знакомы. А насчет денег… Столько достаточно? – Святейший архиепископ протянул рыцарю впечатляющий своими размерами и тяжестью туго набитый кожаный кошель. – Сто фунтов золотом. Хватит, чтобы добраться до Марселя, а дальше морем в Мессину. Между прочим, я отправляюсь в Кентербери прямо сейчас, проводите? Это же по дороге к Дувру!..

* * *

Трое дворян, сопровождавших облаченного в бело-золотую мантию, ехавшего на соловой лошади архиепископа Кентерберийского, разительно отличались от прочей свиты. В основном окружение Годфри составляли самые разные клирики – от монахов до епископов Лондонского, Йоркского и Кентского. Прочие понтифики епархий должны были собраться в кафедральном соборе Кентербери завтра, а папский легат Гилберт, уже прослышавший о случившихся неприятностях, подтвердил все распоряжения Годфри, включая и интердикт, наложенный на Уильяма де Лоншана. Между прочим, ни прошлым вечером, ни сегодня каких-либо вестей об исчезнувшем канцлере не было. Лоншан будто сквозь землю провалился.

Мишель, Гунтер и Гай распрощались с Годфри при въезде в городок, где находилась резиденция архиепископа, получили благословение и отправились дальше по наезженной дороге к Дувру, рассчитывая сегодня же сесть на корабль и в ближайшее время оказаться в Руане. Проезжая мимо ответвления тракта, ведущего к монастырю святого Мартина, Гай невольно пришпорил лошадь. Если пыл аббата Теодериха не охладел, вполне можно было схлопотать очередную епитимью. Неизвестно, как теперь аббат, обязанный приехать на завтрашний совет в Кентербери, будет разговаривать с Годфри, косвенным виновником учиненного в обители погрома.

В Дувр приехали ближе к закату, и Мишель, используя еще третьего дня полученную от Джона бумагу с указанием принца беспрепятственно пропускать подателя сего в любой город королевства, позволил себе и спутникам сэкономить немало денег. Подати, введенные Лоншаном, еще никто не успел отменить или снизить. Бертран Ланкастерский отыскался в замке и, выслушав просьбу Мишеля и Гунтера о возвращении оставшихся на таможенной галере вещей, немедленно вызвал к себе капитана порта, приказав тому идти с этим господами, перевернуть всю гавань, но мешки с драгоценными шлемами и прочей дребеденью найти.

Кстати, прежний констебль, сэр Роджер Крэндон, его супруга Риченда и все, участвовавшие в придуманной исчезнувшим в никуда канцлером Лоншаном авантюре, пока сидели в замке, ожидая приказов из Лондона или Кентербери. Годфри, может быть, и простил бы их как лицо духовное, но как новый канцлер и наместник, представитель светской власти, архиепископ обязан быть безжалостным к нарушителям законов Церкви и страны.

А в самом порту случилась история, удостоенная английскими летописцами упоминания в хрониках…

– Очень хорошо, – говорил сэр Гай. – Ваши тюки мы нашли, теперь остается в этой неразберихе обнаружить достаточно вместительный корабль, идущий в Руан или Гавр. Клянусь кровью Христовой, смена власти – это прекрасно, но в первые несколько дней, пока Бертран не поставит управлять городом и гаванью верных и честных людей – в городе будет полнейшая сумятица!

Все трое посланцев Годфри шли по деревянному причалу, ведя нагруженных лошадей за собой на узде. Мишеля и компанию сопровождал бывший сержант таможенной канцелярии, а теперь начальник стражи дуврской гавани, достигший таких высот после ареста новым констеблем сэра Уисбрича. Бертран Ланкастерский послал его вместе с прибывшими из Лондона дворянами искать пропавшие мешки.

Как ни странно, вещи сэра Мишеля и Гунтера нашлись быстро – галера, атаковавшая «Блаженную Иоленту», стояла на прежнем месте, а никто из немногочисленной команды за прошедшие два дня не догадался обшарить непонятно чьи тюки, сваленные в трюме. Гунтер безмерно обрадовался, когда, развязав горловину мешка, сразу обнаружил кобуру с более удобным «Вальтером», и моментально сунул ее за пазуху. Погрузив вещи на лошадей, благородные господа, сопровождаемые почтительным начальником стражи, отправились искать корабль, способный уже сегодня до захода солнца увезти их с берегов гостеприимной Англии.

– Эй, любезный! – проорал Гисборн, сложив ладони лодочкой у рта. – Куда идете?

У причала покачивалась на невысоких волнах купеческая фелюка, команда которой уже поднимала зарифленный парус, а на корме виднелся дядька в добротной темной одежде. Должно быть, капитан.

Человек обернулся на крик Гая и ответил:

– В Хамбург, сударь, с заходом в Эдинбург! Если по пути – решайтесь быстрее, мы отходим!

– Нам бы в Нормандию! Может, доставите до Руана? Мы хорошо заплатим!

– Пройдите, господа, дальше! – громко посоветовал капитан. – На соседнем причале когг с расшитым дроздами парусом, кажется, он называется «Лотарингия». Вроде они в Кале собирались!..

– Пошли, – вздохнул сэр Мишель. – Может, повезет. Честно признаться, острова мне надоели. А ночевать здесь совсем не хочу.

Не успели, конечно. По словам встреченных нищих, побиравшихся в порту, «Лотарингия» отвалила от пристани совсем недавно и, если благородным дворянам нужно, они еще могут рассмотреть парус. Во-он в той стороне…

– Судари мои, – несмело начал стражник. – Уже поздно, дело к вечеру. После вечернего колокола порт закроется, возвращайтесь в город.

– Постой, – отмахнулся сэр Мишель. – Гляньте! Джонни, Гай! Видите еще один когг? Пошли туда, спросим!

Гунтер посмотрел в сторону, куда указывал рыцарь, и не заметил, что сэр Мишель – да и Гисборн – вдруг застыли, будто статуи, потом потянули зазевавшегося оруженосца за рукав, молча советуя идти за ними. Стражник непонятливо покосился на рыцарей, но тоже пошел вслед.

– Ты смотри!.. – Сэр Мишель, затащив остальных в тень громадного бревенчатого амбара, надпись на котором свидетельствовала о принадлежности купеческому союзу Венеции, вытянул руку. – Не узнаешь того ублюдка?

– Интересная встреча, – пробормотал Гунтер. – Откуда он здесь взялся? Может, домой едет?

По причалу, возле окрашенного пронзительной красной краской когга, слонялся туда-сюда тип, в котором сразу можно было узнать шотландца. Плед в черно-желтую клетку доказывал всякому знающему человеку принадлежность вооруженного длинным мечом громилы к клану Лаудов из Глен-Финанна. Бывший начальник шотландской стражи Тауэра и личный телохранитель мэтра Уильяма де Лоншана Дугал Мак-Лауд разгуливал по пристани так, словно был ее хозяином, а половина стражи королевства разыскивала не его, вместе с прежним хозяином, а кого-то совершенно другого.

– Если здесь Дугал, – нахмурился Гай. – Значит, и господин канцлер должен оказаться неподалеку. Они ведь сбежали вместе, и с ними другой шотландец. Не забудьте, Лоншан отлучен. Любому человеку в Англии позволено невозбранно схватить его или убить…

– А принц Джон обещал тысячу фунтов золотом… – зачарованно пробормотал сэр Мишель, но сразу качнул головой и посмотрел на начальника стражи, явно не понимавшего, о чем идет речь. – Милейший, хотите стать богатым человеком?

– Так кто ж не хочет, сударь? – округлил глаза стражник. – А в чем дело-то?

Гай с Мишелем быстро объяснили повышенному в чине сержанту, как ему нужно действовать, и тот со всех ног кинулся вдоль стены амбара к располагавшемуся в нескольких сотнях шагов дому таможенной канцелярии порта. Гунтер, выставленный караулить Мак-Лауда, наблюдал.

– Любопытно, – буркнул германец. – Наш скотт назначил здесь свидание с прекрасной дамой? Мишель, Гай, посмотрите!

По направлению к кораблю быстро шла невысокая женщина, одетая в темное траурное платье и шляпу с черной вуалью. Рядом топал второй шотландец с зелено-красными цветами килта. К какому клану принадлежит этот горец, Гунтер не знал. Сопровождавший даму молодец тащил на спине довольно большой и, видимо, тяжеленький кожаный мешок.

Углядев гостей, Дугал быстро взмахнул рукой и пошел вперед, к ним. Забрав у пришедшего мешок, Мак-Лауд забросил его на плечо, огляделся, сказал что-то неслышное, и странная троица двинулась к судну. Похоже, они собирались взойти на корабль, который был готов к отплытию.

– Слушайте, – сэр Мишель, прищурившись, наблюдал за женщиной. – Та вдовушка в трауре такая же дама, как я сарацин! Посмотрите!

Женщина шла быстро, приподняв длинные юбки над землей, но все-таки пару раз наступила на края платья, едва не упав при этом. Спутник – скотт поддержал ее за локоть, свободной рукой довольно грубо поправив шляпку, сползшую набок. Никакой дворянин, даже дикий шотландец, не мог позволить себе дотронуться до головного убора дамы, да и к тому же никакая женщина в жизни не наступит на собственный подол!..

– Так, – решительно сказал сэр Мишель. – Пока еще этот олух приведет стражу… А ну пошли, поговорим с ними!

Рыцарь, а вслед за ним Гай и оруженосец, оставив лошадей, едва не бегом бросились в сторону корабельных сходен. Мак-Лауд, успевший подняться на борт и ожидавший, когда дама-не-дама взойдет вслед, заметил возможную опасность и, бросив мешок на палубу, спрыгнул с высокого фальшборта обратно на причал и пошел навстречу.

– Чего надо? – грубо осведомился шотландец, загородив дорогу к сходням. Женщина успела взойти на корабль и теперь стояла у мачты, наблюдая за развитием событий из-под вуали.

– Сударь, вас разыскивают по приказу его высочества принца Джона и архиепископа. – Гай за время службы у принца попривык к казенным формулам и решил начать разговор первым. – Пойдемте-ка с нами. – Портовая шлюха, может, и пошла бы, – развязно сказал Мак-Лауд, подозрительно оглядывая Гисборна. – Где-то я видел твою рожу…

Гай, словно и не услышав обидных речей шотландца, снисходительно улыбнулся:

– Я служу принцу, сударь. Извольте-ка назвать имя женщины, с которой вы встретились. У нас есть некоторые подозрения насчет ее личности…

– Имя? – ухмыльнулся Дугал. – Моргана, дочь Игрейны, сестра Артура! Катись отсюда!

К Мак-Лауду подошел второй шотландец, такой же высокий, с заплетенными в косички длинными волосами. Рука сэра Мишеля невольно потянулась к мечу, а Гунтер нашарил за пазухой рукоять пистолета. Горцы выглядели спокойными, а оттого их наглость воспринималась более остро.

– Ах, Моргана! – выдавил Гисборн. – Фея и колдунья? В девичестве – де Лоншан?

Дальнейшее снова показало, что горцы – народ непредсказуемый и в воинственности норманнов превосходят. Мгновенным движением Дугал выхватил из-за спины меч, но рубанул не по Гаю, а постарался достать сэра Мишеля, стоявшего слева. Рыцарь вовремя отскочил, острие клинка лишь чуточку царапнуло по кольчуге на груди.

Охранники бывшего канцлера словно заранее спланировали атаку. Едва Мак-Лауд рванулся к слегка потерявшему равновесие норманну, второй шотландец ударил Гисборна, но тоже неудачно – меч распорол рукав камзола. Получилось так, что Дугал скрестил оружие совсем не с тем человеком, с которым разговаривал, наверняка полагая, что все трое – враги. Гунтер, едва зазвенело оружие, вытащил пистолет, сбросил с предохранителя и начал отходить в сторону. А по берегу уже бежали стражники во главе с новым командиром.

Гунтер, отчего-то твердо уверенный, что с Мишелем и Гаем все будет в порядке, пускай шотландцы и были ростом куда выше обоих норманнов, а их мечи-клейморы значительно превосходили длиной изделия английских и норманнских оружейников, наблюдал за дракой со стороны, стараясь не слишком приближаться. А то ведь затопчут или зарубят походя.

Нельзя сказать, что поединки были излишне честными. Вначале Мак-Лауд, наседавший на сэра Мишеля, пнул рыцаря по бедру, надеясь затем выбить оружие, сэр Мишель же в ответ подхватил левой рукой валявшуюся рядом длинную железку непонятного происхождения и начал орудовать ею, будто кинжалом. Вот пожалуйста: выпад Дугала отбит, клинок ушел вниз и вправо, и есть мгновение задеть противника не совсем обычным оружием. Сэр Мишель так и сделал, зацепив Дугала по плечу, а тот, в свою очередь, пинком отправил под ноги нормандцу стоявшую у самого края причала деревянную бадью…

Краем глаза Гунтер засек странное движение на борту корабля, а когда повернулся, обнаружил, что «дама» в траурном наряде довольно резво сбежала вниз по сходням и припустила в сторону, противоположную той, откуда приближалась стража. Германца словно током ударило. Эту «даму» следовало отловить любой ценой. Похоже, под черной вуалью и скрывается мэтр де Лоншан…

– Стой! – Гунтер, грохоча подковками сапог, обогнул дерущихся, мельком отметив, что противник Гая уже ранен и сопротивляется вяло. – Стоять, я вам говорю! Halt!

«Дама» обернулась на бегу, и это ее погубило. Ноги запутались в складках тяжелого шерстяного платья, она рухнула на доски причала, попыталась подняться, но тут Гунтер прыжком настиг ее, схватил за ворот, взмахом правой руки, сжимавшей пистолет, сбросил шляпку, и наставил дуло в лицо, принадлежащее отнюдь не женщине.

– Тихо, а то пристрелю! – угрожающим голосом сообщил Гунтер. – А ну встать, сударь!

– Пристрелите?.. Из чего?

Все правильно – на германца смотрел перепуганными серыми глазами человек, всего два дня назад выезжавший из Тауэра с роскошью и великолепием, которым позавидовали бы все христианские короли Европы а то и сам Багдадский халиф. Худое лицо, обтянутое желтоватой кожей, небритый подбородок, острый, будто у птицы, нос и длинные, тронутые сединой волосы – вот он, бывший канцлер Уильям де Лоншан.

– Вставайте на ноги, – приказал Гунтер, подумал, вспомнил прочитанные раньше книжки и добавил многозначительно: – Вы арестованы именем короля… То есть архиепископа Кентерберийского.

– Оставьте меня, – быстро сказал Лоншан. – На палубе когга мешок с деньгами. Пять тысяч фунтов. Это огромная сумма! Возьмите и убирайтесь!

Сразу видно – человек привык командовать. В другое время Гунтер, может, и подумал бы над предложением мгновенно стать богатым человеком. Пять тысяч фунтов… Вот тебе и баронский замок, немного своей земли и даже золотые зубы, если, конечно, в конце двенадцатого века можно найти зубного техника, способного сделать коронки… Но, в конце концов, зря мы ездили в эту проклятую Англию? Выходит, зря. Даже сарацина-исмаилита изловить не вышло. Остается лишь вздыхать о собственной неудачливости – долгий путь через Нормандию, пролив и Англию закончился тем, что зубастый Мерлин сделал нашу работу, не сходя с места, оставив в дураках и благородного рыцаря, и его оруженосца. А так – поймали злодея короны, разорителя страны и обидчика Годфри.

– Мало! – заявил германец. – Десять тысяч меня бы устроили. А пять – можете раздать бедным. Вы их много наплодили за последние месяцы.

– Десять? – переспросил Лоншан. – Ради Бога, – бывший канцлер отдернул закрывавший ногу подол платья и сдернул привязанный над коленом небольшой мешочек. – Подавитесь. Здесь алмазов на двадцать пять тысяч. Отпустите мой воротник, сэр!

– Я не сэр, – буркнул Гунтер, пряча кошель за поясом. – Я оруженосец. Пойдемте, милейший, я вас провожу. Кстати, слышали – на вас наложен интердикт? Умрете без покаяния и причастия… Однако не стоит беспокоиться – в аду наверняка хорошая компания, а за ближайшие лет семьсот-восемьсот у вас найдется возможность познакомиться там со многими интересными людьми.

Лоншан, услышав об отлучении, побледнел, однако же нашел силы злобно прошипеть:

– Хватит заговаривать зубы! Пустите!

Гунтер дернул за воротник Лоншанова платья, поднял бывшего канцлера на ноги, обнаружив при этом, что человек, ставший пугалом для всех ленов короля Ричарда, едва достает ему до грудины, и молча потащил слабо упиравшегося карлика обратно, навстречу страже, которая успела окружить место побоища, устроенного Гаем, сэром Мишелем и шотландцами.

Гисборн все-таки убил своего противника в красно-зеленом килте, но вот сэр Мишель и Мак-Лауд продолжали рубиться. Рыцарь хрипло выкрикивал изредка: «Не вмешиваться! Я его сам прикончу!» В ответ следовали непонятные и красиво звучащие ругательства на шотландском.

Дугалу просто не повезло – отбив рубящий удар сверху, он отступил на шаг назад, нога зацепилась за гвоздь, неплотно пригнанный к дощатому настилу набережной, и Мак-Лауд, запнувшись, опрокинулся на спину. Так как дело происходило у самой кромки воды, Дугал полетел вниз с причала. Меч сэра Мишеля распорол воздух.

– Трус! – рявкнул рыцарь, заглядывая через край пристани в мутную грязную воду Дуврской бухты. – Вылезай!

Снизу донесся плеск, бульканье, по волнам пошли круги, и шотландец вынырнул, взмахивая руками и вопя:

– Эй, помогите! Я не умею плавать! Канат брось, скотина!..

После чего Мак-Лауд снова погрузился, выпустив цепочку пузырей.

– Эй! – Гай тронул разгоряченного Мишеля за плечо. – Он же утонет!

– Я ему утону! – взъелся норманн. – Мы поединок не закончили!

Гисборн сплюнул, огляделся и, увидев лежащую возле сходен когга, команда которого с интересом наблюдала за происходившим на берегу спектаклем, канатную бухту, схватил один конец толстой веревки, размотал ее и бросил Дугалу, в очередной раз появившемуся на поверхности воды. Вместе с двумя окликнутыми и подбежавшими стражниками Гай вытащил ухватившегося за канат шотландца, и когда тот, мокрый и тяжело дышащий, перевалился грудью на пристань, заметил вполголоса:

– Хоть помылся…

Сэр Мишель подошел к сидящему на досках причала Мак-Лауду, выставил перед собой клинок и упрямо заявил:

– Сдаешься? Или давай дальше биться!

– Отвяжись, – поморщился Дугал, прокашливаясь и плюясь грязной водой. – Меч утонул. Если вытащишь – подеремся… А я на воду больше смотреть не могу!

– Ага, – неожиданно Гай ткнул Мишеля кулаком в бок, заставляя отвлечься от шотландца. – Ты посмотри, кого твой оруженосец сцапал! Здравствуйте, мэтр Уильям!

Гунтер, по-прежнему крепко державший Лоншана за ворот, выглядел совсем не радостно. Деньги, вернее, камушки, взял, а не отпустил, хотя совсем не обещал этого делать.

Бывший канцлер, низенький и большеголовый, смотрелся в своем черном платье убого и жалко. Губы дрожали, волосы растрепались, а на лице выражалась смесь злости и ужаса, причем непонятно, чего больше боялся Лоншан – смерти телесной или церковного интердикта, означавшего гибель души.

Зато как радовался новый начальник стражи гавани, которому Гунтер успел разъяснить, кого именно выловили в подчиненном дуврскому констеблю порту! Вести из Лондона о свержении канцлера дошли до Бертрана Ланкастера еще вчера, равно как и приказ Джона задержать прежнего любимца короля. Главный стражник, едва узнав, кто находится у него в плену, послал за констеблем…

В каждом уважающем себя порту Европы имеется виселица, используемая для наказания пиратов, грабителей или воров. Мэтр де Лоншан подходил под все эти обвинения, а, кроме того, законы церкви ясно гласили: «Отлученный более не находится под защитой светских и духовных властей, не может рассчитывать на человеческую милость и, лишь вымолив прощение у Папы Римского и его прелатов, имеет право вернуться к жизни среди людей».

Бывшему канцлеру не дали такой возможности. Вихрем прискакавший в порт Бертран Ланкастер решил судьбу человека, пустившего по миру две трети населения королевства одним коротким словом:

– Повесить!

Бертрану не требовался суд, присутствие священника, предоставлявшего возможность любому преступнику исповедаться перед смертью, или даже палач. Казнить исторгнутого из лона святой Матери-Церкви мог кто угодно. Этим довольно простым делом и занялись несколько солдат из дуврской стражи.

– Пошли отсюда, – проворчал сэр Мишель, искоса наблюдая, как на верхней перекладине высокой деревянной виселицы увязывают крепкую веревку. Лоншан, охраняемый четырьмя копейщиками, отрешенно смотрел в сторону. – Джонни, ты почему такой хмурый?

– Согрешил, – невесело усмехнулся Гунтер. – Вроде бы сказано – не укради, а я?

– Что – ты? – вытаращил глаза сэр Мишель. – Бертран забрал с корабля Лоншаново золото в мешке, а запустить туда руку ты успеть не мог…

– Потом объясню, – вздохнул германец. – Только ты учти – мы теперь богатые до невозможности. Пойдем к тому кораблю, может, возьмут на борт вместо прежних пассажиров.

Сэр Мишель окликнул Гая, с удовольствием наблюдавшего за подготовкой к повешению, и господа рыцари отправились вслед за Гунтером. Хотелось, конечно, досмотреть до конца всю процедуру, да времени не было. Вот так и кончилась блестящая карьера мелкого клерка государственной канцелярии в Кентербери, ставшего благодаря своему злому гению и воле бестолкового короля Ричарда государственным канцлером и наместником Англии, исполняющим вдобавок обязанности архиепископа…

Дугал Мак-Лауд, мокрый и недовольный, сидел на прежнем месте, прямо в луже, натекшей с его одежды. Вид у задиры-шотландца был удрученный.

– Ну? – Дугал взглянул на подошедших Мишеля, Гая и Гунтера. – Как здоровье моего господина?

– Плохо, – развел руками Гай. – Думаю, он уже умер.

– Я его предупреждал, – тягостно вздохнул Мак-Лауд. – Надо было бежать не морем, а через Ноттингам и Йорк в Шотландию. А он хотел к Ричарду, жаловаться… И Мак-Куайри вы убили… Теперь моя очередь посушиться на английском солнышке?

– Да пошел ты… – сплюнул сэр Мишель и повернулся к Гунтеру. – Джонни, дай ему свой меч, мы с шевалье Лаудом не закончили поединок. – Шевалье-е! – передразнил шотландец. – Какой я тебе шевалье? Не буду драться без своего меча! Ты виноват, что он утонул, теперь доставай!

– Еще как будешь! – сквозь зубы проговорил рыцарь. – Не сейчас, так потом!

– Когда – потом? – усмехнулся Дугал и встал. – Я лучше домой отправлюсь, только денег нет – чертов констебль мешок господина канцлера себе забрал.

– Тогда с нами поедешь! – неожиданно рявкнул рыцарь и глянул на спутников – согласятся ли. Гай воздел очи горе, а оруженосец только плечами пожал.

– Куда это – «с нами»? – поинтересовался Мак-Лауд.

– Сначала в Нормандию, потом в Сицилию, к Ричарду, а потом, глядишь, в Святую Землю.

– А что? – расплылся в широкой улыбке Дугал. – Поехали! Только содержание – ваше. И меч новый купите, причем шотландский. Я его сам выберу. Вот тогда и побьемся.

– На какие деньги? – возмутился сэр Мишель. – Думаешь, мы богаты, как твой покойный хозяин? Дудки!

– Богаты, богаты, – нехотя подтвердил Гунтер, протягивая на ладони мешочек с камнями. – Глядите, чего мне Лоншан подарил – двадцать пять тысяч фунтов. Мишель, есть в Руане ювелиры, покупающие драгоценные камни?

– Не укради, – вздохнул рыцарь, процитировав недавние слова германца. – А ты, как погляжу, совсем у нас прижился…

На этой таинственной для Гая и Дугала фразе и закончилась история пребывания сэра Мишеля де Фармер и его странного оруженосца на берегах острова, названного некогда кельтами Альбионом.

* * *

Когг, наподобие «Блаженной Иоленты», доставил разношерстную четверку дворян и их лошадей в Руан спустя двое суток, миновавших после поимки бывшего канцлера Англии. В пути ничего интересного не происходило, хотя сэр Мишель, помня о нападении на «Иоленту», хватался за оружие при виде любого встречного корабля.

В Руане только переночевали да продали часть необработанных самоцветных камней, чтобы обеспечить себя всеми нужными вещами и, конечно, купить меч Дугалу. Шотландец, само собой, был жутким грубияном, невоспитанным хамом и вообще дикарем, но умение торговаться и выбирать лучшее из предложенного торговцем, видимо, относилось к врожденным качествам горцев. Была куплена отличная длинная клеймора, Дугал немедленно заставил хозяина лавки выгравировать на отполированной гарде имя «MacLeod», знак рода и испробовал меч сразу, во дворе. Во исполнение обещанного он подрался с сэром Мишелем – к превеликому интересу подмастерьев хозяина лавки и Гисборна с Гунтером, наблюдавших за поединком. На сей раз норманн был бит и потребовал сатисфакции, но таковую перенесли на вечер или на следующий день. Так и повелось – весь путь до Аржантана, а потом и до баронства Фармер сэр Мишель и Мак-Лауд выясняли отношения каждое утро и каждый вечер. Гунтер вел счет, и на момент прощального ужина в хижине отца Колумбана соотношение было двенадцать к шестнадцати в пользу независимого королевства Шотландии. Пускай Мак-Лауд был постарше и имел громадный опыт мечного боя, сэр Мишель не терял надежды вскорости обойти его.

Бейлиф Аржантана сэр Аллейн д’Эмери поначалу принял младшего Фармера с друзьями без особого восторга (поиски убийц в Нормандии результатов не давали), но, увидев на представленных ему грамотах печать Кентерберийского аббатства и выслушав рассказ о событиях последних дней, несколько опешил. До провинциального Аржантана вести о столичных делах пока не дошли, и бейлиф по-прежнему считал, что канцлер де Лоншан правит страной, а внебрачный сын старого Генриха сидит в ссылке в Анжу. Больше всего бейлифа потрясла история о повешении младшим Ланкастером господина де Лоншана.

– Ну что ж, – вздохнул сэр Аллейн, когда перебивавшие друг друга Мишель, Гай и германец досказали повесть до конца. Дугал просто сидел рядом и опустошал кувшин с вином. – Раз так случилось, значит, это было угодно Богу. У меня гора с плеч свалилась. Исмаилит пойман, принц остался жив, господин канцлер смещен и… теперь его нет. Шевалье де Фармер, рад видеть, что вы теперь действительно стали взрослым и серьезным человеком. Хотя…

Бейлиф отпустил странную четверку, подумал и немедленно отправился в дом епископа – сообщить главе аржантанской епархии, что теперь в молитвах и проповедях следует благословлять не мэтра де Лоншана, а Годфри, архиепископа Кентерберийского… Политика.

Только сэр Мишель понял, почему, не доезжая нескольких лиг до границ баронства Фармер, Гунтер отпросился ненадолго и, пока рыцари устроили привал, уехал в глубину леса. Естественно, что Джонни захотелось навестить своего дракона, а показывать зубастого Люфтваффе Гаю и Дугалу пока не следовало. Мало ли что подумают!

Гунтер с удивлением обнаружил, что на поляне горит костерок, а возле него сидят личности самого крестьянского вида, вооруженные, однако, копьями. Похоже, отец Колумбан все-таки выставил возле самолета охрану, как было обещано. Незаметно понаблюдав за охранителями, германец перевел взгляд на «Юнкерс», отметив, что вместо германских опознавательных знаков на фюзеляже и государственного флага на киле красуются старательно вырисованные белые щиты с красным крестом святого Георгия. Надо полагать, идея перекрасить символику из насквозь немецкой в крестоносную – а скорее тамплиерскую – принадлежала святому Колумбану, заинтересовавшемуся техникой.

– Ладно, – тихонько сказал сам себе Гунтер. – Надо будет порасспросить нашего отшельника, чего он тут напридумывал…

Как выяснилось, изобретений у отца Колумбана было вдоволь. Первым делом Мишель с компанией заглянули в хижину отшельника – удостовериться, что святой жив-здоров. Колумбан сразу погнал норманна домой, доложиться папеньке и познакомить с новыми друзьями, сказав заходить завтра. Мол, устроим праздник.

– Праздник? – Гунтер подозрительно посмотрел на отца Колумбана. – А в честь чего?

– Знаешь, сын мой, – ответил старец. – Твои объяснения о машине, способной изготовлять сгущенное вино, не пропали даром. Мы с мэтром Адельхельмом успели кое-что сделать для твоего дракона…

Никаких дальнейших объяснений не последовало.

Первую ночь по приезде четверка провела в замке Фармер, немало удивив барона Александра своими рассказами. Папенька сэра Мишеля только порадовался, видя, что отпрыск взялся за ум и теперь не слоняется по дорогам в одиночестве, выискивая приключений. Компанию, правда, Мишель подобрал странную – один шотландец, вечером, по дружному требованию Гая, Фармера-младшего и Гунтера вымывшийся в бочке и выстиравший плед с рубахой, чего стоит! Потом Дугал, совершенно не смущаясь, устроил очередной поединок с сэром Мишелем прямо во дворе. Клетчатый черно-желтый шотландский плед и рубашка сохли, посему Мак-Лауд дрался в костюме, который носил некогда в Эдеме первый человек Адам. Толстуха Сванхильд, взиравшая на поединок, стоя в дверях кухни, немедленно начала строить Дугалу глазки, иногда переводя взгляд в сторону сеновала, и все поняли, где Мак-Лауда можно будет найти ближайшей ночью…

С утра, перекусив и собравшись, трое рыцарей и оруженосец отправились в лесную хижину. Возле дома отца Колумбана им встретился невысокий, тощий человечек с удивительно большим носом и очень грустными глазами. Как выяснилось, это и был срочно вызванный отшельником из Анжера мэтр Адельхельм – человек исключительно умный. Во-первых, потому что еврей, во-вторых, потому что крещеный. Именно Адельхельм, алхимик, и помог отцу Колумбану сотворить удивительное приспособление для получения чистейшего Spiritus Vini, а если говорить без изысков – первый в двенадцатом веке самогонный аппарат, производящий прекрасный очищенный спирт.

Отец Колумбан с гордостью показывал гостям несколько пыхтящих котлов, установленных над костерками, разведенными шагах в пятидесяти от дома. Святой долго разговаривал с Гунтером, сыпля малопонятными остальным латинскими словечками наподобие «конденсация» или «конвергенция». Пытавшийся вникнуть в беседу Гай окончательно запутался, услышав, будто продукт, получаемый с помощью котлов и прочих непонятных приспособлений, суть вино для какого-то дракона, а оруженосцу де Райхерту просто необходимо будет навестить указанного дракона и долго возиться, перебирая некий «Vergaser»[16].

Мак-Лауд, не обращавший внимания на болтовню святого и оруженосца, говоривших на чудовищной смеси немецкого, латыни и норманно-французского, поступил просто – раз отец Колумбан сказал, будто изготавливает сгущенное вино, значит, его надо разбавить и попробовать. Именно этим Дугал и занялся.

…За время отсутствия Мишеля и Гунтера святой вместе с Адельхельмом развили бурную деятельность. Ими было изготовлено пять десятиведерных бочек спирта, который затем прогонялся алхимиком через древесный уголь, ради достижения прозрачности. Производство ширилось день ото дня. Иудей Адельхельм, хотя и принял крещение, оставался прирожденным купцом, как, впрочем, все его предки, начиная с Авраама и Моисея. Несколько дней назад Адельхельм, ездивший в соседский замок Бреаль за брагой, предложил порцию нового продукта самому шевалье де Бреалю, вассалу барона Фармер. Дворянину спирт понравился, отчего владелец замка купил у Адельхельма полную бочку и заказал еще. Слух о «сгущенном вине» пронесся по пределам баронства, и вскоре от покупателей отбоя не было. Вместо одного аппарата, изготовленного специально для того, чтобы делать горючее для самолета, теперь возле хижины святого Колумбана их работало целых девять штук. Мэтр Адельхельм богател как на дрожжах в буквальном смысле этих слов…

Отец Колумбан, чуждый собственническим устремлениям своего приятеля и думающий не столько о мирских богатствах, сколько о Царствии Небесном, понял, какую ошибку совершил, посвятив предприимчивого Адельхельма в тайну изготовления спирта, и однажды ночью разбил все приспособления, кроме одного. Однако мэтр, повздыхав, за два дня восстановил аппараты и продолжил спаивать норманнских дворян. Отлично зная, что святой не станет его долго терпеть, алхимик начал подумывать об открытии небольшого спиртогонного заводика где-нибудь в Руане, Клерво или даже Париже…

Вечером, когда святой Колумбан собрал на стол и выставил в качестве главного угощения громадный кувшин с разведенным по совету Гунтера втрое отличным хлебным спиртом, выяснилось, что половина гостей во главе с Мак-Лаудом, мягко говоря, окосела от потребления дармового сгущенного вина. Пили в основном сэр Мишель, Гисборн и сам Дугал, определяя процент разведения экспериментально. Мак-Лауд оставался по виду трезвым даже после пяти кружек, но начал петь заунывные шотландские баллады и рассказывать крайне занимательные (по его мнению) истории про горские кланы.

* * *

– Ну что? – поднял бровь отец Колумбан, когда норманн и шотландец, взъерошенные, раскрасневшиеся и потные, вернулись с полянки перед домом после очередного поединка. – Кто победил?

– Я! – в один голос выкрикнули оба сэра. Хотя на самом деле Гунтер мог бы смело приписать победу Дугалу. Шотландец из Глен-Финнана сумел-таки выбить меч из рук сэра Мишеля, но последний был твердо уверен, что в потере клинка виновно излишнее возлияние.

Снаружи смерклось, солнце давно зашло, оставив лишь западный край неба расцвеченным в желто-голубые цвета. На востоке появились звезды и поднимался над нормандским лесом узенький краешек нарождавшегося месяца. Наступала ночь на десятое сентября 1189 года от воплощения Спасителя…

– Хватит! – провозгласил отец Колумбан, едва Дугал с сэром Мишелем повесили перевязи с ножнами на подпирающий крышу столб. – Завтра проснетесь с головной болью. Как поедете?

– Верхом, – пьяно буркнул Гунтер. – Вопрос один – куда?..

– Ну-у… – протянул святой. – Если собираетесь в Марсель – то дорога идет через Алансон, Тур – кстати, загляните в церковь Святого Мартина Турского и вымаливайте прощение, грешники! – затем через Аквитанию до Лиможа, к Тулузе, Монпелье и Авиньону. Остерегайтесь, кстати, лангедокских еретиков-катаров. Они не любят добрых католиков… Пересечете Луару и Рону, а там и Марсель рядом! Сейчас – помолиться и спать, пьянчуги! Дугал, я сказал – помолиться и только потом спать!

Бесчувственного мэтра Адельхельма, излишне увлекшегося своим жидким творением, положили в уголке на мешковину, а остальные начали разбираться с местами. Гай, прочтя шепотом положенные Pater, Ave и Credo, мгновенно захрапел под боком Мак-Лауда, отец Колумбан, поворочавшись, заснул на любимой лавке возле открытого очага. – Спать? – хмыкнул сэр Мишель. – Вот интересно, а где? Они все заняли.

– Подвинем, – решительно сказал Гунтер, оглядывая домик. – Или на полу. Слушай, сэр… То есть Мишель, что дальше делать будем? Вообще, я имею в виду?

– Разве не ясно? – удивился рыцарь. – В Сицилию, потом в Палестину, потом еще куда-нибудь… Ты говорил, будто германский император Фридрих потонет? Можно будет его спасти. Давай отдыхать…

…Гунтер проснулся задолго перед рассветом по самой прозаической причине – необходимо было срочно прогуляться наружу. Остальные непробудно дрыхли, Мак-Лауд жутко храпел, отец Колумбан бормотал во сне что-то на латыни, а Гай, которого потеснил громадный шотландец, свалился с лавки и посапывал на земляном полу возле очага.

Почти не раскрывая глаз, германец прогулялся до ближайшего дерева, а вернувшись в дом, совершенно случайно заметил неясное движение на столе. Горели одни лишь свечи на алтарчике у восточной стены дома, поэтому в полумраке было не различить, кто именно шевелится. Наверное, кошка, – решил Гунтер. Постойте, отец Колумбан не держит в доме кошку!

– Допился, – простонал германец, подойдя поближе. На грубой деревянной столешнице сидели двое домовых. Серенький в темную полоску и бурый. Домовые допивали оставшийся в кружках разведенный спирт, закусывая недоеденной людьми бараниной и свежими овощами.

– Ты посмотри! – Серый ткнул собутыльника локтем. – Человек! Помнишь, про которого я тебе рассказывал? Он посейчас в нас не верит, представляешь?

– Да верю я! – ошарашенно сказал Гунтер. – А ты тот самый, из замка?

– Ага, – кивнул домовой. – У вас сегодня праздник, я и пришел в гости. Какую гадость вы, люди, пьете!

– Спирт, – отрешенно пояснил оруженосец. – Сгущенное вино. Слушай, а можно тебя потрогать?

– Во дает! – хихикнул бурый, живший у отца Колумбана. – Все-то ему потрогать нужно!

– Ну давай, – сказал серенький в полоску и протянул переднюю лапку. – Держи!

Гунтер пожал маленькую, тонкую ручку, покрытую мягкой шерстью, и снова уставился на домовых, разглядывая нежданных гостей будто редкие экспонаты в Берлинском музее.

– Поверил? – спросил серый. – Прекрасно! Тогда и я в тебя поверил. Выпьешь с нами?

Финал истории первой

Приложение

Основные исторические события в Европе XII века, предшествовавшие Третьему крестовому походу

1066, 14 октября – битва при Гастингсе. Вильгельм Завоеватель выступил против Гарольда Саксонца и отобрал у него трон. Начало правления норманнской династии в Англии.

1099, 15 июля – крестоносцы под водительством Готфрида Бульонского и графа Тулузы Раймунда взяли Иерусалим. Основание Иерусалимского королевства.

1113–1125 – на Руси правит князь Владимир II Мономах.

1118–1119 – в Иерусалиме основан духовно-рыцарский Орден Храма. 1120 – родились Мануил и Андроник Комнины, двоюродные братья, в будущем – базилевсы Византии.

1122 – родилась Элеонора Пуату, будущая королева Франции и Англии.

1124 – умер Хасан ибн Саббах, «Старец Горы».

1128 – Следует официальное признание Ордена Храма представителями Рима, Бернар Клервосский создает Устав тамплиеров и герб.

1130 – основание Сицилийского королевства Роже II Гискаром. Под его властью объединены Сицилия, Апулия, Калабрия и Неаполь.

1131 – родился Генрих II Плантагенет.

1135–1154 – в Англии правит король Стефан де Блуа, племянник короля Генриха I. Постоянные смуты, бунты и войны.

1137 – королем Франции становится Людовик VII Капетинг. Свадьба короля с Элеонорой Аквитанской.

1138 – родился Юсуф ибн Айюб, будущий султан Салах-ад-Дин.

1140 или 1143 – императором Византии после смерти своего отца, Иоанна II Комнина, становится Мануил Комнин (умер в 1180).

1141 – Сиенский собор вынуждает Пьера Абеляра отречься от разработанных им концепций. Его ученик, Арнольд из Брешии, не последовал примеру учителя и бежал в Рим.

1142 – умер Пьер Абеляр из Клюни – философ, создатель номиналистического и реалистического течений в богословии.

1142–1146 – гражданская война в Англии. Король Стефан и императрица Матильда делят власть. По взаимному соглашению Стефан остается королем Британии до своей смерти, затем королевство переходит к сыну Матильды и Жоффруа Плантагенета, Генриху.

1143 – Арнольд Брешианский, возглавив революцию простецов, утвердил в Риме власть Сената. Изгнание Папы Евгения III и эдикт о непризнании светской власти папства.

1144 – захват атабеком Зенги принадлежащей христианам Эдессы (Сирия) и дальнейшая экспансия сарацин в земли Иерусалимского королевства.

1145 – визит Бернара Клервосского в Лангедок для проведения дискуссии с представителями еретического движения катаров.

1146 – основание Португальского королевства на Иберийском полуострове.

1146–1147 – начало проповедей святого Бернара Клервосского, подготовка и осуществление Второго крестового похода под руководством германского короля Конрада III и короля Франции Людовика VII. В походе принимает участие женский отряд во главе с Элеонорой Пуату.

1147 или 1148 – в Палестину приезжает Райнольд де Шатильон и в скором времени становится князем Антиохии, женившись на правительнице города Констанце.

– Лето: нападение Роже II Сицилийца на остров Корфу.

1152 – в Галиче начинает править Ярослав Осмомысл. Галичское княжество, лежащее на слиянии границ Руси и Западной Европы, становится наиболее богатым и могущественным.

– Фридрих Барбаросса становится королем Германии и императором Священной Римской Империи.

– Март – развод Элеоноры Пуату с Людовиком VII.

– 1 мая Элеонора выходит замуж за Генриха Плантагенета.

– Смерть Бернара из Клерво, проповедника, вдохновителя Второго Крестового похода, основателя монашеского ордена цистерианцев (1115). В 1174 году Бернар был канонизирован.

1153 – осада крестоносцами Аскалона.

1154 – умирает король Англии Стефан, власть переходит к принцу Генриху, сыну императрицы Матильды, ставшему королем Генрихом II. Должность канцлера Англии занимает Томас Бекет.

– Попытка Фридриха Барбароссы привести итальянские города к повиновению законным путем, с помощью большого юридического совещания на Ронкальских полях.

1155 – заговор Андроника Комнина против базилевса Византии Мануила. Андроник посажен в тюрьму, где пробудет до 1164, неоднократно совершая попытки побега.

– Официальная коронация Фридриха Барбароссы императорской короной.

1156 – изгнание Арнольда Брешианского и его казнь в Риме. Восстановление Папского государства при поддержке сицилийского короля Вильгельма.

– Нападение армии Рено де Шатильона на Киликию Армянскую, союзное крестоносцам государство. Захват замка Крак де Шевалье (Керак Моабитский, Сирия).

1157–1175 – на Руси правит князь Андрей Боголюбский, политик «нового типа». При нем происходят падение Киева (1169), перенос столицы во Владимир и усиление централизованной княжеской власти.

1157 – шведский король Эрик Святой начинает покорение Финляндии. – Начало первой войны Фридриха Барбароссы с итальянскими торговыми городами, ссора императора и имперского совета с папским легатом Роландо Бандинелли.

– Родился Ричард Львиное Сердце.

1158 – очередной поход Фридриха Барбароссы в Италию.

1159 – кардинал Роландо Бандинелли принимает Апостольский престол под именем Александра III. Его правление длится до 1181 года.

1160–1176 – Рено де Шатильон находится в плену у арабов, в тюрьме города Гамба.

1162 – королем Иерусалимским становится Амори. Его дети – Сибилла и будущий Балдуин IV.

– Барбаросса захватывает и разрушает Милан.

– В Англии, после смерти епископа Теобальда, Томас Бекет принимает монашеский постриг и становится архиепископом Кентерберийским (3 июня 1162). Начало конфликта Бекета и короля Генриха.

1164 – изгнание Томаса Бекета из Англии.

– Андроник Комнин бежит из тюремной башни в Константинополе, путешествие Андроника на Русь, в Галич.

1165 – в городе Альби проходит церковный суд над предводителями катаров. После него последователей учения начинают именовать «альбигойцами».

– Четвертый поход Барбароссы против Италии и Папы Александра III. Барбаросса берет и разграбляет Рим, Папа скрывается на Сицилии, под защитой норманнов, в Риме – антипапа, ставленник Фридриха. Из-за разразившейся в Италии эпидемии чумы война прекратилась, а Барбароссе пришлось бежать в Германию.

1166 – смерть Хасана-младшего в Аламуте, главой движения исмаилитов становится внук Старца Горы Мухаммед.

1167 – родился принц Джон Плантагенет.

– Создание Лиги шестнадцати ломбардских городов во главе с Миланом.

– Синод последователей альбигойского учения, на котором присутствовал ересиарх Никита Константинопольский, устанавливавший связь между лангедокскими катарами и болгарскими богомилами. Несмотря на противодействие со стороны Рима, учение приобретает все больше и больше сторонников, став почти официальной религией областей Лангедок и Прованс.

1170 – Андроник Комнин, тайно женившись на Феодоре Иерусалимской, вдове короля Иерусалима Балдуина III, бежит от преследований базилевса Мануила в Грузию, затем в Конийский султанат.

– Возвращение Томаса Бекета в Англию и его убийство в Кентерберийском аббатстве.

– Родился Доминик де Гусман (1170–1230), основатель ордена доминиканцев, позже Доминик был канонизирован Римской Церковью.

– В Палестину приезжает барон де Лузиньян-старший и двое его сыновей – Жоффруа и Гвидо (Ги). Будущий король Иерусалимский Балдуин заболевает проказой.

– Начало деятельности Петра Вальденса (Пьера Вальдеса) из Лиона и основание еретической секты «Лионских бедняков», проповедовавших «апостольскую бедность». После их непризнания Римом вальденсы организовали несколько своих общин в горах Северной Италии.

1172 – завоевание Ирландии Генрихом II и включение острова в состав королевства.

1174 – смерть короля Иерусалима Амори, воцарение Балдуина IV (1150(?) – 1183/1185), «Прокаженного короля».

1175 – конфликт короля Генриха II с сыновьями, заговор Элеоноры Аквитанской против мужа. Элеонора заключена в замок Шинон, затем в Винчестер. Принцы бегут от короля к Людовику Французскому. Начало продолжавшейся шестнадцать лет войны между принцами и Генрихом II.

– Повелением Багдадского халифа Салах-ад-Дин становится султаном Египта.

– Андроник Комнин вынужден вернуться в Константинополь и примириться с базилевсом Мануилом. С 1175 по 1180-й Андроник безвылазно обитает в своем имении на берегу Мраморного моря, почти не вмешиваясь в течение политической жизни.

– Фридрих Барбаросса собирается в очередной, пятый поход против Италии, но внезапно обнаруживает измену одного из самых сильных его союзников, Генриха Льва, отказавшегося участвовать. Однако поход все же начинается.

1176–1212 – на Руси правит Всеволод Большое Гнездо.

1176, 26 мая – битва при Леньяно (Северная Италия) между армией Барбароссы и Ломбардской Лигой. Первый в истории прецедент разгрома рыцарского войска свободными горожанами.

1177 – в Венеции под председательством папы Александра III собирается мирный конгресс, призванный решить судьбу Италии. Ломбардские города получают независимость, Фридрих Барбаросса вынужден признать свое поражение.

1178 – свадьба Сибиллы, дочери короля Амори Иерусалимского, сестры Балдуина IV, и Ги (Гвидо) де Лузиньяна. Подразумевалось, что после смерти Балдуина престол отойдет к Гвидо или его детям от Сибиллы.

1179 – Фридрих Барбаросса уничтожает внутригерманскую оппозицию, изгнав герцога Саксонского Генриха Льва, и утверждает единоличную власть в империи. Генрих Лев укрывается в королевстве Английском у родственников жены, Матильды Плантагенет.

1179 – Фарух-шах, полководец Саладина, разбивает армию Балдуина IV при Бельфорте. Попытка Ги де Лузиньяна дать ответный бой при Скифополе бездарно проваливается. Балдуин в ярости объявляет брак Сибиллы расторгнутым и лично отправляется в погоню за Гвидо. Тот укрывается в крепости Аскалон, взять которую не удалось. Там он и пробудет в некоем подобии «почетной ссылки» до 1186 года.

1180, 2 марта – дочь короля Людовика VII Агнесса д’Эвре (в православии – Анна) помолвлена с наследником византийского трона Алексеем Комниным (1169–1182). С этого года принцесса живет в Константинополе.

– Смерть базилевса Мануила Комнина. При малолетнем наследнике регентшей становится вдовствующая базилисса Мария Антиохийская, дочь графа Антиохии. Кесарисса Мария, дочь Мануила Комнина, и ее муж Ренье Монферрат поднимают бунт против базилиссы Марии, их поддерживают Андроник Комнин и патриарх Феодосий. Бунт подавлен.

– Смерть Людовика VII. Королем Франции становится его сын от второго брака – Филипп-Август II.

– Король Генрих II Английский добивается вассальной присяги от короля Шотландии.

1181 – умер папа Александр III.

– Папой становится Луций III (Убальдо Алючиньоли).

– Рено де Шатильон нападает на Сирию. В ответ Саладин берет принадлежавший крестоносцам Бейрут и разоряет его.

– Рено де Шатильон нападает на город Айлу, но не может удержать его.

– Андроник Комнин захватывает власть в Византии и становится императором. Мария Комнина, Ренье Монферрат и наследник Алексей Комнин отравлены, базилисса Мария Антиохийская казнена по обвинению в шпионаже в пользу франков, патриарх Феодосий сослан.

1182 – В Ассизи, Умбрия, родился Франческо Бернардоне – будущий святой подвижник Франциск Ассизский, основатель монашеского ордена францисканцев.

1183 – Андроник Комнин расторгает предыдущий брак и женится на тринадцатилетней Агнессе д’Эвре, бывшей невесте Алексея Комнина.

– Умирает Балдуин IV, король Иерусалимский. Его сменяет Балдуин V (1183–1185), но затем в споре претендентов на престол побеждает сестра Балдуина IV Сибилла, которая номинально выполняет роль королевы Святой Земли.

– Умирают сыновья Элеоноры Аквитанской – Генрих, имевший все шансы стать следующим королем Англии, и Годфри, погибший на турнире. Претендентом на престол Англии становится четвертый сын – Ричард.

1184 – начало правления царицы Грузии Тамары.

1185 – в Палестине заключается мир с Саладином сроком на два года (до 1187).

– умер папа Луций III, его сменяет Урбан III (Умберто Кривелли), понтификат 1185–1187.

1186 – Сибилла решает вернуть из ссылки Гвидо де Лузиньяна и подтверждает заключенный между ними брак. Гвидо объявлен королем Иерусалимским.

– Фридрих Барбаросса женит своего сына Генриха на наследнице Сицилийского королевства, становясь таким образом претендентом на владение Сицилией.

1187 – неудачный поход князя Игоря Новгород-Северского на половцев.

– Весна – Рено де Шатильон нападает на караван, где ехала сестра Саладина, и захватывает его. Саладин заявляет протест, однако Гвидо де Лузиньян не решается ничего предпринять. Саладин объявляет джихад.

– Май – в битве при Назарете Саладин наносит поражение объединенному войску иоаннитов и тамплиеров.

– 3 июля – сарацинское войско захватывает Тивериаду, а крестоносцы под командованием Гвидо только приближаются к месту событий. Раймунд Триполийский предлагал отступить и выбрать для сражения более подходящее место, но магистр тамплиеров настаивает на продолжении наступления. Гвидо прислушивался к мнению магистра.

– 4 июля – под натиском армии султана крестоносцы отступают через поселение Лубил к Хаттину.

– 5 июля – Тивериадское сражение или битва при Хаттине. Возможно, по предварительному сговору с Саладином из окружения дали выйти Раймунду Триполийскому и барону Ибелину с их отрядами. Войско крестоносцев разбито, его предводители частично взяты в плен, частично казнены. Казнили всех захваченных тамплиеров (около двухсот человек) и Рено де Шатильона. Потерян Святой Крест.

– Осень – у крестоносцев остаются только Иерусалим, Тир, Аскалон и Триполи. В Тир с небольшим отрядом прибывает из Византии Конрад Монферратский, захватывает город и укрепляется там.

– 2 октября – передача Иерусалима арабам. Европейским гарнизоном командуют патриарх Ираклий и барон Ибелин, временно возведенный в сан короля Иерусалимского. Жителям позволено выкупиться и уйти. Гвидо и Сибилла, попавшие в плен к Саладину, также отпущены. Гвидо пытался укрыться в Тире, но Конрад Монферратский не открыл ему ворота города и выгнал из своих владений.

– Октябрь – декабрь – правление папы Григория VIII (Альберто ди Морра).

– Декабрь – кардинал Паоло Сколари принимает Апостольский престол под именем Климента III. Начало подготовки к Третьему крестовому походу под предводительством Генриха II, Ричарда Львиное Сердце, Филиппа-Августа Французского и Фридриха Барбароссы.

1189 – умирает король Генрих II Плантагенет. Королем Англии становится Ричард Львиное Сердце. Королева Элеонора, заключенная в Винчестере, выходит на свободу.

– Апрель – Фридрих Барбаросса отправляется в Крестовый поход. Им собрана армия от 70 до 100 тысяч человек, заключены мирные договоры с султаном Коньи Кылыч-Асланом, королем Белой I Венгерским и болгарскими правителями Петром и Асенем.

– Гвидо де Лузиньян осаждает Акку, где застревает до 1191 года.

– Умирает король Сицилии, Вильгельм Гискар, трон занимает его племянник Танкред. Остается вдова Иоанна, дочь Элеоноры Пуату, старшая сестра Ричарда Львиное Сердце.

– Ричард, собирающийся в Крестовый поход, назначает канцлером Англии Уильяма де Лоншана, что приводит к обнищанию страны и волнениям. По настоянию королевы-матери Элеоноры Лоншан смещен с должности и заменен сводным братом Ричарда – Годфри Клиффордом, архиепископом Кентерберийским.

– Октябрь – Ричард и Филипп Французский высаживаются в Мессине, Сицилия.

Последнее слово автора

Почтенный читатель!

Какие ассоциации возникают у современного человека при слове «Средневековье»? Моментально на ум лезут понятия «инквизиция» (как же без нее, родимой?), «рыцари» (разве можно вообразить эти «мрачные времена» без закованных с ног до головы в железо сэров, больше смахивающих на роботов из фантастических фильмов пятидесятых годов?) и, пожалуй, «угнетенный народ» – советская школа или институт каждому оставили в памяти след своего подкованного сапога.

Так вот, все это – неправда!

Если считать «Средневековьем» историческую эпоху с года падения Рима (455 год н. э.) по 1453 год (взятие турками Константинополя), то данное тысячелетие можно назвать самой величайшей эрой в истории человечества. Да, были и опустошительные войны, эпидемии, набеги норманнов и гуннов, сарацинская экспансия на запад и многие другие неприятности. Однако на это время пришелся расцвет православия и католичества, создание всех поныне существующих европейских государств, подъем новой культуры – не римской, а нашей собственной, европейской… Было слишком много хорошего, чтобы упоминать о плохом.

Вспомним хотя бы несколько имен, известных любому третьекласснику. Императоры Карл Великий и Фридрих Барбаросса, короли Ричард Львиное Сердце и Филипп Красивый, князь Владимир Красное Солнышко, Ярослав Мудрый… Святые Кирилл и Мефодий, святой Александр Невский – на Руси, в Европе – Бенедикт Нурсийский, Бернар Клервосский, Франциск из Ассизи… Нет нужды перечислять имена святых предстоятелей православной и римской церквей. Поверьте, не стоит считать, что церковь несла одно «мракобесие» и утверждала «религиозные предрассудки». Не будь развитой христианской культуры, погрязни Европа в лжеучении и ересях, современный мир был бы совсем другим. Именно церковь несла народам наших стран культуру и образование.

Мы привыкли считать жителей Средневековья либо забитыми вилланами, либо притеснителями-баронами. Однако если взять в качестве примера хотя бы наших соседей – скандинавских норманнов, сохранивших «военную демократию» значительно дольше остальных «варварских племен», то мы увидим, что каждый человек тогда жил именно в свое удовольствие, а не как грязное животное. Не было залитых нечистотами до крыш городов, не было холодных и сырых замков, обитатели которых повально болели туберкулезом, а «угнетатели», между прочим, прекрасно понимали, что от «угнетенных» прежде всего зависит их благосостояние, и искренне заботились о народе, не считая его «вонючим быдлом».

Любой сеньор (а в романе говорится в основном о норманнских завоевателях, осевших в Нормандии) никогда не стал бы жить в неудобном месте или терпеть промозглые сквозняки в своем замке. Никакой крестьянин не стал бы спать в хлеву со свиньями, но предпочитал собственный крепкий и теплый дом. Ни один священник (учтем, что все тогдашние люди были глубоко и искренне верующими) не стал бы обирать собственных прихожан или делать им какие-либо подлости… Повторим исходный принцип: человек жил для себя, своих близких и Господа Бога!

Никого не гнали насильно в Крестовые походы – люди сами шли в Палестину, воочию увидеть места, описанные в Библии, и освободить Гроб Господень. Хотя, разумеется, никто не заставлял крестоносцев полностью уничтожать арабско-еврейское население Иерусалима в 1099 году. Но, с другой стороны, нельзя забывать о том, что менталитет человека XII века разительно отличается от современной психологии, и то, что нам кажется диким или варварским, для любого рыцаря, крестьянина, паломника или священника было делом самым обыденным, привычным. К сожалению, авторы советской литературы (да и некоторых современных произведений) грешат тем, что не учитывают мощнейшего мифологического, религиозного и социального менталитетов людей тех лет. Таковые авторы словно переодевают современных людей в средневековые одежды, заставляют героев говорить либо языком баллад, либо кидаться современными словечками из лексикона нашей молодежи. Даже небезызвестный сэр Вальтер Скотт изобразил помянутого Ричарда Львиное Сердце не королем, родившимся в XII веке, а викторианским джентльменом века прошлого…

Таким образом, в один прекрасный день я решил вспомнить слова профессора Дж. Р. Р. Толкина, сказавшего однажды: «Если нет книги, которая бы удовлетворяла моим вкусам и желаниям, я напишу ее сам!»

Вот так и появились «Вестники Времен». Роман впервые появился на прилавках в 1999 году, но вот прошло пять лет, и у меня появилась возможность устранить ошибки, наличествовавшие в первом издании – текст доработан и исправлен; кроме того, «первая история» цикла несколько сокращена: мне пришлось удалить некоторые фрагменты, не имеющие прямого отношения к сюжету. Но, полагаю, роман от этого хуже не стал.

Безусловно, я не претендую на абсолютную истину. Мало того, я преднамеренно исказил реальные события, пойдя по пути создания «альтернативной истории». Однако большинство помянутых в романе исторических личностей действительно существовали, описываемые происшествия имели место, и даже, что характерно, результаты реальной истории и похождений героев романа почти идентичны… Почти. До определенного момента.

Альтернативная история – неблагодарный жанр. Каждый человек, а особенно принц крови или архиепископ связаны тысячами нитей со своими родственниками, вассалами, подчиненными. Если хотя бы одна из этих нитей порвется, может многое произойти. Или не произойти…

Автор порвал достаточное количество указанных нитей и сам плохо представляет, что будет происходить дальше в «моей» Европе. Известно, что сэр Мишель де Фармер, его оруженосец и их приятели отправились-таки в Третий Крестовый поход, но вот достигли они Палестины или нет?.. Кажется, сейчас герои находятся неподалеку от Константинополя. А с их неотразимой манерой ввязываться во всякие дурацкие истории мирная жизнь византийской столицы может быть в ближайшее время грубо нарушена…

Счастливо, дорогие наши читатели! Скоро увидимся. Искренне на это надеюсь…

Андрей Мартьянов

В тексте использованы стихи:

А. Семенова,

Б. Гребенщикова,

А. Городницкого

Е. Сусорова

Л. Бочаровой

Дороги старушки Европы

Благодарности:

Марине Кижиной (Санкт-Петербург) – за неоценимый вклад в создание цикла «Вестники Времен».

Алексею Афонину (Хайфа, Израиль) – за идею и появление на свет сэра Мишеля.

Елене Барзовой и Гаянэ Мурадян(Москва) – за то, что спровоцировали написание последних романов цикла такими, какие они есть, и добавили в них некоторое количество важных строчек.

Кириллу Воронкову и Сергею Мясищеву (Санкт-Петербург) – консультантам по вопросам военного дела.

Сергею Казакову (Санкт-Петербург) – за моральную и техническую поддержку на протяжении последних восьми лет.

В тексте использованы стихи Лоры Бочаровой, Евгения Сусорова, Николая Гумилева, Иосифа Бродского.

И пойдет меч на Египет, и ужас распространится в Ефиопии, когда в Египте будут падать пораженные, когда возьмут богатства его и основания его будут разрушены; Ефиопия и Ливия, и Лидия, и весь смешанный народ, и Хуб, и сыны земли завета вместе с ними падут от меча.

Иезекииль, 30:4,5

Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.

Евангелие от Матфея, 10:34

«Король Ричард, хотя и принадлежал к породе воителей, не мог стать великим завоевателем. У него не было для этого нужных человеческих качеств…

…Не раз страсти и гордыня толкали его на предприятия, обреченные на провал. Ричард Львиное Сердце завоевал репутацию отважного рыцаря. Однако настойчивость он подменял упрямством, выдержку – физической выносливостью, стратегию – тактикой. Он ничего не добился, но разорил собственную страну, победил во множестве битв и поединков, но не выиграл ни одной войны».

И. В. Можейко. 1185 год.

Начало

Круг замкнут

Нормандия, Баронство Фармер,

начало осени 1189 года по Рождеству Христову

Дугал, как, впрочем, и всегда, был неподражаем.

Едва блекло-желтый диск осеннего солнца с натугой выполз из-за лесов на востоке, неугомонный шотландец раскрыл глаза, с хрустом потянулся, отбросил клетчатый плед и шумно зевнул. Затем он поднялся со скамьи, обвел затуманенным взглядом жилище отшельника, проворчав под нос что-то о «гнусных паковых сидах», и, оправив короткую рубаху, в которой спал, двинулся к выходу из землянки. По пути Дугал, разумеется, споткнулся о бесчувственное тело Гая, свернувшегося калачиком возле стола. Ноттингамскому рыцарю, впрочем, все было безразлично – возвести сейчас трубы архангелов Страшный Суд, он бы и то не проснулся.

– Разожги очаг и поставь котел с водой на огонь, – послышался из дальнего угла слабый голос отца Колумбана. – Уж прости, я еще посплю…

– Нашли слугу! – излишне громко сказал Мак-Лауд, однако взял закопченный чан, валявшийся возле открытой печи, и нырнул в низкий дверной проем.

Спустя некоторое время со двора донеслось скрипение колодезного ворота, а еще через минуту уютный дом святого отшельника огласился душераздирающим воплем:

– Убью! Клянусь древом креста, убью!

– Мама… – пискнул мэтр Адельхельм, приоткрывая один глаз. – Погром?

Дугал, удовлетворенно лыбясь, стоял рядом с лавкой, на которой ночевал молодой Фармер. Именно он и поднял крик, достойный самого закоснелого грешника, терзаемого в аду сонмищем чертей.

– Тупая скотина! – продолжал яростно орать сэр Мишель. – Ты что творишь, морда?!

Шотландец держал в руках опустевший котел. Норманн же сидел посреди огромной лужи, растекшейся по скамье, и пытался вытереть лицо насквозь вымокшим меховым одеялом.

– Господи, что такое случилось? – вскинулся отец Колумбан, но, ахнув, сразу опустился на стоящий рядом деревянный табурет и сжал ладонями виски. Голова неимоверно кружилась и двоилось в глазах. Святой мысленно поклялся больше никогда в жизни не брать в рот спиртного.

– Он меня!.. Меня!.. – задыхаясь от гнева, выкрикнул Мишель. – Убью!

– Хорошо, – оскалился Дугал. – Держи!

Мак-Лауд услужливо протянул Фармеру меч, рукоятью вперед, а сам поднял с пола длинную шотландскую клеймору. На гарде можно было разглядеть гравированные буквы: «MacLeod».

– Рубаху сними, мокрая вся, – посоветовал Дугал. – Между прочим, у нас в Глен-Финнане частенько бьются в первородной наготе, без доспеха и одежд… Пошли на двор!

Насмешливый голос Мак-Лауда окончательно взбесил изрядно похмельного и вымокшего до нитки сэра Мишеля. Рыцарь, глухо бормоча под нос все известные ему ругательства, содрал через голову белую льняную сорочку, вскочил на ноги и, воинственно размахивая мечом, ринулся вслед за жизнерадостно гогочущим Дугалом. Вскоре снаружи донеслись удары железа о железо и злые взрыкивания сэра Мишеля, перемежаемые звучным шотландским сквернословием.

– Начался денек… – простонал с трудом разлепивший глаза Гунтер. Ему тоже досталось изрядная доля ледяных брызг колодезной воды. – Святой отец, вы не спите?

– Святой отец – в Риме, – строго поправил Гунтера отшельник. – А я лишь недостойный слуга Господа нашего, претерпевающий ниспосланную небесами кару.

Святой мрачно покосился на светлый прямоугольник дверного проема. В проникающих в землянку солнечных лучах плясали золотистые пылинки.

– Мы и есть эта «кара»? – поинтересовался германец и, едва переставляя ноги, добрел до стола.

Вскрыв глиняную бутыль со спиртом, Гунтер плеснул немного зелья в кубок и, закрыв глаза, выпил залпом получившуюся смесь.

– Между прочим, я ночью домовых видел… – сказал он.

– Знаю, – махнул рукой старец и, кряхтя, потянулся к бутыли. Как известно, подобное лечится подобным, и сейчас отец Колумбан более всего жаждал избавиться от огорчающей его плоть головной боли. – Домовых? Двоих? Понятно. Опять к моему бездельнику Торир из замка приходил. Только подумай: даже мелкую нечисть споили…

– Того, серого в полоску, Ториром зовут? – озадачился Гунтер. Опохмельное средство начинало действовать, и в голове прояснялось. – Не знал, что у домовых есть имена.

– Ты пока много чего не знаешь, – разводя руками, сказал священник и тотчас же поморщился: дерущиеся за дверьми землянки Дугал и сэр Мишель разозлились настолько, что начали сыпать вовсе непотребными словечками. Услышь сии речения хоть одна прекрасная дама (ну, или благородная девица) – быть им обеим в глубоком обмороке.

Между прочим, Гай Гисборн и мэтр Адельхельм вставать категорически не желали, несмотря на все совершающиеся рядом безобразия. Еврей-алхимик натянул одеяло на голову, а молодой рыцарь из Ноттингама и вовсе ничего не слышал, пребывая в сладкой нирване. Судя по улыбке, блуждавшей на скуластом лице Гая и тихим почмокиваниям, снилось ему море разливанное сгущенного вина.

Неожиданно отшельник кашлянул и бросил острый взгляд на Гунтера. – Послушай-ка, любезный оруженосец из Германии… – Последние два слова старик произнес с понятным Гунтеру сарказмом. – Я тебе вчера ничего не сказал, а у нас в баронстве вот уже третью седмицу события интересные происходят…

– Несомненно, – безнадежно усмехнулся мучившийся сухостью во рту и головной болью германец, посматривая на бутыль со спиртом, будто на смертного врага. – Самолеты из двадцатого века вываливаются. Адельхельм самогоном торгует направо и налево, дьявол, во плоти пребывающий, шастает…

– Не поминай всуе! – Отшельник возмущенно хлопнул ладонью о столешницу и перекрестился. – Я о другом.

Отец Колумбан, выстучав частую дробь пальцами по доскам стола и, странно посмотрев на Гунтера, спросил:

– Скажи-ка мне, оруженосец, ты наверняка знаешь, что твой друг, с которым вы летели на Люфтваффе, умер?

– Не понял? – опешил Гунтер. – Разумеется, Курт погиб! Когда мы с Мишелем его хоронили, тело уже начало коченеть. Да и раны были… Ну, вы можете себе представить. – И германец покосился на снятый с «Юнкерса» пулемет, теперь покоившийся в дальнем углу землянки святого Колумбана. Медно-красным поблескивала лента с тяжелыми заостренными патронами.

– Именно что могу, – мелко покивал отшельник. – Именно. Отлично представляю. Вот, посмотри. Что это такое, по-твоему?

Он отцепил с вервия, коим подпоясывал рясу, небольшой матерчатый кошелек и вытряхнул на стол два темных предмета, тяжело стукнувшихся о дерево. Гунтер протянул руку, взял один металлический, чуть поблескивающий стерженек… да так и застыл с открытым ртом.

Пистолетная пуля.

– Ты уверен, что ты здесь один? – медленно, четко выговаривая слова, вопросил святой Колумбан. – Что, кроме тебя, здесь никого нет? Я имею в виду людей из вашего будущего.

– Ну-у… Да, – промямлил Гунтер, держа патрон указательным и большим пальцем правой руки. Это не была пуля от «Вальтера» или «Шмайссера». Калибр другой. И форма литья. И даже почти незаметные царапины оставленные нарезкой ствола незнакомы. Бред.

– Откуда это у вас?

Старец нахмурился, огладил седую бороду, встал и прошелся туда-сюда по длинной землянке. Было слышно, что Дугал и Мишель, остававшиеся на полянке перед домом, закончили свой поединок и теперь, фыркая да посмеиваясь, окатывали друг друга колодезной водой из кожаной бадьи. – Когда вы с Мишелем уехали в Аржантан, – тихим голосом произнес отец Колумбан, – я почти седмицу провел в лесу, там, где стоит твой дракон. Вернее, са-мо-лет. Барон де Фармер прислал вилланов, охранять его. Чтобы не вызывать подозрений и ненужных пересудов, я сказал им, будто сам построил эту штуковину…

– Какие вилланы? – едва не сплюнул Гунтер. – Вы о деле говорите! Откуда пуля?

– Не перебивай, – поморщился отшельник. – Молод еще, чтобы с меня спрос держать! Слушай. Когда я вернулся домой, барон Александр послал за мной конюха Виглафа. Передал через него, что в замке есть раненый человек, лечить нужно. Я пришел. А у человека того – две дырки в бедре…

– Ну? – тупо спросил Гунтер. – И дальше?

– Это случилось через пять дней после вашего отъезда на север. На оруженосца некоего рыцаря из Нанта, монсеньора Амальрика д’Эланкура, напал разбойник. Чуднoй разбойник. Он дважды ранил дворянина, направляющегося в Аквитанию, из такого же оружия, как и у тебя… Забрал деньги, еду. Но, что необычно, не тронул доспех – а броня у д’Эланкура очень дорогая, с серебряными насечками… Лошадь и меч тоже не взял. Потом раненого оруженосца подобрали на дороге крестьяне и отвезли в Фармер. Господин барон по-христиански заботился о нем. А эти железки я вытащил из ноги Амальрика. Боюсь, теперь он до конца жизни хромать будет…

– Хорошо, что жив остался, – отрешенно пробормотал Гунтер. Оруженосец был потрясен. Неужто здесь, в Нормандии, находится еще один человек (а вдруг и не один?!), вывалившийся из двадцатого века в момент Разделения миров? Но кто он? Как это произошло? Невольно начнешь вспоминать предостережения монаха-ирландца о фигуре, выставленной на игральную доску Лордом. – Отец Колумбан, а можно поговорить с этим д’Эланкуром? Он остался в замке Фармер?

– Нет, – покачал головой отшельник. – Монсеньор Амальрик уехал четыре дня назад, подлечив раны. Однако я успел его расспросить. Увы, но бретонец почти ничего не помнил. Когда раздались хлопки, лошадь испугалась и сбросила всадника. д’Эланкур на какое-то время потерял сознание. Потом успел рассмотреть молодого мужчину в диковинной одежде. Лица, конечно, не запомнил…

– Постойте, постойте. – Гунтер тяжело задышал и поднял руку. – Вы сначала говорили, будто странности происходили все три недели, пока нас не было? Этот неизвестный человек, видимо, еще как-то давал знать о себе? – Да, – вздохнув, подтвердил отец Колумбан. – Увидев раны господина д’Эланкура и помня о твоем появлении, я начал следить за событиями в нашей округе. Пока Адельхельм занимался машинами для изготовления сгущенного вина, я ходил в соседние деревни, расспрашивал людей. Благо в нашем баронстве меня уважают и охотно сплетничают обо всех происшествиях. Ходил в Бреаль и в поместье Фокамберг – это в четырех лигах к югу – неизвестного человека видели, по крайней мере, три раза. Иногда он оставлял следы.

– Поподробнее, – взмолился Гунтер. – Говорите же, отец Колумбан!

– Я достоверно выяснил, – бесстрастным голосом отчеканил святой отшельник, – что утром тринадцатого августа в небе видели еще одного дракона. Вилланы из деревни Антрен в один голос твердят, будто около полудня над общинным полем пронеслось жуткое черное чудовище, оглашая окрестности адским ревом и извергая дым. Оно исчезло где-то в лесу, на границе баронства и владений герцога Алансонского. Дебри там дремучие, лес простирается лиг на тридцать к югу… Крестьяне, пускай и были смертно напуганы, заметили, что у чудовища крыльев не было, а само оно напоминало огромную черную рыбину. Тебе о чем-нибудь говорит такое описание?

– Черная рыбина без крыльев… – уныло пробормотал Гунтер, потирая лоб. – Наверняка вилланы просто недоглядели или ошиблись. У любого летательного аппарата есть крылья. Помните, я вам объяснял?

– Я попытался нарисовать старосте деревни твоего Люфтваффе, – заметил отец Колумбан. – И он сказал, что изображение ничуть не похоже на пролетавшее чудище. Между прочим, крестьяне теперь боятся ходить в лес. Прошел слух, будто в чащобе поселился демон. Это тоже примечательно… А в церкви деревни Антрен теперь каждый день проводят обряд изгнания дьявола. Кстати, барон Александр де Фармер после жалоб арендаторов и местного священника хотел послать в лес дружинных, обыскать заросли, да я отговорил. Вас с Мишелем дожидался. Могу поклясться кровью Христовой, хоть и грех это, что в лесу возле Антрена прячется твой соотечественник.

– Черный летательный аппарат без крыльев… Не похож на «Юнкерс». – Гунтер невидящими глазами уперся в земляной пол, на котором беспробудно дрых Гай Гисборн, выдыхая густой спиртовой перегар. Ничего себе! Интересными новостями поделился отец Колумбан. – Одного понять не могу. Ни мы, ни англичане с американцами, ни русские не красили самолеты в черный цвет! И если он дымил, значит, был поврежден… Да, так что еще известно об этом человеке?

– Он пытается выжить здесь, – просто, спокойным голосом ответил святой Колумбан. – Действует уверенно, не без нахальства. Нашего языка не знает, в этом я твердо уверен.

– Почему? – приподнял бровь германец.

– На следующий день после нападения на оруженосца д’Эланкура он появился на Алансонской дороге. Безошибочно нашел трактир «Серебряный щит». Объяснялся с хозяином жестами, глухонемым прикидывался. Купил мяса, молока и хлеба. Я проверил – он расплатился отнятым у Амальрика неаполитанским серебром. Довольно редкие монеты.

– А одежда? – спросил Гунтер. – Вы сказали, будто… м-м… пострадавший дворянин приметил необычную одежду! Не мог же этот, как вы выразились, «разбойник», прийти в трактир в летной куртке или в военной форме моего времени!

– Я, кажется, забыл упомянуть, – проворчал монах, – что он, в отличие от тебя, совсем не дурак. Он сообразил, что выделяться среди прочих людей нельзя. Могут возникнуть сложности. Рубаху и суконную куртку гость, видимо, позаимствовал в деревне Антрен. Я узнал, что жена тамошнего плотника вывесила на ночь сушиться белье и верхнее платье мужа. К утру вещи исчезли. А почтенный трактирщик Уилли Боул запомнил, что одежда неизвестному была великовата. Плотник в Антрене, понимаешь ли, высок ростом… В одном, кстати, вы с гостем похожи – стрижены коротко. Так обрезают волосы только рыцари ордена Храма, но я не думаю, что в лесу прячется беглый тамплиер.

– Любопытно. – Гунтер удрученно почесал в затылке. – По-моему, этот человек сильно рискует. Помните, как в Сен-Рикье удавили пойманного крестьянами сарацина? Того, который у вас некоторое время прятался?

– Да, – сказал отец Колумбан. – Поэтому ты, я и Мишель обязаны найти нашего странного гостя раньше, чем его разыщут безграмотные вилланы, перепуганные разбойниками и жуткими черными драконами. Как бы смел и нахрапист он ни был, рано или поздно попадется. Будет жалко, если Мишель потеряет возможность завести себе еще одного оруженосца… – Тут отшельник чуть язвительно ухмыльнулся.

– Вы, как я вижу, даже восхищаетесь тем… человеком, – невесело хмыкнул Гунтер.

– Разумеется! – воскликнул святой. – Вспомни, сын мой, что ты заявился к нам, почитай, на все готовенькое! Во-первых, сразу же познакомился с Мишелем. Во-вторых, на здешнем наречии неплохо говоришь. И вообще… Прижился. А тому каково? Полный месяц жить одному – а он там один, я полагаю! – присматриваться, наблюдать, добывать хлеб насущный! Я могу даже оправдать и то, что он пошел разбойничать на Алансонскую дорогу! В конце концов, он только лишь ранил д’Эланкура, а ведь если бы пожелал – мог убить. Он просто хотел есть! И, замечу, он до сих пор наверняка не знает, где оказался. А если и догадался, то представь, в каком смятении пребывает его душа!

– Воображаю… – мрачновато ответил Гунтер на вдохновенную речь отца Колумбана. – А если к нему Мессир заявлялся…

– Вот и мы! – раздался голос сэра Мишеля. Рыцарь, довольный и раскрасневшийся, стоял у дверей, приглаживая мокрые волосы. За его плечом воздвигалась мощная фигура Дугала. – О чем разговор ведете, отец Колумбан?

– Головы друг другу не разбили, грешники? – Отшельник, прищурившись, посмотрел на обоих забияк. – Нет? И водичкой колодезной освежились? Вот и замечательно. Дугал, я, кажется, просил тебя развести огонь? Не забыли, что к полудню вы уже должны быть в дороге?

Шотландец, отпихнув в сторону молодого Фармера, подошел к скамье, на которой спал, забрал с нее черно-желтый клетчатый плед, быстро обернул его вокруг бедер и, щелкнув иглой серебряной литой фибулы, укрепил оконечья ткани на плече.

– Сейчас сделаю, – прогудел он. – Хорошо поразмялись. А я опять победил! Эй, кто-нибудь, разбудите Гая!

Гунтер не шевельнулся. Он по-прежнему сидел за столом, сжимая в кулаке свинцовую пистолетную пулю. У германца было такое ощущение, будто его ударили по голове тяжеленным обухом топора, обернутым мешковиной.

…Итак, Гунтер фон Райхерт вовсе не единственный гость из грядущего, очутившийся в Нормандии, королевстве Английском. Теперь остается лишь отыскать собрата по несчастью. И будь он американцем, норвежцем, итальянцем или даже японцем – этот человек окажется для Гунтера единственным живым напоминанием о грохочущем где-то в неимоверной дали времен двадцатом веке.

* * *

– Я даже рад, что они уехали, – сказал сэр Мишель. – Хотя и нехорошо так говорить о друзьях.

– Без Дугала тебе будет скучно. – Гунтер подтянул поводья лошади и перебросил их в левую руку. Правая же легла на кобуру «Вальтера», прицепленную к ремню. – Ничего, потерпишь. Дугал, кстати, хвастался, что научил тебя какому-то особо хитрому финту, позволяющему одним движением выбить клинок из руки противника.

– Врал, – фыркнул норманн. – Мне этот прием еще в детстве папа показывал. А ты вообще ничего в мечном бое не понимаешь. Длинный тяжелый меч не приспособлен для фехтования, им можно только рубиться. Впрочем, если ты перейдешь из четвертой в третью позицию…

– Остановись, сын мой, – взмолился отец Колумбан, ехавший позади на своем длинноухом муле. – Почему твои мысли посвящены одному лишь душегубству?

– Не душегубству, а благородному искусству, – возразил сэр Мишель и уныло добавил: – Одно плохо – против стреляющих огнем железок меч не выстоит. И вообще, давайте внимательно смотреть по сторонам. Вдруг приметим что-нибудь необычное?

Наручные часы Гунтера показывали три с четвертью пополудни. Сейчас маленький отряд в составе норманнского рыцаря, его оруженосца и святого отшельника направлялся через выпасной луг к лесу. Деревня Антрен, располагавшаяся по другую сторону Алансонской дороги, осталась позади. Совсем неподалеку лежала граница баронства Фармер и младшего лена герцога Алансонского, монсеньора Тьерри.

…А Дугал из клана Лаудов и Гай Гисборн отбыли в Марсель незадолго до полудня.

Когда, наконец, все проснулись, полечили головную боль старым, как мир, способом и слегка перекусили, отец Колумбан собрал небольшой конклав. Мэтра Адельхельма, чтобы не подслушивал, выставили на улицу. Старый еврей, разобидевшись, пошел заниматься делом – возжигать огонь под котлами и готовить новую порцию сгущенного вина. А господа рыцари, Гунтер и монах начали обсуждать свои дальнейшие планы.

Гунтер, однако, почти не участвовал в разговоре. И даже не сидел за столом вместе с остальными. Германец бродил по землянке сам не свой, вздыхал и время от времени бурчал себе под нос: «Ну скоро господа дворяне закончат? У людей дела серьезные, а они о всякой ерунде болтают!..» Он очень хотел немедленно оседлать коня и, бросив все, отправиться к Антрену. Туда, где якобы свалилась с небес «огромная черная рыбина».

Отец Колумбан, пускай и видел терзания оруженосца, вел беседу неторопливо и обстоятельно. Бестолковым рыцарям следовало точно объяснить дорогу, рассказать о приметных местах и возможных опасностях. Решили вот что: Гай и Дугал, которые не имеют поручений от архиепископа и принца, сейчас направятся в приморский город Марсель и сядут на корабль, идущий в Константинополь. Им дается полный месяц на то, чтобы добраться до столицы кесаря Андроника. Там ноттингамский рыцарь и шотландец будут дожидаться прибытия сэра Мишеля и Гунтера, а что самое главное – армии императора Фридриха Барбароссы. Когда вся четверка окажется в сборе, им надлежит присоединиться к крестовому воинству…

– А скажи мне, отшельник, – басом вопросил Дугал отца Колумбана, – почему бы нам не подождать Мишеля и Гуннара (он произносил имя германца на северный лад) прямо здесь? Люди толкуют, будто Константинополь – город большой. Я имею в виду, он намного больше Лондона. Где мы там увидимся? Станем бегать по улицам и спрашивать ромеев-схизматиков? Мол, не видели вы дворянина из Нормандии с белыми волосами и сине-желто-красным щитом?

– Не спрашивай о глупостях, – сурово ответил пустынник. – Если вам говорят сделать так, а не иначе – делайте. В Константинополе можно встретиться в странноприимном доме прецептории ордена святого Иоанна Крестителя. Найдете, где это. А ждать Мишеля с Гунтером не нужно. У них еще остаются дела здесь.

– Какая таинственность, – буркнул Гай. – Хорошо, мы согласны. Хвала Небесам, денег у нас достаточно, да и поход в Святую Землю – суть мечта всей моей жизни.

Мишель молчал. Слово отца Колумбана для него было решающим. Кроме того, когда Фармер-младший изредка пытался возразить старцу, тот пинал рыцаря ногой под столом. Посему сэр Мишель лишь согласно кивал да искоса поглядывал на Гунтера, с которым явно творилось что-то неладное.

Гай и Дугал собрались быстро. Во-первых, оба привыкли брать в дорогу лишь самое необходимое, а не нагружаться самим и изводить под тяжестью поклажи заводных лошадей; во-вторых, к закату необходимо было приехать в Алансон, чтобы там заночевать. По дороге, на протяжении всех шести лиг до города, к сожалению, не отыщется ни одного постоялого двора.

Отец Колумбан выдал обоим рыцарям запас высушенной крольчатины и муки, а Мак-Лауд шумно вытребовал небольшой бочонок со спиртом. Затем отшельник, многозначительно взглянув на Гунтера, сказал:

– Давайте проводим наших друзей до большого тракта. Возьми, пожалуйста, оружие. Собственное. Мишель, оседлай моего мула.

На Алансонской дороге Дугал и ноттингамец свернули налево, к югу, а святой Колумбан, задержав Мишеля, рвавшегося прокатиться с друзьями до границ баронства, приказал ехать в сторону деревни Сен-Рикье и придорожного трактира. Прощались недолго. Старец заставил более смышленого Гая повторить названия всех городов, которые надо было миновать по пути к Марселю, а Мак-Лауд, уже отъехав на сотню шагов, просто крикнул в спину молодого Фармера: «Когда увидимся – убью!»

– Сам дурак, – хмыкнул сэр Мишель. – Отец Колумбан, а куда мы путь держим?

– Куда? – Отшельник старательно оправил капюшон серой рясы и посмотрел на Гунтера. У германца только что руки не тряслись. – Мишель, понимаешь ли, у нас есть одно небольшое дело… Тебе случайно не нужен второй оруженосец?

– Только не это! – простонал рыцарь. – С одним-то неприятностей не оберешься! На какие деньги я второго кормить буду?

– Ограбили бывшего канцлера и еще жалуются! – раскатисто хохотнул святой. – Хорошо, выслушай меня. Только внимательно. Дело очень серьезное.

И отец Колумбан слово в слово повторил Мишелю историю, рассказанную утром Гунтеру. Разумеется, баронет не поверил. А германец, наоборот, старательно выслушал и отметил про себя некоторые новые детали.

Неизвестный появлялся на людях три раза. Сначала напав на оруженосца Д’Эланкура, потом заглянув в трактир «Серебряный щит» – и тоже ненавязчивый грабеж с членовредительством…

Всего неделю назад он пришел в деревню Сен-Рикье. Крестьяне поначалу приняли гостя за блаженного, однако продали ему забитых куриц, а что самое интересное – несколько мотков веревок. Расплачивался опять же серебром, похищенным у Амальрика. Зачем ему понадобились веревки – Гунтеру осталось неясно. Ненавязчиво расспрашивавший вилланов отец Колумбан даже привел краткое описание незнакомца. Ростом он был якобы чуть ниже Гунтера, волосы темные и очень коротко стриженные. По виду лет двадцати двух – двадцати пяти. Взгляд настороженный. Вот, собственно, и все, что запомнили крестьяне и трактирщик Уилл.

– Дела-а… – протянул сэр Мишель, выслушав речи духовного наставника. – Не верю!

– И я бы не поверил, – глухо сказал Гунтер в ответ. – Но откуда пули? Совсем другой калибр…

– Другой – что? – Рыцарь опять услышал непонятное словечко. – Впрочем, это неважно. Помнишь, ты стрелял из своей громыхалки в Понтия? Может быть, эти железные стерженьки разлетелись по округе и случайно попали в монсеньора д’Эланкура? Ты говорил, будто они способны пролететь тысячи шагов!..

– Оруженосца из Нанта ограбили через несколько дней после вашего отъезда в Аржантан! Сколько можно повторять? – взволнованно воскликнул отец Колумбан. – Мишель, выслушай. Я и Джонни намерены до заката обшарить лес возле деревни Антрен. Если не хочешь ехать с нами – возвращайся к дому. Кур покорми да проследи за Адельхельмом. Иначе алхимик опять повезет сгущенное вино в Бреаль, на продажу.

– Ну уж нет! – искренне возмутился норманн предложением старца. – Я с вами! Вы будете ловить разбойника, а я должен следить за каким-то выкрестом и паршивыми курами? Не рыцарское это дело! Поехали!

Гунтер откровенно побаивался идти в темную чащобу. Достаточно поставить самого себя на место человека из леса, чтобы понять: он напуган и будет яростно сопротивляться любым попыткам чужих разыскать его убежище. Хуже всего то, что у неизвестного есть огнестрельное оружие и он, по всей видимости, неплохо умеет им пользоваться. Вот засядет на дереве и запросто расстреляет всех троих нежданных визитеров. Мишель кольчугу с собой не взял, отец Колумбан не носил броню со времен гражданской войны в Англии… Гунтер к тому же сомневался, что его собственная кольчуга, предусмотрительно надетая под куртку, выдержит удар пули. А если стрелять будут в голову?..

Кем может быть этот человек? Если его тоже перенесло в двенадцатый век из августа 1940 года, то есть лишь два варианта: либо англичанин, либо немец. Возможно, американец – на помощь ведущей ожесточенную воздушную войну Британии прибыли несколько эскадрилий из США. Но не дают покоя приведенные со слов крестьян описания отца Колумбана: машина была черной, без крыльев и винтовых моторов. Впрочем, несведущие в технике нормандцы могли ошибиться от испуга. Кажется, только со второй трети двадцатого века люди перестали бояться летательных аппаратов…

«Я прилетел сюда тринадцатого августа, а сегодня десятое сентября, – напряженно раздумывал Гунтер. – Если гостя перебросило в тот самый день, значит, он скрывается полных двадцать семь суток. За такое время (и это при условии, что к нему не заявлялись необычные гости из мира потустороннего! Мессир наверняка заглянул на огонек!) он вряд ли мог понять, что произошло с ним самим и Вселенной. Однако гость сравнительно быстро адаптировался к здешним условиям. Понял, где можно найти еду, купить или украсть нужные вещи. И даже разбойничать пошел. Силен! Сообразительный молодой человек… Только откуда он такой взялся?»

Лошади остановились в низинке перед зарослями ольхи. Дальше простирался огромный девственный лесной массив, заканчивавшийся, если верить отцу Колумбану, где-то на берегах реки Майен, северного притока полноводной Луары. На ветру шумели листья деревьев, из чащи тянуло холодком. Послышались обычные лесные звуки – дробь, выстукиваемая дятлом, кваканье лягушек в редких болотинах и высокое жужжание моментально налетевших комаров.

– Лес большой, – тихо сказал сэр Мишель, глядя в глубину пущи. – А человек один. Если он вообще здесь есть. Отец Колумбан, мы не можем за день обшарить всю округу. Пока будем искать в одном месте, он заметит нас и успеет отойти подальше.

– Мишель. – Отшельник, склонив голову набок, разглядывал плещущиеся на ветру кроны деревьев. – Помнится, в детстве ты частенько играл с деревенскими мальчишками из Антрена и Сен-Рикье. На несколько дней вы уходили в лес. В этом лесу бывали?

– Конечно, – подтвердил рыцарь. – Места знакомые. Чуть дальше будет еловая заросль, потом моховое болотце. Дальше – холмы. Как сейчас помню.

– Именно поэтому я надеялся на тебя, – удовлетворенно кивнул отец Колумбан. – Вы знали, где можно спрятаться в лесу так, чтобы никто из взрослых не нашел. Вспомни хотя бы два-три таких местечка!

– Ну-у… – Рыцарь задумался и взъерошил пятерней светлые волосы. – Помнишь, когда была война между Ричардом и старым королем Генрихом, вилланы прятались от наемников в Сером овраге? Тогда еще восемь домов в Антрене сожгли… Помнишь?

– Конечно, – подтвердил святой. – Думаешь, он там?

– Не знаю, – помотал головой сэр Мишель. – Попробуем съездить. Я еще помню тропинки.

– Если самол… э-э… дракон упал в лес, наверняка остались следы, – сказал Гунтер. – Поломанные деревья, части обшивки… Если загорелся, то должны обнаружится следы пожара. Отец Колумбан, поймите, самолет гостя мог упасть как в тысяче шагов от границы леса, так и в десяти лигах! Боюсь, мы ничего не сможем найти.

– Уныние – грех, – наставительно сообщил старец. – Мишель, показывай дорогу к Серому оврагу!

* * *

Оказывается, ловить разбойников вовсе не интересно. Особенно в лесу. Солнце опускалось все ниже, вот-вот должны были наползти предзакатные сумерки, а поиски не давали никаких результатов.

Серый овраг – длинная, скрытая разросшимся кустарником изложина с голубовато-серыми глиняными склонами – был необитаем. Обнаружились, правда, старые кострища, но гость совершенно точно не имел к ним никакого отношения. Видимо, темные пятна слежавшейся золы на дне оврага остались со времен войны. Мишель старательно облазил всю ложбину, надеясь отыскать недавние следы на сыроватой глине, однако ничего интереснее старого птичьего гнезда и кучки кабаньего помета не нашел. Огорченный и искусанный комарами рыцарь выкарабкался наверх, залез в седло и вымолвил, хмуро сдвинув брови:

– Можно еще заглянуть к холму, на котором еловые заросли… Вы знаете, где это, отец Колумбан. Одна беда – вокруг холма болотца, лошади не пройдут. А нам надо вернуться на дорогу до темноты.

– Верно, – кивнул отшельник. – Не хочется ночевать в лесу. Мы даже ничего покушать с собой не взяли. Придется завтра снова возвращаться. – Здесь можно год ходить и ничего не найти, – заметил рыцарь. – Давайте съездим к холму, осмотримся и отправимся домой.

– Постойте, – перебил сэра Мишеля Гунтер. – А если покричать?

– Что сделать? – округлил глаза норманн.

– Покричать. Или песни попеть.

– Головой повредился, – соболезнующе вздохнул рыцарь. – Представь: ты прячешься, не желаешь, чтобы твое убежище нашли другие люди, и вдруг слышишь неподалеку чьи-то истошные вопли. Что ты сделаешь? Правильно, затаишься.

– Или пойду посмотрю, кто орет, – возразил Гунтер и, на мгновение задумавшись, добавил: – Если человек прилетел сюда из моего времени, значит, должен знать песни, которые в Нормандии неизвестны. Услышит и поймет, что рядом свой.

– Именно, что неизвестны, – сказал отец Колумбан. – Мы их тоже не знаем, поэтому подтягивать тебе не сможем.

– Сам и надрывайся, – бесчувственно хмыкнул сэр Мишель. – А мы послушаем. Поехали шагом.

Лошади медленно двинулись в сторону от оврага в направлении, указанном рыцарем. А Гунтер, поразмыслив, громогласно исторг первые слова германского национального гимна. Затем последовало чудовищное попурри из самых разных песен. Два куплета из «Интернационала», несколько строк «Хорста Весселя»; на случай, если человек окажется англичанином, был полностью исполнен гимн «Правь, Британия». Затем Гунтер порадовал спутников образцами более легкого жанра. Вспомнились «Фиалки на Монмартре» Эдит Пиаф (германец мысленно извинился перед певицей за жуткое исполнение) и «Лили Марлен». Финал концерта ознаменовался известным маршем Люфтваффе – «Бомбы на Англию…»

В конце концов Гунтер охрип.

– Ужасно, – фыркнул сэр Мишель. – По-моему, две предпоследние песни были для женского голоса. Или нет?

– Где в королевстве Ричарда я найду женщину, исполняющую французский шансон? – прошипел Гунтер. – Ты был прав – дурацкая затея.

Если прятавшийся в лесу человек и слышал песнопения оруженосца, то никак на них не отреагировал. Единственными слушателями (не считая Мишеля и отца Колумбана) были птицы да мелкая живность, шнырявшая в зарослях.

Гунтер прикинул, что маленький отряд углубился в лес не меньше, чем на пять километров. То есть почти на лигу. Мишель утверждал, будто вот-вот начнется болото, за которым вырастает каменистый холм. Там юный норманн и деревенские ребята играли в детстве в «штурм Иерусалима», сложив крепость из булыжников.

– Постойте-ка… – Гунтер краем глаза заметил слева что-то неладное, натянул поводья и остановил лошадь. – Видите? Сломанное дерево.

– Ну и что? – удивился святой. – Ветром, наверное, сломало.

– Возле дерева… Внизу, – напряженно сказал германец. – Я схожу, посмотрю.

Силуэт, привлекший внимание Гунтера, был чужероден для нормандского леса. Чересчур угловат, темен и… неправилен, что ли? Оруженосец спрыгнул с лошади и медленно направился к треснувшему стволу молодого бука.

– Есть! – Сердце заколотилось с утроенной частотой. – Вы были правы, отец Колумбан!

– Иду, иду, – отозвался старец. – Что ты нашел?

Гунтер с глуповато-растерянным видом, приоткрыв рот, рассматривал довольно большой кусок металла. Не оставалось никаких сомнений в том, что обнаружилась часть обшивки некоего летательного аппарата. Вернее, даже не обшивки, а какого-то приспособления. Неплохо знакомый с военной авиацией своего времени германец присел над длинным – с руку – предметом, выкрашенным снаружи черной краской и больше всего напоминавшим колпак, прикрывающий пулемет. Но…

Ни на одном немецком, английском или любом другом европейском самолете таких деталей никогда не устанавливали. Вообще никогда. Просто потому, что металл был совершенно другим. Перевернув «колпак», Гунтер потрогал странный светлый материал и чертыхнулся. Он был удивительно легкий. Если бы деталь такого размера была сделана из брони, то она весила бы не меньше килограммов двадцати.

– Что это? – поинтересовался отец Колумбан, встав за спиной Гунтера.

– Понятия не имею, – ответил тот. – Но совершенно точно, что здесь такую вещицу сделать не могли. Высококачественное литье. Видите, тут выбит цифровой код? Цифры арабские, одна буква «А», одна «Т».

– У нас редко пользуются цифрами сарацинского начертания, – со знанием дела осведомил отшельник. – В основном ромейскими, алфавитными. Значит, твой друг где-то недалеко.

– Откуда вы знаете, что он мой друг? – огрызнулся Гунтер. – А дерево действительно сломало ветром, я посмотрел. Если бы его повредил падающий самолет, то срез ствола выглядел бы по-другому.

– Погодите, – вмешался подбежавший Мишель. – Ты эту штуку трогал? Как она лежала?

Гунтер молча перевернул найденный артефакт в прежнее положение. – Отойдите на три шага, – скомандовал рыцарь и, наклонившись, начал изучать землю у корней бука. – Эх, дожди прошли… – огорченно сказал он спустя некоторое время. – Но все равно кое-что видно. Если твоя железяка падала сверху и наискосок, значит… Точно! Джонни, посмотри! Сам все поймешь.

Черный «колпак», свалившись на прелую листву, оставил едва заметный след. Почти исчезнувшую борозду. С одной стороны она была чуточку глубже. Что из этого следует?

– Они летели в том направлении, – Гунтер указал влево. – Если мы поедем туда, может быть, увидим другие следы.

– Не поедем, а пойдем, – возразил норманн. – Отец Колумбан, оставайтесь-ка с лошадьми.

– И не подумаю! – возмутился старец и подобрал валявшуюся неподалеку длинную палку.

Быстро приспособив ее в качестве посоха, отец Колумбан пошел к щиплющим редкую лесную травку лошадям и мулу, прикрутил поводья к тонкой березе и вернулся.

– Место запомнили? – спросил он потирая руки. – Как бы лошадей не потерять. Идемте.

– До заката часа полтора, – напомнил Гунтер. – Можем не успеть.

– Что есть «часа полтора»? – озадачился святой. – Это долго или нет?

– Как посмотреть… – Германец решительно расстегнул кобуру с «Вальтером». – Давайте попробуем. Железяку оставим здесь. Незачем тащить с собой…

«Непонятно, – думал Гунтер, шагая впереди рыцаря и отца Колумбана. – На любой детали “Юнкерса”, “Мессершмитта” или другого самолета, выпущенного нашими фирмами, всегда ставилась эмблема производителя. На этой штуковине я ее не нашел. Один только цифровой код. Краска очень странная – будто на железо наложили темную пленку… Убей бог, я не помню похожих деталей обшивки у наших самолетов и даже у иностранных моделей!»

Пройдя шагов пятьсот через лиственный, пожелтевший осенний лес, вся троица остановилась. Вернее, поначалу замер как вкопанный Гунтер, и, подняв руку, заставил остановиться своих спутников. Утомленный быстрой ходьбой старец тяжело опирался на палку-посох, схватив ее обеими руками, а Мишель на всякий случай обнажил меч.

Они стояли на гребне протянувшегося не меньше чем на лигу, довольно высокого всхолмья. Под ногами поскрипывал песок и желтели прошлогодние сосновые иглы. Здесь, на возвышенности, буковый и березовый лес уступил место сосняку. Кое-где виднелись темные пятна пушистых елей. Впереди, широким амфитеатром, опускался долгий склон холмистой гряды и вдалеке шумели листвой чащобы, принадлежащие лену герцога Алансонского. – Господи… – только и пробормотал Гунтер. – Мишель, отец Колумбан, посмотрите! Чуть правее большой сосны с обломанными ветвями и рядом с нагромождением валунов… Видите? Черное?

– Дракон, – прошептал сэр Мишель. – Опять дракон. Только не такой, как у тебя. Где крылья?

Внизу, только лишь в трех сотнях шагов от вершины гряды, лежало нечто. Поначалу Гунтер присматривался, рассчитывая углядеть знакомые очертания, но вскоре ощутил подступающий к горлу страх: оно не было «Юнкерсом», «Харрикейном» или американским «Спитфайром». Остов разбившегося близ нормандской деревни Антрен «дракона» был воистину чужим. Длинный корпус, окрашенный в черный цвет, загнутый узкий киль и висящие сверху обломанные винты громадных размеров.

А на гладком темном фюзеляже явственно различались красная пятиконечная звезда и бело-сине-красный флажок с геральдическим двуглавым орлом, изображенным посередине. Рядом красовались еще несколько непонятных Гунтеру разноцветных значков. На носу черного летательного аппарата была вырисована жизнерадостно ухмыляющаяся красная акулья пасть с кривыми острыми зубами.

– Что это такое? – озадаченно вопросил сэр Мишель. – Точно не Люфтваффе. Не похож.

– Знаю, – шумно выдохнул Гунтер и утер пот со лба. – Я никогда не видел ничего подобного. У нас таких… таких штуковин не делали.

– Надо его осмотреть, – твердо сказал отец Колумбан. – Джонни, пожалуйста, приготовь свое оружие. Мишель пойдет в десяти шагах за нами.

И святой отшельник смело двинулся вперед. К неизвестному чудовищу, залегшему среди молодой сосновой поросли.

«Опознавательный знак… – Гунтер машинально отправился вслед за отцом Колумбаном. Под каблуками сапог ломались опавшие с деревьев подгнившие веточки и едва слышно щелкали лопавшиеся ягоды брусники. – Звезда красного цвета принята у русских. Флаг похож на французский, но здесь расположение полос горизонтальное и цвета стоят в другом порядке. Двуглавый орел остался только у австрийцев, но после аншлюса Австрии Рейхом два года назад этот герб не используется… Кто они? Впрочем, в России до большевистского переворота были аналогичный герб и флаг. Отец показывал мне их в энциклопедии Брокгауза… Что же это получается? Символ коммунистов вместе с гербом Российской монархии? Господи, бред какой…»

– А-а-а! – Гунтера из ступора вывел истошный вопль отца Колумбана. – Помоги-ите!!

Германец резко обернулся. Начались чудеса. Отшельник возносился к небесам. Почему-то вверх ногами. Лишь через пару секунд Гунтер сообразил, что святого отца прихватило за ногу хитроумно сделанной и укрытой листьями веревочной петлей. Сбив голенью рогатину, удерживавшую молодую сосенку в согнутом положении, монах попал в ловушку. Дерево выпрямилось, мгновенно натянув тонкий канат, и ступня отца Колумбана оказалась спутанной тугим веревочным капканом. Орущий благим матом старец взмыл метра на три в воздух и, покачиваясь да вертясь вокруг собственной оси, повис над землей.

Гунтер уже занес ногу для следующего шага, надеясь прийти на помощь святому отцу, но тут приключилась беда с остановившимся на полусогнутых ногах и держащим перед собой обнаженный меч сэром Мишелем. Рыцарь просто-напросто провалился сквозь землю. Волчья яма. Укрытая прутьями и старательно замаскированная листвой волчья яма. Судя по яростным ругательствам, донесшимся из недр, Мишель остался жив и невредим. Разве что ушибся сильно.

Значительно позже, этак через месяцок, Гунтер оценивал эту сцену как исключительно забавную. Один охотник болтается под ветвями дерева, прихваченный за одну ногу крепкой пеньковой веревкой, второй сидит в яме и вопит, будто еретик на инквизиционном суде, а третий…

Германец, мигом уяснив, что сейчас лучше вообще не шевелиться, а встать на месте как столб, превратился в аллегорическую фигуру Настороженности. Он понимал, что если сделает хотя бы одно лишнее движение, то попадет в следующую ловушку, устроенную гостем. Еще Гунтер заметил тонкую проволоку, натянутую над землей всего в полуметре от голенища его сапога. Это могло значить все, что угодно – от привязанных к ней колокольчиков до сюрприза в виде противотанковой мины. Счастье, что умудрился не попасть в другие мышеловки, установленные хитроумным незнакомцем!..

«Дела… – отрешенно подумал Гунтер. – Как мы его недооценили! Если бы я оказался в его положении, то никогда бы не додумался сделать круг ловушек возле своего “Юнкерса”. Теперь понятно, зачем он покупал веревки в деревне. Так… Черт возьми, где он может находиться сейчас? Я бы просто сидел в кустах, тихонько хихикая, и любовался бы на творение своих рук. Как угодно, но я должен вступить с ним в контакт. Пусть он даже не знает немецкого языка. В конце концов, отца Колумбана жалко – не может пожилой человек долго болтаться между небом и землей».

Поэтому Гунтер принял самое немудреное решение: сел на землю, демонстративно отстегнул с пояса кобуру, поднял ее над головой, показывая неизвестно кому и отбросил в сторону. Метра на три-четыре.

– Эй, – прокричал он на своем родном языке. – Выходи! Мы сдаемся!

Тишина. Но германец неким шестым чувством ощутил присутствие другого человека. Он был совсем рядом. Буквально в нескольких шагах.

– Ты говоришь по-немецки? – Гунтер внимательно огляделся, стараясь не обращать внимания на мученические стоны отца Колумбана, уцепившегося за ствол дерева да так и застывшего в позе жука, ползущего по травинке, и гневные ругательства молодого Фармера. – Я раньше жил в двадцатом веке! В Германии! Я офицер люфтваффе!

Очень тихие шаги за спиной. Гунтер решил не оборачиваться и положил руки на траву.

– Sidi smirno, suka! – послышался тихий голос, и шеи германца коснулось гладкое дуло пистолета. Второй рукой гость провел по его поясу, по бокам и животу – искал оружие. Гунтер чувствовал его дыхание – чуть тяжелое и прерывистое. – Ruki podnimi.

«Знакомый язык! – Господин оруженосец подпрыгнул бы на месте, не холоди шею оружейный металл. А выстрел мог последовать в любой момент – это Гунтер чувствовал подсознательно, инстинктом военного. – Польский? Нет, ошибаюсь. Там много шипящих. Греческий? Абсурд… Конечно же русский!»

И он, вспомнив поездку в Россию осенью 1939 года, произнес два единственных хорошо знакомых русских слова:

– Водка. Сталин.

– Сталин? – замер человек, стоявший за спиной. – Сталин…

Потом он снова что-то сказал, но Гунтер не понял, что именно. Ясно было одно – интонация вопросительная.

– Do you speak English? – Райхерт-младший, спасибо отцу, профессору-лингвисту, отлично говорил на английском и подумал, что гость может знать этот язык. А если нет? Господи, как же с ним объясниться?

– Yes, – в голосе незнакомца появилась неуверенность. – Who are you?

– Я немец, – пытаясь сохранять спокойствие, ответил Гунтер на языке Шекспира, – офицер военно-воздушных сил. Пожалуйста, уберите пистолет. Не дай бог выстрелит.

– Не выстрелит, – пробурчали сзади. – Вообще-то оружие на предохранителе. Ты действительно немец? Из ФРГ? Послушай, какая это страна?

Гунтер не нашел ничего умнее, как ответить:

– Нормандия, королевство Английское. Одна тысяча сто восемьдесят девятый год от рождества Христова.

Когда позади раздался шум падающего тела, германец ничуть не удивился.

* * *

– Я, конечно, понимал, что здесь все неправильно… Но чтобы настолько!

Очнувшийся гость сидел у разведенного Гунтером костерка и страдал. Большей частью на незнакомом языке. Иногда по-английски. Общий смысл его жалоб сводился, как понимал германец, вот к чему: «Не надо было ехать в эту проклятую Англию!»

Отец Колумбан, с большими трудностями снятый Гунтером с дерева, привалился спиной к толстому сосновому стволу и, беззвучно шевеля губами, рассуждал о бренности мирской жизни. Недовольный и злой сэр Мишель растирал отшельнику пораненную жесткой веревкой лодыжку спиртом из фляги. Старец морщился, но, как и положено святому, терпел.

Мишеля пришлось извлекать из волчьей ямы с помощью веревки. Незнакомец постарался на славу – ловушка была глубиной не меньше двух метров, с песчаными осыпающимися стенками. Невысокий рыцарь прыгал на дне ямы, пытаясь уцепиться за ее края или редкие древесные корни, но все попытки заканчивались плачевно. Когда наверху показалось лицо Гунтера, державшего в руках тонкий, но очень прочный канат, срезанный с ноги отца Колумбана, сэр Мишель взъярился окончательно:

– Мне здесь что, полную седмицу сидеть? – покраснев лицом и брызгая слюной, рявкнул норманн на верного оруженосца. – Ты его убил?

– Нет, – коротко ответил Гунтер. – Он, бедолага, в обмороке. Я его оттащил к… к дракону. Хватайся за веревку и вылезай.

– Откуда он? – прохрипел сэр Мишель, ерзая ногами по зыбким, песчаным краям ямы и переваливаясь на траву. – Как и ты, из Германии?

– Какое там… – вздохнул Гунтер. – Идем. Посидишь вместе с отцом Колумбаном. Успокой, кстати, нашего пустынника. Ему, наверное, с сердцем нехорошо после такого полета. Эй, Мишель, осторожнее! Видишь веревочку в траве? Не зацепись. Мало ли каких гадостей наш новый знакомый напридумывал…

– Я ему сейчас морду набью, – пригрозил рыцарь. – За непотребные шуточки над дворянином и священником!

…Пока гость отлеживался, а Мишель со всей доступной ему участливостью обихаживал тяжело дышащего и поминутно хватающегося за сердце отца Колумбана, Гунтер спрятал под куртку пистолет незнакомца (абсолютно неизвестная модель!!) и наконец обратил внимание на «дракона».

Таких машин в сороковых годах ХХ века не делали, это совершенно точно. Германец даже не смог подобрать надлежащего слова, чтобы определить тип конструкции. Длиной машина была не меньше шести метров, крылья отсутствовали как таковые, вооружение, судя по всему, установлено не было. Изумлял широкий двойной винт, установленный почему-то над фюзеляжем.

– Ого! – Гунтер легонько провел рукой по корпусу. Пулевые отметины. Фонарь кабины разбит выстрелами, возле двигателя (если это действительно двигатель!) следы копоти… – Попали они в переделку!

Машина разбита. Это было видно сразу. Стойки шасси деформированы, несколько больших вмятин и трещин на корпусе… Стекла фонаря кое-где уцелели, но в основном были выбиты. Винты перекручены и сломаны. В отличие от сохранившегося целехоньким «Юнкерса» этот аппарат уже никогда не сможет взлететь.

Германец перегнулся через дверь кабины и обомлел. Насквозь чужая система управления! Тьма-тьмущая небольших темных экранчиков, цветных клавиш, каких-то тумблеров и переключателей…

– Эй, мистер! – послышалась тихая англоязычная речь. Гунтер и Мишель мгновенно обернулись. Гость сидел на траве, держась одной рукой за висок, и слегка покачивался вперед-назад. Будто еврей на молитве. – Как тебя зовут?

– Мое имя Гунтер фон Райхерт, – ответил оруженосец, подходя к человеку и присаживаясь рядом на корточки. – А ты кто?

– Sergey Kazakov. – Человек прокашлялся и протянул Гунтеру руку. Тот машинально пожал ее. – Я компьютерный техник конструкторского бюро Камова.

Германец не понял, что означали слова «компьютерный техник», но решил выяснить это попозже. Сейчас его интересовали другие вопросы. – Ты русский? Я имею в виду, из России?

– Ну… Да, – подтвердил гость. – А что, собственно?

– В каком году ты жил? – Гунтер наконец решился задать самый важный вопрос. – Кто у вас фюрер? Иосиф Сталин?

Казаков на мгновение задумался и непонимающе воззрился на нового знакомого.

– Сталин давным-давно умер. Какой, к бесу, фюрер?.. У нас президент. Евгений Примаков. Он уже два года президент, сразу после Ельцина выбрали…

– Год какой? – едва сдерживаясь, с дрожью в голосе потребовал Гунтер. – Год? Год, в котором ты жил, понимаешь?

– Две тысячи второй. Ты чего так перепугался? Эй?..

Германец плюхнулся на траву рядом с человеком из 2002 года и едва не завыл. Вот вам и дырка в небе!

– Вы о чем разговариваете? – вмешался сэр Мишель, но Гунтер только отмахнулся и снова взглянул на герра Казакова.

– Послушай, – осторожно начал он, – ты должен помнить… В 1939 году началась европейская война. Тогда Россия вместе с Германией воевала против Польши. А мы, немцы, победили Францию. Ты знаешь, чем кончилась эта война?

– Как чем? – вытаращился на Гунтера Казаков. – Германию разбили в сорок пятом году. Мы и англичане с американцами. Берлин долго штурмовали. Про маршала Жукова слыхал? А Гитлер застрелился… Лучше расскажи быстренько, кто ты такой?

– Потом, – буркнул ошеломленный Гунтер. Затем встал и, чтобы хоть чем-то себя занять, пошел собирать хворост для костра. Уже почти стемнело, и возвращение домой пришлось отложить до завтрашнего утра. Заметив, чем занимается рыжий немец, Казаков тоже поднялся и присоединился к нему. Сэр Мишель остался сидеть возле дерева вместе с отшельником. Не рыцарское это дело – за дровами ходить.

«Когда что-то происходит однократно – это случайность, – размышлял Гунтер, таская охапки сухих веток к отлично устроенному русским гостем, обложенному камнями кострищу. – Но когда это “что-то” повторяется дважды, можно задуматься о появлении закономерности. Итак: два летательных аппарата из разных времен переместились из 0147Вселенной номер один” во “Вселенную номер два”. Возникает мысль, что где-то в Англии, Америке или, например, Китае, сейчас тоже находятся люди, чужие в XII веке. Или я все-таки не прав? Придется очень дотошно расспросить этого молодого человека обо всем, что с ним случилось… И почему он один? Такая громадная машина не может пилотироваться одним человеком. Кресел в кабине два, и внутри еще… Но, черт возьми, Германия проиграла войну! Выходит, шесть лет воевали – с 1939 по 1945 год! И фюрер покончил с собой…»

На Гунтера одномоментно свалилось такое множество новостей, что он никак не мог сосредоточиться на одной мысли. Помочь германцу мог только подробный и обстоятельный рассказ гостя.

…Когда иссушенные ветки сосны были сложены на кострище неопрятной бесформенной кучей, оруженосец поднес к лапке с желтыми иглами зажигалку и щелкнул кремнем. Огонь разгорался. Сэр Мишель угрюмо молчал, отшельник закончил с молитвами и перешел к проклятиям, а гость по имени Сергей Казаков сел в стороне, подальше от рыцаря и святого. Гунтер понял, что нужно захватить инициативу.

– Монсеньор де Фармер, – по-шутовски напыщенно начал оруженосец, пытаясь скрыть неуверенность в себе. – Разрешите представить вам, равно как и досточтимому монаху из ордена Святого Патрика нашего нового друга…

– Видали мы таких друзей, знаешь где?.. – Сэр Мишель посмотрел на Гунтера исключительно недовольно. – Сначала в яму уронили, а теперь дружбу предлагают?

– Оставь, сын мой, – поморщился отец Колумбан. – Прости его. Он не со зла.

– Мишель… – Гунтер укоризненно взглянул на рыцаря. – Помолчи. Так вот, на чем я остановился? – И оруженосец добавил по-английски: – Господин Касакофф, подойдите сюда.

– Бить будете? – поинтересовался русский. – Учтите, я могу и ответить.

– Никто тебя бить не будет! – внезапно разозлившись, рявкнул Гунтер. – Вставай и иди ко мне! Будем знакомиться.

Мишель подозрительно и не без неприязни оглядывал человека, навязываемого отцом Колумбаном и Гунтером в качестве второго оруженосца. Вид, прямо скажем, непрезентабельный. Роста не слишком высокого, чуть выше трех с половиной локтей. Физиономия глумливая, и это несмотря на откровенную щекотливость положения. Глаза самую чуточку узковаты, темные, смотрят не то с ехидством, не то с опаской. Под ворованной крестьянской рубахой из серого холста странная тужурка с узкими белыми и синими полосками. Вместо положенных любому приличному дворянину благородных длинных волос – непотребный темный ежик. Гораздо хуже, чем у Гунтера, несколько обросшего за последнее время. Насмешка одна, а не оруженосец. И мечом наверняка не владеет.

– Ну? – ядовито вопросил сэр Мишель. – Это что?

– Esse homo, – выпендрился Гунтер по-латински. – Человек то есть. Его зовут Сергей. Наверное, можно произносить как «Серж». Он из России. Мишель, помнишь, ты мне рассказывал? Во Франции была королева Анна, дочь Ярослава. Из этой страны.

– Там что, все такие? – агрессивно спросил рыцарь, но успокоился, когда на плечо легла рука отца Колумбана. – Что мы с ним делать будем? А его дракон? Куда денем?

– Дракон умер. И вообще, Мишель, прекрати злиться. Посмотрел бы я на тебя в двадцатом столетии! Думаю, твои волчьи ямы были бы с кольями на дне.

– А как же иначе? – изумился молодой Фармер.

– Хорошо, – чуть поклонился оруженосец и, положив руку на плечо нового знакомого, указал ему на сэра Мишеля. – Вот этого светловолосого парня зовут Мишель де Фармер. Он рыцарь и сын барона. – Гунтер подумал и добавил: – Феодал. Старика с бородой мы обычно называем отцом Колумбаном. Он святой. Чудеса творит иногда. Живет здесь неподалеку. Завтра утром пойдем в его дом.

– Так какой это год? – прищурился Казаков, сделав вид, что никак не воспринял полученные сведения.

– Тысяча сто восемьдесят девятый, – раздельно выговаривая каждый слог, сказал Гунтер. – Только снова в обморок не падай.

– Я так и знал, – вздохнул гость. – Поганое здесь местечко… Ну, здравствуйте, что ли… Я тут уже двадцать семь дней живу. Рыжий, как говоришь, тебя зовут?

– Günter von Reihert, – сказал оруженосец баронета де Фармер. – Мы очень хотим выслушать твою историю. Как ты здесь оказался?

Русский присел возле костра, порылся за пазухой и извлек початую пачку сигарет. У Гунтера загорелись глаза – он не курил уже две недели. Приметив голодный взгляд оруженосца, Казаков протянул незнакомую зеленую упаковку. Германец выудил сигарету, взял веточку из костра и, прикурив, затянулся. Незнакомый вкус, будто бы мятный.

– А чего рассказывать? – пожал плечами гость. – Ерунда какая-то случилась…

Казаков говорил, а Гунтер в поте лица работал переводчиком. Очень тяжело вначале перевести с английского на родной немецкий, а уже затем – на норманно-французский. Мишель, которому байки «разбойника» были малоинтересны, плюнул на свое рыцарское достоинство и принялся собирать в округе сухие дрова для костра. Но отец Колумбан слушал очень внимательно.

В общем, рассказ «герра Казакова» сводился к следующему. Вертолет, называемый гостем английским словом «helicopter» и носящий аббревиатуру КА-250, находился 13 августа 2002 года неподалеку от Лондона. На авиасалоне в местечке Фарнборо. То есть на выставке. Это был день показательных полетов. Пилот поднял машину в воздух, встал в общий строй и направился к Рочестеру. Там следовало развернуться, идти по сигналу радиомаяка и спустя сорок минут после взлета пролететь над трибунами. Над Рочестером случилось необычное – машина внезапно вошла в густой туман, налетевший ниоткуда, потеряла ориентацию в пространстве, а когда туман исчез…

– Невероятно, – пролепетал Гунтер. – Значит, вас сначала перекинуло в 1940 год… Битва за Британию!

– Мы поняли, что здесь стреляют, причем стреляют всерьез, – продолжал рассказывать Казаков. – Сразу же убили первого пилота. Второго ранили. Я сидел в кунге, поэтому пули не задели.

…Вертолет, покинув странную белесую облачность, неожиданно для экипажа оказался в гуще воздушного боя. Самого настоящего. Только самолеты, кружащие над окраинами Лондона, были старинными. «Юнкерсы» с черными тевтонскими крестами на бортах да английские истребители годов сороковых… Но, что характерно, и те и другие накинулись на «Черную акулу – II» и принялись лупить по ней из пулеметов. Приняли за врага, наверное.

Второй пилот, взяв на себя управление, поднялся выше почти на километр, уходя от атакующих. А затем снова появился туман. Вся территория Англии вдруг оказалась скрыта под облаками, поэтому было решено лететь в сторону континента. Естественно, что аэродромов не нашли и на французском побережье. Радио молчало. Только один раз поймали непонятную передачу на немецком языке.

– Это наверняка был я, – нервно рассмеялся Гунтер. – Вы нашли мою волну…

Дальнейшие приключения можно описать коротко. Топливные баки опустели и тяжело раненный пилот попытался приземлить машину на склоне холма, там, где не было высоких деревьев. Несколько раз вертолет зацепился за верхушки, затем просто упал. Из всего экипажа остался жив один только компьютерный техник.

– Ну что ж… – проговорил Гунтер, вставая на ноги. – Добро пожаловать к нам, в Нормандию. Электричества, машин и радио нет. Из всей авиации – только мой самолет. Зато сколько угодно чудесных приключений.

– Это я уже заметил, – невесело улыбнулся Казаков. – Прочувствовал. Ты говорил, будто родом из Германии нашего века?.. Может быть, теперь ты расскажешь, как сюда попал?

– Расскажу. Попозже, – уверил Гунтер. – Но сейчас речь не обо мне. Что нам с тобой делать? В лесу тебе нельзя оставаться. Рано или поздно найдут местные. А приезжих, особенно таких, как мы с тобой, здесь не любят. Я со своим рыцарем в ближайшие дни должен уехать. Тут авантюра одна подвернулась… Третий крестовый поход. Слышал, наверное?

– На ерунду вы не размениваетесь, – без какого-либо приличествующего случаю удивления в голосе протянул русский. – Третий? А у вас тут что, живой Ричард Львиное Сердце есть?

– Живее всех живых! – Гунтер едва не рассмеялся. – У тебя один выход – пойти с нами. Поживешь с отцом Колумбаном, обучишься языку… А мы с Мишелем к тому времени вернемся. Может быть.

– Нет, ребята, – недолго поразмыслив, ответил Казаков. – Так не пойдет! Считай, что ты да я теперь родственники. Все-таки из одного столетия. Не буду я сидеть в компании совсем чужого дедка! Если я хоть что-нибудь понимаю, то нам друг от друга нельзя теперь отставать…

Гунтер перевел:

– Он тоже хочет с нами. В Святую Землю.

– Господи, – преувеличенно скорбным голосом откликнулся сэр Мишель. – Чем я вас двоих буду кормить, когда кончатся деньги Лоншана? – Он еще кого-нибудь ограбит, – усмехнулся германец. – Ну что, подбираем блудного сына двадцатого века?

Сэр Мишель почесал в затылке, посмотрел вначале на Гунтера, затем на гостя и выдохнул:

– И почему я такой добрый? Ладно, пускай собирается. Завтра к вечеру мы должны быть возле Люфтваффе. Дракон сразу троих людей вытянет?

– Вытянет, – уверенно сказал оруженосец. – А через два рассвета мы уже разглядим Мессину из самого-самого поднебесья. – Гунтер повернулся к русскому и, дернув щекой, спросил: – Хочешь посмотреть на Ричарда Львиное Сердце? Это вполне можно устроить!

Часть первая

Паруса подняты

…Его память была населена толпами бродяг-вагантов, которые в последующие годы, как я заметил, стали еще многочисленнее на дорогах Европы. Лжемонахи, шарлатаны, мошенники, жулики, нищие и побирухи, прокаженные и убогие, странники, калики, сказители, безродное священство, бродячие студенты, плуты, обиралы, отставные наемники, бесприютные иудеи, вырвавшиеся из лап неверных, но получившие расстройство духа, сумасброды, преступники, бегущие от закона, колодники с отрезанными ушами, мужеложцы, а вперемешку с ними – кочующие мастеровые: ткачи, медники, мебельщики, точильщики, плетельщики, каменотесы, – а за ними снова и снова вороватый люд любого мыслимого разбора: надувалы, оплеталы, ошукалы, обдурилы, тати нощные, карманники, зернщики, тяглецы, протобестии, промышляльщики, острожники, попы и причетники, шарящие по церквам, и разный прочий народ, живущий барышами с чужой доверчивости: поддельщики папских воззваний и булл, продавцы индульгенций, мнимые паралитики, не дающие людям проходу на каждой церковной паперти, расстриги, удравшие из монастырей, торговцы чудотворными мощами, лжеисповедники, гадатели, хироманты, колдуны, знахари, целители, шаромыжники с церковными кружками, присваивающие пожертвования, любострастники, совращающие монашек и честных девушек как обманом, так и насилием; и многочисленные притворщики, якобы страдающие водянкой, эпилепсией, геморроем, подагрой, язвенной болезнью, не говоря уж о скорбящих бледной немочью.

Умберто Эко. Имя Розы (О дорогах средневековой Европы)

Глава первая

Коловращение жизни

10–15 сентября 1189 года,

баронство Фармер, Нормандия– Тур, Аквитания

В Европе и островном королевстве Британия издавна принято отмечать развилки дорог крестами. Они возвышаются на всех перекрестках: поплоше, наспех сколоченные из двух толстых жердин, получше, вырубленные из гранита или известняка, поливаемые дождями, пригреваемые солнцем, засыпаемые снегом и почитаемые людьми. Сколько песен сложено про нежданные встречи у таких вот крестов, сколько слышано ими прощальных слов, обетов и проклятий, сколько видано проходящих мимо армий, обозов, пилигримов и иного бродячего люда!

Крест на границе маленького баронства Фармер в Нормандии, неподалеку от деревушки Сен-Рикье, выглядел вполне достойным своего высокого предназначения. Он отмечал слияние сразу трех немаловажных дорог: одна убегала к полуночи, на Аржантан, другая к полудню, на Алансон, и третья на восход, к Лэглю. Потому и красовавшийся на пригорке знак сработали основательно: глубоко вкопанное изваяние из местного серого ноздреватого камня высотой в полтора человеческих роста, похожее на деревце с коротко обрубленными ветвями, образовавшими крест, замкнутый в кольцо.

В десятый день месяца сентября, незадолго до наступления полудня, возле креста остановилась маленькая пестрая группка всадников. Кони нетерпеливо фыркали, мотая головами и звеня пряжками на уздечках. Их хозяева шумно прощались, выкрикивая последние пожелания счастливого пути и легкой дороги. Судя по всему, компания не собиралась расставаться надолго, ибо в общем гаме то и дело звучало:

– Встречаемся через три месяца! Месяца, не года! Опоздаете – ждать не будем!

– Сами-то не заблудитесь, а то очутитесь где-нибудь в Месопотамии…

– Святой отец, благословите!..

– В Риме святой отец, сколько раз повторять, грешники! Аз есмь недостойный служитель Божий, сподобившийся мученичества на старости лет… Благословляю! Всех сразу! Ведите себя потише! Доберетесь до Тура – сразу в собор, просить прощения за великие ваши прегрешения!

– Я не виноват, это все лошадь…

Отряд наконец разделился: двое направились на юг, к Алансону, трое повернули на север, то ли к Сен-Рикье, то ли к столице графства, Аржантану. Но, даже разъехавшись почти на сотню шагов, всадники продолжали обмениваться выкриками:

– Лохлэннех! За мной поединок! В следующий раз точно убью!

В ответ долетело приглушенное:

– Не дождешься! Сам такой!..

Изъеденный ветрами и дождями пограничный крест, чье подножье утопало в пыльном бурьяне и длинных, уже начавших желтеть в преддверии осени плетях карабкающегося вверх вьюнка, равнодушно прислушивался к звучавшим поблизости голосам. Четыре из них точно принадлежали людям молодым, полным сил и желания перевернуть этот дряхлый мир с ног на голову; обладатель пятого наверняка мог похвалиться почтенными летами. Титулом «святого отца», похоже, награждали именно его – высокого старика с лопатообразной бородой (некогда ярко-рыжей, а теперь поседевшей и ставшей некоего пегого цвета), облаченного в светло-серую рясу и восседавшего на длинноухом муле самого глубокомысленного вида.

Пожилого монаха сопровождали двое, судя по виду, рыцарь и оруженосец. Рыжий оруженосец выглядел лет на шесть-семь постарше своего господина, только-только достигшего того возраста, когда окружающие перестают воспринимать подростка как надоедливого мальчишку, и вел себя несколько неподобающим образом, торопя коня и постоянно обгоняя своих спутников. Точно опаздывал на важную встречу, будучи не до конца уверенным, ожидают его там или нет. Молодой рыцарь недоуменно косился на святого отца, ожидая от него истолкования столь загадочного поведения, да так и не дождался ничего вразумительного. Вскоре троица свернула за небольшую буковую рощицу и скрылась из глаз.

Отец Колумбан, монах из Ирландии, ныне отшельничествующий на нормандских землях, баронет Мишель де Фармер и его оруженосец Гунтер фон Райхерт из Германии направлялись к деревушке Антрен, в окрестностях которой в последний месяц творились загадочные и подозрительные дела. Загадочность усугублялась непонятными металлическими предметами, обнаруженными в округе святым отцом, и рассказами испуганных вилланов о «большой черной птице», кружившей в небе. Услышав подобное, оруженосец господина де Фармера схватился за голову и впал в глубокую задумчивость, ныне перешедшую в тревожное возбуждение и стремление побыстрее добраться до лесов за Антреном. С сегодняшнего утра его грызли неприятные предчувствия, и он даже не оглянулся, чтобы махнуть на прощание удаляющимся приятелям. Собственно, он уже позабыл о них, более занятый размышлениями о собственных грядущих неприятностях.

Путник, столкнувшийся с парой, избравшей путь на полдень, поостерегся бы сразу относить этих двоих к числу «обычных путешественников» и долго бы чесал в затылке, бормоча про себя: «Кого только нынче по дорогам не носит… То ли головорезы-душегубы, то ли благородные рыцари, то ли не пойми кто…»

Впрочем, всадник, ехавший справа на спокойном и выносливом фландрском коне, темно-соловом, со светлой, точно вылинявшей гривой, вполне мог оказаться благородным рыцарем. Благо в его пользу свидетельствовали как красная туника с вышитой на ней тройкой английских золотых леопардов, так и уверенная манера держаться, свойственная людям знатного происхождения. На вид молодому человеку было лет двадцать пять или чуть поменьше, а светлые, почти белые волосы, серые глаза и несколько тяжеловатая нижняя челюсть лишний раз подтверждали, что их обладатель – уроженец острова Альбион, что в переводе означает «Мирная Земля».

Звали подданного Плантагенетов древним, сохранившимся еще с времен римского владычества, именем Гай. Если полностью – сэр Гай Гисборн из Ноттингама. Рядом с этим городом Срединной Англии лежал не слишком обширный манор Локсли, являвшийся собственностью семейства Гисборн, коему в отдаленном будущем предстояло стать владением Гая. Но сейчас сэр Гисборн испытывал редкое удовольствие от того, что между ним и родным домом не только плещутся воды Английского пролива, но и протянулось изрядное число лиг нормандской земли. Гай впервые забрался так далеко от дома и понемногу привыкал к кочевой жизни, все еще казавшейся ему несколько странной и непривычной.

Зато его спутник, видимо, не представлял иного образа существования и весьма удивился бы, узнав, что многие люди за всю жизнь не покидают пределов родного города или деревни и не слишком огорчаются по этому поводу. Дугал Мак-Лауд, шотландец до мозга костей, забияка и неугомонный искатель приключений на собственную голову и головы своих друзей, искренне полагал, что весь огромный мир с его чудесами создан лишь для того, чтобы он, Дугал из клана Лаудов, не испытывал скуки. Нынешнее предприятие казалось ему очередной забавой, не стоящей пристального внимания. Собственно, путешествие еще толком не началось – всего лишь перебрались с Острова на континент да проехались немного от Руана до затерянного среди нормандских полей и перелесков поместья Фармер. Жаль, конечно, что пришлось разделиться, но ведь только на время! Что такое два-три месяца? Пролетят, и не заметишь.

Посему Дугал Мак-Лауд пребывал в обычном, слегка насмешливом настроении, снисходительно взирая на мир с высоты собственного роста и конской спины, немелодично насвистывал и совершенно не обращал внимания на задумчивость попутчика, уставившегося куда-то поверх лошадиной гривы на медленно уплывающую назад дорогу.

Гай Гисборн размышлял о стремительности перемен, внезапно обрушивающихся на человеческую жизнь и переворачивающих ее, точно захваченный штормом корабль. Причем сии злокозненные коловращения относились именно к нему. Казалось, еще вчера милорд Гай преспокойно жил себе в Лондоне, занимая спокойную, хотя порой хлопотливую должность рыцаря свиты при «малом дворе» принца Джона. Единственно, чего стоило опасаться – происков со стороны господина канцлера де Лоншана. Однако мэтр Лоншан почти не обращал внимания на «малый двор», считая младшего брата короля Ричарда неспособным на какие-либо выступления против могущественного управителя Англии, и обитатели дворца Винчестер могли не беспокоиться о своей безопасности. Сам его величество Ричард Плантагенет в это время находился на побережье Средиземного моря, готовясь вместе со своим войском отплыть в Святую Землю. Вернее, сначала на пути крестоносного воинства лежали острова Сардиния и Сицилия, а уже затем кораблям предстояло идти к Палестине.

И, как водится, в один прекрасный день (если быть точным, двадцать третьего августа) в Лондоне все пошло кувырком. В замок принца Джона явились двое никому не известных молодых дворян – Мишель де Фармер из Нормандии и его оруженосец, как утверждалось, из Германии, – привезя невероятное известие: в аббатстве святого Мартина, что неподалеку от Дуврской гавани, отсиживается будущий архиепископ и новый канцлер Англии, Годфри Клиффорд, незаконный сын покойного короля Генриха. Прячется же он потому, что опасается за свою жизнь, а аббатство взято в осаду по приказу не кого иного, как мэтра де Лоншана, и занимается претворением этого приказания в жизнь сестра господина управителя, леди Риченда…

Подробности следующих двух дней Гай вспоминал с трудом – все перепуталось, осталось только ощущение быстро мелькающих перед глазами событий. Точно ночная гроза, когда блеск ударяющих из небес в землю молний выхватывает из темноты несвязанные между собой картины. Гроза, впрочем, была самой настоящей – она сопровождала вылетевший из Лондона и направившийся к Дувру отряд, призванный спасти архиепископа, если еще не поздно. Изрядно напуганный размахом действий и грозившим вот-вот начаться бунтом горожан Лоншан предпочел бежать из столицы, прихватив с собой часть собственных сбережений, а вся полнота власти досталась вовремя вступившему в игру принцу Джону. Господину канцлеру не повезло – в гавани Дувра его опознали, и, как отлученного от церкви, без лишних разговоров вздернули на первой же виселице.

Маленький заговор, родившийся в одной из зал Винчестерского дворца, несколько неожиданно для участников увенчался полным успехом. Когда общее напряжение и волнение схлынули, выяснились новые любопытные подробности. Например, что вокруг начатого тремя королями – Ричардом Английским, Филиппом-Августом Французским и императором Германского Рейха Фридрихом Рыжебородым – Крестового похода затевается некая весьма неприятная и непонятная кутерьма, имеющая целью если не прекращение похода, то его задержку на неопределенное время. Кому-то очень не хотелось видеть европейцев в Святой Земле, и этот «кто-то» не слишком церемонился в выборе действий, одной рукой заключая союзы со зловещей сектой исмаилитов, а другой стравливая вождей будущего похода…

Гай имел самое смутное представление о том, как делается большая политика. Для него, как и для многих иных рыцарей и простолюдинов Европы, все выглядело чрезвычайно просто и ясно: неверные захватили Иерусалим, значит, нужно собрать армию и вернуть Вечный город. Теперь оказывалось, что в готовящемся походе имеется слишком много участников с прямо противоположными устремлениями и предстоит заставить их объединиться, хотя бы внешне. Кроме того, для похода требовалось золото, снова золото и еще раз золото, не считая нескольких тысяч воинов, лошадей, оружия, кораблей и множества необходимых вещей.

«Конечно, я всегда мечтал стать в ряды освободителей Палестины, – размышлял сэр Гисборн, покачиваясь в седле и уставившись невидящим взглядом куда-то меж дергающимися лошадиными ушами. – Но я думал, все произойдет по-другому… Торжественнее, что ли. Внушительнее. Со знаменами, благословениями, напутствиями, и чтобы прекрасные дамы рыдали и махали вслед платочками… А тут – раз, два, собрались и поехали. Да еще святой отец утащил куда-то Мишеля с Гунтером. Секреты у них, видите ли! Навязали мне какое-то жуткое горское чудовище в попутчики… Ох, чует мое сердце – недалеко мы уедем! Смех один, а не спасители Гроба Господня».

* * *

«Горское чудовище», совершенно не подозревавшее о столь нелестном наименовании своей персоны, перестало свистеть и, привстав на стременах, огляделось вокруг. Не обнаружив ничего подозрительного или любопытного – в самом деле, что может встретиться на обычнейшей наезженной дороге в самом сердце благополучного Нормандского герцогства? – Мак-Лауд плюхнулся обратно в седло и громогласно поинтересовался:

– О чем мыслим?

– Об неожиданных изменениях в людских судьбах, – осторожно сказал Гай. – И о том, что мне не очень верится в происходящее вокруг. Мы ж не просто едем, куда глаза глядят. Мы идем в Крестовый поход!

– Ну и что? – равнодушно пожал плечами Дугал. – Развели шуму на всю Англию и континент впридачу, а толку чуть. По мне, обычнейшая война, только очень далеко. Впрочем, если хочешь, чтобы в тебе за лигу узнавали будущего победителя сарацин, можешь нарисовать себе крест на лбу. Помочь?

Гай обреченно вздохнул. Еще никому из их небольшой компании не удавалось переспорить или переубедить Мак-Лауда. Разве что святому отцу, да и то благодаря немеркнущему сиянию ореола отшельника и святого подвижника. Будучи сообразительным молодым человеком, сэр Гисборн предпочел благоразумно сменить тему разговора и спросил, обращаясь больше к самому себе:

– Интересно, какая она, Палестина?

– Доберешься – увидишь, – незамедлительно откликнулся Дугал. – Впрочем, я слышал рассказы людей, побывавших там. Говорят, в этой Палестине нету ни таких рек, как у нас, ни лесов, один сплошной песок и жара. Да, и не забудь про сарацин, которых ты собираешься рубить на кусочки. Вряд ли они охотно согласятся с твоими намерениями.

Он задумался и добавил:

– Другие говорили – это земля, где вместо воды текут молоко и мед, а сады похожи на рай… Знаешь, что мне кажется? Когда мы туда попадем, то увидим, что она совсем другая, чем мы думаем и чем нам говорили. Так всегда случается. Можешь поверить слову человека, вволю погулявшему по доброй половине Европы.

Гай давно подозревал, что остававшаяся для всей честной компании загадкой прежняя жизнь Мак-Лауда была достаточно бурной, и почувствовал нечто вроде мимолетной зависти к попутчику. Вроде ненамного старше его самого, самое большее лет на пять, а уже успел повидать столько стран, городов и разных людей!

– Половина Европы – это как? – раз на шотландца напал очередной приступ болтливости, этим нужно пользоваться. Мак-Лауд любил потрепать языком и под настроение мог рассказать много любопытного. – Я так полагаю, ты воевал в чьей-то армии?

– Ага, – Дугал мотнул встрепанной шевелюрой, отчего пара заплетенных у висков тонких косичек размашисто качнулась из стороны в сторону. – Погоди, дай вспомнить… Значит, сначала я угодил к Филиппу Французскому. Тогда, лет десять назад, он только-только взобрался на престол и держался обеими руками, чтобы не спихнули любящие родственники. Я дрался на его стороне, потом подался к Ричарду. Он с братцами в очередной раз поссорился с собственным папашей, Старым Гарри. Ричарду не слишком везло – против него выступили сговорившиеся Генрих и Филипп, а я понял, что мне надоело рисковать своей единственной шкурой за английских да французских принцев и королей. Какое мне, в сущности, до них дело? Мы никогда не видели от них ничего хорошего. Я решил податься на полдень – никогда там не бывал, а небылиц слышал столько, что в голове не умещалось. Шел себе и шел, никуда особо не спешил, ни во что не встревал, перебрался через какие-то горы и вдруг мне говорят: «Это уже Италия». Италия так Италия, одна страна ничуть не лучше и не хуже другой.

– Италия… – задумчиво протянул Гай, словно пробуя название далекой страны на вкус. – Расскажи, на что она похожа?

– На праздник, – без раздумий ответил Мак-Лауд. – Затянувшийся праздник, который никогда не кончается. Все уже забыли, что празднуют, но не могут остановиться. Еще там все резкое и яркое – и люди, и еда, и цвета, даже запахи. Достаточно на день задержаться в любом городе, чтобы голова пошла кругом. Я не успел даже ничего сообразить, едва выучился связывать между собой пару слов по-тамошнему, как очутился в войске Фридриха Германца, того, которого кличут Барбароссой-«Рыжебородым» – он что-то не поделил с итальянцами, то ли земли, то ли налоги с городов. Но Рыжий требовал от своих подчиненных такого порядка, что я очень быстро сбежал и ушел к его врагам. Мы устроили отличную битву, Фридриху изрядно досталось, но итальянцы, как назло, перессорились между собой, а заодно повздорили с своим папой…

Гай внимал, чуть склонив голову набок и приоткрыв рот. Его заворожили не столько хитросплетения малопонятной ему истории войн на Италийском полуострове, сколько манера Дугала рассказывать, перескакивая с одного на другое, повинуясь известным только ему соображениям и совершенно не обращая внимания на слушателей.

– …Я вдруг решил, что цель всей моей жизни – вступить в папскую армию. Наверное, заразился местным безумием. Итальянцам хорошо – они рождаются с головой набекрень, а я-то ничего не понимал, только разевал рот, глазел по сторонам и, наверное, выглядел как последний дурак. В общем, послужив в папском войске, которое почему-то состояло сплошь из иноземцев, а воевало с сицилийцами, оказавшимися самыми настоящими норманнами, я сказал: «Хватит! Еще немного, дружище, и ты окончательно спятишь в этой стране дешевого вина, сговорчивых девчонок и правителей, всегда готовых вцепиться в глотку друг другу. Италия прекрасна, но тебе лучше держаться от нее подальше».

– Что же случилось потом? – спросил Гисборн, стараясь не засмеяться.

– Ничего примечательного, – безмятежно отозвался Мак-Лауд. – Покидал в мешок имевшееся барахло, расплатился с долгами, сказал приятелям «Счастливо оставаться» и дал деру. Подумал, что настала пора глянуть, как обстоят дела на Острове. Человеку, как я не раз убеждался, хорошо только дома.

– Тогда почему ты не в своем, как его… – Гай тщетно попытался вспомнить не раз упоминавшееся Мак-Лаудом название его родного не то города, не то просто поселения, затерянного где-то на севере в шотландских горах.

– Не в Глен-Финнан? – Дугал презрительно хмыкнул. – Что мне там делать? Ковыряться в земле или развлекать соседей всяческими россказнями? Кроме того, мне не стоит лишний раз показываться в наших краях. Короли умирают, но у их слуг память до-олгая…

– При чем здесь короли? – Гисборн уже ничему не удивлялся.

Мак-Лауд внезапно замолчал, а потом неохотно буркнул, словно торопясь поскорее отделаться от неприятных воспоминаний:

– Лет десять назад я случайно прикончил одного типа… Сейта, англичанина. Командира отряда, стоявшего в Гленн-Финнан. По нашим, шотландским законам, правда была на моей стороне, а вот по уложениям Старого Гарри кое-кому предстояло на завтрашний день сплясать в воздухе. И происхождение не спасало. Для королевских псов что шотландское дворянство, что наши же вилланы – все едино. Я, конечно, в ту же ночь удрал из-под стражи, но мой папаша мудро решил не рисковать и не ссориться с англичанами, укрывая нашкодившего сынка. Он указал мне на дверь. Тогда-то я жутко разозлился, но теперь понимаю, почему он так поступил. Мне, младшему в роду, все равно ничего не полагалось – ни земли, ни денег. Рано или поздно пришлось бы уходить из дома, искать покровителя, поступать на службу… Тогда я подумал, что у меня имеется все, что нужно человеку – меч и голова на плечах. И отправился на поиски двух самых непостоянных вещей в мире – славы и золота, сам по себе и сам за себя. Ежели я теперь заявлюсь домой, семейство не слишком обрадуется. Папаша наверняка уже отдал Богу душу, значит, всем заправляет мой старший братец, Малкольм. Ему совершенно не нужен нахлебник, да еще с моим характером и привычкой встревать не в свои дела. Такая вот история. – Дугал кривовато ухмыльнулся. – Хватит обо мне. Скажи-ка лучше, ты запомнил, что наговорил отец Колумбан о том, как нам побыстрее добраться? Я обычно не мудрил: ехал от одного города до другого. Там порасспросишь, здесь узнаешь что-нибудь полезное… В любом рыцарском копье найдется местечко для человека, умеющего обращаться с оружием. Гэллоуглас редко остается без работы.

– Кто? – переспросил Гай. Мак-Лауд довольно бойко и правильно говорил на норманно-французском, если не считать тягучего акцента и привычки время от времени вставлять словечки родного гаэльского языка.

– Наемник, – кратко пояснил Дугал, в очередной раз награждая своего коня резким ударом поводьев и пинком в брюхо.

Долговязый серый жеребец, купленный в Руане и, несмотря на хвалебные речи продавца, обладавший крайне скверным нравом, зло фыркнул. Гай подозревал, что шотландец нарочно выбрал именно такую норовистую и коварную скотину, чтобы потягаться с ней в упрямстве. Ездить на обычной покладистой лошади он, разумеется, считал ниже своего достоинства. – Так как насчет дорог?

– Сначала до Алансона, – принялся вспоминать подробные наставления святого отца сэр Гисборн. – От него пять или шесть дней по хорошей дороге до Тура через Ле-Ман. В Туре надо найти корабль, уходящий вверх по Луаре. Как утверждал отец Колумбан, это нетрудно – сейчас осень, время ярмарок, и Луара больше похожа на проезжую дорогу, чем на реку. Плыть нам до города Невера, а если повезет, до Роана. Потом сходим на берег и отправляемся в Лион, до него там рукой подать. Оттуда уже проще простого: либо кораблем вниз по Роне, либо верхами вдоль берега. Заблудиться невозможно. Рона впадает в Средиземное море, неподалеку от ее устья стоит так необходимый нам порт Марсель, где мы подыскиваем корабль, который довезет нас до Константинополя. Через месяц-полтора, если все пройдет благополучно и на нас не свалится какая-нибудь столь любимая тобой неприятность, будем на месте.

– Послушать тебя, так попасть в Константинополь – проще, чем с бревна упасть, – вполголоса заметил Мак-Лауд.

– Если не собьемся с дороги, то да, – кивнул Гай.

– Не доверяю я этим кораблям, рекам и морям, – упрямо стоял на своем шотландец.

– Потому что плавать не умеешь, – съязвил Гисборн, припомнив шумное знакомство их маленькой компании с Мак-Лаудом в Дуврской гавани. – Согласен, самое трудное – дорога из Марселя в Константинополь. Но благодаря покойному мэтру Лоншану мы теперь люди богатые, так что наверняка нам подвернется сговорчивый капитан и быстрое суденышко. Кстати, тебя во время столь лихих странствий случайно не заносило в Константинополь?

– Нет, – с заметным сожалением признался Дугал. – В Риме как-то полгода прожил, а в Константинополе не бывал. Говорят, это самый большой и богатый город в мире…

– Проверим, – самонадеянно заявил Гай. К нему возвращалось обычное хорошее настроение, все грядущие трудности казались преодолимыми и незначащими, и на далеком горизонте переливалось всеми красками нарождающегося рассвета притягательное и таинственное слово «Палестина». Мир по-прежнему был прекрасен, и его радостного сияния не могло омрачить даже мрачноватое прошлое попутчика сэра Гисборна.

* * *

Спустя ровно пять дней после беседы на Алансонской дороге, незадолго до звона колоколов, отмечающих середину дня, стражники у ворот Святого Георгия в городе, называемом Тур-сюр-Луар или Тур-на-Луаре озадаченно скребли в затылках, пытаясь вспомнить, не проезжали ли вчера или сегодня утром мимо них два молодых человека довольно своеобразной и приметной наружности. Стражники уже привыкли, что порой их недолгая память вынуждена совершать подобные усилия, но не жалели – как правило, вслед за мысленным усилием следовало звонкое и блестящее вознаграждение. Сегодняшний случай, однако, не сулил даже самой малой выгоды, ибо вопрошающий обладал высоким титулом королевского гонца и ужасно злился на скудоумие и нерасторопность турской стражи. Гонца одолевали мрачные предчувствия, и потому умственные потуги караульных не производили на него должного впечатления. Люди, которых ему поручили догнать, наверняка успели покинуть город, а с ними исчез последний шанс выполнить данное поручение. Ради этого поручения на дороге из Аржантана в Тур остались две загнанные лошади и множество изумленных хозяев постоялых дворов, у которых гонец торопливо выспрашивал о всех недавних путниках, направляющихся на полдень. Слова трактирщиков обнадеживали: гонца и преследуемых разделяли какие-то жалкие три-четыре лиги.

Однако впереди уже поднимались над мутноватой водой Луары желтоватые стены и башни Турской крепости, а предназначенное неуловимым приятелям письмо все еще оставалось в сумке гонца.

– Двое рыцарей, один по виду англичанин, другой – шотландец, – в который уже раз повторил срочно вызванный к воротам начальник стражи. Гонец не понял, к кому он обращался – к рассеянно внимавшим подчиненным или пытался оживить собственную память. – Беловолосый молодой человек в красной тунике с леопардами и высокий тип в черно-желтом пледе с мечом за спиной…

Гонец устало кивнул. Разговаривать не хотелось, а сил на очередное бессмысленное повторение описания разыскиваемых не оставалось. Ничего не поделаешь, остается признать, что след потерян и возвращаться назад. Конечно, для очистки совести следовало бы порасспросить у всех ворот или обратиться к бейлифу города, да только какой с того прок? Господа рыцари торопятся в Марсель; возможно, в этот миг они плывут вверх по течению Луары или со всей возможной поспешностью скачут к следующему городу на их пути. Их не догнать.

– Вчера такие проезжали! – внезапно рявкнул кто-то из стражников и сам удивился сохранившемуся воспоминанию и воцарившейся вокруг тишине. – Точно, вчера вечером заявились, сразу после заката. Вместе с обозом мэтра Барди. С ними и в город вошли. Мы еще подумали – надо ж, вроде благородные господа, а едут с торговцами…

– Где мне найти этого Барди? – перебил разговорчивого блюстителя порядка слегка оживившийся гонец.

– А тут неподалеку. Он, как приезжает с товаром, всегда в одном и том же месте останавливается. Трактир «Золотой кочет». Прямо, потом вторая улица налево, дальше любой покажет.

«Кажется, повезло, – равнодушно подумал гонец, шлепая усталую лошадь поводьями по шее и въезжая под нависающую над головами массивную арку ворот Святого Георгия. – Теперь осталось только отыскать трактир и убедиться, что я нашел именно тех, кто мне нужен. Вряд ли стража ошиблась – эту парочку трудновато с кем-нибудь спутать. Что ж, тем лучше для меня».

* * *

Гай Гисборн и Дугал Мак-Лауд столкнулись с обозом мэтра Барди в городке Шато-дю-Луар, вернее, не в самом городке, а возле переправы через реку Луару. Упряжка из шести пыхтевших и фыркавших тяжеловозов с заметным усилием затаскивала на настил заметно осевшего в воде парома огромный неуклюжий фургон, две других повозки терпеливо дожидались на берегу своей очереди. Обоз сопровождала пестрая, шумная и весьма многочисленная – не меньше трех или четырех десятков человек – толпа, состоявшая из подчиненных уважаемого мэтра, возниц, охранников и личностей, чей род занятий с первого взгляда не поддавался определению. Компания подобралась громогласная и на редкость разноплеменная: присутствовали как сородичи мэтра, то есть итальянцы, так и торговцы из Англии и Нормандии, ведшие дела вместе с семейством Барди.

Предприимчивое сообщество уже объездило нынешней весной и летом всю Бретань и северное побережье Франции, и теперь двигалось на полдень, намереваясь к началу следующего месяца достичь пределов Лангедока, где со Дня святого Реми[17] начиналась пора осенних ярмарок. Судя по всему, промыслам компании пока сопутствовал успех – лошади выглядели сытыми и ухоженными, громоздкие фургоны натужно поскрипывали под тяжестью хранящихся в них сундуков и мешков, что недвусмысленно свидетельствовало о процветании торгового дома Барди и их компаньонов.

Сэру Гисборну встреча с обозом показалась лишь досадной, но ничего не меняющей в их планах задержкой. Мак-Лауд же придерживался иного, прямо противоположного мнения. К немалому удивлению Гая, шотландец почти сразу же наткнулся на знакомых, помнивших его по временам путешествий по дорогам Италии, а к тому времени, как второй фургон одолел реку, выяснилось, что пути будущих крестоносцев и нынешних торговцев совпадают: и те и другие направлялись в Тур. Гисборн не успел рта открыть, как его спутник жизнерадостно заявил, что дальше они поедут в отличной компании, то есть вместе с обозом. Гай попытался возразить: мол, фургоны еле плетутся, – и услышал в ответ удивленное: «Мы куда-то опаздываем? До Тура не больше шести лиг, спешить некуда».

С некоторым раздражением в душе Гай согласился. Он, в сущности, ничего не имел против торгового сословия, просто ему не понравилось соседство с крикливыми, назойливыми и суматошными выходцами из Италии. Мак-Лауд, как выяснилось, дал им совершенно верное определение – эти люди в самом деле выглядели чересчур резкими во всем, начиная от жестов и заканчивая манерой разговора. Даже их язык, некогда звучавший как благородная латынь, теперь стал грубее и намного проще. Сэр Гисборн, не выдержав, подстегнул коня и отправился на поиски более подходящего общества.

Вскоре он обнаружил, что возле фургона, замыкающего обоз, распоряжаются его соотечественники, и пристроился неподалеку, не вступая, впрочем, в долгие беседы. Дугал куда-то запропастился, повозки, как предсказывал Гисборн, катились по тракту со скоростью неспешно рысящей лошади, и к вечеру на горизонте показались сначала тускло мерцающая в наступающих сумерках серебристая полоса Луары, а затем неясные очертания городских укреплений.

Стражники на воротах отлично помнили мэтра Барди по его предыдущим визитам, а потому обычно долгая и хлопотливая церемония досмотра товаров и сбора налогов не затянулась, пройдя без особых трудностей. На господ рыцарей, пристроившихся к обозу, никто не обратил внимания, и, заплатив положенную мзду, они въехали в город, когда-то расчетливо основанный римлянами в излучине между двух рек, Луары и Шер. По молчаливому уговору они по-прежнему держались позади степенно громыхавших по улицам фургонов: торговцам наверняка известны наперечет все постоялые дворы и гостиницы Тура, и среди них они выберут наилучшую – не слишком дорогую и не схожую с клоповником.

Так и случилось, но в сгущающейся темноте никто из компаньонов не разглядел ни улицы, на которой стоял постоялый двор, ни его вывески. Вокруг царила такая суматоха и беготня, что Гай молча порадовался, когда двум путешественникам вручили ключи от комнат и обещали позаботиться о поставленных на конюшню лошадях. Шум, порой затихавший и снова усиливавшийся, продолжался почти всю ночь: кто-то громыхал вверх и вниз по лестнице, на ходу отдавая распоряжения; хлопали двери; со двора прилетали неразборчивые оклики; в завершение вспыхнула краткая, но яростная перебранка по-итальянски, оборвавшаяся также внезапно, как и началась. Причин ссоры Гай не понял, потому что заснул.

Утро же выдалось чудесным – солнечным, если верить пробивавшемуся сквозь тусклые оконные стекла свету, заполненным обычными звуками просыпающегося дома, населенного слишком большим числом людей. Горожане редко обращали внимание на этот постоянный ровный гул, похожий на жужжание пчелиного улья, как, наверное, не замечают постоянного шума прибоя жители морских побережий.

Мак-Лауд опять куда-то исчез. Его вещи, небрежно сваленные вчера в первый попавшийся угол, оставались на месте, значит, проснувшийся раньше компаньон просто-напросто спустился в общий зал, по традиции занимавший первый этаж гостиницы, и наверняка расправляется с завтраком.

При мысли о завтраке Гай почувствовал себя куда бодрее, нежели прошлым вечером. Потом ему вспомнилось обещание, данное отцу Колумбану – обязательно посетить Сен-Мартен-ле-Тур, собор Святого Мартина, и сэр Гисборн только сокрушенно вздохнул. Из-за неразумного животного он теперь кругом виноват перед святым, чьи чудотворные останки немилосердно расшвыряли по всему храму, находившемуся под покровительством того же святого Мартина, только расположенному в Англии. Дугал, узнав подробности этой истории (ведь рассказывать все равно придется), получит большое удовольствие и повод от души посмеяться. Шотландец вообще не испытывал особого почтения к священным реликвиям и как-то сболтнул, что во время службы в Италии стащил из разоренного монастыря склянку якобы со слезами святой Цецилии, каковую без малейшего зазрения совести продал в соседнем городе бродячему проповеднику…

Уже на лестнице сэр Гисборн приостановился и удивленно поднял бровь. Доносившееся снизу неразборчивое бормотание посетителей стихло, без труда заглушенное юношески звонким и на удивление чистым голосом, самозабвенно распевавшим под сопровождение переливов струн виолы. Пели на провансальском диалекте, как и надлежало истинному трубадуру, но с заметным итальянским акцентом, с головой выдававшим подлинную родину исполнителя.

Гай хмыкнул и в два прыжка преодолел оставшиеся ступеньки. Его разбирало любопытство: неужели столь изысканным способом развлекается кто-то из спутников мэтра Барди?

Вместительное помещение обеденного зала сейчас казалось еще больше – торговцы, судя по долетавшей со двора перекличке, бодрому ржанию лошадей и надрывному скрипу колес, готовились к отъезду. Через распахнутую дверь и подслеповатые окна падали блеклые лучи осеннего солнца, освещая до блеска натертые маслом деревянные столешницы и рассыпанную по полу свежую солому.

Своего попутчика Гисборн увидел почти сразу: длинноволосый человек в желто-черном клетчатом одеянии, постоянно вызывавшем недоуменные взгляды, расположился в самом удобном месте – поближе к стойке и недалеко от двери. Возможность в случае неурядиц беспрепятственно исчезнуть, видимо, стала у Дугала намертво въевшейся привычкой.

В другом конце залы, возле еле теплившегося очага, обосновалась почтительно стихшая компания из пяти или шести служащих мэтра Барди. Певец, остановившийся перевести дух, а заодно принять восхищенное аханье и оханье друзей, по своему основному роду занятий несомненно относился к их сословию.

– Это кто? – спросил сэр Гисборн, присаживаясь за стол и взглядом указывая на менестреля, снова взявшегося за инструмент. Вокруг мгновенно разгорелся спор о том, какая именно песня угодна почтенному обществу.

– Френсис, – кратко, но маловразумительно ответил Дугал, как обычно, переиначивая иноземное имя на свой манер.

– Френсис, а дальше? – Гай подозревал, что у неизвестного певца, кроме имени, имеется также фамилия, или, на худой конец, прозвище.

– Не знаю, – отмахнулся Мак-Лауд. – Не мешай, дай послушать.

Сотоварищи менестреля наконец пришли к единому мнению. Узнав пожелание своих друзей, молодой человек согласно кивнул и пробежался пальцами по натянутым на широкий гриф виолы струнам.

«Женщины наверняка без ума от такого смазливого красавчика, – с некоторым презрением к суетности и легкомыслию слабого пола подумал Гисборн. – А он, если не глуп, вовсю этим пользуется. Только полюбуйтесь – распустил хвост, как фазан по весне!»

Певец в самом деле вполне заслуживал подобного определения. Хорошо (и даже не без роскоши) одетый, на вид лет восемнадцати или девятнадцати, невысокий, однако не кажущийся слабым, черноволосый и смуглый. Довершали картину несколько длинноватый узкий нос с благородной римской горбинкой и ярко блестящие из-под ровно подстриженной челки смеющиеся темные глаза. Молодой человек весьма походил на ожившее представление о «типичном уроженце Италии», и исполняемая им песня вполне соответствовала внешнему облику:

Когда б я был царем царей,

Владыкой суши и морей,

Я всем бы этим пренебрег,

Я все это презрел бы,

Когда проспать бы ночку мог

С прекрасной Изабеллой…

Раздались приглушенные смешки – очевидно, многие знали упомянутую «прекрасную Изабеллу» отнюдь не с лучшей стороны. Менестрель сдавленно хмыкнул и продолжил дальше:

Ах, только тайная любовь,

Да, только тайная любовь

Бодрит и будоражит кровь,

Когда мы втихомолку…

На втором этаже гулко хлопнула дверь какой-то из жилых комнат, и послышались торопливые шаги спускающегося вниз человека. Никто из слушателей, увлеченных течением задумчиво-вкрадчивой мелодии, не обратил на это внимания.

…Друг с друга не спускаем глаз,

Друг с друга глаз не сводим…

– Франческо!

Струны пронзительно звякнули, песня оборвалась на полуслове. Кто-то охнул и принялся лихорадочно выбираться из-за стола.

– Сколько раз повторять: перестань заниматься ерундой! Мессиры, почему вы всё еще здесь? Собираетесь выезжать завтра? Может, мы вообще никуда не поедем, а предоставим господину Франческо возможность без помех заняться музицированием? Почему никто из вас не может выполнять свою работу без окрика и это обязательно нужно делать мне? Я что, надсмотрщик за рабами или нянька для неразумных младенцев?

Гневная речь, произнесенная суховатым, наполненным тщательно сдерживаемой яростью голосом, принадлежала явившейся под шумок в общий зал молодой женщине в зеленом платье. Если Френсис (чье настоящее имя, как выяснилось, было Франческо) имел в виду под «прекрасной Изабеллой» именно ее, то он безбожно польстил этой особе. Гладко зачесанные назад и собранные в узел темно-рыжие волосы, лицо с заостренными чертами и размашистые движения отнюдь не добавляли даме привлекательности, несмотря на молодость, изящное сложение и скромный, но дорогой наряд.

– Всякий раз, стоит мне хоть на миг упустить вас из виду, вы тут же что-нибудь устраиваете! – не на шутку разошлась девица. – Мне надоело вечно бегать следом, вытаскивать вас из неприятностей, а потом оправдывать перед мессиром Барди! Хватит с меня!

– Но, мистрисс Изабелла… – кто-то отважился робко подать голос. – Мы же не сделали ничего плохого…

– Сейчас не сделали! – презрительно бросила рыжая фурия. – Благодарю покорно!

– Монна Изабелла, вы наш ангел-хранитель. – Певец, здорово струхнувший, но не потерявший бодрости духа, сделал неуверенную попытку обратить все в шутку. – Только, если мне будет позволено заметить, для ангела и благовоспитанной девицы вы слишком много кричите…

– С тобой я сейчас разберусь, – многозначительно пообещала сердитая особа в зеленом и, обернувшись к остальной компании, грозно добавила: – За постой расплатились? Тогда чтоб духу вашего здесь не было! Марш на конюшню!

Ответом стало шуршание соломы под ногами выбегающих во двор людей. Оставшийся без дружеской поддержки Франческо скорбно вздохнул в предчувствии выволочки и взял на струнах виолы долгий тоскливый аккорд.

Слегка ошарашенный зрелищем нравов и порядков торгового сословия, Гай недовольно скривился. Девчонка позволяла себе слишком много. Или, может, среди простолюдинов такие манеры считаются вполне приемлемыми?

Юная дама, оглянувшись и только теперь заметив в зале посторонних, быстро и несколько потише заговорила по-итальянски. В голосе отвечавшего ей Франческо отчетливо зазвучали оправдывающиеся нотки, вскоре сменившиеся просительными. Из тех немногих слов, что удавалось распознать сэру Гисборну, становилось ясно, что речь идет о растраченных деньгах и позоре, который непременно обрушится на мэтра Барди и на семейство молодого человека из-за его непрекращающихся выходок.

– Смотри-ка, настоящая баохан ши[18], – вполголоса сказал до того молчаливо созерцавший происходящее Мак-Лауд. – Я думал, их уже не осталось.

– Кто-кто? – насторожился Гай. – Опять какая-нибудь языческая гадость?

– Баохан ши, – с подозрительной готовностью повторил шотландец, не сказав ровным счетом ничего о смысле названия. – Язычество тут вовсе ни при чем. Вон она, вполне живая. Попадешься такой темным вечером – душу вытянет и горло перегрызет. Плоска, как доска, в глазах смертная тоска…

– Дугал, она все-таки дама, – укоризненно сказал Гисборн, в душе сразу и безоговорочно соглашаясь с мнением компаньона.

– Знаю я таких дам! – с пренебрежением отмахнулся Мак-Лауд. – В голове ветер свистит, а туда же, обязательно лезет распоряжаться. Любого растопчет и как звать, не спросит. Сейчас ведь заест парня…

– Не вмешивайся, – чуть громче, чем требовалось, произнес Гай. – Это не наше дело. Сами разберутся.

– Сами так сами. – Уже приподнявшийся со скамьи Дугал с недовольным ворчанием сел обратно.

Девица, сочтя, что Франческо в достаточной мере проникся глубиной своих прегрешений, наконец смилостивилась и отошла к лестнице, чтобы раздраженно крикнуть наверх:

– Марджори! Сколько можно возиться?

– Иду, госпожа, – на верхних ступеньках показалась служанка, тщетно пытавшаяся удержать несколько объемистых кофров и туго набитых мешков. – Бегу, не беспокойтесь!

Девушка, прислуживавшая мистрисс Изабелле, внешне слегка походила на хозяйку – тоже рыжеволосая и тоже в зеленом платье, однако смотрелась куда миловиднее. Отчаянно торопясь, она, разумеется, споткнулась и уронила часть своей многочисленной поклажи, рассыпав ее по лестнице. – Я подожду снаружи, – в голосе сварливой девицы прозвучало бесконечное смирение человека, обреченного провести жизнь среди тех, кто с детства страдает неуклюжестью и дырявыми руками. Она повернулась и в самом деле направилась к выходу из гостиницы, но, проходя мимо английских рыцарей, одарила их вместе с коротким поклоном столь уничижительным взглядом, что Гай невольно поежился. Мистрисс Изабелла, похоже, отлично расслышала все нелестные высказывания в свой адрес, но не осмелилась затеять ссору с благородными господами.

Когда она скрылась за дверью, все облегченно перевели дух. Франческо торопливо уложил свою виолу в громоздкий деревянный чехол, обтянутый кожей, и вместе с Марджори принялся собирать разлетевшиеся по полу и по лестнице вещи. Сложив все в общую кучу, они быстро распределили, что кому нести, и поспешили во двор. Франческо, однако, на миг задержался, настороженно покосился на невольных свидетелей перебранки и сдержанно-вежливым тоном вымолвил:

– Извините нас, господа. Монна Изабелла склонна иногда слишком горячо выражать свое недовольство…

Смутившись и не договорив, он быстро пересек общую залу постоялого двора и исчез.

– Его отругали – он еще и извиняется! – не то удивился, не то возмутился Мак-Лауд.

– Достойный поступок воспитанного человека, – одобрил Гай. – Почему хозяин обоза или родственники до сих пор не сделали этой крайне вздорной особе внушение и не растолковали, что ее поведение в высшей степени неприлично?

– Связываться не хотят, наверное, – предположил Дугал. – Ладно, у них своя дорога, у нас своя. Пошли на пристань? Она недалеко, рукой подать.

– Нет, – остановил попутчика сэр Гисборн. – Сначала нужно завершить одно дело, а уже потом отправляться искать корабль.

– Какое дело? – Мак-Лауд насторожился, предвкушая новую интересную сплетню.

Гай в несчетный раз пожалел о том, что Господь в мудрости своей не пожелал наградить лошадей чуть большим количеством ума, мимолетно посочувствовал самому себе и принялся рассказывать.

Глава вторая

Проблемы адаптации

13 сентября 1189 года, ближе к полуночи —

27 сентября 1189 года.

Баронство Фармер, герцогство Нормандское

Осенью темнеет рано. Солнце уже давно скрылось за верхушками сосен, давно уже опустились на лес серые сентябрьские сумерки и незаметно перешли в ночь. На поросшем молодым сосняком склоне, не больше чем в сотне шагов от вершины холма горел костер. Потрескивали, плюясь снопами искр, сухие смолистые ветки. Весело плясали оранжевые язычки пламени. Над огнем покачивался закопченный котелок, в котором что-то сердито булькало. Когда жидкость выплескивалась на горячие уголья, в воздухе распространялся душистый аромат травяного настоя, видимо, заменявшего собой чай. Невдалеке, у черного нагромождения валунов, спал на колючем ложе из бурой прошлогодней хвои молодой рыцарь. Временами он что-то беспокойно бормотал и ворочался во сне. Чуть поодаль, у старой разлапистой ели, чернел сделанный на скорую руку шалаш – там устроился на ночлег бородатый старик в монашеской одежде. На краю прогалины тихонько пофыркивали три стреноженные лошади.

Около костра, на сухом поваленном дереве сидели, негромко беседуя на разговорном английском языке образца ХХ века, два человека, само присутствие которых в Королевстве Английском на исходе предпоследнего десятилетия двенадцатого века являлось – с точки зрения логики и здравого смысла – полнейшим абсурдом. Того из них, что с виду казался чуть постарше и повыше, рыжеволосого, с небольшой бородкой, звали Гунтер фон Райхерт, и родился он (точнее, еще не родился!) в одна тысяча девятьсот пятнадцатом году в Германии. Всего месяц назад (или семь с половиной столетий спустя…) он был офицером Люфтваффе. Ныне же ему приходилось довольствоваться званием оруженосца, что, впрочем, нисколько его не огорчало.

Тому, что помоложе – невысокий, смуглый, коротко стриженный, с чуть монголоидными темными глазами, – компьютерному технику Сергею Казакову из далекой России, предстояло родиться без малого восемь столетий спустя, в одна тысяча девятьсот семьдесят девятом году в государстве, именовавшемся Союзом Советских Социалистических Республик, и городе-герое Ленинграде, позже вновь ставшем Санкт-Петербургом.

Несмотря на то, что – как говорилось выше – присутствие их в это время и в этом месте являлось полным абсурдом, и тот и другой прожили в 1189 году уже двадцать семь дней, и перспектив вернуться в свое родное время сейчас ни у того, ни у другого не имелось. По крайней мере – в области рационального. Что же касается иррационального… впрочем, к чему рассуждать об иррациональном? Хоть их и закинуло в эти средневековые края почти месяц назад, встретились они только сегодня, да и то лишь благодаря вмешательству того самого святого отшельника, что лежал сейчас, отдыхая от дневных трудов и выпавших на его долю злоключений, в импровизированном шалаше из лапника.

Сергей, пребывавший до сего дня в абсолютном и блаженном неведении относительно того, куда занесла его судьба, довольно быстро оправился от первого шока и даже нашел в себе силы приготовить на костре весьма сносное жаркое из угодившего в капкан кролика. Тем временем Гунтер, пока еще не совсем стемнело, успел сходить за оставленными в лесу лошадьми, а сэр Мишель (так звали юного рыцаря) несколько свыкся с мыслью о том, что теперь ему придется принять под свое рыцарское покровительство еще одного оруженосца, в буквальном смысле слова свалившегося с неба.

Когда, насытившись крольчатиной, сэр Мишель, а вслед за ним и отец Колумбан, пожелали всем доброй ночи и удалились ко сну, Гунтер устроился рядом с Сержем у костра, и, прихлебывая из алюминиевой кружки горячий настой душистых трав, поведал вкратце своему новому знакомцу о том, что произошло с ним здесь за последний месяц, начиная с того самого дня, 13 августа, когда судьба таинственным образом закинула его, германского летчика, из 1940 в 1189 год. Серж слушал молча, не перебивая и почти не задавая вопросов: сейчас ему проще было ни о чем не задумываться, и Гунтер прекрасно его понимал, а потому, героически сражаясь со сном, неспешно рассказывал все по порядку. Как он, отправившись на самый рутинный боевой вылет, внезапно попал в густой туман, как потом долго летел над Нормандией, удивляясь, куда пропали все привычные ориентиры, как, наконец, отчаявшись что-либо понять, совершил неподалеку отсюда вынужденную посадку и как встретил на поляне до смерти перепуганного похмельного сэра Мишеля, который мало того, что был одет в совершенно непотребный для двадцатого века маскарадный костюм, так еще и изъяснялся на классическом норманно-французском наречии.

Видимо, с даром слова у Гунтера все было в порядке, поскольку при описании этой сцены Казаков даже забыл (правда, ненадолго), что ему сейчас полагается пребывать в состоянии полного шока, и весьма неприлично и громко захохотал, живо представив себе весь этот эпизод.

Правда, потом германский летчик поведал нечто такое, что заставило Сергея вновь усомниться в умственной (и психической) полноценности его нового знакомца. И действительно, посудите сами, может ли нормальный человек из покончившего с предрассудками двадцатого века на полном серьезе излагать историю о встрече с дьяволом, при этом то и дело нервно озираясь на слишком близко подступивший к поляне ночной лес и всячески избегая называть вещи своими именами, употребляя разного рода эвфемизмы: «враг рода человеческого», «сила, не принадлежащая известному нам миру» и прочее в том же духе. Впрочем, Сергей и тут не стал его перебивать, здраво рассудив, что либо его собрат по будущему на этом вопросе малость тронутый – и тогда не стоит вязаться, либо же к нему и впрямь явился сам сатана собственной персоной (что, конечно, весьма маловероятно, но не исключено: мало ли что у них тут в этом средневековье творится?).

Кратко изложив дальнейшие события, имевшие место в окрестностях баронства Фармер, как то: поджог сеновала, обстрел коварного сэра Понтия Ломбардского и спасение от меча оного коварного Понтия сэра Мишеля вкупе с отцом Колумбаном, возвращение блудного сэра Мишеля в родительский замок – и обойдя молчанием инцидент с прекрасной Сванхильд, – Гунтер перешел к следующей части своей истории. Он довольно живо и со всеми подробностями поведал о поручении бейлифа, о встрече с новоиспеченным епископом Кентерберийским, о невероятных пакостях английского канцлера де Лоншана, об осаде аббатства, о принце Джоне, Гае Гисборне («Представляешь?! Самый настоящий Гай Гисборн, тот самый! И представь – очень славный малый, совсем не злой и даже нормально воспитанный. Правда, по-моему, слегка тугодум. А про Робин Гуда у них тут и слыхом не слыхивали!»). Рассказал он и о поимке хитроумного канцлера, который надумал бежать, переодевшись в женское платье («Ух ты! – откомментировал Сергей. – Ну прям как наш Керенский!»), и о знакомстве с Дугалом Мак-Лаудом. Завершил же он свое долгое повествование прощанием с Гаем и Дугалом у древнего каменного креста.

– Как Керенский? – педантично уточнил Гунтер. – Если я правильно помню историю, этот господин был премьер-министром России до большевистского переворота? Я читал его воспоминания, изданные в Берлине, так он утверждает, что побега в женском платье не было и это все выдумки красной пропаганды.

– Какая разница? – отмахнулся русский. – Сие для истории непринципиально. Ты дальше рассказывай!

– …А потом мы с отцом Колумбаном и нашим доблестным рыцарем отправились на поиски еще одного гостя из будущего, сиречь тебя. Дальнейшее тебе известно. – Снова вспомнив это «дальнейшее», Гунтер не смог удержаться от усмешки, и добавил: – Кто ж мог подумать, что ты тут не только на кроликов охотишься?

Казаков только вяло махнул рукой: «Проехали!» и, поднявшись с дерева, подбросил в догорающий костер охапку хвороста. Угасшее было пламя вновь весело затрещало, выбросив к темным небесам огромный сноп искр. Серж все так же молча взял у Гунтера опустевшую алюминиевую кружку и деловито плеснул в нее из котелка горячего травяного настоя. Гунтер благодарно кивнул, сделал большой глоток, откашлялся, вопросительно посмотрел на русского. Тот опустился на дерево и задумчиво уставился в огонь. Судя по всему, человек со странной профессией, именовавшейся «компьютерный техник», вознамерился снова впасть в депрессию. Этого допускать никак было нельзя. Гунтер отставил полупустую кружку, поворошил длинной палкой костер и преувеличенно бодро провозгласил:

– Не знаю, как у Мишеля, а у меня план следующий: во-первых, утром забери со своего геликоптера все вещи, которые могут пригодиться…

– Например, процессор бортового компьютера, – фыркнул Казаков. – Толкнем на рынке в Ватикане как святую реликвию. Нехреновое ноу-хау для двенадцатого века!

– Ноу-хау? – не понял Гунтер странного выражения, однако продолжил: – Во-вторых, отбытие на юг откладывается на пару недель. Будет слишком подозрительно, если мы заявимся к королю Ричарду с сообщение наподобие: «Знаете, вашвеличество, мы тут три дня назад вашего канцлера в Англии повесили, а потом прилетели сюда на драконе – доложиться»… Юмор не оценят.

– Надо полагать, меня ждет усиленный курс адаптации? – вяло поинтересовался Сергей. – Что тут положено? Практическая куртуазия, теория религии, основы владения холодным оружием, верховая езда… Ни дать ни взять – отдых нового русского.

– Новый русский? – снова оторопел германец. – Что это за разделение такое? А старые кто? Впрочем, неважно. Полагаю, адаптацию ты пройдешь быстро. Здесь все то же самое, только язык другой и техники нет.

– У меня с деньгами туго, – вздохнул Казаков. – У вас все дорого. Я в деревне куриц покупал, пришлось выложить две тяжеленных серебряных монеты, которые у лоха в доспехах на дороге реквизировал. Да у нас в любом антикварном магазине каждая не на одну сотню баксов потянула бы, только из-за веса, не считая исторической ценности. Эй, а может меня обсчитали? Уж больно рожи у этих вилланов хитрые были…

Гунтер, почитавший себя изрядным знатоком правил жизни и поведения раннего Средневековья, тотчас пустился в расплывчатые описания, из коих следовала одна-единственная мысль: существование в двенадцатом веке складывается из таких вот мелочей – как и сколько заплатить в трактире, надо ли целовать руку всем священникам или только епископам с кардиналами, как к кому обращаться, как осознавать свой статус на местной социальной лестнице и вести себя соответственно занятой ступеньке.

– Ясно, – подвел итог Казаков. – Психология, менталитет, расстановка акциденций и определение дефиниций. В точности по Умберто Эко. Медиевистика и семиотика.

– Чего? – вытаращился Гунтер. – Ты откуда у нас такой умный? И кто такой Эко?

– Итальянский писатель. Он во время Второй мировой еще ребенком был, поэтому ты о нем не слышал. Мне бы сейчас томик «Имени Розы», тогда бы наверняка выкрутился… Замечательно человек о Средневековье писал, только оно у него какое-то мрачноватое получилось, без всяких этих ваших чудес. Ну признайся, ты, небось, со шнапсом перебрал, когда черта видел?

– К тебе заявится – посмотрим, что тогда запоешь, – мстительно сказал Гунтер.

– Арию Фауста, – гыгыкнул Казаков. – Хотя я ее не помню. А «Люди гибнут за металл» – из другой оперы или из той же? И вообще, ко мне, полнейшему «унтерменшу» с твоей немецко-фашистской точки зрения, дьявол являться не может. Кто я такой, в конце концов?

– Еще одна фигура на шахматной доске, – совершенно серьезно проворчал Гунтер. – Хочешь – верь, хочешь – не верь, но, по-моему, этот старый козлище попросту развлекается, наблюдая за нами. Ему интересно следить за новой ситуацией. Он мне сам признавался, что случай переноса во времени человеческой плоти с заключенной в ней бессмертной душой произошел впервые и больше не произойдет никогда. Понимаешь? Вселенная устроена по определенным законам.

– Постой, постой! – сдвинул брови Казаков. – Вот даже как?.. Допустим, я тебе верю. Герберта Уэллса читал? «Машину времени»? Я тоже. Он вроде бы жил в самом начале века… Не прав был старик. И его последователи тоже. За шестьдесят лет, которые нас с тобой разделяли в Ха-ха веке, технический прогресс ушел вперед настолько, что ты и представить себе не можешь. Атомная бомба, прокладки «Оллдейз», компьютеры, американцы на Луну летали…

– Да ну? – ахнул Гунтер. – И что?

– Ни хрена там нету, вот что… Пусто. Большой пыльный булыжник. Ты дальше слушай. Если путешествие в ограниченном пространстве, замкнутом, скажем так, нашей Солнечной системой, вполне возможно, а при желании можно лететь и дальше, то перебороть время, основной стержень, на котором держится Вселенная, не удалось пока никому, да не удастся вообще. Научный факт. Никаких путешествий во времени – ни назад, ни вперед. Каждый живет там, где ему положено. Кроме нас с тобой, двух дебилов. Мораль ясна?

– Куда уж яснее. – Гунтер вытащил еще одну сигарету из зеленой пачки и прикурил от уголька. – И сам на эту тему думал, и все, кто только мог, подсказывали. Если произошел столь невероятный прецедент, если ради нас на какое-то время были изменены основополагающие законы мироздания, то это не случайно!

– Параноик. Клинический случай. Полбашки отстричь. – Сергей сощурил глаза и нехорошо заулыбался. – Мироздание ради него меняют. Твой глючный черт что говорил? Во-о!.. Случайность. Аномалия. Воздействие хаотического фактора. Два гы-гы! Мы просто потерялись. Ошибка в работе небесной канцелярии. Какой-то похмельный архангел, отвечавший за техническое обеспечение проекта, ткнул не ту клавишу. Три раза гы-гы-гы! Файлы, вместо того чтобы уйти в соответствующую директорию или в корзину, отправились в сеть и осели на каком-то захолустном сервере, никому не нужные и никому не понятные.

– Что за бред ты несешь?

– А, извини. Это не бред, а разбор ситуации с точки зрения ребенка компьютерного века. В общем, если приводить более понятные для тебя формулы, наши учетные карточки просто нечаянно смахнули со стола, они попали в корзину для бумаг, а потом на помойку. И никаких высоких дел тут для нас не предназначено. Есть, правда, один вопрос – почему именно мы? Опять можно свалить на фактор случайности – мы были в одной географической точке, когда случилась авария на небесах. Но если это не так, и Господь Бог наметил конкретно тебя и меня? Просто не верю. Уж прости, но мы настолько разные… Ты вот всю жизнь повязку со свастикой на рукаве носил…

– Не носил! – искренне возмутился Гунтер. – Я не член партии Гитлера! А в войсках такие повязки носят только ребятки из СС, и то не все!

– Какая разница, чей конкретно ты не член… Извини. Я имею в виду, что потенциально ты для меня – враг. Хотя клал я с пробором на эту высокую политику, слишком давно было.

– То есть как – враг?

– Да очень просто, – поморщился Казаков и, подумав, тоже взялся за сигарету. – Тебе приказали бы бомбить Москву или Петербург, что бы ты стал делать?

– Выполнял бы приказ, – уверенно ответил Гунтер и вдруг осекся. – И вообще, при чем здесь Петербург? После заключения московского договора тридцать девятого года Германия и Россия – союзники. Доктор Геббельс каждый день трубил по радио! Воевали против Польши вместе – в газетах было полно фотографий германских и русских офицеров, встретившихся на новой границе… Я в Россию ездил, с нашей военной делегацией. Все было очень хорошо, нас отлично принимали. На банкете за здоровье вашего фюрера, Иосифа Сталина, пили…

– А двадцать второго июня сорок первого что случилось? – подался вперед Сергей, но мигом остыл: – А-а… ты ж не дожил. Тогда – пока что не враг. И вообще, зачем говорить о прошлом, в смысле о будущем, когда мы с настоящим разобраться не можем? Вот скажи, ты определил свою стратегию жизни здесь?

– Определил, – не без вызова ответил германец. – Выполнять свой долг.

– Перед чем, вернее, перед кем? – несказанно поразился Казаков. – Перед своей страной? Богом? Перед… кто у вас, в Германии, сейчас правит, Барбаросса? Перед ним, что ли? Перед этом сопляком – рыцаришкой пятнадцати лет?

– Ему семнадцать вообще-то, – мрачно заметил Гунтер. – Не забудь, они взрослеют гораздо раньше нас. Если тебе угодно – перед всеми. И перед собой.

– Клиника, – вздыхая, повторился Казаков. – Тут, наверное, какая-то зараза в воздухе. И от нее люди крышею едут, рыцарями становятся. Блин, тоже стану однажды рыцарем… С гербом. Золотой рыбий скелет в зеленом поле, усеянном кучками навоза, подойдет как нельзя лучше. Учитывая отпетое рабоче-крестьянское происхождение. Ладно, это лирика. Да пойми ты, немчура, наша стратегия, тактика, а также то, что именуется ученым словом «концепция», выражается в одном-единственном принципе: выживание. Повторить по слогам? По-английски, по-французски? На хинди? На идиш? Вы-жи-ва-ни-е!

– Угу, – Гунтер меланхолично рассматривал угольки костра и спросил почему-то: – У вас проказу научились лечить?

– Нет, в том-то все и дело – помотал головой Сергей. – Я в медицине не очень разбираюсь, однако знаю, что сульфоновые препараты проказу только сдерживают, но не излечивают. Так что эта милая болячка и в двадцать первом веке вовсю существует. Здесь лепрозных бактерий не в пример больше. Добавим остальные прелести: чума, оспа – у нас с тобой, слава богу, от оспы прививки? Любые виды дизентерии от грязной воды. Дифтерия, сибирская язва, сап. На югах – малярия, хотя мы, в отличие от многих средневековцев, знаем про кору хинного дерева. Одно хорошо – сифилис из Америки пока не завезли. Представь теперь, что ты попил пивка из кружки, только что использованной прокаженным! И это только один параметр угрозы выживанию. Дальше рассказывать?

– Вот дерьмо! – чуть раздраженно бросил Гунтер. – Я как-то об этом не задумывался. Ел, пил, жил. Как видишь, живой пока. И здоровый, если насморка не считать. Без сомнения, опасностей множество. Дело в другом. Мы о них знаем. Кто предупрежден – тот вооружен. И у нас гигантское преимущество перед жителями этого века.

– Ну тебя на хер! – возмутился Казаков. – Какое? Фантастики обчитался? Лекарств нет, современного оружия – кот наплакал. У тебя, любопытно, сколько патронов осталось? Во-во. Я потом интересу ради списочек составлю. У меня в вертолете есть обязательная аптечка, но, как думаешь, надолго ее хватит? Положим, мы знаем больше, чем все тутошние. Но знания наши, окромя уважаемого во все исторические эпохи зубодробительного искусства, абсолютно непригодны.

– И что ты предлагаешь? – насупился Гунтер. – Окопаться и сидеть? Пить только кипяченую воду и протирать каждую трактирную кружку спиртом, благо теперь его в достатке? Забуриться в какой-нибудь дальний замок на севере Германии и устроить научно-исследовательскую базу, привлекая лучших алхимиков и ученых этого века заради изобретения новых лекарств? Воплощать наши технические достижения? Полагаю, несчастный двенадцатый век отлично перебедует и без наших выдумок. Тогда, может, лучше продать душу козлоногому, а в обмен попросить, чтобы домой отправил?

– Mudak! – эмоционально резюмировал Казаков на языке родных осин. – Все, концы обрублены! Нет дороги назад, я в точности чувствую… Знаешь, я не любитель высоких материй и философических выкладок. Ничего экстраординарного не надо предпринимать! Я не собираюсь становиться прогрессором и вооружать Ричарда Львиное Сердце водородной бомбой! К тому же ее сделать невероятно сложно, да я и не умею. Ты правильно сказал, хуже другое: мы с тобой можем за милую душу усовершенствовать арбалет, начать отливать пушки и, опередив на несколько веков Бертольда Шварца, состряпать порох! Да еще не какой-нибудь, а самый лучший. Ответь только – оно нам нужно?

– А черт его знает… – сказал Гунтер и понял, что изрек двусмысленность.

– Герр Райхерт, шер ами, а не проще ли понять, что дело – если, как ты полагаешь, мы к таковому предназначены – само нас найдет? А сейчас, как говорили у нас в подобных случаях, раздвинь пошире ноги, расслабься и получай удовольствие, ибо другая альтернатива отсутствует. Гм… Свежий воздух, натуральная пища, никаких тебе стрессов или начальства. Знаешь, терзания и самокопания никогда ни к чему хорошему не приводили. Просто живи – и все! Ты, истинный ариец, жалобу на тяжелую жизнь в европейскую комиссию по правам сверхчеловека все равно подать не сможешь. По причине банального отсутствия любых комиссий. Не дергайся. Просто не дергайся. А то и я дергаться начну.

Гунтер помедлил и решил сменить тему разговора.

– А что такое «компьютерный техник»?

– Это человек, который знает, что находится внутри у машины, наделенной определенной степенью интеллекта, и умеет с таковой машиной работать, – отбарабанил Казаков и как-то очень хитро взглянул на германца. – Хотя в нашем КБ под словом «техник» крылась до изумления широкая семантика. Поверь, я умею обращаться не только с машинами. Ну чего ты сидишь смурной как туча, эсэсовец?

– Я не эсэсовец, – вздохнул Гунтер. – Хотя после Гитлерюгенда мне предлагали вступить в СС. Как, ты верно заметил, стопроцентному арийцу. Отказался. Не люблю идеологию.

– И в тот же самый момент выглядишь как проснувшиеся с дикого бодунища Иммануил Кант, Фридрих Ницше и Артур Шопенгауэр в одном флаконе, – добродушно заключил Казаков. – Правильно я где-то слышал: немцы изобрели пьянство, фашизм и страдания молодого Вертера. Не страдай. Все пучком. Мир на месте. Смотри, какие ясные звездячки наверху горят! А в Крестовый поход, уж извини, вы меня арканом не затащите. Не хочу сдохнуть от дизентерии. Мерзко.

* * *

«Страдания молодого Вертера», как выразился в запале Сергей, разбирали не одного Гунтера, иногда любившего впадать в черновато-серую меланхолию. Терзания и самокопания, как это многократно подтверждал великий русский писатель Ф. М. Достоевский, были куда более свойственны нациям неарийским, а уж о такой вещи, как «загадочная русская душа» со всеми из нее вытекающими, и вовсе говорить не стоит. Казаков ничуть не боялся настоящего и будущего – весь страх давно прошел, сменившись спокойствием, но вот в удовольствии посидеть и подумать новый оруженосец сэра Мишеля отказать себе не мог.

«Ну дела… Ну влип! Мало мне было наших российских заморочек. Да наши доморощенные ревнители благочестия и возродители Святой Руси, сиречь Третьего Рима, по сравнению с энтими натуральными фанатиками – тьфу! Мелочь пузатая. Эти-то, видать, покруче будут. Ишь как этот рыцарь разошелся: “В Святую Землю! В Святую Землю”… Ишь, неймется ему. На подвиги тянет. В родном феоде – или как там, лене – ему не сидится. Борец за идею, видите ли. Освобождать Гроб Господень он рвется за тридевять земель…

Это что же, теоретически, получается? Мы прямиком вляпываемся в самую безнадежную авантюру этого века. “Мы” – потому что мне конкретно от герра Райхерта и его сюзерена деваться некуда. Скопом выживать легче, чем одному. Я, конечно, могу сделать финт ушами, пожить обещанные пару недель у монаха, поднатаскаться в языке и сделать ноги. Только вопрос – куда? В Россию? А там что? Княжеская смута полным ходом, нашествие половцев, Ярославна на слезы исходит… Монголы через несколько лет заявятся и учинят летописное иго. И ехать ой как далеко. Впрочем, до Палестины, можно подумать, ближе.

Нет уж. Погорячился я, когда сказал, что в Крестовый поход не пойду. Пойду как миленький. Пропаду здесь один. Точнее, пропасть не пропаду – сдохну с тоски. Каково первое правило выживания? Действуй в паре. А если работаешь в одиночку, как можно быстрее выходи к людям. Человек – животное общественное и стадное. И так уж совсем за эти недели одичал. Натуральный разбойник с большой дороги, вполне в средневековом вкусе. Да, выживание в экстремальных условиях штука не из самых приятных. И это еще учесть, что я сюда попал, пока тепло было… Ну, допустим, относительно тепло, особенно по ночам. Я бы сказал весьма и весьма относительно тепло в этой их Нормандии. Свежий воздух в столь неумеренных количествах… хм-м! Пожалуй, несколько вреден для здоровья. Да, и сейчас-то не слишком здесь уютно, а дело к зиме идет. Как ни посмотри, лучше с этими крестоносцами в теплые края податься, чем здесь по норам прятаться и глухонемого кретина изображать. Чтоб они провалились со своим норманно-французским!

Хотя… Ой! Погоди-ка, друг, что-то тут не так…»

Серж присвистнул и аж подпрыгнул на месте.

– Эй, Гунтер! – он ткнул локтем в бок своего собрата по будущему. – Эй, Гунтер, слышь! – От ошарашенности внезапной догадкой он заговорил по-русски, но тут же себя одернул, выматерился и с видимым отвращением перешел на язык международного общения: – Я говорю, у них тут точно Третий Крестовый поход?! А, Гунтер? Ты уверен, что именно Третий?

Гунтер задумчиво, лениво борясь с обволакивающей дремотой, смотрел на огонь, на темные, подступившие вплотную силуэты сосен. Молчал, вслушиваясь в шорохи леса… Нехотя поднял голову, потянулся, разминая затекшую от неподвижного сидения спину. Поерзал на замшелом бревне, подхватил соскользнувший плащ, поплотнее запахнул, придерживая рукой у ворота, перекинул в другую руку увесистый сук, которым ворошил костер. Вздохнул. Говорить не хотелось. Ночь обволакивала, убаюкивала, нашептывала что-то… знакомое? успокаивающее?.. Скорее тревожное. А, ерунда. Ему просто передалась тревога Сержа. Что его так напугало?

Серж не отводил напряженно-пытливого взгляда. Смотрел вопрошающе, почти враждебно.

Гунтер пожал плечами:

– Какой же еще? Третий, разумеется. Под водительством Ричарда, Филиппа-Августа и Фридриха фон Штауфена по прозвищу Барбаросса. Вторым походом командовали Людовик Французский и германский кайзер Конрад. Что-нибудь не так?

– Ну ничего себе «что-нибудь»! Я вспомнил, это ж не поход, а хрен знает что! Совершенно провальная затея. Два года гнить под Аккой – если не больше – и все!!! Никакого Иерусалима, никакого освобождения Гроба Господня, никакого триумфа и оркестров! Эй, Гунтер, что ж это деется? – не унимался Казаков. Гунтер все это время тоскливо на него смотрел. – Ну они, местные – понятно. Они ничего не знают, что их ждет, они вроде как первый раз живут. Но мы-то, мы-то знаем, что будет дальше!

– Нет, не знаем. – Голос Гунтера звучал сухо и бесстрастно.

– Что?! – Серж словно подавился на середине патетической тирады.

– Я говорю: нет, не знаем мы с тобой, что будет дальше. Это не тот 1189 год.

– Ну ты, брат, завираешь. Здесь, знаешь ли, не самое подходящее время для подобного рода завиральных идей. Ты только не начинай про пространственно-временной континуум и его таинственные свойства. Нам сейчас не до всей этой элитности.

– Нет, Серж. Нет тут ничего ни элитного, ни завирального. Это правда. Это не тот 1189 год. Уже не тот. Понимаешь – уже! Сколько можно талдычить, я, кажется, все объяснил! Здесь может быть все что угодно. С того дня 13 августа… Разве ты не понял, что тогда произошло?

– А что произошло? То, что я оказался в этом – чтоб его! – 1189 году? Так тут думай – не думай, такие аномальные явления понять невозможно. Полная фигня, одним словом. – Серж хохотнул. – Доводилось мне иногда натыкаться на сообщения о необъяснимых явлениях – цирк да и только. То какую-нибудь дамочку инопланетяне похитят – высокие светловолосые красавцы шесть метров роста, – истинные арийцы одним словом, то еще эти летающие тарелочки с зелеными человечками… Экстренное сообщение: у гражданки Н. из города Мухосранска на огороде приземлилась летающая тарелка, зеленые инопланетяне потоптали посевы клубники, ободрали крыжовник, нагадили на крыльце, а потом улетели. И что самое интересное – в это же самое время в штате Колорадо пронесся тайфун невиданной силы, а в небе видели диск размером шесть на восемь км, который медленно вращался и двигался в сторону канадской границы… – Серж глупо хихикнул и искоса посмотрел на Гунтера. – М-да-а… что-то я разговорился? Хм…

Гунтер усмехнулся и, прищурившись, разглядывал Сержа. Он начинал нести полнейшую, бессмысленную чушь.

– Так пойдешь с нами или нет? Или будешь здесь строить укрепрайон с дотами, траншеями и бункером? Отсиживаться?

– Я? Отсиживаться? – возмутился Казаков. – Двигай ты, знаешь куда?..

– И двину. А ты – за мной. Самое главное, никуда не сворачивай. Ты уж меня извини, но, по-моему, тебе следует нормально отоспаться. Знаешь, почему?

– Адаптационный стресс, – заявил Сергей со знанием дела. – Четвертую неделю маюсь. Ты психологию изучал? Ах, нет? Смотри: я проторчал здесь почти месяц. Постоянное напряжение. Незнание обстановки.

– Как – незнание? – поднял бровь Гунтер. – Ходил по округе, разбойничал, понял, где можно достать еду. Окружил себя целой линией Мажино, маршал Петен зарыдал бы от зависти. Интересно, а если бы на тебя танки поперли, что бы с ними случилось?

– К северу болота, юг и восток прикрыты лесом таежного типа, с запада овраги. Никакой танк не пройдет, – автоматически сообщил Казаков и тут же помотал головой, поняв, что сморозил глупость. Нету здесь танков. А эта фраза – остаточное явление испуга, действовавшего на подсознательном уровне. Засуньте белого медведя в Сахару или бенгальского тигра в амазонские леса. Помучаются и сдохнут. Обстановка чужая. Все, начиная от рельефа и заканчивая вцепляющимися в шкуру паразитами, – чужое. А человек – такая тварь, что, если не помрет сразу, то выживет обязательно.

– Ты сейчас оказался среди своих, – медленно проговорил Гунтер, наблюдая за Казаковым. – Почти месяц ты только и делал, что выживал. Постоянно был в заботах. Еда, какая-никакая оборона своей берлоги. Боязнь, что тебя найдут. Непонимание, что случилось и где ты. Сейчас тебе все объяснили. Что бы ты там ни говорил, но я для тебя – свой. Ты расслабился. Такое расслабление…

– Такое расслабление заканчивается истерикой, потерей внимания и притуплением чувства опасности, – напряженно хихикнул Сергей. – Что ты сейчас и видишь. Правильно, надо отоспаться. Мир изменился. До тринадцатого августа он был одним, от тринадцатого до сегодняшнего дня – другим, а с этого вечера – третьим. Пойду-ка я спать, в самом деле. Переночую в кабине. Надеюсь, на мое имущество, жизнь и девственность никто не собирается покушаться?

– Иди, иди, – усмехнулся Гунтер. – Рассветет – разбужу. Только с кулаками спросонья не лезь.

* * *

– Иду, иду уже! Хватит барабанить. Дверь выломаешь! Господи, да кого принесло в такую рань?

Отец Колумбан, шаркая босыми ногами по утоптанному до гранитной твердости земляному полу своей отшельнической пещерки и слегка прихрамывая, подошел к двери, ведущей наружу. По его расчетам время давно перевалило за полночь и подступал час хвалитн. Обычно, перед рассветом святого пустынника прихожане из окрестных сел не беспокоили, но… Всякое случается в этом несовершенном мире – люди болеют и умирают, а пожилой священник никогда не пренебрегал обязанностями, возложенными на него Господом Богом, Святой Матерью Церковью и самим собой. Облегчать страдания души и тела паствы не есть ли первейший долг пастыря?

В толстые доски притвора молотили кулаками уверенно, настойчиво и нагло. Это явно не могли быть трое молодых людей, в последнее время проводивших у отца Колумбана целые дни – шевалье де Фармер вечером увел обоих своих «оруженосцев» ночевать в замок; завтра они собирались съездить в Аржантан, за необходимым к грядущему путешествию снаряжением. И уж точно не спокойные, дородные, немногословные и чтущие покой отшельника крестьянки, приносящие святому отцу по утрам молоко или творог.

Старик, морщась от боли в серьезно поврежденной несколько дней назад ноге (след от жесткой веревки заживал с трудом), отнял от двери подпиравший ее кол и безбоязненно распахнул тяжелую створку – опасаться было нечего, ибо даже самые закосневшие в грехах разбойники никогда не тронут священника: такой грех и Дева Мария не убелит. Разбойники, между прочим, отнюдь не стремятся к погибели души, и как прихожане куда более радеют о Спасении, нежели многие благонравные дворяне, грешащие направо и налево.

– Ага, старый безумный гибернийский[19] волчара! – беременное рассветом небо загородила тень человека. – Ты что наделал, святокупец?

– Э-э-э… Что? – слегка опешил отец Колумбан от такого напора, но, мигом ощетинившись, рыкнул в ответ: – Не тебе отчета с меня спрашивать! Сгинь!

– И не подумаю. – Ночной гость бесцеремонно оттеснил отшельника в глубь землянки, переступил порог и, сторонясь самодельного алтарчика с немногими горящими свечами у восточной стены, уверенно прошествовал к столу. Он явно бывал в жилище монаха не один раз, это было заметно по уверенным движениям. – У тебя пиво найдется?

– Тебе здесь что, трактир? – огрызнулся бородатый старикан, но все-таки взял кувшин и плеснул в пустую глиняную чашку пахнущего ячменем напитка, – говори, раз пришел. А потом – выметайся. И чтоб духу… – Хам и потомок Хама, – буркнул гость, поглощая пиво, – Думаешь мне легко? Только вчера, как проклятый жарился весь день на византийском солнышке… Монферрату, понимаешь, приспичило явиться в Констанц с новой сногсшибательной идеей, и проворачивать свою бездарную интригу он решился с помощью не кого-нибудь, а самого кесаря Андроника… Впрочем, тебе это малоинтересно. Ты ведь в дела большого мира не лезешь, гадишь по мелочи.

– Где уж нам, сирым, – ядовито усмехнулся отец Колумбан, скучным взглядом рассматривая неожиданного посетителя. Последний был дороден, не особо высок ростом, имел рыжеватую «сарацинскую» бородку, упитанные щеки и узкие, почти восточные, хитрые глазки. Купчишка какой-нибудь. Не из богатых. – Это только ты со своим хозяином гадишь по-крупному. Да так, что потом на весь христианский мир смердит.

– Ну, не только на христианский, – хохотнул толстяк, и вдруг, поморщившись, кивнул отшельнику на лежащую рядом толстую книгу в черном переплете, кою святой Колумбан читал на ночь: – Умоляю, убери отсюда эту католическую пачкотню, мешает…

– Алан Лилльский-то тебе чем не угодил? Хороший поэт, а богослов еще лучший… – Отшельник все-таки передвинул книгу подальше, чтобы не раздражать своего старого знакомца. По мнению отца Колумбана, его нынешний гость был самым безобидным (если такое слово вообще применимо к демонам свиты Люцифера) существом, и только с ним старый монах соглашался время от времени общаться, когда противоборствующие стороны желали установить краткое перемирие или поделиться взаимоинтересующими новостями… Сам мессир дьявол, в мире смертных появляющийся крайне редко, до бесед с необычным пустынником старался не снисходить. Видимо, завидовал его близости к Сфере, из которой сам был навсегда изгнан несчетные века назад.

– Вот ответь, Бегемот, разве ты не признаешь, что единственной истинной наукой, из которой проистекают все прочие, является богословие? – Признаю, – охотно закивал толстячок, – Еще как. Но это не мешает мне постигать и прочие премудрости. Одна из важнейших гласит: «не лезь в дела Великих, неприятностей не оберешься». А ты, тупица, что вытворяешь?

– Будешь грубить – выставлю, – пригрозил отец Колумбан, – Ну, чем твой сюзерен на этот раз недоволен?

– Да хотя бы вот этим! – Гость вскочил, просеменил к углу землянки и сдернул холстину с некоего громоздкого и длинного металлического предмета. Вороненая сталь слабо отражала лучики свечей. – Такая вещь не должна находится в данном времени! Будь ты поумнее, давно разобрал бы ее, а части отнес в замок, кузнецу – пусть переплавит.

Действительно, авиационный пулемет образца 1937 года смотрелся в XII веке так же нелепо, как Папа Римский в синагоге.

– Ну почему, – взвыл, по-фиглярски вытягивая руки к потолку и закатывая глаза, Бегемот, – почему, эти лицемерные богомазы толкуют пред честным народом о нерушимости Творения, невмешательстве в Господни труды, а на деле сие Творение по камушку разрушают?! Ах, сколько ханжества и фарисейства приправленного ладанным соусом гордыни разума!..

– Перестань паясничать и скажи толком, зачем тебя прислали. – Отец Колумбан нетерпеливо побарабанил палицами по неровной столешнице. – Ты и без того лишил пожилого человека ночного отдыха.

– Человека, – фыркнул толстяк, однако утихомирился. – Скажешь тоже. Ладно. Вот ответь, почему наш, такой спокойный, незыблемый и сонный мир превратился в проходной двор? Отчего, любопытно, мастерски исполненная картина Большого Творения загажена каплями вонючей малярской краски, выплеснувшейся незнамо откуда? Мой покровитель крайне недоволен – цепь событий нарушена, грядет лавина, запросто способная смести в пропасть весь миропорядок.

– Не ругайся, не в кабаке, – машинально заметил отшельник, – И вообще, вы со своим сюзереном ошибаетесь. Если так происходит – значит, таково Предопределение божественной мысли. Творец всезнающ, а значит все происходящее ныне и способное произойти в будущем ему известно. Согласись, он не станет – в отличие от вашей шайки – вредить своему собственному и любимому миру.

– Да? Его «любимый» мир, остался там, за гранью этой новосозданной Вселенной. А тут начало твориться незнамо что. Пока беда незаметна, как ты не видишь первое пятнышко проказы на губе. А когда спохватишься – будет поздно. Уяснил? Так хочется поглазеть на Апокалипсис из первого ряда? Не рано ли?

– И что вы предлагаете? Насколько я знаю Князя Ночи, он никогда не вмешивается в мирские дела лично, действуя только через неразумных и грешных смертных… Никого не убивает сам, но нашептываниями вкладывает кинжал в руки людей. Хотите устранить гипотетическую опасность таким способом? Боитесь Апокалипсиса, где вам придется несладко? Действуете по принципу «хоть день, да мой»?

– Какая проницательность. – Бегемот растянулся в улыбке, – А если это и правда, то что здесь такого? Вот сейчас я расскажу последние византийские новости, у тебя волосы дыбом встанут. На всех – хи-хи-с – местах. И этого не случилось бы, если б твои любимчики – два безмозглых самоуверенных идиота с ветром в головах, не сунулись месяц назад в Англию и не подняли королевство вверх тормашками. Последствия теперь не расхлебаешь.

– Ну? – сдвинул брови святой, – Излагай.

– …Синяя лента Босфора, проложенная древними богами незримая граница между Европой и Азией, убегала между зелеными всхолмьями за горизонт, – поэтически начал толстяк безо всяких предисловий.

Отец Колумбан устроился поудобнее на лавке и приготовился слушать долгую историю, по опыту зная, что язык у раннего гостя подвешен отлично и рассказчик он великолепный.

– Босфор, сверкающая нить между стоячими, тяжелыми водами Мраморного моря и прозрачными солеными волнами Эвксинского Понта…

* * *

Благополучно миновали две недели.

Никаких особенных чудес не происходило. Гунтер откровенно побаивался, что заявится Мессир – убеждать, растолковывать, искушать и совращать, однако представители инфернальных сил не высказывали интереса ни к сэру Мишелю, ни к его подозрительным оруженосцам.

Сэр Мишель, оскорбленный в лучших чувствах посиделками в волчьей яме, дулся несколько дней подряд и наводил феодальные порядки – скорее из вредности, нежели по злости. Новому «оруженосцу» приходилось осваивать ремесло. Чистка лошади. Надраивание вооружения хозяина до лунного блеска. Практическое освоение хороших манер и языка. Если с норманно-французским положение дел обстояло более-менее сносно, то с манерами…

– Как обратиться к графу? – устало спрашивал сэр Мишель.

– А как я узнаю, что это граф? – вздымал брови оруженосец, выслушав перевод Гунтера. – И смотря в какой обстановке обращаться! Ежели в королевском дворце – это одно, а в борделе – совсем другое…

Этого Гунтер переводить не стал.

– Графа узнаем по гербу, – втолковывал рыцарь. – Ты, как дворянин, обязан знать гербы благородных семейств Нормандии, Аквитании и Франции…

– Ой, а можно я не буду дворянином? – глумливо застонал Серж. – Просто слугой? Как Планше у мсье д’Артаньяна?

– Д’Артаньяна? – почесал в загривке сэр Мишель. – Артаньян у нас в Гаскони, юг Аквитании, почти на границе с Лангедоком. Не помню такой семьи. А ты-то их откуда знаешь, на дороге грабил?

Гунтер едва сдерживал смех. Адаптация шла полным ходом. Если рыцарь требовал пойти налево, Казаков из принципа шел направо, если ему задавали вопрос, отвечал десятью своими, и вообще вел себя крайне непринужденно, заявив Гунтеру, что ему всегда был близок образ солдата Швейка, заветам какового он и будет следовать. А первым делом…

– Гунтер, мы взрослые люди, – этот разговор завязался как-то вечером. Господа оруженосцы занимались грубым физическим трудом в виде порубки двор для отца Колумбана, сэр Мишель отсутствовал, отправившись с папенькой и приехавшими в гости к Фармерам соседями на охоту, а святой отшельник незадолго до заката отправился в деревню, принимать роды.

– Взрослые, – подтвердил германец, пытаясь говорить на норманно-французском. – А также совершеннолетние и обладающие всей ответственностью перед законом и доказанной дееспособностью… И что?

– Взрослые люди не могут долго жить отшельниками, – без всяких обиняков выдал Казаков.

– Го-осподи! – Гунтер воткнул топор в колоду и вытер рукавом лоб. – И этот туда же, мало мне Мишеля! Какое счастье, что Дугал Мак-Лауд уехал, вот было бы веселье на всю округу! Успокойся, в радиусе ближайших пятидесяти километров публичные дома отсутствуют как данность. И потом, такая форма… э-э… обслуживания в нынешние времена категорически не приветствуется.

– В любом и каждом романе о средневековье, – Сергей ударил лезвием по полешку так, что только щепки полетели, – в несметных количествах наличествуют сговорчивые крестьянские девицы, любезные к скучающим господам служанки или, на худой конец, ждущие утешения вдовы.

– Ты читал неправильные романы, – буркнул германец, но вдруг его голову посетила до неожиданности оригинальная мысль. Зачем искать что-то на стороне, когда искомый объект находится буквально в нескольких минутах ходьбы от землянки отца Колумбана? Если уж мессир Казаков решил развлечься – будет ему развлечение. Надолго запомнит.

– Вот тебе… – Гунтер залез в кожаный кошелечек, висевший на ремне, и вытащил серебряный полупенсовик с профилем короля Генриха II Английского. – Вот тебе два фартинга или полпенса. Кстати, давно пора научиться разбираться в здешней денежной системе. Топай в замок, дрова я сам дорублю. Оденься поприличнее – вон, мой колет возьми. Придешь, скажешь на воротах, что новый оруженосец Мишеля, он о тебе уже там натрепался. Спросишь Сванхильд, она на кухне работает. Дашь ей монетку, а дальше сами договоритесь.

Радостно насвистывавший Казаков исчез между деревьев, взяв направление к возвышающемуся на холме темному кубу замка Фармер.

Гунтер прекрасно понимал, что сотворил злую шутку. Сванхильд, первая шлюха округи, представляла собой дородную высокорослую гром-бабу – нечто среднее между сверхтяжелым танком «Маус» и медведицей в период течки. Ему посчастливилось пообщаться с ней месяц назад (между прочим, с подачи сюзерена, чтоб его…) и эта встреча до сих пор не выходила из памяти. Сванхильд была женщиной солидной, но слишком уж темпераментной.

Когда стемнело, явился отец Колумбан, радостно объявил, что у жены кузнеца в Антрене родилась крепенькая здоровая двойня, и это в добавление к еще четырнадцати детям. Германец мысленно посочувствовал кузнецу, но вскоре догадался, что если все дети живы и здоровы, значит, отец и мать могут обеспечить им пропитание и нормальную жизнь. В семьях вилланов новорожденные умирали часто (впрочем, так же, как и семьях благородных), потому отцы с матерями и старались максимально приумножить свое потомство, дабы в будущем было кому передать дом, хозяйство и надел земли, арендованный у мессира де Фармера-старшего.

Казаков не возвращался.

После восхода луны заглянул Мишель – уставший, вспотевший, но довольный охотой. Рыцарь сгрузил на порог дома отца Колумбана небольшого кабанчика, собственноручно забитого пикой на охоте, какое-то время ушло на разделку тушки…

– Где это чудовище? – неприязненно поинтересовался рыцарь, быстро работая окровавленным ножом.

– Сын мой! – возмутился отец Колумбан, созерцавший, как трудятся его гости. – Как насчет того, чтобы возлюбить ближнего своего? Почему ты сердишься? Если наш новый друг не такой, как мы, то это не значит, что к нему нужно плохо относиться.

– Возлюбить ближнего, – хмуро проворчал сэр Мишель. – Где встречу, там и возлюблю… чем-нибудь тяжелым. Простите, святой отец. Так все-таки, где он?

– Ушел с визитами, – ухмыляясь под нос, сообщил Гунтер.

– По бабам, что ли? – моментально догадался рыцарь и, глянув на хитрую физиономию Гунтера, вдруг прыснул. Рука пошла менее ловко, лезвие ножа задело пузырек крови в свиной туше, и выплеснулся маленький фонтанчик черной густой жидкости. – Ты куда его отправил? Я догадался?

– Догадался, – кивнул германец. – Ты надо мной однажды пошутил, теперь настала моя очередь. Если утром твой замок обрушится, а на его месте мы обнаружим груду головешек – извиняйте. Серж и Сванхильд… – Одни грешные помыслы! – вздохнув, прохрипел святой старец. – Хотя… Эх, мессиры, зная Сванхильд много лет…

Отец Колумбан почему-то рассмеялся. Не будучи ханжой или дутым святошей, он прекрасно понимал, что у каждого свой путь – у священника один, а у мирянина совсем другой. К тому же молодость есть молодость.

Мишель уехал домой – любезничать и куртуазничать, благо сосед, барон де Бриссак, привез с собой не только свору и соколиную охоту, но и бледноликую дочурку четырнадцати лет на выданье. Собственно, она предназначалась отнюдь не наследнику семейства Фармер, а его младшему брату, но отказать себе в удовольствии провести время в галантных беседах с благородной девицей сэр Мишель не мог.

Казаков не возвращался.

…Явление героя состоялось под утро.

Святой Колумбан еще спал, а Гунтер, по старой привычке проснувшийся с самым рассветом, выбрался к колодцу умыться и набрать воды в котел. Вскоре его внимание привлекли отчетливо слышавшиеся в полусоннем утреннем лесу звуки шагов и громкое щебетанье грудного женского голоса. Германец замер, как статуя римского императора, и по его лицу поползла широченная улыбка.

– Я, милый, уж прости, дальше не пойду, – рокотала Сванхильд, и вскоре за стволами деревьев нарисовались два силуэта. – Тут божий человек живет, не буду его тревожить. На вот тебе.

– Мерси, – голос Казакова. Звук долгого поцелуя. Затем хихиканье и треск веток – это Сванхильд, как всегда, с целеустремленностью продирающегося по джунглям носорога отправилась восвояси.

На полянку перед вкопанным в землю длинным домом отшельника вырулил Сергей. Физиономия самая довольная, если не сказать счастливая. В руках – большая глиняная крынка.

– Это что? – Гунтер, не здороваясь, кивнул на коричневый крутобокий сосуд. – Между прочим, у нас в Кобленце жил русский эмигрант, бывший военный. Так вот, он утверждал, что гусары денег с дам не берут.

– Молоко. Парное. Чего ты ржешь? Ну, Сванхильд надоила утром и мне отдала. Так сказать, подарок от любимой женщины.

– А-а… – протянул Гунтер, но запнулся.

Казаков понял:

– Да в порядке все! Сеновал, блин, экзотика… А тебе, кстати, спасибо. Отличная тетка. И очень добрая.

Германец понял, что шутка почему-то не получилась.

Глава третья

Привет из дома

Тур, Аквитания, 16 сентября 1189 года, день

Вопреки мрачным ожиданиям Гая, Дугал вполне серьезно отнесся к его обещанию, данному святому отцу, и даже заявил, что сам хотел предложить сходить взглянуть на собор – мол, ему не раз доводилось слышать восторженные речи о красоте и величественности этого сооружения. А река (точнее, реки), пристани и корабли за утро никуда не денутся.

Говорливые подчиненные мэтра Барди, вставшие, похоже, с первыми лучами солнца, если не раньше, их многочисленные лошади и три фургона, громыхавших огромными колесами по камням, заполнили весь обширный двор гостиницы. Гай только сейчас узнал ее название – «Золотой кочет». Для наглядности рядом с ярко размалеванной вывеской болтался вырезанный из медного листа петушок с разинутым клювом и встопорщенным хвостом.

– Гайс – дело серьезное, – повторил Мак-Лауд, и, не дожидаясь расспросов Гая о непонятном слове, пояснил: – Гайс – это клятва или зарок, которые непременно надо выполнить, не то лишишься удачи вместе с головой. Такую клятву чаще дают самому себе, иногда другу или родичам, случается, что гайс накладывается на кого-нибудь, как плата за услугу или в наказание… Смотри, Злюка пытается испортить настроение мэтру Барди.

Сварливая мистрисс Изабелла в самом деле стояла рядом с хозяином обоза, грузным, начинающим лысеть человеком средних лет в темной одежде, настойчиво ему что-то втолковывая. Маленькие глазки торговца, похожие на две черные ягоды, неотрывно следили за тем, как первый фургон выезжает на улицу, и, казалось, его нисколько не интересовали слова девушки. Обиженная невниманием Изабелла повысила голос, Барди досадливо покачал головой и отмахнулся.

Девушка сердито нахмурилась, подобрала юбки и направилась к конюшне, умело лавируя среди людского столпотворения. Там ее ждали: человек, закутанный в неприметный серый плащ с низко надвинутым капюшоном и державший в поводу двух оседланных лошадей. Изабелла обменялась с ним парой коротких фраз, указывая на мэтра Барди, незнакомец согласно кивнул и помог ей взобраться в седло.

– Я думал, у нее штаны под юбкой и сейчас она усядется по-мужски, – с коротким смешком заметил Мак-Лауд, расположившийся на широких перилах гостиничного крыльца.

Гай кивнул – подобная особа, конечно, в жизни не станет ездить, как полагается благовоспитанной молодой даме, то есть на крупе лошади позади грума или родственника. Мистрисс Изабелла и ее манеры все больше и больше раздражали сэра Гисборна, хотя к этому не имелось никаких оснований. Какое, спрашивается, дело благородному дворянину до невоспитанной девчонки-торговки? Обоз вот-вот покинет гостиницу, отправившись своим путем на юг, и рыцарям из Англии вряд ли доведется еще раз встретить мэтра Барди или его спутников…

– Идем, – не слишком вежливо ткнул задумавшегося компаньона Дугал.

Гай поднял голову, узрев пустой двор со следами железных ободьев колес и кучками лошадиного помета да раскачивающийся кожаный полог последнего из фургонов. Нет больше поводов для беспокойства. Рыжая крикливая девица появилась на миг и сгинула в неизвестности. Не такова ли вся человеческая жизнь, подобная цепи кратких встреч в недолгом странствии от рождения к смерти?

Двум заезжим рыцарям не понадобилось расспрашивать, как пройти к главной достопримечательности города – башни расположенного поблизости от Луары собора виднелись издалека, поднимаясь над городскими крышами и устремляясь к чистому осеннему небу. Конечно, этот собор имел мало общего с той церковью, что стояла здесь во времена святого Мартина, то есть более шести с лишним веков назад. Храм и примыкавшие к нему здания аббатства не раз перестраивали, расширяли, украшали, так что сейчас они без преувеличения походили на застывший в камне гимн во славу Божию. На стены собора пошел местный гранит, желтоватый, с вкраплениями серых и красных прожилок. В солнечные дни, подобные сегодняшнему, он казался слабо светящимся изнутри.

Первоначально монастырь возвели у самых границ города, но за несколько сотен лет Тур разросся, поглотив свои бывшие предместья, и владение святого Мартина теперь стало частью городских кварталов. От мирской суеты его по-прежнему отделяла высокая побеленная стена с ровным рядом мелких зубцов по верху и полоса свободного пространства, не застроенного домами, похожего на символическую границу, отмеченную рядом темно-зеленых старых тисов. Ее целостность нарушали только тяжелые, окованные полосами железа ворота. Створки стояли закрытыми, однако маленькая приоткрытая калитка доказывала, что здесь рады как постоянным прихожанам, так и гостям.

Гай остановился, не решаясь идти дальше и с неохотой признаваясь себе, что ему отчасти страшновато. Конечно, он не так уж сильно виноват, у него есть оправдание – он торопился на помощь архиепископу Клиффорду, он честно выполнил епитимью, наложенную на него настоятелем Дуврской обители Святого Мартина…

Почему-то ужасно не хотелось дергать за позеленевшее бронзовое кольцо и входить.

– Напомни мне как-нибудь, чтобы я рассказал про человека, решившего обмануть судьбу и не выполнить своего гайса, – подал голос Мак-Лауд, с откровенным злорадством взиравший на мучения компаньона. – Ладно, давай я зайду и разузнаю, пустят ли нас.

Он отодвинул Гая в сторону и, наклонив голову, проскочил в низкую калитку, зацепив рукоятью длинного меча за ободверину. Сэр Гисборн остался снаружи, чувствуя на себе недоуменно-вопросительные взгляды проходивших мимо горожан и злясь на самого себя за не вовремя проснувшуюся нерешительность. Обычно он никогда не колебался, но нынешний случай, надо признать, в корне отличался от прочих.

Дугал, к счастью, отсутствовал недолго. Вернее, он почти сразу распахнул калитку пошире и призывно махнул Гаю. Не чувствуя под собой ног, ноттингамский рыцарь сделал несколько шагов и сам не заметил, как оказался внутри пределов Турского аббатства. Мак-Лауд, вопросительно глянув на спутника, внезапно проявил несвойственное ему человеколюбие и занялся переговорами со словоохотливым братом привратником, немолодым уже человеком в потрепанной черной рясе. К концу их беседы Гай несколько очнулся, даже найдя в себе силы оглядеться по сторонам и прислушаться.

Выяснилось, что благородным господам из Англии, решившим по пути в Святую Землю посетить знаменитую обитель, ни в коей мере не возбраняется зайти в храм для поклонения тщательно оберегаемой вот уже шесть сотен лет реликвии – плащанице Святого Мартина. Сам привратник, к сожалению, не может отлучиться со своего места, дабы проводить их, но в соборе обязательно встретится кто-нибудь из братии, кто сумеет подробно ответить на вопросы гостей и, если у них появится такое желание, показать все, достойное внимания. Брат привратник не мог с уверенностью пообещать, что милордам рыцарям удастся повидать отца аббата, но, если их дело настолько неотложное и важное, то… Все может быть.

Дугал, заговорщицки понизив голос, назвал какое-то странно прозвучавшее для Гая имя и осведомился, сохранилась ли могила этого человека. Привратник торопливо закивал и, кажется, даже слегка обиделся подобному вопросу. Мак-Лауд коротко поблагодарил, заодно перебросив обрадованному сторожу ярко блеснувшую монетку, и компаньоны зашагали по вымощенному мелкими светлыми камнями внутреннему двору.

Чтобы попасть к главному входу в храм, как объяснил привратник, требовалось обойти братский корпус – приземистое здание серого камня с рядами крохотных окон под нависающим карнизом красно-коричневой черепичной крыши. Торжественность и спокойствие этих вырванных из суеты городской жизни мест, казалось, разлитые в воздухе, подействовали не только на начавшего успокаиваться Гая, но и на его попутчика. Во всяком случае, с его физиономии исчезло постоянное слегка насмешливое выражение, сменившись чем-то, весьма похожим на глубокую задумчивость. Сэру Гисборну иногда начинало мерещиться, что в его странноватом знакомом живет два человека: один – Дугал из клана Лаудов, неугомонный задира, пьяница и бабник, а второй… Второй гораздо умнее и мудрее всей их компании, и, как положено мудрецу, чаще предпочитает хранить молчание.

Они свернули за угол и разом остановились. Перед ними возвышался Турский собор, бледно-золотистый, с взлетающими над землей двумя квадратными башнями колоколен, статуями в нишах и изящно вытянутой вверх аркой портала. Над ней в радужных витражах идеально круглого окна-розетки играли лучи полуденного осеннего солнца.

Гай хотел что-то сказать, но внезапно обнаружил, что не может найти подходящих слов. Кроме того, его вновь разобрали тревожные предчувствия – вдруг его вина гораздо больше, чем он полагает? Вдруг святой решит, что такому закоснелому грешнику, как Гай Гисборн из Ноттингама, не место в благочестивой обители и не положено никакого прощения?

– Красиво, – нарушил мирную тишину Мак-Лауд, однако в его голосе не слышалось особенного восхищения. – Одного только не могу понять: неужели Господу на самом деле угодны все эти каменные громадины, облепленные внутри золотом? Здесь еще ничего, а в Италии как построят собор, так не разберешься – то ли во имя Божие, то ли ради того, чтобы перещеголять соседний город… Отец Колумбан прекрасно обходится без всей этой роскоши, и мне кажется, он намного ближе к Небесам, чем здешние монахи. Наш священник из Гленн-Финнан, отец Беуно, с трудом связывал пару слов на латыни, а люди со всей округи шли к нему со своими горестями и радостями. Он жил в часовне, построенной моими предками лет двести назад, и никому не приходило в голову снести ее, чтобы соорудить взамен что-нибудь эдакое… Интересно, во сколько обходится здешним горожанам содержание такого великолепия?

– Ты бы попридержал язык, – раздраженно бросил сэр Гисборн. – Рассуждаешь, как настоящий язычник, прости Господи. Или в вашем захолустье все такие? Храм есть отражение Дома Всевышнего на бренной земле, ему надлежит поражать человеческое воображение и радовать глаз… – Да знаю я! – перебил Дугал. – Только все равно это как-то неправильно. Что, чем больше в городе или в стране соборов, тем благосклоннее Господь?

– Замолчишь ты наконец? – уже всерьез рассердился Гай. – Не мели чушь, а? Сам знаешь, за подобные речи по головке не погладят. Где ты наслушался таких гадостей?

– Сам додумался. – Мак-Лауд наконец умолк, благо они уже поднялись по широким ступеням, слегка вытершимся в центре, и подошли к дверям собора – высоким, из темно-красного дерева, покрытым резьбой и украшенным позолотой. – Иди, выполняй обет, только не позволяй задурить себе голову. Я приду попозже.

– Ты куда? – несколько опешил сэр Гисборн, потому что компаньон явно вознамерился улизнуть.

– У тебя дела и у меня дела, – туманно отозвался Дугал, уже успевший преодолеть половину лестницы.

Гай с легким недоумением проследил, как шотландец остановил пересекавшего двор монаха и что-то у него спросил. Получив ответ, Мак-Лауд целеустремленно зашагал к северному приделу, свернул за угол собора и пропал. – Дела у него, – повторил сэр Гисборн и, потянув на себя тяжелое литое кольцо, с некоторым усилием отодвинул толстую дверную створку. – Варвар варваром, а туда же – умствует…

Над городом поплыл долгий тягучий звон бронзового колокола, отмечавшего наступление полудня, или как его называли по монашескому уставу, часа шестого.

* * *

В аббатстве Гай пробыл несколько дольше, чем ожидал, – почти до девятого часа. Ему повезло: отец настоятель, узнав о просьбе заезжего рыцаря, милостиво согласился уделить немного своего драгоценного времени. Хотя сэр Гисборн, не обладавший даром рассказчика, старался говорить как можно короче, опуская кой-какие малозначащие частности, история прибытия нового архиепископа Кентерберийского в Англию все равно чрезмерно затянулась. Известие о смене власти и казни канцлера Лоншана, конечно, уже добралось до Тура вместе с королевскими гонцами и опережающей ветер молвой, однако настоятель не мог не воспользоваться чудесно представившейся возможностью разузнать подробности из уст очевидца событий в далекой Британии.

К концу повествования Гай слегка взмок и чувствовал себя так, будто пару раз обежал вокруг Тура в полном боевом снаряжении. Однако его усилия получили неожиданное вознаграждение: аббат, выслушав печальную исповедь рыцаря из Ноттингама и побарабанив пальцами по столу, рассудил, что сэр Гисборн достаточно наказан за свои прегрешения. В сущности, его вина заключалась только в излишней горячности (впрочем, вполне оправданной, ибо он действовал во спасение служителя Господня) и вполне искупается его нынешним намерением отправиться в Святую землю. Если же добавить к этому искреннее покаяние мессира Гая и умеренное пожертвование в пользу прихода Святого Мартина, то щекотливое дело о невольном осквернении останков святого можно считать разрешенным ко всеобщему удовлетворению.

Вдобавок отец настоятель посоветовал будущему крестоносцу по дороге к Марселю или в самой столице Прованса наведаться в любую церковь и освятить имеющееся оружие. От досады Гай едва не хлопнул себя по лбу: как он не догадался сделать это еще в Лондоне или, на худой конец, в Фармере! Совсем из головы вылетело! Мессир Клиффорд или отец Колумбан наверняка бы не отказались провести церемонию! Сталь в умелых руках, конечно, хороша сама по себе, но если ее облагородит и укрепит благословение…

В Ноттингаме родные и друзья частенько посмеивались над наследником семейства Гисборнов: мол, нетрудно догадаться, о чем тот думает – любая появившаяся мысль немедля отражается на физиономии. Сейчас, видимо, случилось то же самое, ибо турский аббат с легкой улыбкой заметил, что с удовольствием выполнит ритуал освещения и, пожалуй, сделает это незамедлительно.

– Я не один, – вспомнил о своем попутчике Гай. – Можно ли моему спутнику тоже принять участие?

Аббат кивнул, сэр Гисборн мысленно возликовал, искренне надеясь, что ему не придется обыскивать монастырь в поисках отправившегося неведомо куда шотландца. Однако Мак-Лауд, завершив таинственные «дела», как и обещал, терпеливо дожидался компаньона, обосновавшись на каменной скамье неподалеку от входа в собор. Отсюда он прекрасно видел как полутемный неф с рядами скамей и тускло поблескивающее золото алтаря и вычурной огромной дарохранительницы с полуистлевшим лоскутом некогда светло-серой ткани внутри, так и часть обширного двора перед храмом. Невозмутимо оглядев взъерошенного Гая, он одобрительно заметил:

– Вот теперь ты похож на человека. Исполнил?

– Не совсем… – Сэр Гисборн перевел дыхание. – Вставай! Здешний настоятель согласился освятить наше оружие.

– Для начала совсем неплохо, – пробормотал Дугал, несколькими привычными движениями ослабляя застежки широкого кожаного ремня-перевязи, чтобы стащить ее через голову. Гая всегда удивляла горская традиция: носить мечи не на полагающемся им по всем законам месте, то есть у левого бедра, а за спиной. Вдобавок он полагал шотландскую клеймору не слишком удобной, чрезмерно длинной и тяжелой.

Заблуждения бесследно развеялись в тот день, когда сэр Гисборн самоуверенно решил последовать примеру Мишеля де Фармера, уже получившего свою ежедневную трепку, и предложить Мак-Лауду сразиться. Просто так, для удовольствия.

На ошибках учатся. В первый миг Гай понял, что его наставник в науке мечного боя совершенно не подготовил его к подобным схваткам. Во второй – лишился клинка, выбитого приемом, оставшимся доселе неизвестным создателям трактатов по военному делу, позорно шлепнулся на траву под откровенное хихиканье Мишеля, да так и остался лежать, сипя отбитыми в падении легкими.

– Историческая справедливость восстановлена, – вполголоса заметил Гунтер, оруженосец Фармера-младшего. Гай не понял, что тот имел в виду.

С трудом усевшийся милорд Гисборн накрепко усвоил две вещи. Первую: никогда больше всерьез не связываться с шотландцем; и вторую – надлежит обязательно вернуть нанесенный удар, причем с лихвой. К клейморе же Гай начал испытывать нечто вроде невольного почтения и все чаще раздумывал о том, не попросить ли Дугала поделиться частичкой столь богатого опыта. Мак-Лауд вряд ли откажет, особенно когда сообразит, что получает отличную возможность безнаказанно шпынять английского рыцаря…

– Спишь или опять размышляешь об умном? – едко осведомился низкий голос, слегка растягивавший слова. – Нехорошо заставлять себя ждать.

От неожиданности Гай резко мотнул головой, беззвучно выругал себя за привычку задумываться в самый неподходящий момент и, не отвечая, зашагал по широкому проходу между скамей. Позади мягко шлепали по каменным плитам изрядно стоптанные сапоги Мак-Лауда.

* * *

Калитка, скрипнув на прощение, выпустила заезжих гостей Турского аббатства на улицу, и Гай с удивлением обнаружил, что все вокруг чудесным образом переменилось. Вроде тот же самый город, переваливший за вторую половину сентябрьский денек, старые колючие тисы и спешащие по своим делам прохожие. Но солнечные лучи отливали начищенным золотом, все краски стали ярче, и даже запах разогретой смолы, приносимый ветром с речных пристаней, не казался настолько отвратительным, как обычно.

– Выполненный гайс – что возвращенный долг, – как бы невзначай заметил Дугал. – Вроде отдаешь, а чувствуешь себя богаче. Кстати, пока ты расплачивался по долгам, я здорово напугал тамошнего исповедника.

Гай представил себе возможную исповедь Мак-Лауда, посочувствовал неведомому монаху, которому выпало слушать подобное, хмыкнул и поинтересовался:

– И к какому покаянию приговорил тебя сей благочестивый брат?

– Ступай, сын мой, и ежели не можешь совсем не грешить, так хоть помни об умеренности, – прогнусавил Дугал и заржал. Сэр Гисборн какое-то время сдерживался, твердя, что тут нет ничего смешного, что невыносимый попутчик снова принялся за свое, что будущим освободителям Иерусалима не подобает стоять посреди улицы и хохотать во все горло, пугая добрых людей… а потом махнул на все рукой и присоединился. Со смехом приходило облегчение, потерянная было уверенность в себе и возвращалось данное от природы любопытство.

– Пошли, пошли, – фыркающий Гай бесцеремонно ухватил компаньона за рукав и потащил за собой, не представляя точно, куда идет, но стремясь к блестящей в проемах между домами реке. – Еще не хватало, чтобы все окрестные зеваки сбежались поглазеть на нас. Вдобавок я хочу есть и пить. И еще поскорее отыскать подходящий корабль… Кстати, если не секрет, куда ты ходил в аббатстве?

– Насчет поесть я никогда не отказываюсь, а вот где я был… – Мак-Лауд состроил загадочную физиономию, но надолго его не хватило, и уже серьезным тоном он пояснил: – Когда-то я тоже дал самому себе обещание – если судьба занесет меня в Тур, обязательно схожу на могилу одного человека. Его похоронили здесь почти четыреста лет назад…

Сэр Гисборн удивленно поднял бровь, в очередной раз напомнив себе, что чужая душа – потемки, и взглядом потребовал немедленного продолжения. Однако пришлось подождать: Дугал углядел неприметный трактир, бросил: «Я мигом!» и скрылся за дверью. Вернулся, небрежно помахивая добычей – глиняной флягой в ременной оплетке и завернутыми в обрывок некогда белого холста кусками хлеба и остро пахнущего овечьего сыра.

– Все равно бродить еще долго, – заявил он, перебрасывая сверток опешившему Гаю и зубами выдергивая пробку. – Так о чем бишь я?

– О могиле, – подсказал Гай, отбирая у увлекшегося компаньона флягу. В ней плескалось местное вино – кисловатое, но вкусное. – Чья она? – Епископа Алкуина. – Дугал с выдававшей многолетний опыт сноровкой на ходу вытащил длинный кинжал, напластал хлеб и сыр на ломти и теперь говорил и жевал одновременно: – Он был советником короля Шарлеманя, по-простому – Карла. Того самого, что основал империю на месте будущих Франции с Германией, воевал с маврами и которого прозвали Великим.

Гисборн кивнул в знак того, что понял, о ком идет речь.

– Однако будь хоть трижды великим, вряд ли что сделаешь в одиночку. У любого трона всегда толчется множество людей – полезных или нужных для украшения двора. Алкуин – на латыни его звали Альбин или Альбин Флакк – относился к первым. Он и после него еще Эриугена Ирландец, что служил сыну Карла. Карл, как говорят, встретил Альбина в Италии, в монастыре города Пармы, и так поразился мудрости и знаниям этого человека, что уговорил его перебраться на север, в свою страну. Алкуин стал настоятелем монастыря, из которого мы только что убрались, и наставником королевской семьи. Может, тут я путаю, всякие умные слова не слишком хорошо укладываются в моей голове, но Алкуин утверждал, что на свете есть три высших власти: папа в Риме, кесарь в Константинополе и император на землях франков. Наверное, такие речения не всем приходились по душе, но уж Карлу-то нравились точно. И, наконец, самое главное: хоть Алкуин жил в Италии, но родился-то он у нас, на острове! В Йоркшире, в саксонском семействе, причем по матери его род происходил от лоулендеров Дамфриса. Если покопаться в отношениях между кланами, то выяснится, что мы, люди из-за гор Грампиан, и те, кто живет в низинах, возле границы с Англией – сородичи. Можно ли не навестить могилу родственника?

Последнюю фразу Мак-Лауд произнес с непонятной усмешкой, но Гай не обратил на это внимания, больше заинтригованный иным вопросом:

– Откуда ты все это знаешь?

Дугал уставился на него чуть прищуренными каре-зеленоватыми глазами:

– По-твоему, если я не имею собственного дома и живу тем, что служу людям побогаче и познатнее меня, то уже напрочь позабыл, кто я и откуда?

– Нет, конечно, – с легким смущением пробормотал Гисборн. Уже сколько раз он убеждался, что Мак-Лауду известно намного больше, чем кажется на первый взгляд, но снова не доверял собственным ушам.

– Могу поспорить, собственную родословную ты помнишь наизусть, – в голосе Дугала пробилась еле скрываемая досада. – Впрочем, любому понятно: что ты, что Мишель – урожденные сассенахи. И его, и твои предки приплыли на берег, который еще не называли Нормандией, вместе с Ролло-Норвегом, а потом явились в Британию вслед за Вильгельмом Бастардом. Но Британии вам показалось мало, и вы полезли к нам…Я прав?

– Прав, – миролюбиво согласился Гай. – Только учти: если мы начнем пересчитывать все стычки между твоей страной и моей даже за последние двадцать лет, потратим весь оставшийся день. Между прочим, что такое «сассенах»? Мне оскорбиться или не стоит? Я ведь собирался поблагодарить тебя за рассказ, но раздумал. Теперь я уверен, что вы с той рыжей девчонкой с постоялого двора наверняка быстро нашли бы общий язык – переругавшись насмерть.

– Вот уж нет! – огрызнулся Мак-Лауд, но уже гораздо спокойнее.

– Тогда прекрати злиться и ответь на вопрос. Если ты меня обозвал, скажи честно. Сегодня я склонен прощать ближних своих.

Дугал презрительно засвистел и только потом соизволил заговорить:

– Так у нас называли северян – тех, что каждое лето высаживались на восходном побережье, чтобы ограбить приморские селения и снова удрать в море. Позже, когда набеги пошли на убыль, имя по наследству досталось жителям Нормандии. Еще позже – вам, англичанам. Но есть разница. Скажем, Мишель действительно сассенах, а ты – паршивый сейт.

– Думаю, я осознал, в чем состоит сие тонкое различие, – хмыкнул сэр Гисборн. – Не надейся – я помню, что обещал спускать твою болтовню. Но лишь сегодня! Кстати, а соплеменников Мишелева оруженосца, Гунтера, вы как называете?

– У него здесь нет соплеменников, – отрезал Мак-Лауд. – Он не такой, как мы.

– Что ты хочешь сказать? – не понял Гай. – Конечно, он немного странно разговаривает, но это объяснимо, он же иноземец…

– Когда мы встретимся в следующий раз, приглядись к нему внимательнее, – снисходительно посоветовал Дугал. – Вы что, ослепли и ничего не замечаете? Этот тип не просто странно разговаривает, он как будто сперва складывает фразу про себя на каком-то ином языке, переводит, а уже потом произносит. Понятия не имею, где он жил раньше, однако на нас он пялится, будто впервые увидел живых людей. Он беседует с отцом Колумбаном о судьбах королей и государств, но потихоньку расспрашивает Мишеля о том, что каждому известно с детства! Ты хоть раз видел, как он держит меч? Словно думает, что обожжется или что клинок сейчас оживет, вырвется и убежит! Он почти не умеет ездить верхом – сидит, как виллан на осле! И эта его штука, что припрятана у отца Колумбана!

Я посмотрел, она сделана из холодного железа, но провалиться мне на этом месте, если я знаю, кто ее смастерил и для чего! Спрашивается, откуда мог взяться подобный человек и что ему здесь нужно? Мишель, конечно, ему доверяет, но Мишель – простая душа и будет доверять каждому встречному-поперечному, пока однажды его здорово не надуют.

– Ты преувеличиваешь, – не совсем уверенно возразил сэр Гисборн, ибо сам не раз замечал в поведении оруженосца де Фармера некие не поддающиеся внятному определению странности. – Неужели ты считаешь, что святой отец позволил бы какому-то подозрительному типу сопровождать своего воспитанника?

– Это верно, – после некоторого размышления признал Мак-Лауд. – Отец Колумбан разбирается в людях. Мошенника он бы сразу раскусил. Однако даже у святого отшельника могут быть свои секреты и свои, неизвестные нам соображения. Почему он не позволил нам ехать вместе? Куда он отправил Мишеля и Гуннара? Мы вполне могли дождаться их в Алансоне, но отец Колумбан настоял, чтобы мы без остановки ехали в Марсель! С какой стати? Может, все это ерунда, но когда за моей спиной начинают вот так шушукаться, я становлюсь не в меру подозрительным.

Гай не нашел достойного возражения. Дугал подметил куда больше необъяснимых мелочей, связанных с личностью человека, называвшего себя Гунтером фон Райхертом из Германии, нежели он сам. Оруженосцу Мишеля де Фармера нельзя было отказать в сообразительности или преданности (разве что обвинить в некой непочтительности к своему молодому сюзерену), однако за ним неотвязно следовали какие-то загадки. Речь, манеры, поведение, даже внешность – все хоть немного, да отличалось от обычных.

– Но если этот человек не тот, за кого себя выдает, что нам делать? – сэр Гисборн решил рассмотреть дело с иной, более практичной точки зрения.

– Пока ничего. – Мак-Лауд пожал плечами. – Надеяться, что все обойдется и мы благополучно доберемся туда, куда собирались. Возможно, к тому времени все трудности разрешатся сами собой. Я не говорю, что этот Гуннар из Германии или откуда он там на самом деле – плохой человек. У него могут иметься серьезные причины вести себя именно так. Однако я бы предпочел знать правду о том, кто он такой. Пока это остается в тайне – он мне не враг, но и не друг. Думай и поступай как хочешь, только потом не говори, что тебя не предупреждали… Мы пришли.

За разговорами Гай не заметил, как они миновали длинную стену аббатства, пересекли располагавшийся рядом жилой квартал и очутились на деревянной набережной Луары, рядом с длинными рядами причалов и качающимися на волнах кораблями. Здешние суда несколько отличались от стоявших в гавани Руана или Дувра. Тут предпочитали вместительные, широкие плоскодонки под растянутыми в ширину парусами, низко сидящие в воде и способные принять на борт кажущееся почти бесконечным число сундуков, мешков, ящиков, пассажиров и даже живой груз: истошно блеющих овец или фыркающих и опасливо косящихся по сторонам лошадей. Кое-какие из барок, выглядевшие самыми старыми, полагались не столько на паруса, сколько на весла. В море всегда можно рассчитывать на ветер – попутный или препятствующий, а как прикажете быть на реке, закрытой со всех сторон холмами? Только грести, хотя есть еще средство – медлительно бредущая вдоль берега воловья упряжка, тянущая груженое судно против течения. Хлопотно и долго, однако надежно.

Пристани жили обычной жизнью, одинаковой для всех морских и речных гаваней мира. Где-то привезенный товар сгружали с борта корабля на пристань, где наоборот – перетаскивали тюки в недра трюмов, торговцы свежей рыбой старались перекричать друг друга, сновали разносчики и посредники между купцами и владельцами судов, чинно шествовали почтенные обыватели и явившиеся за покупками матроны, прогрохотал мимо десяток городской стражи… На середине широкой мутно-серебристой реки медленно разворачивалась вниз по течению зеленая барка с высокой надстройкой на корме. Пахло мокрой парусиной, деревом, преющей кожей и отчего-то яблоками.

Источник яблочного аромата выяснился быстро – в окрестных садах сняли первый урожай и теперь увозили его на север. Мак-Лауд, проходя мимо очередного груженного красно-желтой россыпью плодов возка, без особых колебаний украдкой прихватил несколько штук и теперь шумно грыз, плюясь семечками.

– Сказано: не укради, – заметил Гай. – Но раз украл, то поделись.

Дугал запустил в него одним из своих спелых трофеев и вдруг остановился.

– Вот, – уверенно заявил он, указывая на приглянувшееся ему судно. – Хорошо бы она направлялась вверх по реке.

– Почему именно эта? – Сэр Гисборн пристально обозрел ничем не примечательный кораблик с низкими бортами и широкой палубой, заставленной какими-то ящиками. На его неискушенный взгляд, посудина совершенно не отличалась от своих соседей, разве что ее украшала проведенная вдоль борта белая полоса.

– Нравится, – невозмутимо пояснил Мак-Лауд, выбросил яблочный огрызок и спрыгнул на жалобно скрипнувшие доски причала. Гай последовал за ним, догадываясь, что перед его глазами вот-вот разыграется шумное представление с названием «торговля по-шотландски». Мак-Лауд чувствовал себя победителем, когда ему удавалось сбить предлагаемую цену на один-два фартинга. Сэр Гисборн подозревал, что дело не в обостренной скупости его попутчика, а в неистребимой привычке Дугала препираться по любому поводу. Сам Гай торговаться не любил, да и не умел, справедливо полагая таковое занятие достойным простолюдина или горожанина, но никак не рыцаря. Кроме того, у них с Мак-Лаудом имелось на двоих по сотне фунтов, что позволяло им считать себя вполне обеспеченными для дальнего путешествия людьми и не слишком беспокоиться о дорожных тратах.

Однако Дугалу не повезло. Владелец судна под названием «Бланшфлер» действительно шел с грузом тканей и шерсти в верховья Луары, и, стоило двум будущим пассажирам заикнуться о цели своего пути, как он назвал столь низкую плату за проезд, что случилось необычное – Мак-Лауд открыл рот и закрыл, не произнеся ни слова. При таких условиях любая торговля выглядела просто нелепо, особенно если учесть возможность взять на борт лошадей и без особых трудов добраться до Дигуэна, а может и до Роана. Барка отплывала завтра, между третьим часом и полуднем, и благородные господа обещали прийти вовремя.

– Оказывается, этот ваш Крестовый поход не так уж бесполезен, – с неохотой признал Мак-Лауд, когда гавань осталась позади и компаньоны зашагали к постоялому двору «Золотой кочет». – Иначе бы нас ободрали как липку.

– Перестань изображать скрягу, – хмыкнул Гай. – Все равно не поверю. Как думаешь, нам стоит перебраться на корабль прямо сегодня или завтра с утра?

– Сегодня, – высказал свое мнение Дугал. – Там и переночуем. Как-то все на редкость удачно складывается, даже чудно…

* * *

В гостинице «Золотой кочет» за время отсутствия господ рыцарей произошли определенные изменения. Стоявший посреди двора конюх гонял по кругу привязанную на длинной корде лошадь – запаленную, тяжело пыхтевшую и ронявшую из открытой пасти на землю клочья пены.

– Кто-то изрядно торопился, – заметил Мак-Лауд, кивая в сторону уставшего животного. На мокрой шерсти лошади расплывались пятна, судорожно дрожавшие ноги еле двигались. Казалось, она сейчас упадет и больше не поднимется, но все знали – к вечеру якобы загнанная насмерть кобыла придет в себя, а через два-три отдыха дня ее можно снова ставить под седло.

– Вас, мессиры, тут дожидаются, – неожиданное приветствие содержателя постоялого двора сопроводил указующий кивок в дальний угол общего зала.

– Нас? – слегка оторопел Гай.

– Ежели, мессир, вас кличут милордом Гаем Гисборном из Англии – а сдается мне, что так оно и есть, – стало быть, к вам гость прибыл, – многословно, однако не слишком вразумительно растолковал трактирщик.

Упомянутый сэр Гай Гисборн вопросительно покосился на своего спутника, получив в ответ такой же искренне недоумевающий взгляд. Из возможных гостей им на голову единственно могли свалиться Фармер-младший вкупе с оруженосцем…

– Пошли выясним, кому мы понадобились, – здраво предложил Дугал.

Сидевший за отодвинутым в самый темный угол столом человек в пропыленной темно-синей тунике выглядел полностью занятым содержимым стоявших перед ним мисок и кувшина, однако, услышав приближающиеся шаги, вскочил. Несколько мгновений он подозрительно рассматривал Гая и Мак-Лауда, затем еле заметно кивнул, соглашаясь со своими мыслями, и негромко спросил:

– Шевалье Гисборн?

– Это я. – Гай присел на скамью. Дугал остался стоять, небрежно привалившись к стене, и через миг Гисборн понял, по какой причине. Если неизвестный вдруг попытается скрыться или напасть, ему сильно не поздоровится. – С кем имею честь и чем обязан подобным вниманием?..

Незнакомец хмуро посмотрел на Мак-Лауда. Шотландец жизнерадостно ухмыльнулся, вытянул из ножен кинжал и принялся крутить его в руке, якобы разминая кисть.

– Можете говорить при нем, – сердито буркнул сэр Гисборн. – Если вам вообще есть что сказать. Кто вы, милейший?

Человек с опаской покосился вокруг, сунул руку за пазуху, извлек тщательно свернутый в несколько раз и перетянутый толстой крученой нитью лист пергамента и подтолкнул к Гаю.

– Это вам. Я из Англии, рассчитывал догнать вас в Фармере, но там никого не оказалось. Барон Александр послал меня к тамошнему отшельнику… у него еще имечко ирландское…

– Отец Колумбан, – согласно кивнул сэр Гисборн, не притрагиваясь, однако, к лежавшему между оловянных тарелок посланию. – Дальше? – Святой отец сказал, что баронет Фармер и его спутник уехали и не стоит гнаться за ними, а вот мессира Гая наверняка можно будет застать в Туре. Он описал вас и вашего… э-э… спутника, и я помчался сюда. Стража на воротах запомнила вас: двое рыцарей, приехавших вместе с итальянскими торговцами, и посоветовала искать здесь. Я нашел постоялый двор, но вы куда-то ушли. Я остался ждать. Все. Берите письмо, там все сказано. Как прочтете – велено непременно спалить… – незнакомец отодвинул звякнувшие тарелки и кувшины, рухнул головой на освободившееся место и почти мгновенно захрапел.

– Если притворяется, то очень умело, – Дугал наклонился над посланником и внимательно прислушался. – Нет, в самом деле спит. Что это нам доставили в такой спешке? Знаешь, дурные новости почему-то всегда обгоняют хорошие…

Гай забрал загадочный пергамент и перебрался ближе к очагу, в круг дрожащего красновато-оранжевого света. Дугал пристроился рядом, заглядывая через плечо компаньона.

На желтоватом свертке красовались две небольшие печати – красного воска и зеленого. Внутри красного кружка один над другим выстроились три леопарда, разинувших пасть и поднявших переднюю лапу. Посреди зеленого глубоко оттиснулись крохотная митра и посох с рукояткой, завитой бараньим рогом.

– Та-ак… – озадаченно протянул сэр Гисборн.

– Открывай, открывай, – нетерпеливо потребовал Мак-Лауд. – Похоже, ваше прошлое не желает вас отпускать. Леопарды и митра – принц Джон и его святейшество Бастард Клиффорд, чтоб мне провалиться. Зачем таким людям понадобились бедные грешники вроде нас?

Гай молча перерезал суровую нитку и развернул хрустящий лист, покрытый ровными строчками отличного, хотя и мелковатого почерка.

– У-у… – протянул Дугал, всмотревшись в послание. – Тут я тебе не помощник. Я еще с горем пополам могу выдавить из себя пару фраз на латыни, но осилить такое длиннющее письмо… Надеюсь, тебя учили читать, благородный сэр, или только махать мечом направо и налево?

– Учили, учили, – буркнул сэр Гисборн, лихорадочно припоминая начатки древнего языка, вбитые в него терпеливыми монахами Ноттингамского аббатства. – Сядь и не мешайся.

Первая фраза, как ни странно, перевелась без особого труда, и Гай, мысленно поблагодарив архиепископа Кентербери за милостивое обхождение без излишних словесных изысков, начал вполголоса читать, перелагая написанный текст с латыни на привычный норманно-французский:

«Шевалье Мишелю де Фармеру, в его же отсутствие вручить рыцарю Гаю Гисборну Ноттингамскому…»

– Куда же наш многомудрый святой отец услал Мишеля? – ехидно поинтересовался Мак-Лауд. – Он и Гуннар должны были ехать по той же дороге, что и мы, и их бы нагнали первыми. Тебе это не кажется странным?

– Не кажется, – отрезал Гай. – Святому отцу виднее! Не отвлекай меня! Вопросы будешь задавать потом. И отодвинься, свет загораживаешь!

Дугал скорчил оскорбленную гримасу, но подвинулся. Сэр Гисборн продолжил единоборство с архиепископской эпистолией:

«Кому бы из вас не попало в руки сие послание – привет и наилучшие пожелания!

С величайшей радостью услышали мы весть о том, что Уильям де Лоншан, расточитель богатств королевства, позоривший доверенное ему место канцлера Британии, не избегнул заслуженной кары, в чем целиком и полностью ваша заслуга.

Однако всякая радость неизбежно омрачена горем, и нынешние времена не являются исключением.

Суть же обрушившегося на нас бедствия кроется в следующих обстоятельствах. Во время произошедших в конце августа месяца в городе Лондоне справедливых возмущений честных горожан против самоуправства господина канцлера и постыдного бегства последнего случилось так, что отведенный под резиденцию де Лоншана замок короны Тауэр, в особенности хранилища рескриптов, указов и прочих важных бумаг, на какое-то время остались без надлежащего надзора. Чем не замедлили воспользоваться как остающиеся пока на свободе союзники и пособники канцлера, так и его противники.

К сожалению, приходится признать, что лица, относящиеся к противникам покойного мэтра Лоншана, тем самым не переходят в ряд сторонников короля и королевского наместника. Эти люди относят себя к противникам любого правящего дома Европы, и причина сего удивительного заявления проста. Они – подданные Константинопольской империи и, как следствие, изыскивают любые средства, дабы возвысить значение собственной страны, забрызгав при этом грязью все остальные государства и народы.

Некоторое число сиих людей находилось при дворе канцлера в качестве представителей торговых домов, советников и придворных. Есть веские основания предполагать, что мэтр Лоншан также был введен ими в изрядное заблуждение, искренне полагая их за своих сторонников и излишне награждая их своим доверием.

В известный вам день все они таинственным образом исчезли как из Тауэра, так, возможно, и из столицы Англии. Вместе с ними пропала часть уже упоминавшихся документов, по большей части относящихся к личной переписке мэтра Лоншана с сильными и слабыми мира сего.

Розыск, учиненный немедля по открытии пропажи документов, безмерно огорчил наши сердца, заставив задуматься над судьбами многих и многих личностей, занимающих не последнее место в жизни государств Европы. Покойный канцлер, что ни для кого не является тайной, не слишком разбирался в средствах, ведущих к достижению его целей. Пропавшие бумаги таят в себе кончики нитей, управляющих делами королей и их подданных. В руках определенного круга лиц эти рескрипты могут стать опаснее вооруженной армии на границе не готового к достойному отпору соседа. Посему они должны как можно скорее вернуться на свое место… или исчезнуть без следа, что даже предпочтительнее.

К сожалению, никому в точности не известно, сколько именно подданных византийского императора и под какими личинами пребывало в Лондоне. Эти люди обладают врожденным талантом перевоплощения и обмана. Тем не менее, нам удалось заполучить кое-какие сведения, могущие оказаться полезными для вас.

Во-первых, похищенные документы вряд ли будут розданы многим людям с наказом любой ценой довести их до Константинополя. Скорее всего, бoльшая часть беглецов из Лондона не двинется дальше Руана или Парижа, где они могут рассчитывать на помощь и укрытие у обитающих там соотечественников. Архив же поместят в сундуки и отправят в сопровождении отряда доверенных лиц под видом самого невинного груза.

Во-вторых, известны приметы человека, который, скорее всего, станет во главе этого отряда. Он уроженец Аквитании, ему около двадцати пяти лет, среднего роста, светловолос, цвет глаз голубой или серый. Его не раз видели в окружении Лоншана, где он выдавал себя за посредника итальянского торгового дома Риккарди. Имени его, к сожалению, никто не знает, что, впрочем, не имеет особого значения – этот человек способен выдать себя за кого угодно, от простолюдина до принца крови.

И в-третьих. Известно направление, в котором намереваются отбыть злоумышленники. Они держат путь на юг, в графство Лангедок, собираясь достигнуть Тулузы, дабы встретиться там со своими сообщниками и перебраться в Марсель или любой другой порт на Полуденном побережье, откуда смогут беспрепятственно покинуть Европу.

Наша надежда в том, что волей случая или провидением Господним вы сейчас находитесь на тех же дорогах, что и похитители, и, возможно, неподалеку друг от друга. Они покинули Англию почти одновременно с вами, однако им понадобится время, чтобы выработать план действий и натянуть на себя подходящую личину. Скорее всего, они прикинутся торговым обозом, каковых нынче на дорогах превеликое множество.

Итак, господа, постарайтесь разыскать их, хотя, признаться, ваш успех представляется мне маловероятным. Но, как утверждает Его высочество принц Джон, у вас имеется некая везучесть и умение оказаться в нужное время в нужном месте. Ищите подозрительный обоз, чьи владельцы ничем не торгуют и нигде не задерживаются, настойчиво продвигаясь на юг. Если, паче чаяния, вы обнаружите этих людей, не пытайтесь напасть на них и лучше даже не показывайтесь им на глаза. Просто держитесь неподалеку. В Тулузе и Марселе вы можете рассчитывать на помощь и довериться человеку, который скажет вам: «Я из Кентербери». Будьте осторожны – ваша добыча сообразительна, хитра и знает множество потайных нор. Не огорчайтесь, если не наткнетесь на них – значит, не судьба. Наши люди при любом исходе попытаются задержать их на побережье. Помните о своем долге и кланяйтесь там Саладину!

Джон, милостью Божией наместник королевства Английского. Годфри Клиффорд, архиепископ Кентербери, канцлер Англии.

Писано 29 дня августа 1189 года от Рождества Христова, в замке Винчестер, Лондон, королевство Английское».

– Ты что-нибудь понял? – спросил Гай, закончив чтение.

– Я совершил большую ошибку, связавшись с вами, – отозвался помрачневший Дугал. – Во что вы меня втравили, благородные господа? Нет, не спорю, я наемник, убийца и все такое прочее, но я никогда не встревал в дела королей и всяких там правителей. Себе дороже. Лезешь из шкуры вон, стараясь им угодить, но только они получают свое, тебя же и вздергивают – чтобы не болтал лишнего и не напоминал о том, что необходимо забыть.

– А как насчет службы у Лоншана? – не преминул язвительно напомнить сэр Гисборн.

– Мэтр Уильям был распоследней сволочью, но все же именно он дал нам независимость от вас, сейтов, – отрезал Мак-Лауд. – За все надо расплачиваться. Я заплатил тем, что сколотил и возглавил его охрану. Но сейчас… Ловить неведомо кого, неизвестно где, да еще в Лангедоке! Нет, это не по мне!

– Да чем тебе Лангедок не угодил? – оторопел Гай. – Провинция как провинция. Или тебе там показываться нельзя – изловят и утопят в ближайшем болоте?

Дугал поднял на компаньона удивленный взгляд:

– Ты что, ничего не знаешь?

– Что я должен знать? – насторожился сэр Гисборн. – Ты можешь не говорить загадками?

– Он ничего не знает. – Мак-Лауд оперся локтями на столешницу, водрузил подбородок на сложенные ладони и пристально, не мигая, уставился на ноттингамца. – Собирается ехать в Лангедок и ничего не знает! Послушай-ка меня, сэр рыцарь. Я, конечно, отнюдь не образец добродетели, мало того, я даже не пытаюсь им стать. Могу посмеяться над монахами, над всеми этими роскошными монастырями и их бесценными реликвиями, сляпанными на соседней улице, и не мучиться из-за этого совестью. Возможно, я та самая паршивая овца, что отыщется в любом стаде. Но никогда – слышишь, никогда! – не изменял вере своих отцов и… – Он медленно начал подниматься из-за стола.

Гай понял, что сейчас обязательно стрясется что-нибудь неладное.

– Дугал, прекрати, – ледяным голосом произнес сэр Гисборн, слегка удивленный столь неожиданной вспышкой ярости. – Сядь!

Окрик подействовал. Шотландец тряхнул головой, точно просыпаясь от дурного сна, и как ни в чем не бывало спросил:

– Так о чем бишь я?

– О Лангедоке и том, почему ты не хочешь туда ехать, – напомнил Гай.

– Это благословенная земля, доставшаяся дурным людям, – значительно произнес Мак-Лауд. – Край еретиков, верящих в равноправие Добра и Зла. Но, что самое досадное, мы можем проехать через него насквозь и не заметить ничего подозрительного. Вернувшись же домой, ты никому не сможешь рассказать о том, где побывал и что видел, ибо стоит прозвучать названию «Лангедок» – и на тебя уже косятся с подозрением, особенно монахи. Там все имеет второй облик, и в такие края ты хочешь затащить меня, чтобы ловить каких-то типов, уведших бумаги моего бывшего хозяина? Да пропади они все пропадом! Я никуда не поеду!

Интермедия-1

Откуда можно узнать кое-что интересное о жизни Византийской империи и где император Андроник Комнин встречает гостя

…Синяя лента Босфора, проложенная древними богами незримая граница между Европой и Азией, убегала между зелеными всхолмьями за горизонт. Босфор, сверкающая нить между стоячими, тяжелыми водами Мраморного моря и прозрачными солеными волнами Эвксинского Понта. Отсюда начиналось гостеприимное море греков, на берегах которого раскинулись богатая Таврия, далекая загадочная Колхида-Грузия и земли людей, именующих себя «народом русов». Босфор – широкая водная дорога для всех торгующих, плавающих и путешествующих, сокровище дряхлеющей Византийской империи, и блистательный Константинополь – ее бьющееся сердце.

Великая Империя старела. Неспешно, мучительно, неотвратимо. Стареют не только люди, стареют города и государства. Их жизнь неизмеримо дольше людской, но ей тоже суждено когда-нибудь завершиться. Распускается цветок, созревает колос, гнется под тяжестью плодов дерево, и рано или поздно тихим шагом входит в дом непрошеная гостья – осень. Блестит серп жнеца, дождем летят опадающие листья, годовой круг приходит к концу, зима милосердно укрывает следы прошлого, чтобы с началом весны все повторилось вновь.

В Византии осень задержалась надолго. Многим казалось: Империя по-прежнему велика и могущественна, ее крепости неприступны, армия и флот не сравнятся ни с какими в мире, неисчерпаема казна и незыблема власть, что светская, что духовная. Но великая держава день ото дня все больше походила на источенный короедами и непогодой дуб, готовый рухнуть от первого сильного удара топора.

Шесть сотен лет назад арабские племена, поднятые словом неистового пророка Магомета, отсекли от Византии богатейшую провинцию – Персию и все средиземноморское побережье от Газы до Лаодикеи. Правители Константинополя бессильно взирали на крушение мира, завещанного им, наследникам славы Рима. Империя таяла на глазах, как брошенный в воду кусочек льда. Ничего не осталось от былых огромных владений в Берберии и на землях Леванта, сохранилась едва ли двадцатая часть земель в Греции и Болгарии. Сельджуки-турки и арабы жадно смотрят на беззащитные земли Византии, лежащие на полдень от Пролива, и каждый день, месяц, год отщипывают по кусочку то здесь, то там, сдвигая нерушимые некогда границы, захватывая деревеньки и маленькие города. Даже вчерашние варвары, франки, почуяв слабость некогда грозного восточного соседа, становятся все нахальнее и самоувереннее.

Империя еще помнила времена, когда она самоуверенно не считала франков за людей. Дикари в плохо выделанных шкурах, тщетно пытающиеся подражать величию и славе завоеванного ими Рима. Когда они успели стать из говорящих животных разумными созданиями? Она не заметила. К старости она стала медлительной и рассеянной, уделяя внимание незначительным мелочам и упуская из виду главное.

Теперь… Теперь стало слишком поздно.

Франки, сто лет назад явившиеся с огнем и мечом, захватили цветущее побережье Палестины, сделав его своим владением. Они распоряжались повсюду, как хозяева, не замечая или не желая замечать, что их власть призрачна, словно рассветный туман над Босфором. Из пустынь налетали арабы, разбивали «гяуров»-неверных, заставляя их спешно грузиться на корабли и несолоно хлебавши возвращаться по домам или отсиживаться за стенами крепостей. На следующий год франки собирались с силами, и теперь уже сыновья Аллаха терпели поражение, исчезая в вихрях песчаных бурь. Иерусалим, священный город, переходил из рук в руки, точно стершаяся монета на рынке. Короли, халифы и шахи сменяли друг друга, но все также плодоносили корявые оливы и наливался соком благословенный виноград.

Притаившаяся Византия терпеливо ждала.

Рано или поздно настанет миг, когда уклончивые обещания, льстивые слова и звонкие номизмы заставят врагов Империи насмерть схлестнуться между собой. Так было, так будет. Победитель определяется не на поле боя, как наивно полагают по-детски самоуверенные франки, а в тихих потаенных комнатах дворцов, под вкрадчивый шепоток малоприметных личностей. Пусть Империя дряхлеет, пусть ее правители более заботятся о собственных удовольствиях, нежели о благе подданных или безопасности границ, но долетевшее с берегов Босфора слово пока еще что-то значит на этой грешной земле. Пускай оно даже будет тихим, как отдаленный звон медного колокольчика или бормотанье полуночного доносчика. Его услышат.

Те, кто хотят, всегда слышат.

* * *

Укрепления маленького поселка Византия, одной из множества раскиданных по цветущим берегам Эвксинского Понта колоний непоседливых греков, начали строиться более восьми сотен лет назад до пришествия Спасителя. Впрочем, греки основали свою колонию вовсе не на пустом месте. Здесь, на берегу Мраморного моря, где великий пролив разделяет два континента, всегда селились люди. Сегодня эта земля стала владением греков, им предшествовали фригийцы, еще раньше – хетты, а до них? Кто знает? Город стоял тут всегда, с начала времен. Хотя люди до сих пор не могут прийти к единому мнению – от какого мгновения следует отчитывать это «начало времен»? С сотворения мира? С изгнания первых людей из Эдема? Со вселенского потопа?..

Городок Византий жил своей привычной жизнью. Его разноплеменные обитатели рождались и умирали, торговали, заключали браки и союзы, воевали с пришельцами из-за пролива или с вечно неспокойных болгарских земель. Захватчики стирали поселок с лица земли, приходилось все возводить заново, но с каждым разом извилистая линия зубчатых стен становилась все протяженнее и протяженнее, город все шире и шире расползался по окрестным холмам из мягкого известняка, словно нарочно предназначенного для того, чтобы вырубать из него плиты для новых домов и новых стен.

Время неспешно текло мимо, вместе с мутновато-зеленой водой Босфора. Приходили и исчезали народы, сменялись правители, Греция уступила свою власть Риму, жестокие и прекрасные боги Эллады ушли своими непостижимыми для смертного разума путями, уступив место Кресту, варвары-готы разорвали в клочья некогда Великую Римскую Империю… В 330 году от Рождества Христова над Византием – уже не крохотной колонией, а богатым и прославленным городом – воссияла слава новой столицы Империи. Бывший греческий форпост подарил свое имя величайшему государству, а сам получил другое, в честь неутомимого воителя и собирателя земель, императора Константина Великого.

Еще пятьсот медленных лет унесет пролив, и на его цветущих берегах вспыхнет очередная война. На этот раз – за передел мира. Наследники будут рвать друг у друга остатки имущества тихо почившей Римской Империи, король франков Карл-Шарлемань, сын Пепина, и базилевс Никифор раздробят некогда единое государство на Восточную и Западную Империи, на владения ромеев-византийцев и франков.

А Босфор все так же струился мимо Винифийских холмов, чьи очертания настолько совершенны, что кажутся созданными не силами природы, но рукой искусного живописца, и по-прежнему мелькали на его глади паруса – белые и полосатые, зеленовато-голубые, в цвет воды, и вызывающе-багровые. Проливу все равно, чем заняты живущие на его берегах люди. Он всего лишь текучая вода, которая, если верить преданиям, смывает все: людские радости и горести, славу и позор, громкие имена и безвестные прозвища. Недаром время сравнивается с течением реки – бесконечной, равнодушной, неудержимой реки.

Река времен подхватила с отмелей и увлекла за собой бурную молодость древней греческой колонии, оставив взамен медлительную, надменную старость и торжественное осеннее золото. В Византию пришел сентябрь – начало покосов, сбора урожая и раздумий о будущем.

Будущее, как утверждали летописцы, астрологи и болтливые кумушки на площади Августы и в лавчонках-камарах вдоль Большой Месы, не сулило ничего хорошего. На перекрестках, в тавернах и галереях дворцов великого города, переносимые морским ветерком от Золотых ворот до площади Тавра-Быка, с оглядкой повторялись одни и те же слова: «франки», «Палестина», «что скажет базилевс?»

И звонили, заглушая людские голоса, соперничая друг с другом, церковные колокола – в соборе Святой Софии-Мудрости, девятом чуде света, в кварталах патрикиев, черни и иноземцев, на другом берегу пролива, в городах-соседях Хризополе и Халкидоне. Звонили, перекликаясь, заставляя небо и землю прислушиваться к переливчатым звукам, словно пытаясь напомнить нечто давно позабытое.

* * *

Базилевс же не сказал ничего.

Правитель Византии, Андроник из древней фамилии Комнинов, молчал так долго, что его собеседник слегка забеспокоился – уж не задремал ли базилевс, недавно достигший почтенного возраста семидесяти лет? – и украдкой покосился на основательно расположившуюся в резном кресле фигуру.

Базилевс напоминал не то оживший памятник самому себе, не то изображение библейского старца или ветхозаветного пророка. Придворные летописцы и поэты льстиво сравнивали правителя со стареющим львом, и отчасти были правы. Даже в старости Андроник сохранял величественность осанки, не говоря уж о природно-остром уме и способности обвести вокруг пальца кого угодно: от правителя соседнего Конийского султаната до собственных, не слишком легковерных подданных.

И, конечно же, базилевс не спал. Возможно, государь великой Восточной Империи размышлял над услышанным; возможно, его ум занимало нечто совершенно иное, например, грядущие неурядицы с сицилийскими норманнами. Собеседник базилевса (или, как его именовали на франкский манер, императора) дорого бы дал за возможность узнать, о чем думает повелитель ромеев. Он не без основания считал, что принесенные им новости заслуживают самого пристального внимания. Сам он полагал их настолько важными, что потратил уйму времени и денег, дабы в нарушение всех традиций во внеурочное время проникнуть в Палатий и, опередив возможных соперников, лично доложить обо всем базилевсу. Согласно здешнему строжайшему этикету, ему, недоброму вестнику, уже сказавшему свое слово, теперь полагалось смиренно ожидать.

Вот гость и ждал, то поглядывая в сторону расцвеченной парусами бухты Золотого Рога, то сдержанно постукивая загнутым носком сапога для верховой езды по коричнево-красным мраморным плитам открытой террасы. Как всем уроженцам Европы, ему частенько не хватало выдержки. Конечно, несколько лет службы Империи научили его не приступать ни к каким важным делам сломя голову, но, как утверждает пословица, «кляча не поскачет галопом, а франк не перестанет торопиться».

«Покойный братец был прав: не стоит иметь дело даже с лучшими из них. – Старый базилевс внимательно глянул из-под полуопущенных век на ерзающего гостя и чуть заметно ухмыльнулся. – Варварами они были, варварами и остались. Взять хотя бы этого. Примчался, молол языком, как мельница при урагане, а теперь сидит и искренне надеется, что его похвалят за усердие. Да, из его болтовни можно выудить две-три крупицы полезных сведений, и что с того? Эти франки даже не варвары, они животные. Голодные, жадные псы. Несутся за тем, кто посулит им косточку пожирнее. Впрочем, псы частенько бывают весьма необходимы…»

Правитель Византии решил не отказывать себе в маленьком удовольствии и заставить нетерпеливого визитера помучиться еще немного. Глядишь, разволнуется, забудется и ненароком брякнет то, что первоначально собирался утаить. Гость отчасти напоминал базилевсу дни его собственной молодости, когда успех доставался тому, кто не сидел на месте, и знаки таинственного Фатума, Судьбы-Предназначения, читались, как страницы распахнутой книги.

Глава четвертая

Мы летим, ковыляя во мгле…

28 сентября 1189 года,

Нормандия – воздушное пространство

над королевством Франция

Вилланы к дракону скоро привыкли, тем паче, пользующийся авторитетом в баронстве отец Колумбан старательно объяснил присланным бароном де Фармер деревенским мужикам, что никакой это не дракон, а просто необычный механизм наподобие мельницы. Железная хреновина не рычала, не кусалась, есть не просила, вела себя смирно, как и полагается созданному из холодного металла творению рук человеческих. Спустя неделю вилланы уже не обращали внимания на странный двоекрылый артефакт, возвышавшийся на краю обширного «ничейного» луга и преспокойно укрывались от дождя под широкими плоскостями.

Отец Колумбан категорически запретил крестьянам что-либо трогать, забираться на крылья или отвинчивать непонятные железки. Следовало лишь выполнять приказ: бдеть, охранять, если появится кто чужой и излишне интересующийся – немедленно сообщить отшельнику или барону де Фармер. Наступала осень, а потому на Алансонском тракте стало появляться больше торговцев, проходили многочисленные обозы с товарами, частенько направлялись на юг военные отряды. Большинство всех этих людей работали для единой цели – Крестового похода, объявленного христианскими государями.

Рыцари, оруженосцы и лучники устремлялись к Марселю или другим портам побережья Южной Франции, грохотали телеги со снаряжением, припасами и просто необходимыми для большого военного предприятия грузами, спешили гонцы герцогов, королей и принцев, и, разумеется, царили невероятный хаос и бардак. Перепутанные места назначения, французской армии не подвезли лучные стрелы только потому, что оборотистые управители английского короля перехватили груз и отправили его Ричарду Львиное Сердце, подделав таможенные документы, постоялые дворы переполнены, дороги забиты, военные пьют и дерутся, гражданские дерутся и пьют. Только одна торговая и денежная цепь могла похвастаться образцовым порядком – грузы и золото, принадлежащие тамплиерам, рыцарям ордена Храма, всегда доставлялись на место, в срок и с хорошей охраной. Остальные, в том числе и вездесущие ломбардцы, завидовали и строили козни, но связываться с могучими храмовниками в открытую не решались… Словом, все шло как обычно. Это была очень веселая осень.

Именно по причине невероятной спешки, неразберихи и запутанности, царивших на дорогах Нормандии и Аквитании, никто не сворачивал с широкого наезженного пути, ведущего от Руана через Аржантан, Алансон и Пуату на юг. Никто не углублялся в лес, чтобы отдохнуть, – гораздо проще разбить временный лагерь прямо возле дороги. А следовательно, укрывище, в котором затаился страшный дракон Люфтваффе, оставалось ненайденным.

Маленькое совещание, в котором принимали участие сам шевалье де Фармер – теоретический и практический покровитель двух весьма подозрительных оруженосцев, отец Колумбан из Ирландии, Гунтер фон Райхерт из Германии и глубокоуважаемый мессир Sergey Kasakoff из земель словенских (как он сам обозначил, «суконно-посконных») началось с утра во время завтрака. Председательствовал святой старец, роль спикера играл шевалье де Фармер, консультантом, переводчиком и позитивной оппозицией являлся Гунтер, а Сергей вошел в роль (опять же по его малопонятным даже для германца словам) «агрессивно-послушного большинства».

Святый отче, целое утро готовивший свиное жаркое и с помощью Гунтера варивший свежее пиво, больше слушал, чем говорил, – как и положено высокому начальству. Тем более что тема для обсуждения была выбрана самая животрепещущая.

Повестка дня оказалась простой: как добраться до Мессины? Дугал Мак-Лауд и Гай Гисборн отправились в Марсель больше недели назад и сейчас должны находиться где-то в районе Тура, если не влипли в какое приключение. Догонять их на лошадях бесполезно. На руках имеется прямой приказ Его святейшества апостольского понтифика всей Британии архиепископа Кентерберийского Годфри де Клиффорда – доложить о последних событиях на Альбионе лично королю. И уж, конечно, настоящей управительнице обширного английского королевства, Элеоноре Аквитанской, королеве-матери.

– Прямо Екатерина Медичи какая-то, – сказал Казаков по-английски, обращаясь к Гунтеру. – А твердили – в средневековье женщинам ничего не разрешалось…

– Элеонора – великая королева, – ответил германец, наблюдая, как разгорячившийся сэр Мишель спорит с отшельником о стоимости припасов и ценах на продукты в лавках Аржантана. – Ты прав, это Екатерина Медичи своего времени. Ричард интересуется только войной, принц Джон молод и неопытен, Годфри занимается больше делами духовными и экономическими… Высокую политику создает Элеонора. В ее руках все нити управления государством.

– Круто, – согласился Сергей. – Одним словом, серый кардинал в юбке. Сколько лет бабушке, семьдесят? А я слышал, будто в средневековье рано умирали…

Далее дискуссия приняла несколько иное русло и Казаков, приоткрыв рот, натужно пытался понять жуткий диалект, в котором смешались язык салических франков, облагороженный латынью, и наречие скандинавов, осевших в Нормандии. Часть фраз он уже разбирал без труда – известно, что большинство «германских» европейских языков имеют одни корни, а зная хотя бы один из них, быстро научишься говорить на другом.

Суть словопрений сводилась к следующему: на руках имеется странный и до сих пор не раскрытый заговор одного из князей Святой Земли, пытающегося помешать Крестовому походу и устранить с политической сцены Европы его главных устроителей. Доказана связь этого человека с сектой фидаев-ассассинов. Канцлера Англии и принца Джона уже пытались убить, значит, теперь удары будут наноситься в других направлениях. Прежде всего под угрозой жизнь Элеоноры Аквитанской и самого умного политика этого столетия – французского короля Филиппа-Августа. И, без сомнения, предводителя крупнейшей, отлично вооруженной и мощной армии: императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы. Как только эти трое покинут бренный мир, Крестовый поход захлебнется. Ричард не в счет.

Именно эти соображения высказал Гунтер.

– Как я люблю интеллигенцию, – откровенно фыркнул Сергей, как раз тогда, когда его не спрашивали. Сэр Мишель глянул на германца, ожидая перевода фразы. – Сидят в захолустье, жрут пиво и решают судьбы мира, на которые никак не могут повлиять ни словом, ни действием. Кстати, почему Ричард-то не в счет?

– Ты Вальтера Скотта начитался? – Гунтер соболезнующе посмотрел на русского. – Ах, не только? Да пойми ты, что Ричард – не король. Он просто… просто… рыцарь. Война, личная слава…

– Ясненько, otmorozok, – опять ввернул непонятное слово Казаков. – Торцевать и жопу рвать.

– Чего? – Мишель прислушивался, но, как обычно, ничего не понимал.

– Имеется в виду, – сладенько проворковал Гунтер, – что мессир Серж полностью поддерживает наше мнение о короле Ричарде как о рыцаре без страха и упрека, не способном, однако, заниматься политическим управлением государства.

– Ага, ага, – кивнул сэр Мишель. – Как впереди скакать на белом коне – так он первый, как страну спасать – все делает его престарелая мать и шевалье де Фармер со своим оруженосцем.

– Гордыня – грех, – машинально напомнил отец Колумбан, услышав слова рыцаря. – В том-то и беда, что мы слишком много знаем, но ничего не можем поделать.

– Именно, – безобразно коверкая норманно-французский, подтвердил Казаков. – Что мы сейчас делаем, джентльмены? Правильно, разговариваем. Размазываем сопли по столу. Вот Гунтер военный, он со мной согласится. Приказ есть? Есть.

– Есть, – кивнул германец. – На руках письмо от канцлера и принца, которое мы обязаны доставить лично в руки Ричарду и королеве-матери. – Тогда о чем… bazar? Приказ получен – выполняйте, доложите об исполнении и ждите дальнейших распоряжений непосредственного начальника.

– Он прав, – глубоко вздохнул отец Колумбан и повернулся к русскому. – А потому… Серж, сын мой, ты немного пообвыкся у нас?

– Самую малость, – деревянно ответил Казаков, не желая углубляться в подробности.

– Замечательно. Делай, что должно, и будь что будет, – не без патетики процитировал старец главнейший рыцарский девиз. – Посему – езжайте на юг, встречайтесь с королем… Жаль, что я не смогу полететь с вами на драконе, а так бы хотелось!

– Др-ракон, – рыкнул сэр Мишель самым недовольным образом. – Нет чтобы как люди! Мне вот папенька может целое копье выделить. Десять лучников во главе со старым Виглафом. Конюх еще с дедушкой воевал, наше дело знает. Два оруженосца. Свой вымпел…

Мишель говорил быстро, поэтому Гунтер наскоро перевел для Сергея слова рыцаря на английский.

– Gniloy pont, – отозвался Казаков новыми непереводимыми словами. – Скажи ему, что любая автономная операция, проводимая без прикрытия, поддержки официальных властей и способная привлечь к себе внимание потенциального противника должна проходить максимально бесшумно. Гунтер, ты представь: у нас с собой засекреченное послание от премьер-министра главе государства, теоретически мы находимся под прицелом ваших арабских террористов, этих, как их…

– Ассассинов? – подсказал германец.

– Во! Как ты мне говорил, вы еще грабанули бывшего канцлера на внушительную сумму. Этим могут заинтересоваться. Третье: если верить в самое невероятное, за нами старательно наблюдает существо, называемое тобой дьяволом. Не верю в сверхъестественные штучки, пока сам с ними не столкнулся, но все же не учитывать эту силу тоже нельзя. Раз уж вы в нее верите. Надо ехать быстро, незаметно и так, чтобы не успели перехватить. Никаких торжественных процессий. Ваша летающая консервная банка – лучший вариант.

– Особенно в союзе с определением «незаметно», – усмехнулся Гунтер. – Представляешь, какой фурор будет во время нашего приземления в Сицилии?

– А ты не уподобляйся вашему соотечественнику Матиасу Русту – потом расскажу эту историю – и не сажай машину на главной площади города, – отрезал Казаков. – Тогда и будет незаметно.

Отец Колумбан и сэр Мишель напряженно слушали перепалку на английском. Рыцарь разбирал от силы одно-два слова, а куда более опытный и многознающий старче сдвигал густые брови. Ему этот язык был в достаточной степени знаком.

– У вас писали романы про шпионов? – как бы невзначай осведомился Гунтер у Казакова. – Понимаешь, твои выкладки больше напоминают плохой детектив, который можно купить в любом книжном магазине Берлина. Имелся у нас один литературный герой, порождение фантазии писателя Альбрехта Шредера. Агент Абвера. Воображаю, как он повел бы себя здесь и сейчас. Прямо как ты. Враги кругом, на нас охотятся все и каждый, драки, стрельба, злобные шпионы английской или французской разведки…

– Не наезжай, – серьезно покачал головой Сергей. – Во-первых, шпионы английской разведки, если уж говорить строго – это мы. И никак иначе. Во-вторых, сколько бы ты не разглагольствовал о всяких премудрых разностях типа менталитета, особенностей поведения человека двадцатого века в веке двенадцатом, ты все равно их немножко презираешь. Считаешь более примитивными. Тайные службы существовали всегда и везде, и у меня есть такое ощущение, что сотрудники византийского или священно-римского гестапо куда умнее, изворотливее и проницательнее служащих контор далекого будущего. В нашем распоряжении имелась снимающая значительную часть проблем техника – в Германии твоего времени попроще, у нас посложнее. Местные спецы полагаются только на свою сообразительность. Если я хоть в чем-то прав, то противник нам попался выдающийся. Потому что мы его не знаем, не представляем себе, какие методы он используют, каковы связи, резидентура, оперативный охват, есть ли специальные подразделения…

– Остановись, – простонал Гунтер. – Шпионский роман, один к одному! Ты еще скажи, что ко мне и Мишелю по выезде из Лондона хвоста прицепили! Либо Дугал, либо Гай… Смешно!

– Совсем не смешно. – Германец впервые видел Казакова настолько озабоченным. – Раньше, не зная ваших заморочек, я был полностью спокоен. Да, двенадцатый век, рыцари-гербы-прекрасные дамы… А ты умудрился влезть в сферу, касающуюся по-настоящему Большой Политики. И, похоже, не представляешь, насколько это опасно. Плевать, откуда родом эта Большая Политика – из Древнего Рима, Германии Адольфа Гитлера или России начала третьего тысячелетия. Проигравших в такой игре сжирают без масла.

Гунтер закатил глаза.

– Когда выезжаем? – Мишелю категорически надоело слушать языколомную болтовню, и он решил взять быка за рога.

Решили следующее: вылет состоится сегодня ближе к вечеру, с таким расчетом, чтобы появиться в небе над Сицилийским королевством перед рассветом. Меньше возможность привлечь внимание. Топлива в самолете более чем достаточно – следовало бы сдержанно поблагодарить Князя Ночи, однажды из любезности к Гунтеру наполнившего баки горючим. Тяжеленные бомбы с «юнкерса» давно сняты, их заменили хитроумно приспособленные отцом Колумбаном бочки с великолепно очищенным спиртом. Гунтер не совсем хорошо представлял, как в случае чего двигатель и карбюратор самолета примут новое топливо, однако надеялся на лучшее.

Вещи собраны – германец и сэр Мишель недаром ездили несколько дней назад в Аржантан за припасами. Сергею выдали новую одежду, состоявшую из стандартного набора – рубаха длиной чуть выше колен, штаны из тонкой кожи и грубоватая, но удобная куртка с совершенно непроизносимым французским названием. Более всего Казакову понравились сапоги, скроенные без разницы на правую и левую ногу. Вскочив при тревоге, хватай любой и запросто натягивай.

Днем Гунтер и Мишель съездили в поместье, к господину барону – попрощаться. Отец Колумбан и новый оруженосец подготовили лошадей, поклажу и небольшой запас еды.

Первому в истории двенадцатого века дальнему перелету по маршруту «Нормандия – Сицилия» предстояло начаться перед закатом.

* * *

От Средненормандской возвышенности до королевства Сицилийского, ныне находящегося под скипетром Танкреда из рода Гискаров, по прямой насчитывается меньше полутора тысяч километров. То есть максимальный запас дальности пикировщика «Юнкерс-87». Никаких удобств наподобие подробных карт, радиомаяков, а уж тем более аэродромов не предполагалось, но, как известно, техника времен Второй мировой куда менее прихотлива, чем летающие аппараты эпохи техногенной цивилизации – «Юнкерс» отлично может приземлиться не только на бетонированном поле, но и на достаточно широкой грунтовой дороге, заливном лугу или крестьянском поле.

В распоряжении Гунтера находился только достаточно подробный военный план северной Франции и южного побережья Британии, а также крайне маленькая и схематичная общая карта Европы. У Казакова, впрочем, оказалась неплохая память, и они вместе с отцом Колумбаном довольно быстро восстановили на пергаменте относительно точную карту. Получалось, что маршрут должен выглядеть следующим образом: от баронства Фармер курс пролегал строго на юго-восток. Основными ориентирами послужат крупные реки, прежде всего рассекающая Аквитанию с восхода на закат широченная Луара, вдоль русла которой и предполагалось следовать. К счастью, на планах Гунтера присутствовал Орлеан, и было высказано здравое предположение – вряд ли столь крупный город, стоявший на северном берегу Луары как раз там, где река выгибается гигантской дугой, за семьсот пятьдесят лет куда-нибудь сместился. Если правильно рассчитать курс, то стены Орлеана появятся под плоскостями «Юнкерса» уже на первый час полета. Далее остается не терять из вида реку, вдоль по течению которой должны встретиться Бриар, Невер – столица одноименного графства, Роан, а приблизительно через сорок-пятьдесят километров, сразу за еще одной точкой ориентира – горой Сен-Риго – столица Бургундии Лион и полноводная Рона, текущая почти строго с севера на юг.

– А что будем делать, если топлива не хватит? – поинтересовался Казаков. – Или если с дороги собьемся? Вообрази: наступает утро, под нами Средиземное море, пилим мы прямиком к берегам Африки… Двигатель вырубается и… У тебя сколько парашютов?

– Два, – недовольно ответил Гунтер. – Один мой, второй я забрал у Курта. Помнишь, я рассказывал – мой стрелок-радист, погибший во время битвы за Британию? Ты вообще с парашютом когда-нибудь прыгал?

– Приходилось, – подтвердил Сергей. – Получается, что у нас с рыцарем один парашют на двоих. Ладно, риск – дело благородных. Только воображаю, как он визжать станет.

– Сударь, не блажите. – Гунтер фыркнул и снова уткнулся в нарисованный план. – Лети мы в Швейцарию или Германию, где с ориентирами действительно сложно, тогда у нас имелся бы прекрасный шанс заблудиться. Погода сейчас отличная, ночи лунные, реки прекрасно видны…

– А германская техника – лучшая в мире, – сказал Казаков и непонятно было, ерничает он или говорит серьезно. – Дальше показывай.

– Дальше еще проще. Как только мы видим морское побережье, мы соображаем, что перед нами огромный залив, обычно именуемый Лигурийским морем. Справа Корсика, слева Италия. Держимся прежнего юго-восточного направления, двигаясь вдоль итальянского побережья. Шесть часов – и Сицилия перед нами. Ошибиться невозможно.

– М-мда, – Казаков вытер нос рукавом. – Конечно, это не месяц пути… Я бы предпочел, правда, какой-нибудь аппарат посовременнее, хотя и винтовые машины тоже неплохи. Напрашивается одна старинная русская поговорка: «Гладко было на бумаге». Ты предусмотрел вариант аварийной посадки?

– Думал, – нахмурившись, сказал Гунтер. – Во Франции это сделать легче легкого. Равнины, множество обработанных полей. Над Бургундией посложнее, в районе истоков Луары и Алье – горы. На левом берегу Роны начинаются предгорья Альп. Все западное побережье Италии в холмах. Если что-то случится с машиной, я предпочитаю, чтобы это «что-то» произошло не позже времени, когда мы минуем Рону.

– А Сицилия? – уточнил дотошный русский.

– Склоны Этны пологи, по крайней мере, были такими в двадцатом веке. Приземлимся.

– Дело барское, – пожал плечами Казаков. – Одного не пойму, как мы уживемся с твоим сюзереном в тесной кабинке стрелка-радиста. Ладно, проехали. Вещи собраны, монах с лошадьми ждет. С Богом или как? – Только с Богом. Вот и кончилась спокойная жизнь, – скривился в натужной улыбке Гунтер и окликнул рыцаря на старофранцузском: – Эй, Мишель! Ты письмо канцлера не забыл?

Рыцарь похлопал себя по груди, указывая, что подписанный принцем Джоном и Годфри пакет покоится за пазухой.

* * *

Осень 1189 года по Рождеству Христову ознаменовалась множеством великих и малых событий, так или иначе повлиявших на судьбы Европы, Святой Земли, арабского мира, да и всего цивилизованного человечества. Безусловно, сотням тысяч китайцев или сошедшимся в поединке за императорский трон японским семьям Минамото и Тайра на крестоносные войны было глубоко плевать – на берегах Тихого океана о них знали только по рассказам редких купцов, добиравшихся до границ Поднебесной из Европы. Цивилизация не ограничивала себя рамками франкских королевств, Египтом, Византийской империей и Аравийским полуостровом. Имелись еще Киликийская Армения, Грузия, Конийский султанат, десятки маленьких и больших королевств, княжеств Руси, сельджукских эмиратов, государств, коими владели прямые и непрямые наследники пророка Мухаммеда – политическая жизнь двенадцатого века была насыщенной и куда более сложной, нежели через семь с половиной столетий спустя.

Султан Салах-ад-Дин пытался ослабить влияние крестоносцев в Палестине, ставя целью окончательную победу ислама. Император Андроник Комнин занимался тем же самым, только он предпочитал поразить в правах и арабских эмиров, и единоверцев с Запада. Фидаи Старца Горы воевали против всех, однако заветы основателя секты Хасана ибн Саббаха постепенно забывались, и великолепно обученных наемных убийц могли теперь нанять прочие противоборствующие стороны. Король без королевства, номинально носящий титул повелителя Иерусалима Ги де Лузиньян уныло топтался под Аккой, ожидая помощи от Ричарда и Фридриха Барбароссы. Сам престарелый рыжебородый император германцев почитал Крестовый поход завершением своей бурной карьеры и вел бесчисленное войско через Болгарию к Малой Азии. Маркграф Конрад Монферратский, вроде бы человек мирный и респектабельный, с ужасно таинственным видом мотался между Константинополем, Кипром и Святой землей, вкрадчиво нашептывая иноземным владыкам что-то весьма любопытное…

Рыцари ордена Храма под водительством Великого Магистра Франсуа Жерара де Ридфора в нынешние времена куда более интересовались торговлей, нежели войной, и любой желающий, отправляясь в далекое путешествие, мог доверить свои сбережения казначею любого из командорств, получить заемное письмо, заверенное печатью с изображением двух рыцарей, едущих на одном коне, и за тысячи миль от родного дома получить необходимую сумму в местном командорстве. Банки тамплиеров почитались самыми надежными, и даже прожженные купцы из Ломбардии и Северной Италии, воротилы-генуэзцы и хитрюги-венецианцы не могли соперничать с тамплиерами, хотя сами придумали слова «банк», «вексель» и «депозит».

Вассалы Фридриха Барбароссы беспрестанно воевали в Польше против жмуди, пруссов и языческих литовцев – у германских рыцарей шел свой Крестовый поход. Иоанниты или госпитальеры оставались единственными, кого мало заботили завоевания и прибыли; воители святого Иоанна Крестителя уважались даже мусульманами за устройство больниц, постоялых дворов и благотворительность. Рыцари Кастилии, образовав свои ордена, дрались с захватившими Иберию маврами. На севере Британии, как всегда, бурлил и полыхал очередной шотландский мятеж. В Лангедоке…

Никто не знал, что в действительности происходило в Лангедоке, ибо, по всеобщему мнению, эта цветущая провинция являлась оплотом спокойствия, благопристойности и богатства. После суда над предводителями альбигойцев в 1165 году еретики притихли и вроде бы склонились перед римским крестом, граф Тулузский почитался могущественнейшим из владык. В окрестностях замка Ренн-ле-Шато уже несколько лет вели охоту на волкодлака и никак не могли оного изловить… В тот самый день, когда Гунтер, мессир Казаков и шевалье де Фармер обсуждали кратчайшую дорогу к Сицилии, ноттингамский рыцарь Гай Гисборн, шотландский дворянин Дугал Мак-Лауд и двое торговцев – мистрисс Изабель Уэстмор со своим сопровождающим Франческо Бернардоне – слушали в одном из постоялых дворов городка Муассак любопытнейшую историю о давно сгинувшем королевском семействе Меровингов…

Все и каждый находились при деле и при месте. Все, кроме короля Ричарда Львиное Сердце. У него опять были проблемы. С деньгами, друзьями, союзниками, армией, невестой, собственной матерью, своим королевством, Крестовым походом и похмельной головной болью. Те, кто знал Ричарда близко, ничуть его не жалели, заглазно утверждая: «Сам виноват».

* * *

Ночь, как и предполагал Гунтер, выдалась светлая. Над Нормандским герцогством и всей Францией к северу от Ангулема нависал купол черно-синего неба, по которому плыла широкая река Млечного Пути. Поглядывала, удивляясь копошению двуногих букашек, Большая Медведица, Орион держал руку на мече, что крепился к поясу из трех звезд, чиркали, мгновенно сгорая, огоньки метеоров (сэр Мишель ужасно боялся, что один из них попадет в дракона Люфтваффе и долго расспрашивал Гунтера о возможных последствиях). Было прохладно и при дыхании или разговоре изо рта появлялись легкие перышки пара.

Вещи уложили еще перед закатом, да и было их не слишком много. Гунтер, припомнив все места, которые использовал в качестве тайников Курт Мюллер (приехав на поле, где стоял «Юнкерс», германец навестил могилу своего бывшего напарника и попросил старца Колумбана прочитать молитву), распихал туда связки с запасной одеждой и какое-то количество еды на первое время. Все остальное следовало купить в Сицилии, благо денег было в достатке – часть доставшихся в сомнительное наследство от почившего канцлера де Лоншана необработанных алмазов Гунтер и Мишель продали итальянскому ювелиру, съездив на прошлой неделе в Аржантан. Собственно, огромное по нынешним временам состояние, реквизированное германцем у Лоншана, уже давно было поделено: сэр Мишель выдал равные доли Гаю и Дугалу, половину оставив для себя и своего оруженосца. То, что появился третий член компании, положения ничуть не осложняло – английского серебра и венецианского золота, аккуратно разложенных по мешочкам, должно было хватить очень надолго. Мишель заявил, что на такую сумму – не меньше тысячи английских фунтов – при желании можно будет собрать целый отряд наемников или бедных дворян.

– Тысяча? Всего? – переспросил Казаков. – Это же мало!

– Ничего не мало, – с жаром ответил рыцарь. – У папеньки годовой доход от баронства всего триста пятьдесят! В год! Вот когда мы с Гунтером были в Англии, шевалье де Ланкастер, новый шериф Дувра, сказал, что Дуврский замок, который строили пять лет, обошелся казне в семь тысяч фунтов. А ты говоришь – мало!

– Надо будет разобраться с местной экономикой. – Казаков, почесав коротко стриженный затылок, посмотрел на Гунтера. – Я и раньше по твоим рассказам предполагал, что деньги здесь ценятся гораздо дороже. Значит, меня в деревне все-таки обсчитали.

– Четыре курицы за два пенса? – ахнул германец, когда выслушал объяснения. – Лошадь стоит пенс и, кстати, неплохая! Найти бы этих вилланов да морды им набить!

До восхода луны отец Колумбан отослал по домам крестьян, охранявших «дракона», раздав им напоследок святое благословение и мелкие монетки. Сейчас не нужны были лишние свидетели. Гунтер с Мишелем быстро развели громадный костер, чтобы германец мог подготовить аппарат к взлету, а Казаков с видимым удовольствием обследовал «Юнкерс», то и дело охая и бросая короткие, но выразительные словечки на русском.

Германец засел в кабину. К сожалению, заднюю часть фонаря разнесли английские пули, но постоянно наведывавшийся к самолету за время отсутствия Гунтера и Мишеля отец Колумбан заботливо прикрыл выбитое стекло промасленной парусиной, а значит, приборы не отсырели и не испортились.

Альтиметр, компас, спидометр… Все в норме. Топлива полные баки, пусть и получено оно путем если не мистическим, то сказочным. Часы следует подзавести и поставить на местное время – у Гунтера сохранился наручный хронометр, который он старательно держал в абсолютной чистоте и порядке, так что представление о времени у него сохранялось. Интересно, в Сицилии другой часовой пояс или нет? Если Нормандия живет по меридиану Гринвича, то в королевстве Танкреда… Правильно, на час больше. Еще на один час Гринвич опережает Греция и территория Малой Азии – Византия. Если сейчас одиннадцать вечера, то в Константинополе и Иерусалиме час ночи.

Стукнули по броне правого крыла сапоги с подковками, и в кабину, освещенную желтоватыми бликами пылающего неподалеку костра, сунулась физиономия Сергея Казакова.

– Аппаратурка мизерная, – доложился он, осмотрев приборную доску. – Аккумулятор в порядке? Он же тут больше месяца простоял! Вот уж действительно – немецкая техника самая лучшая.

– Все агрегаты, – Гунтер откинулся на спинку сиденья, – самые новейшие. И наиболее надежные. Это же военная машина!

– Летучий Франкенштейн, – гордясь техническими достижениями своей эпохи, поименовал моноплан Сергей. – Не понимаю, как такое вообще летать может…

– С помощью этого «летучего Франкенштейна», – ядовито парировал Гунтер, – Третий Рейх разделал под орех Бельгию, Голландию, Норвегию и Францию. Если тебе не нравится – можешь идти пешком. Я хорошо рассмотрел твой геликоптер, между прочим. Тамошние системы управления не приспособлены для нормального человека. Вы слишком все усложнили. Половина победы – простота.

– Ладно, ладно. – Сергей примирительно вытянул руки ладонями вперед. – Вылезай, давай быстро поужинаем – котелок закипел – и погнали. Взлетим в полночь, в шесть утра будем порхать над Италией. Ты, кстати, сдюжишь? Шесть часов за штурвалом, а автопилота нет.

– Помнится, – Гунтер с кряхтеньем перебросил ногу через борт кабины, – в апреле тысяча девятьсот сорокового наша эскадра делала по четыреста боевых вылетов в сутки. Я как в пять утра садился в кресло, так в пять утра следующего дня и вылезал. Это считая с краткими посадками на базе для дозаправки и перевооружения.

Они спрыгнули с крыла на траву, а германец продолжал просвещать:

– …И ты учитывай, что нам сейчас предстоит обычная воздушная прогулка. Лег на курс и держи себе азимут да изредка корректируй. А там была война. Французы летали, зенитки били. Сам видишь – жив и здоров.

– Здоров, – буркнул Казаков. – С какой скоростью пойдем – двести пятьдесят в час? Задний фонарь разбит, воображаю, какой ветрюга будет. Простудимся мы с рыцарем…

– О чем разговор? – бодро поинтересовался сэр Мишель, помешивавший в котелке обструганной палочкой. Сын барона де Фармер трепетал в ожидании предстоящего приключения. Полетать на драконе – это вам не фунт изюму! Только подумайте: ночью в Нормандии, а утром уже в королевстве Сицилийском!

Следует заметить, что Мишель вообще перестал бояться дракона. Не последнюю роль здесь сыграли рассказы Гунтера о техническом прогрессе будущего и речи отца Колумбана, который сумел убедить молодого норманна, что зубастый Люфтваффе не представляет для человека никакой опасности. Без сомнения, у рыцаря оставались нехорошие подозрения – мало ли чего может выкинуть дракон! Но после того как нынешним вечером ирландский монах прочитал перед железным чудовищем святую мессу и окропил его крыла святой водой, Мишель более-менее успокоился. Кстати, дракона окрестили прежним имечком «Люфтваффе», теперь уже официально, пред ликом Святой Матери-Церкви в образе отца Колумбана.

Поужинали вареными овощами с мясом, соблюдая полное молчание. Гунтер нервничал, побаиваясь предстоящего путешествия, ибо первый раз в жизни (если не считать истории с полетом от Англии к Нормандии) собирался вести машину на свой страх и риск. Мишель, старательно играя бесстрашного рыцаря, выкраивал на физиономии безразличное выражение, но изредка теребил поддетую под куртку кольчугу. Он почти не сомневался, что легкий доспех поможет ему в случае, если дракон вздумает заснуть в полете и свалится на землю.

Казаков был озабочен совсем другим. Если что-то действительно пойдет не так и неправильно, возможность закончить карьеру раз и навсегда представлялась самой реальной. Гунтер не станет забираться высоко из-за боязни заморозить своих попутчиков – «Юнкерс» пойдет на высоте от силы полутора километров. При падении выбраться с тяжелым рюкзаком парашюта и рыцарем в охапку (а Мишель явно начнет сопротивляться, когда его потащат из кабины) почти нереально.

– Значит, так! – первым нарушил излишне затянувшуюся паузу отец Колумбан, смотревший почему-то не на собеседников, а на привязанных к деревьям лошадей. – Как доберетесь, немедленно найдите человека, который возвращается во Францию или Нормандию. Отправьте мне депешу. Не хочу лишний раз беспокоиться за ваши дурные головы.

– Конечно, – кивнул рыцарь. – Я прослежу. Отправим пергамент папеньке, а уж господин барон все передаст вам, святой отец. Благословение дадите?

– Благословляю. – Старик быстро отмахнул в сторону трех молодых людей крестное знамение. – Но… Но не буду вас наставлять. Господь сам распорядится. Опасайтесь одного: дьявол не есть победа плоти. Дьяволом обращаются гордыня и спесь вашего разума.

Отец Колумбан поднял глаза к чистому звездному небу и тотчас перевел взгляд на Гунтера:

– Близко к полуночи.

Германец задрал рукав теплой куртки на меху и глянул на часы. Добрые швейцарские ходики показывали без четверти двенадцать.

Никакого сопливого прощания, к радости Гунтера, не было. Старец только приобнял сэра Мишеля, своего давнего воспитанника, перекрестил всех троих, бормоча какую-то латинскую молитву, и отошел в сторону. Более знакомый с грядущими технологиями Сергей помог Гунтеру закрепить ремни парашюта, сам надел таковой и, наполовину жестами, наполовину словами уговорившись с сэром Мишелем через каждый час меняться местами, полез в кабину стрелка-радиста, предварительно забрав наушники и привешенный к ним черный микрофончик для того, чтобы переговариваться с Гунтером во время перелета.

Устроились так: германец, разумеется, в передней кабине, со всем комфортом. Щелкнули пряжки ремней. Сэр Мишель взгромоздился на измызганное высохшими коричневыми пятнами крови кресло стрелка, а Казаков змеей свернулся у него под ногами, в пространстве задней части фюзеляжа, под стойкой пулемета. Пожалуй, там было бы тесно даже сурку, но Сергей пока не жаловался – не пройдет и часа, он погонит Мишеля с кресла и утрамбует в эту неудобную нору.

– Поехали?! – громко крикнул Гунтер, закрывая фонарь кабины и нажимая на кнопку замочка. – Поехали…

Он в последний раз махнул рукой отошедшему подальше святому отцу, включил зажигание, отжал рычаг газа и двигатель, несколько раз недовольно чихнув, взревел. Три лопасти винта обратились в призрачный круг.

«Только бы ни одной ямы по пути… – лихорадочно думал германец, хотя самолично, еще днем, обследовал довольно ровное поле. Кочки, конечно, были, но крепкому «Юнкерсу» они не причинят никакого вреда, благо амортизация шасси отличнейшая. – Слава Богу, что ночь такая звездная. Как по заказу… Или все-таки по заказу?»

Двигатель разогрелся, и Гунтер ослабил педаль тормозов. Тяжелый аппарат сдвинулся с места, полетели искры от костра, попавшего под воздушную струю, забеспокоились лошади, находившиеся под охраной святого Колумбана. Пилот вырулил из прикрывавшего самолет ивняка на ровное место, приостановил машину и, дав движку возможность набрать требуемые обороты, резко отпустил «Юнкерс».

Машину затрясло, она рванулась вперед, подпрыгивая на неровных бороздах травяного луга, впереди за стеклом сияла Полярная звезда. Гунтер плавно потянул штурвал на себя, безотказно поднялись элероны на крыльях и…

Тряска прекратилась, сменившись плавным покачиванием. Страшный дракон Люфтваффе, зубастое порождение двадцатого века, резко ушел вверх, затем повалился на левое крыло, забирая к юго-востоку, а за спиной германца послышалась восторженно-испуганное уханье. Сэр Мишель успел разглядеть несколько редких огоньков внизу – папенькин замок, казавшийся в лунном свете маленькой черной коробочкой.

– Как дела? – в наушниках шлема послышался голос Казакова. – Наша консервная банка соизволила отправиться в полет?

– Заткнись, – буркнул Гунтер, наблюдая за подсвеченным зеленоватым огоньком компасом. – Пока я не увижу впереди Орлеан, постарайся не отвлекать.

Отвлечение все равно последовало. Еще до того как пикировщик набрал крейсерскую скорость и необходимую высоту, на все нормандское поднебесье разнеслась странная песенка:

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы к родной подлетаем земле…

– Чего-чего? – Гунтер при всем желании не понимал русский язык, но мелодия ему понравилась.

Вся команда цела,

И машина пришла,

На честном слове

И на одном крыле!..

Вскоре, следуя уговору, в нору под пулеметное гнездо забрался сэр Мишель и сладко заснул – рыцаря чуток укачало. В кресле угнездился Сергей, поджав ноги и накинув капюшон, дабы защититься от ветра. Русский не уставал мотать головой направо-налево и всматриваться в черноту под самолетом.

– Глянь-ка на огоньки, пятнадцать градусов левее курса, – щелкнула внутренняя рация и задумавшийся о чем-то своем Гунтер встрепенулся. – По-моему, замкнутая цепочка факелов.

– Орлеан, – уверенно ответил германец. – Освещение по периметру укреплений. Видишь, стены крепости чуть посветлее окружающей местности? Кажется, главный ориентир найден. А вот и река, – в голубовато-сером лунном свете заблестел широкий серп водного потока, на северном изгибе которого пристроился город Орлеан. – Все, можешь отдыхать, дальше работаю я. Чего рыцарь?

– Дрыхнет, – рявкнул в наушниках веселый голос. – Не пережил такого количества новых впечатлений. Ты бы слышал, как он при взлете верещал! Понравилось феодалу.

Зеленовато-черный длинный пикировщик германских ВВС медленно, но верно прорывался к югу.

Спустя полтора часа Гунтер осведомил Казакова о том, что их самолет нарушил воздушное пространство суверенного герцогства Бургундия.

Глава пятая

Эх, дороги, пыль да туман…

Неподалеку от переправы через реку Эндр, Аквитания,

16 сентября 1189 года, вечер и ночь

Готовая вот-вот вспыхнуть ссора между компаньонами грозила обернуться не слишком приятными последствиями, если бы сэр Гай Гисборн вовремя не смекнул, в чем тут дело. Никаких еретиков, разумеется, Мак-Лауд не опасался (Гай подозревал, что у его попутчика в силу какого-то недоразумения напрочь отсутствует чувство боязни). Шотландец опять начинал торговаться – из врожденного упрямства и желания посмотреть, как будет выкручиваться Гай.

– Хорошо, – невозмутимо проговорил сэр Гисборн. – Ты не хочешь никуда ехать. Дело твое. Поскольку мы позвали тебя с собой, ты имеешь полное право покинуть нас по своему усмотрению. Я продолжу путь в одиночку. Верни деньги и можешь отправляться на все четыре стороны.

– Какие деньги? – насторожился Дугал, и в его взгляде заискрилось подозрение.

– Деньги твоего бывшего господина, де Лоншана, – охотно растолковал Гай. – Те, что мы у него… позаимствовали. Мы разделили их между собой, дабы оплатить расходы в странствии до Святой земли. Ты отказываешься продолжать путь, значит, твоя доля возвращается и присовокупляется к нашим общим средствам.

– Мы так не договаривались… – слегка растерянно начал Мак-Лауд.

Гисборн перебил, стараясь говорить как можно внушительнее:

– Дугал, здесь не торговая сделка, и мы не купцы, чтобы спорить до хрипоты над каждым условием соглашения. Если ты еще не забыл, мы не прогуливаемся для собственного удовольствия, а идем в Крестовый поход. Это, – он коснулся лежавшего на столе пергамента, загнувшегося по линиям сгиба, – приказ от моего господина. И твоего тоже, потому что ты, по доброй воле присоединившись к нам, тем самым поступил к нему на службу. Приказы, особенно приказы королей, не обсуждаются, а исполняются, слышал когда-нибудь такое?

– Уж и пошутить нельзя, – оторопело пробормотал Дугал.

– Можно, – возразил Гай. – Но сначала нужно подумать. Потому я в первый и последний раз спрашиваю: мы вместе едем в графство Тулузское или ты предпочитаешь следовать своим путем? Решай быстрее.

– Да едем, едем! – Мак-Лауд с досадой загнал лезвие кинжала в деревянную обшивку стены трактира. – Куда хочешь – в Палестину, в Константинополь или к черту на рога!

– Не поминай всуе, – строго напомнил сэр Гисборн. Дугал страдальчески возвел глаза к закопченным потолочным балкам. – Раз все решено, то, пожалуй, не стоит задерживаться. Нужно будет послать кого-нибудь на пристань – известить владельца «Бланшфлер», что мы не придем. Не совсем удачно, конечно, получается. Нам бы толковых попутчиков или проводника… Что, ты говорил, творится в Лангедоке с еретиками?

– Да ничего особенного. – Мак-Лауд скривился. – Просто я хотел тебя попугать и слегка приукрасил те россказни, что доводилось слышать. Там обитает какая-то секта – патарены, фатарены, точно не знаю. Говорят, они поклоняются черной кошке, не признают крест, едят на пасху копченых младенцев и все такое прочее. Обычные бредни. Доберемся до Италии – еще не такого наслушаешься. Вот где настоящая змеиная яма, за каждую букву в Писании готовы спорить до хрипоты. Сами запутаются и всех остальных запутают. Но нам-то до них какое дело? Лучше скажи, как ты намерен добраться до Тулузы? Выспрашивая у всех встречных: «Скажите, это дорога на Лангедок?»

– Почему бы нет? – Гай пожал плечами. – Смог же ты таким незамысловатым способом прогуляться почти через всю Европу. Неужели не знаешь, хотя бы какого направления нужно держаться?

– На полдень. – Дугал задумался и ожесточенно поскреб в затылке. – Точно скажу, что следующий большой город, который нужно миновать – Пуату. Потом Лимож… нет, лучше в Ангулем. А вот куда дальше… Жаль, что Барди со своими уехал. Им-то наверняка известны наперечет не только дороги, но и постоялые дворы, сборщики налогов и даже грабители.

– Барди… – задумчиво повторил сэр Гисборн. – Знаешь, в этом есть нечто толковое… Вряд ли они успели далеко отъехать от Тура, с их-то колымагами! Мы еще можем их догнать – не сегодня, так завтра – и расспросить. Заодно узнаем, не встречались ли им по дороге от Руана наши похитители. Давай быстро собирай вещи и седлай лошадей. Я расплачусь и сразу приду.

Мак-Лауд согласно кивнул и устремился к лестнице, ведущей на второй этаж, к жилым комнатам. Гай покопался в висевшей на поясе вместительной кожаной сумке, извлек несколько новеньких серебряных пенни английской чеканки, сложил их столбиком и потряс беспробудно спящего гонца за плечо. Тот недовольно заворчал, но проснулся и уставился на ноттингамца осоловелыми глазами.

– Это тебе. – Гай придвинул монеты поближе. – Мы уезжаем. Передай тем, кто тебя послал: постараемся сделать все возможное, чтобы оправдать их доверие. Запомнил? Да, и еще. Нынешним вечером наведайся на луарские пристани, отыщи судно под названием «Бланшфлер» и извести владельца, что господа из Англии, к сожалению, вынуждены отказаться от его услуг. Все понял?

– Милордам сказать, что поручение по возможности будет выполнено, – без малейшей запинки отчеканил гонец, хотя Гай мог поклясться, что тот еще спит. – Корабль «Бланшфлер» на Луаре сегодня вечером, гостей не ждать. Благодарствую за щедрость, сэр. – Он снова ткнулся головой в сложенные на столе руки, успев при этом ловко сгрести монетки.

Сэр Гисборн покачал головой, мысленно посочувствовав тяжкой и небезопасной должности королевского гонца. Но в самом деле, каким же путем отец Колумбан отправил Фармера-младшего с его оруженосцем? Им ведь тоже нужно попасть в Марсель, чтобы оттуда отправиться на Сицилию, к войску короля Ричарда. Конечно, в королевстве хватает дорог, чтобы разминуться, и все-таки Дугал прав – за недомолвками святого отца что-то кроется…

Решив попозже еще раз как следует обдумать все увиденное и услышанное, Гай взял письмо, свернул, обмотав остатками ниток, и забросил на тлеющие угли очага. Желтоватый пергамент неохотно воспламенился, подернувшись по краям черно-алой каймой и исходя синеватым дымком. Сэр Гисборн терпеливо дождался, пока лист не обуглится полностью, превратившись в россыпь догорающих обрывков и оплавленных кусочков сургуча, встал и направился к стойке, собираясь расплатиться с хозяином гостиницы за постой.

Путь ему преградила нога.

Нога в изумительно сшитом красном сапоге из дорогой кордовской кожи. К ней, разумеется, прилагалось все остальное – сиречь ее владелец, господин средних лет, аристократического вида, в добротном черном костюме несколько непривычного для Гая фасона, вооруженный длинным и узким мечом, висевшим, вопреки обычаям, на правом бедре. На седеющей голове незнакомца красовался лихо сдвинутый набок бархатный берет ослепительно-малинового цвета. Сэр Гисборн не мог с уверенностью сказать, откуда взялся в пустом зале трактира этот надменного вида посетитель – зашел с улицы или спустился с верхнего этажа. Или он сидел здесь с самого начала, еще до того, как он и Мак-Лауд вернулись на постоялый двор? Но тогда бы они непременно его заметили…

Нога в роскошном сапоге отодвинулась. Гай недоуменно посмотрел на слегка приподнявшегося в знак приветствия человека, пытаясь определить, откуда он родом. Уроженец Италии или выходец из-за Пиренеев? Ясно, что дворянин, причем не из мелкопоместных, а из тех, что вершат судьбами подданных наравне с королями. Что подобному аристократу делать на постоялом дворе средней руки?

– Приношу глубочайшие извинения за столь странный поступок. – Голос незнакомца звучал несколько приглушенно и удивительно мягко. Гай мельком подумал, что даже при дворе принца Джона и среди ученейших клириков Кентербери не встречал человека, настолько хорошо владеющего языком английской знати, обычно называемым норманно-французским. – Однако у меня имеется достойное оправдание. Вы не торопитесь, мессир Гисборн?

– Н-нет, – слегка растерялся Гай, услышав от незнакомца собственное имя и точно помня, что не представлялся. Может, это человек из окружения Годфри Клиффорда, который видел его в Лондоне, но не успел познакомиться? – То есть да, я… мы спешим, но…

– Но вполне можете уделить мне несколько мгновений, – малиновый берет качнулся, из-под него холодно блеснула пара кремнево-серых прищуренных глаз. Окончательно смешавшийся сэр Гисборн отступил назад, наткнулся на вовремя подвернувшуюся скамью и даже не сел, а неуклюже плюхнулся на нее.

«Что со мной творится? Слова разбегаются, язык как окаменевший, в глазах темно… Или в зале стемнело? Словно напился…»

– Вашему другу, несмотря на его вопиющее презрение к устоям общественного порядка, нельзя отказать в здравом смысле, – невозмутимо продолжал незнакомец. – Я не склонен к подслушиванию, но позвольте на правах старшего дать вам совет – отправляйтесь тем путем, коему вы собирались следовать изначально. Ступайте на пристани, грузитесь на корабль и забудьте о Тулузе. Не беспокойтесь, что гонец вернется в Лондон и сообщит принцу о вашем решении ехать в Лангедок. Его высочество Джон испытает легкое разочарование. Его приказ запоздает и не попадет к вам в руки. Вы никогда в глаза не видели никакой бумаги и не слышали ни о каком пропавшем архиве. Уезжайте из Тура, мессир Гисборн, уезжайте как можно скорее. Вас ждет – не дождется Святая Земля.

– Кто вы? – с трудом выговорил Гай. Ему внезапно захотелось спать. Голос неизвестного в малиновом берете убаюкивал, успокаивал, обволакивал, как ласковая, но прочная сеть. – Зачем вам наш отъезд? Почему… почему нам нельзя в Тулузу?

– Я тот, кому небезразлична ваша судьба, – емко сказал неизвестный и, вдруг насторожившись, посмотрел наверх. По лестнице затопали шаги спускающегося человека, и, судя по скрипу досок, это мог быть только Мак-Лауд, перемахивавший через две ступеньки и что-то насвистывавший.

– Гай! – жизнерадостно заорал он, влетая в залу. – Ты чего сидишь? Заснул, что ли? Кричал – быстрей, быстрей, а сам дрыхнет на ходу!

Сэр Гисборн рывком поднялся на ноги и судорожно огляделся. Пустая общая зала гостиницы, ровные ряды столов, вышедший откуда-то из внутренней двери за стойкой хозяин, недоуменно уставившийся на постояльцев – и никаких следов присутствия загадочного человека в черном костюме и малиновом берете. Примерещилось, что ли?

Не дождавшись ответа компаньона, Дугал широким жестом метнул на стойку тяжелый звякнувший мешочек, сопроводив его словами «Это за все!» и потащил Гая за собой во двор, провожаемый многословными благодарностями и напутствиями содержателя «Золотого кочета».

* * *

Темная вода с негромким плеском обтекала наискось пересекающий реку паром, и вниз по течению уплывали еле различимые обрывки пены. Паром – два десятка уложенных в ряд стволов лиственницы, обшитых внахлест толстыми досками и огражденный покосившимся поручнями – выглядел заслуженным воякой, благополучно состарившимся на боевом посту. В глубине души Гай ожидал, что сейчас либо перетрутся связывавшие бревна канаты, либо топочущие кони проломят изрядно прогнивший настил. Соловый жеребец, впрочем, вел себя прилично, невозмутимо косясь на проносящуюся мимо воду. Серая же скотина Мак-Лауда немедля прониклась к парому отвращением и попыталась укусить перевозчика. Схлопотав от хозяина по морде, конь притих, но не смирился и начал украдкой грызть деревянный поручень. Гай подумал, что имечко, коим Дугал окрестил свою четвероногую собственность, хоть и звучит на варварский манер, зато выбрано на редкость точно: Билах – сказочная лошадь-чудовище.

Перевозчик, жилистый, бодрый и говорливый старикан из деревушки на полуночном берегу, оставшейся для путешественников безымянной и сейчас медленно отдалявшейся, изо всех сил налегал на длинный шест, толкая неуклюжее сооружение вдоль натянутых между берегами канатов и успевая безостановочно работать языком. Маловразумительная речь предназначалась даже не пассажирам, а всему окружающему миру: неширокой, но стремительной реке, притоку Луары под названием Эндр, смутно виднеющимся над пологими холмами укреплениям Турской крепости и начинающему темнеть небу.

Единственной жемчужиной среди словесной шелухи мелькнуло известие, что незадолго до господ рыцарей на другую сторону Эндра переправился торговый обоз в три больших фургона, с тремя или четырьмя десятками шумных людей при нем. Мак-Лауд попытался расспросить старика подробней, но добился немногого: торговцы проехали, когда солнце повисло «во-он над той кривой осиной», расплачивались серебром нормандской чеканки и отправились на полдень, собираясь к вечеру достичь небольшой деревеньки Тиссен, владения местного барона, и заночевать там.

– Никуда они не денутся, – убежденно заявил Дугал, вернувшись к своему компаньону, задумчиво созерцавшему хлипкий причал на правом берегу и шелестящие тростники. – Вряд ли далеко укатили. Не нагоним по дороге – встретим в Тиссене, до него, если я правильно разобрал бормотание этого старого пня, лиги две, не больше.

Сэр Гисборн безразлично кивнул. Он не сомневался, что не обремененные тяжелым грузом всадники без труда догонят медленно движущийся обоз. Куда больше его занимали два совершенно иных соображения. Первое: рассказывать шотландцу о странном происшествии на постоялом дворе и непонятном незнакомце с его предостережениями или не стоит? Сейчас Гай уже начинал сомневаться в том, что встреча происходила на самом деле, а не порождена его неожиданно взыгравшим воображением.

Вторая мысль касалась пропавших из Тауэра бумаг, и человек, способный подтвердить ее либо опровергнуть, находился рядом, рассеянно глазея по сторонам.

– Дугал, сколько ты прослужил у Лоншана? – поинтересовался сэр Гисборн.

– Около года, – после некоторого размышления ответил Мак-Лауд. – Я вернулся на остров, когда умер Старый Гарри и королем стал его сынок Ричард, себе на горе поставивший мэтра Уильяма канцлером. А что?

– Ты, случаем, не видел этого приснопамятного архива?

– Конечно, видел, – удивленно ответил Дугал. – Его держали вместе с остальными документами королевства. Десяток или дюжина здоровенных сундуков, по самую крышку набитых пергаментами.

– Значит, весь архив находился в одном месте? – уточнил Гай.

– Вот ты о чем, – сообразил Мак-Лауд. – Тогда, пожалуй, я не совсем верно выразился. В Тауэре канцлер хранил все, относящееся к собственно делам Англии – свои указы, письма от Ричарда, всякие рескрипты из провинций, жалобы, доносы и прочее в том же духе. Личные бумаги он держал отдельно, в своих покоях. Когда стало ясно, что по вашей милости в Лондоне готов вспыхнуть мятеж и надо спасать свои шкуры, Лоншан вознамерился прихватить это добро с собой. Пришлось растолковать, что невозможно удирать, волоча на себе тяжеленные ящики с его драгоценной писаниной. Мы их спрятали, ибо мэтр Уильям твердо верил в расположение Ричарда и свое победное возвращение. Я, к слову, его предупреждал: не нужно задевать Клиффорда, пускай приезжает. С любым человеком, если постараться, можно найти общий язык. Но Лоншан настоял на своем, и вот к чему привело его упрямство.

– Значит, кто-то, прекрасно осведомленный о тайниках господина канцлера, воспользовался общим переполохом и забрал документы сразу же после вашего поспешного… э-э, отбытия, – подытожил сэр Гисборн. – Можно уверенно предположить, что этот человек обладал правом беспрепятственного прохода в крепость, иначе как бы он вообще туда попал? Раз ты был начальником стражи, то должен знать, кого пропускали к канцлеру безо всяких расспросов. Среди них не встречался человек, описанный Годфри?

– Подобное описание подходит к половине жителей Англии и четверти обитателей Франции, – хмыкнул Дугал. – Например, к Мишелю или даже к тебе. Да, время от времени в Тауэре появлялись люди, о которых мэтр Лоншан заранее распоряжался – сразу вести к нему. Однако подобного типа среди них я не припоминаю.

– Ладно, – протянул Гай. – Вернемся к архиву. Какой вид он имел?

– Пять небольших, очень тяжелых сундуков черного дерева в бронзовой оковке, с врезными замками итальянской работы, – не раздумывая, откликнулся Мак-Лауд и уныло закончил: – Но пять – это те, что я видел, их вполне могло быть больше. Сдается мне, что твоим господам взбрело в голову поручить нам найти корни радуги или изловить парочку-другую призраков. Может, им еще Местер Стурворма раздобыть?

– Это такое животное? – привычно уточнил сэр Гисборн.

– Ага. Морской змей. Здоровенная чешуйчатая тварь шагов тридцати длиной. Когда не топит корабли, приплывает на восходное побережье – греться на солнышке.

– Ничего, и Местера вашего разыщем, если понадобится. – Гай пытался говорить с уверенностью, которой отнюдь не ощущал.

Паром зацепил песчаное дно и мягко ткнулся в низкий берег, придавив своей тяжестью захрустевшие стебли камышей. Обрадованные возвращением на твердую землю, лошади бодро затопали по шатающемуся причалу. Перевозчик, заполучив свою мзду, налег на шест и поплыл обратно, к тускло мерцающим в окнах деревенских домов огонькам, продолжая растянувшийся на годы спор с самим собой.

Мягкая топкая земля сохранила неоспоримое подтверждение слов старика: на ней остались отпечатки множества копыт и глубокие колеи, проложенные тяжелыми фургонами. Примятая колесами трава только начала распрямляться – значит, обоз проехал здесь совсем недавно. Солнце уже наполовину нырнуло за горизонт, но света, чтобы не сбиться с дороги, вполне хватало. К тому же дорога всего одна – широкий мощеный тракт, соединяющий Тур и расположенный в восемнадцати лигах от него Пуату, а также все лежащие поблизости баронские замки и поселки. Его темная полоса, отлично видимая в наступающих сумерках, взбиралась вверх по пологому откосу и исчезала среди невысоких взгорий, поросших тронутым желтизной лесом. Где-то за этими перелесками пряталась деревушка Тиссен и неспешно громыхали по дороге три запряженных тяжеловозами торговых фургона.

* * *

Отдохнувшие за время пребывания в Туре лошади ничуть не возражали против того, чтобы пройтись рысью. К тому же они наверняка догадывались, что скакать им придется только до темноты, ибо в ночное путешествие может погнать только неотложная необходимость, а таковой пока не имелось. Серый Билах пару раз срывался на кентер – короткий галоп, унося своего хозяина за поворот дороги. Возвращался Дугал слегка разочарованным: обоз по-прежнему оставался недосягаем.

Кое-где тракт пересекал русла мелких речек, больше похожих на разлившиеся ручьи, и там горбились мостики – каменные или деревянные, со свеженаложенными заплатами досок. На одном из таких мостов Мак-Лауд вдруг натянул поводья, остановил коня и прислушался. Жеребец, словно передразнивая всадника, тоже поднял уши и шумно втянул воздух трепещущими розовыми ноздрями.

– Померещилось, что ли… – озадаченно бросил шотландец. – Ты ничего не слышишь? Кричали как будто…

Гай добросовестно вслушался. Фырканье коней, плеск неспешно струящейся между опорами воды, шелест деревьев, заунывный посвист какой-то птицы, и более ничего.

– Скачут, – без колебаний заявил Мак-Лауд. – Одиночка, несется на полном галопе.

Теперь и сэр Гисборн различил стремительно приближающийся топот. Они едва успели шарахнуться к ограде моста, как мимо них вихрем промчалась лошадь темной масти – не то гнедая, не то вороная. Мелькнули дико вытаращенные глаза, развевающаяся грива и сбитое набок седло с болтающимися стременами. Животное, даже не заметив двух всадников, унеслось дальше, к берегу Эндра.

– Они неподалеку, и у них что-то стряслось, – глубокомысленно заключил Дугал. – Скорее всего, сейчас мы узрим обычнейший грабеж. Подходящее местечко – глухомань и лес кругом. Выскочили, напали и скрылись – ищи, пока не надоест.

– Послушать тебя, так ты всю жизнь устраивал засады на дорогах, – заметил Гай.

– Доводилось. – Мак-Лауд хлестнул жеребца поводьями по шее. – Глянем, кто нарушает королевские указы о безопасности проезжих трактов?

Ехать пришлось недолго – около двух полетов стрелы. За очередным взгорком дорога круто пошла вниз, устремляясь через болотистую низину. Под копытами лошадей захлюпала грязная жижа. Именно здесь, среди низкой поросли осоки и искривленных ольховых деревьев, под сумеречным небом, и завершился путь торгового обоза предприимчивого мэтра Барди.

Первый фургон они увидели сразу – он завалился набок, и одно из колес все еще продолжало вращаться, надрывно поскрипывая. Перед ним темной горкой неопределенных очертаний громоздилась шестерка некогда бодрых пегих тяжеловозов, безотказно тащивших свою повозку по всем дорогам европейских королевств.

Мак-Лауд, оглядевшись, присвистнул. Сэр Гисборн мимолетно поразился царившей над долиной тишине. Обоз сопровождали почти сорок человек, из них больше половины наверняка умели неплохо обращаться с оружием. Какой же величины отряд напал на торговцев, что сумел справиться настолько быстро и бесшумно? Зачем понадобилось убивать не только людей, но и лошадей? Допустим, люди оказывали сопротивление, но животные? Какой грабитель откажется от возможности даром заполучить лишнюю лошадь? Да и фургоны, ради которых затевалось нападение, не тронуты: вон виднеется второй, застрявший в неглубоком болотце, а там третий – стоит посреди дороги, перекосившись набок. И куда, собственно, исчезли нападающие? Не могло же их отпугнуть приближение всего двоих человек?

Проехавший чуть дальше Дугал беззвучно соскользнул с коня. Гай заметил, что длинная клеймора непонятно когда переместилась из ножен в руку хозяина. В следующий миг он с удивлением отметил, что его собственный меч находится там, где ему положено пребывать во время опасности, то есть в правой ладони. Не сговариваясь, они медленно двинулись к поваленному фургону: Мак-Лауд впереди, приглядываясь, принюхиваясь и замирая при каждом подозрительном движении, сэр Гисборн немного позади, в качестве тяжелой конницы, способной либо мгновенно атаковать, либо прикрыть вынужденное отступление. У Гая по-прежнему не укладывалось в голове: как многоопытный, не первый год странствующий купец и его люди могли так безропотно позволить расправиться с собой? Или они настолько не ожидали нападения? Может, кто-нибудь уцелел, сбежал и прячется в окрестном леске? Но самое главное – где разбойники? Почему вокруг стоит такая мертвенная тишь?

Шотландец остановился, жестом подозвал компаньона, указал на свою находку – тело человека в зеленой тунике, проткнутое двумя длинными стрелами. Чуть подальше еще одно, похоже, свалившийся с облучка возница.

– На чьей-то стороне орудовал очень хороший стрелок, – вполголоса заметил Мак-Лауд. – В первый раз встречаю подобных грабителей – без труда перебили охрану и исчезли, бросив добычу.

Он толкнул кончиком меча выпавший из недр фургона небольшой сундучок. Тот перевернулся набок, открылся, изнутри со звоном посыпались крохотные стеклянные флакончики. Поплыл запах – незнакомый, пряный, кажущийся ощутимо-сладким.

– Это из Леванта, – пояснил Дугал. – Каждая безделушка стоит не меньше десяти-двадцати пенсов. Ни за что не поверю, чтобы кто-то запросто оставил на дороге целое состояние!

– Их могли спугнуть, – предположил ноттингамец. Мак-Лауд презрительно фыркнул, и Гай понял, что сморозил глупость: если разбойники скрылись, завидев отряд стражи или людей здешнего барона, то где в таком случае отважные спасители и безмерно благодарные спасенные?

Вокруг все оставалось по-прежнему: настораживающая своей обманчивостью тишина, заросшая осокой низина, появившиеся и пока еле заметные клочья сероватого тумана, заходящее солнце, неотвратимо наступающая ночь и разбросанные то там, то сям неподвижные холмики людских тел и конских туш. Болотце напоминало поле битвы, не хватало только каркающего воронья и суетливо перебегающих от трупа к трупу мародеров. Впрочем, Гай не сомневался, что и те, и другие не замедлят явиться. – Что будем делать? – спросил Дугал, нарушив удручающее молчание. – Похоже, в живых никого не осталось, а кому повезло, удирает со всех ног. Скоро совсем стемнеет. Предлагаю махнуть галопом до Тиссена, разыскать кого-нибудь из облеченных властью – хотя бы владельца ближайшего замка – и сообщить, что на его землях произошло вот такое… Дальше пускай сами разбираются.

По здравом размышлении шотландец был совершенно прав. Господа рыцари ничем не могли помочь неудачливому купцу, разве позаботиться о его останках, так и не проданных товарах и справедливом возмездии. Но сэр Гисборн хотел доподлинно убедиться, что, уезжая, они не оставляют на произвол судьбы притаившегося раненого или спрятавшегося в кустах человека, не знающего, кто перед ним – друг или враг. Потому, наплевав на осторожность и на безрадостное обстоятельство, что неведомые разбойники все еще могут находиться поблизости, он гаркнул как можно громче:

– Эй! Есть тут кто? Живая душа, отзовись!

Мак-Лауд скривился и демонстративно потер свободной ладонью ухо:

– Бесполезно. До покойников не докричишься.

Словно опровергая его мрачные утверждения, послышался неровный топот и из сизых прядей тумана высунулась печальная лошадиная морда. Животное кротко осмотрело двоих незнакомцев, рассудило, что они не представляют опасности, и выбралось на дорогу.

– Вот и свидетель нашелся. – Дугал, не выпуская рукояти меча, поймал лошадь за свешивающиеся поводья. – Жаль, нельзя отвести ее в суд и попросить рассказать, что она видела и что здесь произошло. Может, поедем? Смеркается, а заплутать в тумане – мало хорошего…

Он уверенным движением забросил клинок в ножны и начал возиться с упряжью приблудившейся скотинки, сооружая длинный ремень-чембур и привязывая его к луке собственного седла. Гай на всякий случай повторил призыв и старательно прислушался, но различил только приглушенный туманом отголосок да заполошный вскрик болотной птицы.

Поваленный на бок фургон загородил всю дорогу, так что пришлось сойти с надежного тракта и обойти препятствие по хлюпающей грязи, назойливо облеплявшей все, что по неосторожности оказывалось рядом. В сером мареве зашевелилось нечто крупное, громко фыркающее – еще одна лишившаяся хозяина лошадь. Эта, в отличие от своей товарки, повела себя более трусливо и подойти не решилась, грузно ускакав в глубь долины. Мертвые тяжеловозы казались спящими, если только кто-то встречал тягловых лошадей улегшимися подремать прямо в упряжи и посреди дороги. Проезжая мимо, сэр Гисборн всмотрелся и мельком отметил, что не видит стрел или арбалетных болтов, торчащих из павших коней. Не попалось ему на глаза и растекающихся луж крови, доказывающих, что нападавшие перерезали тяжеловозам шейные жилы. Отчего тогда умерли лошади?

Слегка озадаченный Гай поднял голову, собираясь окликнуть Мак-Лауда и поделиться своим наблюдением. Серый жеребец стоял в нескольких шагах впереди, нетерпеливо мотая головой, его всадник пристально разглядывал медленно перемещающиеся над низиной клубы сырого тумана.

– Кажется, твои вопли не прошли даром, – бросил он через плечо и спрыгнул на землю. – Вон кто-то плетется.

Движущийся среди пепельной хмари силуэт отчасти смахивал на болотный призрак, если бы его не сопровождали чавканье размокшей глины и отчетливые всхлипывания. Неизвестный человек из разоренного обоза, пошатываясь и спотыкаясь, брел к дороге и спасительным людским голосам. На обочине он запнулся о вывернутый булыжник и непременно бы полетел носом вниз, если бы Дугал не успел ухватить его за плечо и рывком поставить на ноги.

– Провалиться мне на месте, это же Френсис!

В представшем глазам двоих путников грязном, трясущемся существе, часто и судорожно втягивавшем воздух, с трудом узнавался щеголеватый молодой человек, безмятежно распевавший на постоялом дворе в Туре. Френсис – вернее, Франческо – косился на компаньонов диким взглядом попавшегося в ловушку зверя, но Гай не мог с уверенностью сказать, осознает ли он присутствие рядом других людей, и вдобавок не представлял, что надлежит делать в случае, если у вас на руках оказался насмерть перепуганный человек.

Мак-Лауд, как обычно, не стал тратить время на долгие размышления. Вместо этого он легонько потряс спасенного, вопросив:

– Приятель, ты не ранен? Где все ваши, разбежались? Кто на вас напал? Давно? Эй, ты меня слышишь?

Мутный взгляд темных глаз с непривычно яркими белками приобрел некоторую осмысленность, Франческо дернулся, его заколотило, а следом за дрожью хлынул поток маловразумительных фраз на итальянском языке вперемешку с призывами ко всем святым и неразборчивыми причитаниями. Оборвалось словоизвержение только после второго толчка, причем раздалось отчетливое клацание сомкнувшихся зубов. Дугал с плохо скрываемой растерянностью глянул на своего попутчика:

– Ты что-нибудь понял?

– Нет, – пожал плечами сэр Гисборн. – Но ты вроде как умеешь объясняться на его наречии?

– Да, когда со мной разговаривают по-людски, а не тараторят, как спятившая сорока! – огрызнулся Мак-Лауд и повернулся к тихо икавшему Франческо:

– Так дело не пойдет. Мы не сумеем помочь твоим сородичам, пока ты не успокоишься и расскажешь толком, что тут случилось. Нет, нет, помолчи пока! – вовремя оборвал он грозивший начаться сызнова словесный припадок. – Постарайся взять себя в руки. Кивни, когда сможешь говорить нормально.

Черноволосая голова со спутанными и покрытыми коркой грязи локонами слегка наклонилась, затем поднялась.

– Хорошо, – одобрил шотландец. – Только помни: если снова начнешь голосить, как припадочный, придется заткнуть тебе рот – ради твоего же блага. Зато те, кому еще можно помочь, так и сгинут. Кто-нибудь, кроме тебя, остался жив?

– Н-не знаю, – еле слышно выговорил Франческо.

– Где ваш хозяин?

– Morte… Убит…

– Кто на вас напал? Куда они скрылись?

– Грабители… – Выдержка снова подвела молодого человека, и он принялся что-то беззвучно бормотать про себя, пристально уставившись в невидимую компаньонам точку. – Тени в сумерках…

– Значит, мэтру Барди все-таки не повезло, – подвел неутешительный итог краткого допроса Мак-Лауд. – Жаль. Похоже, больше он не скажет ничего толкового.

– Как думаешь, он сможет ехать верхом? – озабоченно спросил Гай. – Или лучше посадим его сзади?

– Сейчас узнаем, – отмахнулся Дугал. – Эй, ты с лошади не свалишься?

Франческо, оборвав свой неслышный разговор, несколько раз открыл и закрыл рот, точно вытащенная на берег рыба, и внезапно вытолкнул из себя отчетливо прозвучавшее имя: «Изабелла».

– Что? – встревоженно переспросил Мак-Лауд. – Твоя языкатая приятельница? Она цела? Где она?

– Убежала. – Франческо хлюпнул носом и попытался ладонями вытереть лицо, испачкавшись еще больше. – За ней погналось orculli… чудовище… чудовище из мрака…

– Совсем парень свихнулся – чудовищ каких-то приплел, – озадаченно заметил Дугал. – Или он разбойников так называет? Ладно, потом разберемся. Куда она побежала, можешь сказать? Давно это случилось?

– Туда. – Франческо слабо махнул рукой в сторону близкого леса и исчезающей под его темными кронами дороги. – Половина… половина часа назад.

Мак-Лауд и Гисборн переглянулись. Попавшая в беду женщина, вне зависимости от ее происхождения и качеств характера, нуждается в помощи. Далеко убежать она не могла, но, может, при удачном стечении обстоятельств и сообразительности, ей удалось обмануть своих преследователей и спрятаться? Если же мистрисс Изабелла оказалась не столь везучей, придется растолковать ее похитителям, что девушка торгового сословия имеет такое же право на защиту, как и благородная дама.

– Надо отыскать ее. – Сэр Гисборн шлепнул поводьями по шее своего коня, с равнодушным видом взиравшего на унылые окрестности. – Я поеду вперед, посмотрю, не осталось ли каких следов.

– Забирайся в седло, – не терпящим возражений голосом приказал Мак-Лауд и подтолкнул Франческо к найденной лошади. – И держись изо всех сил. Упадешь – сам виноват. Гай, подожди меня!

* * *

За низиной, полностью утонувшей в неспешно переливавшихся с место на место клубах тумана, которым наступившие сумерки придали дымчато-стальной цвет, дорога вскарабкалась на поросший старыми буковыми деревьями холм. Смеркалось, от болота потянуло холодом, в темно-сером небе замерцал осколок нарождающейся луны. Кони, точно сговорившись, начали упрямиться, норовя свернуть с тракта. Билах, в бессчетный уже раз получивший за свои выходки увесистого пинка, возмущенно заржал и попытался встать на дыбы. Звук обыкновенного ржания, болезненно отдавшийся в ушах звоном надтреснутого колокола, невольно сделал доброе дело: на него откликнулись. Где-то неподалеку зашлась в пронзительном вопле другая лошадь.

Не сговариваясь, компаньоны прибавили ходу, так что Франческо, мешком болтавшийся в седле и продолжавший лепетать себе под нос невразумительную чепуху, изрядно отстал. Над дремлющей рощей снова пролетело паническое ржание, но теперь к нему добавилось донельзя знакомое обоим рыцарям короткое скрежещущее лязганье металла о металл.

Переплетенные кроны могучих деревьев слегка расступились, позволяя робким лунным отблескам проникнуть в глубину перелеска. Обманчивого голубоватого света вполне хватало, чтобы разглядеть вытянутую в длину поляну (похоже, бывшую вырубку), утонувшую в высоких побегах кипрея. Ближе к дороге в густом подлеске запуталась оседланная кобыла – время от времени она задирала морду и тоскливо ржала, потеряв всякую надежду выбраться без посторонней помощи.

Посреди же вырубки яростно сражались двое, и, увидев их, Гай торопливо забормотал спасительный Pater Noster, а склонный более просто выражать свои чувства Мак-Лауд сплюнул и замысловато выругался на родном гаэльском, щедро добавив в свое высказывание крепких словечек из норманно-французского и неведомо как запавшей к нему в голову вульгаты. Сэр Гисборн еле справился с желанием последовать примеру диковатого компаньона. Ругательства, как говорят, тоже обладают способностью отгонять нечистую силу, а в ее нынешнем зловещем присутствии Гай не сомневался.

Краем уха сэр Гисборн услышал позади сдавленный писк, полный ужаса, и оглянулся. Подъехал Франческо, почти лежавший на шее лошади, вцепившись обеими руками в ее коротко стриженную гриву. Судя по всему, он предоставил животному полное право выбирать дорогу, и покладистая кобылка терпеливо рысила вслед за двумя ускакавшими вперед нежданными попутчиками и спасителями.

Молодого итальянца совершенно не заинтересовал бой на поляне. Он напряженно всматривался в дальний конец вырубки, и даже подался вперед, чтобы разглядеть получше. Гай, проследив направление его взгляда, невольно охнул: надежно укрытые глубокой тенью, между стволами еле различались очертания двух лошадей и державшего их под уздцы человека. Тонкий силуэт вполне мог принадлежать мальчику-подростку, или, что представлялось более вероятным, женщине – мистрисс Изабелле либо иной даме из разгромленного обоза. Притаившаяся на опушке незнакомка терпеливо ждала исхода схватки, вполне могущего стать для нее роковым, хотя могла бы под шумок скрыться. Очевидно, она не хотела покидать своего защитника или догадывалась, что побег бесполезен.

«Меня ведь предупреждали, – молнией с ясного неба полыхнуло в голове сэра Гисборна запоздалое соображение. – Мне ведь ясно намекнули, чтобы мы не ехали вслед за обозом, а отправлялись на пристань. Чего хотел этот загадочный тип с лицом аристократа – спасти нас? Или наоборот, сделать так, чтобы мы не узнали о происходящем? В таком случае вы здорово просчитались, мессир Как-вас-там: мы здесь и мы непременно вмешаемся!»

Схватка на несколько мгновений прервалась – один из соперников, увернувшись, отскочил назад и торопливо глянул через плечо на лес. Вряд ли он заметил прибытие новых действующих лиц, скорее всего, хотел убедиться, что его спутница пока находится в безопасности. В отличие от своего противника, он, вне всякого сомнения, относился к роду людей. Висевшая над поляной полутьма позволяла увидеть немногое: среднего роста человек, вроде бы светловолосый, одетый в кожаную куртку со стальными нашивками (они иногда вспыхивали в лунном свете) и настолько умело справляющийся со своим клинком, что порой расплывчатая белая полоса казалась продолжением руки. Мысленно Гай отдал должное мастерству незнакомца и прикинул, нельзя ли, держась возле деревьев, подобраться ближе к сражающимся. Мак-Лауда, похоже, посетила та же самая мысль – он выразительно оглянулся на компаньона и молча обвел прогалину взмахом руки, указывая наилучший путь.

Франческо, как выяснилось, совершенно правильно назвал противостоявшее неизвестному человеку существо «чудовищем». Гай не мог толком его рассмотреть и в глубине души только порадовался этому. Создание точно имело две руки, две ноги, голову и туловище, но ростом приближалась к семи футам. Оно носило доспех – во всяком случае, Гисборн счел непонятые угловатые выступы, торчавшие на плечах и сгибах локтей существа, за острые закраины лат. Вот только Гай представления не имел о способе полировки металла, заставлявшем его даже в слабом лунном свете блестеть, как зеркало или гладкая поверхность озера.

Но наиболее пугающим казалось даже не само творение мрачных сил, неизвестно чьим попустительством отправившееся бродить по миру людей, а его оружие. На ладонь или две длиннее мак-лаудовской клейморы, жутковатого вида лезвие с массивной крестовиной напоминало застывший язык пламени или ядовитую змею, превращенную в холодное железо. Обоюдоострые кромки меча в темноте переливались бледными, но отчетливо различимыми в темноте мертвенно-зеленоватыми искрами, и малейшее движение клинка оставляло широкий холодный след, похожий на обрывок тонкой мерцающей ткани. Существо не издавало никаких звуков, даже доспехи не громыхали, только меч при соударении с клинком противника лязгал коротко и жестко.

«Всего в трех лигах от нас – город Тур, полный живых людей и находящийся под благодетельной защитой святого, – отстраненно подумал Гай, неотрывно следя за продолжающимся сражением. Человек знал, что проиграет, но не сдавался. – А здесь тишина, сгущающаяся темнота и призрак со светящимся мечом. Куда мы попали? По-прежнему ли вокруг нас та же земля, по которой мы ехали утром? Может, за низиной и туманом начинается что-то иное?.. Господи, не дай мне убояться ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке…»

Жалобное поскуливание и неразборчивое бормотание за его спиной внезапно оборвались, и дрожащий голос с невероятно усилившимся итальянским акцентом произнес:

– Сделайте же что-нибудь… Спасите их… Неужели вы будете просто смотреть, как они погибнут, и сможете после этого жить спокойно?

– Луна поднимается, – шепотом проговорил Мак-Лауд, и Гисборн заметил на лице попутчика незнакомое выражение: настороженное, хищное и радостное одновременно. – Изгнанные возвращаются… Можно сразиться с живыми, но не с теми, кого больше нет… – Шотландец медленно поднял правую руку, отводя ее назад. Пальцы коснулись рукояти меча, плотно сомкнулись на ней и потащили клинок наружу. Сталь еле слышно шипела, задевая за оковку устья ножен. – Всегда остается выбор – сделать шаг или промолчать…

– Дугал, очнись, – сердито буркнул Гай. – Ты что несешь, варварская душа?

Ответить Мак-Лауд не успел. Незнакомец в кожаной куртке с нашитыми поверх металлическими пластинами удачно отбил выпад мерцающего клинка, направленный сверху вниз, отступил, запнулся о кочку в траве, что-то невнятно выкрикнул… Его безмолвный противник неожиданно легко для одоспешенного крутанулся, добавляя к собственной тяжести меча силу увлекающего вперед движения, и сплеча нанес удар. Зеленоватое сияние на краткий миг поблекло, человек, не успев даже вскрикнуть, переломился пополам и грузно упал в серебрящуюся под луной траву, смяв ее и обильно забрызгав густой черной жидкостью. Выбитый из руки клинок шустрой рыбкой нырнул в заросли кипрея.

Победитель сделал несколько шагов в сторону, остановился и неуклюже повел по-бычьи наклоненной вперед головой. Теперь Гай понял, что существо носит глухой шлем странной округлой формы, украшенный какими-то накладками, смахивающими на распахнутые крылья. Оно не стало проверять, умер ли его соперник, оно искало следующую жертву.

– Сейчас его заинтересуем мы. – Гай не узнал собственного голоса, фальшиво бодрого и самоуверенного до безрассудства. – Однако за нами преимущество – мы верхом и нас двое.

– Ага, – столь же безмятежно кивнул Дугал и подобрал поводья заплясавшего на месте жеребца. – Я попытаюсь его отвлечь, а тебе придется обойти его сзади. Не слишком честный поступок, конечно… Смотри!

Прятавшаяся среди деревьев женщина покинула свое убежище и вышла на поляну. Она не пыталась скрыться и уж точно не собиралась умолять о пощаде, просто уверенно продиралась через мокрую поросль, высоко подоткнув подол, чтобы не мешался под ногами. Существо, услышав ее шаги, повернулось и слегка приподняло меч. На мертвенно светящемся лезвии мутно выделялись темные разводы.

Глава шестая

Классика странствий

29 сентября 1189 года, утро и день,

склоны вулкана Этна– поселок Джарре, Сицилия

Пикирующий бомбардировщик, созданный фирмой «Юнкерс» и сошедший с конвейера в середине 1939 года по пришествию Христову – кружил над королевством Сицилийским неподалеку от конуса вулкана Этна. Фюзеляж моноплана украшали невиданные в ХХ веке опознавательные знаки – на белом щите-домблоне чья-то рука вывела красный христианский крест, более всего напоминающий символ королевства Английского, крест Святого Георгия (отец Колумбан намедни расстарался, сообщив Гунтеру, что если уж он принял подданство короля Ричарда, то и герб на боках дракона надо сменить с германского на британский).

Где-нибудь в середине столетия, отмеченного двумя мировыми войнами, созданием термоядерного оружия и кинематографа подобный летательный аппарат с изломанным крылом и пулеметами в консолях выглядел бы вполне естественно. Но сейчас… Октябрьским утром 1189 года от воплощения Спасителя подобная картина смотрелась жутковато.

Покачивалась на волнах ласкового Средиземного моря армада английских и французских кораблей, на флагманских судах облаченные в полную броню стояли величайшие государи Европы – король Англии Ричард I Львиное Сердце, сын короля Генриха II Плантагенета, и владыка маленького, но процветающего королевства Французского Филипп II Август. Король Ричард шел на Мессину, к королю Танкреду.

Солнце натужно, будто нехотя, выбиралось из-за горизонта на востоке, окрашивая Тирренское море золотыми ослепляющими бликами, в отдалении мелькали разноцветные пятнышки парусов и темные коробочки рыбачьих лодок, на юге громоздились недовольные всем миром и самими собой черные кучевые облака – над Средиземноморьем собиралась редкая в это время года гроза.

Облезлый дракон Люфтваффе на последних литрах топлива высматривает более-менее ровную площадку для приземления. На его бортах красуются две большие цифры 77 и герб эскадры StG-1 с черным кочетом на желтом поле, украшенном ярко-красными уголками. Ложась на левое крыло, самолет огибает конус вулкана, отбрасывая бледную, почти незаметную тень на тонкий слой снега, покрывший застывшую лаву.

«Так, только по привычке не нажать рычаг бомбометателя, иначе наши бочки со спиртом полетят на головы самым обычным селянам. – подумал Гунтер – Ну что ж, идем вниз…»

Далеко внизу виднелись зеленые поля, сливавшиеся в единую изумрудную полосу с маленькими вкраплениями цветных пятен – наверняка купы цветов. Справа и впереди горный Сицилийский хребет, поросший редким лесом, иногда голые скалы желтовато-коричневого цвета, за гладью моря разгораются оранжевые, по краям окрашенные голубым и синевато-зеленым цветом неба лучи восходного солнца. Гунтер ради порядка бросил короткий взгляд на свои золоченые часы, исправно заводимые каждое утро и каждый вечер. Стрелки показывали 5.45 по меридиану Парижа.

…Королевство Сицилийское, некогда завоеванное вездесущими скандинавами, населено негусто. Люди живут на побережье, возле крупных портов, главных перевалочных баз торговли венецианских, генуэзских и римских купцов, отсылающих свои товары дальше на юг, в Тунис, на Сардинию или к Великому Шелковому Пути, идущему от Антиохии до Самарканда и далее в неизведанные земли Китая, Индии и островных королевств Индийского океана. В 1189 году нога европейца, христианина не ступала на богатые и плодородные почвы жарких языческих стран, ни один франк, германец, ромей или русский не добирались до владений индийских махарадж или императоров Поднебесной… Безусловно, легкие на подъем викинги еще лет триста назад служили в наемных войсках халифа Багдадского, считаясь самыми лучшими воинами мира, через Каспийское море, а дальше сушей приходили в Самарканд и Бухару… Норманны, викинги, дети скалистых норвежских и датских берегов, показали себя во всех частях обжитого мира, для цивилизованных европейцев-франков неизвестных и таинственных. Не перечесть государств, созданных выходцами с воинственного Севера – Сицилия, Нормандия, королевство Английское, завоеванное герцогом Вильгельмом Бастардом, ставшим королем туманных островов. Африка, Италия, Франция, наконец, Русь… Правда, завоевать земли словинов норманнам не удалось, но Рерик Скёльдунг, именуемый чаще Рюриком, стал основателем династии, продержавшейся на русском троне более пятисот лет, а все государи великой страны, названной позже Россией, вели свой род от славной семьи Скёльдунгов-рюриковичей, по преданиям, происходившей от детей самого Одина…

Человек, разбирающийся в военной технике, подивился бы на несколько странный вид снижающегося к зеленым горным лугам «Юнкерса». Нет, безусловно, стандартная армейская черно-зелено-серая окраска сохранилась, опознавательные знаки, пусть и странные, на месте, но почему вместо тяжелой пятисоткилограммовой бомбы SC-500 на штанге бомбометателя виднеется огромная, промазанная смолой деревянная бочка? Консоли крыльев вместо небольших тактических снарядов украшают похожие бочонки, разве что маленькие… И, в конце концов, что делает в XII веке пикирующий бомбардировщик?

Что делает? Ничего особенного. Пилот просто пытается выбрать место для посадки. А человек, сидящий позади летчика, в кресле оператора-радиста, с удовольствием рассматривает окружающий вид, ничуть не беспокоясь за свою жизнь. Третий пассажир, благороднейший шевалье де Фармер, как заснул глубокой ночью, так доселе и не просыпался.

Гунтер слегка побаивался. Во-первых, достаточно одной глубокой ямы, в которую попадет шасси, и машина перевернется. Во-вторых, выбранный им для посадки лужок может оказаться слишком коротким – полоса пробега должна быть не менее трехсот метров – и самолет ударит корпусом в скалу. В таком случае бед не оберешься.

– А керосина осталось тридцать литров. Надо поторопиться. – бормотал про себя Гунтер, стараясь не обращать внимания на комментарии Казакова, наблюдавшего с высоты за чудесным рассветом. Небо окрасилось в розоватые горизонтальные полосы, висевшие над Тирренским морем облачка превращались в оранжевые с желтизной клочья пуха, тьма ночи изгонялась на запад и где-то далеко, над невидимыми отсюда волнами Закатного, именующегося также Атлантическим, океана гасли последние звезды. Однако самая яркая звезда, будто огонек факела, продолжала выбрасывать свои лучи и казалась далеким пятнышком живого и теплого огня.

Как и раньше, во времена ушедшего навсегда в небытие XX века, будто в дни французской или польской компании, когда от тебя – пилота, человека, сидящего за штурвалом – зависит жизнь не только бортстрелка, но и солдат аэродромной службы, Гунтер сосредоточил все свое внимание на приборах… Что ни говори, но конструкторы фирмы «Юнкерс» делали отличные машины. Ю-87 крепок, прост в управлении, дальности полета может позавидовать любой самолет подобного типа, созданный в других странах, будь то Италия, Британия, Россия или Северо-американские Соединенные Штаты.

Штурвал от себя, килевой руль выровнялся, обороты двигателя снизились… Индикатор скорости показывает девяносто километров в час. Пробежали внизу каменистые утесы и сплошной зеленой полосой понесся под брюхом «Юнкерса» темно-изумрудный горный лужок. Сзади послышался возглас Казакова:

– Гунтер, давай!

– Я знаю, чего делать! – рявкнул германец. – Не учи козла бодаться!

«Триста метров, триста метров… – Германец немного запаниковал. Впереди, прямо перед носом самолета возвышался скальный уступ. – Святой Мартин, святая Дева Мария, мы же сейчас врежемся!»

Шасси коснулись земли, самолет дернуло, а дальше началась немыслимая тряска, куда хуже чем при взлете. Лужок только сверху виделся ровным. Гунтер закрыл глаза, когда правое шасси наскочило на крупную кочку, машина начала заваливаться набок, но каким-то чудом выровнялась. Гунтер судорожно выключил реверс двигателя, мотор застонал, движение лопастей замедлилось.

Постепенно замедляя бег, «Юнкерс» приближался к скале и Гунтер, у которого сжался где-то под грудиной тугой комок ужаса, выкрикнул яростно:

– Да остановись ты, скотина!!

И до боли в стопе жал на педаль тормоза.

Пятьдесят метров. Тридцать. Пятнадцать. Пять. Глухо заскрежетали бьющие о поросшие травой камни шасси, послышался стон не выдерживающего нагрузки металла и… Носовое оконечье винта самолета замерло на расстоянии вытянутой руки от желтоватой, покрытой трещинами и проборожденной дождевыми стоками коричнево-желтой скалы. Машина остановилась, и лишь лопасти винта продолжали устало, словно нехотя, вращаться. Спустя минуту заглох мотор и бледный, покрытый испариной Гунтер услышал в наушниках голос Сергея:

– Рейс авиакомпании «Фон Райхерт и Ко» завершился? Нам можно вылезать, или подождать распоряжений стюардессы?

– Добро пожаловать в Сицилию, – прохрипел Гунтер, дрожащими руками отстегивая пряжки ремней. – Очень надеюсь, что нас никто не заметил… И еще надеюсь, что нет никакой фатальной ошибки и мы не очутились где-нибудь на Мальорке или Мальте. Однако я не думаю, что на помянутых островах есть еще один вулкан, как две капли воды похожий на Этну.

Он посмотрел на часы. Пятнадцать минут седьмого утра. Главный вопрос в том, как спрятать самолет и не нарваться на местных жителей.

Гунтер отключил все приборы, отодвинул назад колпак кабины и, потянувшись, перебрался через борт на левое крыло. Размяв затекшие ноги, он глянул на заспанного сэра Мишеля, лицо которого изображало полнейшее счастье, и сказал:

– Что, сэр, понравилось? Приехали. А ты говорил – пешком или на лошади… Всего-то полночи летели. Понравилось?

– Конечно! – Рыцарь расплылся в широчайшей улыбке. – Иметь своего дракона – весьма полезно! Нет, ты подумай – на лошади пришлось бы добираться не меньше месяца! А здесь – всего одна ночь! Гай и Дугал Мак-Лауд наверняка едут по Неверу или Бургундии. А мы уже в королевстве Сицилийском! Что сейчас будем делать?

Изрядно промерзший за минувшие часы Казаков растирал застывшие ладони и молчал, пристально оглядываясь. Прежде всего ему хотелось изучить обстановку.

Гунтер подумал, вытащил из планшета сохранившуюся еще со времен битвы за Британию карту Европы, что-то долго считал, беззвучно шевеля губами, и наконец ответил:

– Значит, так. Для начала разведем костерок, поедим немножко, потом я постараюсь упрятать самолет. Отправимся в ближайший населенный пункт. Это немного дальше к востоку. Правда, я не знаю, в ваши времена существует город Джарре?

– Если нет города, – решительно заявил сэр Мишель, – найдется деревня. Купим лошадей. Серж, давай-ка соберем хвороста. Есть ужасно хочется.

Гунтер, спрыгнув с крыла самолета, осмотрелся. Невозделанное поле, на котором приземлился дракон Люфтваффе, находилось на северном склоне вулкана Этна. Пожухлая трава, редкий кустарник, на вершине скалы, в которую едва не врезался «Юнкерс», росли раскидистые пушистые сосны, а дальше, к северу и востоку, поднимались казавшиеся темно-синими пологие горы. Мессина, цель путешествия, должна находиться километрах в шестидесяти к востоку-северо-востоку. В пересчете на средневековые единицы расстояния – около двенадцати лиг. На лошадях такое расстояние можно покрыть за сутки или чуть больше. Вот интересно, крестоносное воинство короля английского Ричарда уже успело прибыть к сицилийским берегам или ихнее величество медлит?

Некоторое время ушло на разгрузку самолета. Все необходимые вещи перед вылетом распихали по самым невероятным углам. Даже в люках для подхода к консольным пулеметам находились аккуратно свернутые и перевязанные кожаной тесьмой кольчужные чулки сэра Мишеля, наручи и некоторые припасы. Гунтер старательно вытаскивал из кабины щит своего рыцаря, свое собственное оружие, привезенное еще из XX века, мешочки с едой, а сам молодой Фармер, кликнув второго оруженосца, взял меч и отправился к высушенным солнцем терновым кустам – нарубить хвороста для костра. К сожалению, заросли кустарника находились в стороне, за сотню шагов, и рыцарь ушел надолго.

Приученный к порядку Гунтер старательно рассортировал вещи, сложил их кучками под крылом самолета и, решив не дожидаться Мишеля, лег прямо на сухую траву, отдохнуть. Ночной перелет и опасная посадка германца утомили. Эх, подремать бы полчасика…

Когда всерьез хочется спать, человеку ничто не помешает, будь то шум, яркий свет, жара или холод. Сейчас слабые лучи восходящего солнца, стрекотание сверчков в траве, прохладный ветер, налетающий со стороны горы, Гунтера не беспокоили. Германец заложил руки за голову, прикрыл глаза и лишь на самом излете слуха различал доносящиеся издали ругательства сэра Мишеля, скорее всего, поцарапавшегося об острые колючки терновника, да короткие тупые удары клинка по твердым ветвям. Очень интересно – ты пока не спишь, но в сознании уже проносятся странные, невероятные для обычной жизни картины… Своего рода сны на грани яви. Гунтеру мнилось, будто слегка запахло дымком костра, рядом стоят несколько самолетов его эскадры, а капитан Браухич, командир группы, и пилот шестьдесят второй машины, обер-лейтенант фон Бюлов, готовят баранину для шашлыка. Рядом почему-то стоят русские и английские самолеты, а их экипажи распаковывают ящики с бургундским вином. Все вместе. И никакой войны. Странный сон…

Идиллическое состояние продолжалось недолго.

* * *

Костер наконец-то вспыхнул, неподалеку обнаружился ручей, где можно было набрать воды, и вскоре сэр Мишель растолкал Гунтера самым бесцеремонным манером. Германец сонно хлебал настряпанное Казаковым варево, поименованное русским «супом по-туристически», и вполуха выслушивал препирательства сэра Мишеля и Сергея, посвященные драконам (в пример приводился святой Георгий и даже Зигфрид, победивший Фафнира). Гунтер, сжимая в руке деревянную ложку, снова задремал. Средневековые предрассудки ему давненько начали надоедать, а кроме того, германец знал – переубедить сэра Мишеля невозможно. Коли рыцарь решил, что «Юнкерс» – суть живой организм, значит, выбить из Мишелевой головы это заблуждение не сможет даже Папа Римский.

…Надо было видеть, как страдал молодой Фармер, когда десяток самых здоровенных вилланов, из особо доверенных, под руководством отца Колумбана и Гунтера снимали с креплений бомбосбрасывателя тяжелую бомбу, чтобы вместо нее привесить бочку со спиртом-топливом. Мишель пребывал в убежденности, что дракона Люфтваффе лишают мужского достоинства, и едва не бросился в драку, услышав о намерениях святого отца и оруженосца. Отшельнику едва хватило терпения убедить рыцаря не вмешиваться. «Несомненно, – говорил пустынник, – когда вы прилетите обратно, эту большую штуковину мы привесим на место и честь дракона ничуть не пострадает. Зато в дороге отвлекаться не будет…»

Гунтер, слушая тот разговор, отошел за дерево и зажимал себе рот рукой, чтобы возмущенный сэр Мишель не услышал его неудержимого хохота. Бедняга Фармер затем гладил «Юнкерс» по обшивке воздухозаборника, уговаривал дракона потерпеть, а за два вечера перед вылетом в полном расстройстве чувств пошел в соседнюю деревню к своей подружке Иветте и отыгрался на ней и за себя, и за Люфтваффе… Иветта, надо полагать, осталась довольна, а к следующему году славное семейство Фармеров наверняка пополнится очередным бастардом.

Средневековье…

Рыцарь, пытаясь говорить медленно, чтобы новый оруженосец его понимал, пытался строить планы на ближайшие несколько дней. Сергей согласился с Мишелем, что трое неплохо одетых дворян, среди которых наличествует сын барона с родовым гербом на тунике, и два оруженосца, нагруженные мешками с пожитками, даже с самой непредвзятой точки зрения будут выглядеть подозрительно – никто из благородных донов, по совершенно правильному мнению Казакова, не согласится добровольно путешествовать пешком. Разве что самые бедные.

– И еще, – кособоко втолковывал оруженосец рыцарю, путая старофранцузские, русские и английские слова, – предположительно, мы прибыли на Сицилию морем. Разумно предполагать, что к столице королевства мы обязаны прийти с северного побережья. Мы же находимся на восточном. Как будем оправдываться, если спросят?

– Ездили в гости к моим троюродным братьям или знакомым, – высказал предположение сэр Мишель. – У папеньки на острове есть отдаленные родичи…

Знакомых у сэра Мишеля в Сицилии, конечно, не было, зато имелось сонмище близких и дальних родственников по отцовской, норманнской линии. Пару-тройку сотен лет назад тогда немногочисленные скандинавские семьи были настолько тесно связаны друг с другом родственными узами, что любой житель севера Норвегии приходился либо внучатым племянником, либо двоюродным тестем совсем незнакомому викингу, обитающему на промозглых исландских берегах или в Британии, не говоря уж о Гардарике или завоеванных норманнами королевствах Средиземноморья.

Сэр Мишель наморщил лоб, припоминая тщательно сохранявшиеся семейные предания. Ну точно, племянник Ивара-конунга, именем Гейрмунд, а также его сестра с мужем Вальбрандом Шумным и детьми ходили в дружине Танкреда Отвиля, обосновавшегося в Сицилийском королевстве. Еще дедушка, барон Фридрих, говаривал, будто на острове живет целый клан родичей. А зная, что норманнские семьи всегда были большими, многодетными, сэр Мишель мог предполагать, что каждый пятый мессинец и каждый десятый сицилиец-норманн являлся ему прямым родственником по норвежской крови. Думаете, почему большинство сицилийцев сейчас походят не на ромейских подданных, смуглых и темноглазых, а на беловолосых викингов? Спасибо стальному клинку с закругленным оконечьем, мечу, завоевавшему детям отдаленного севера благодатные земли полудня…

– Ты знаешь, где они живут? – вопросил Казаков. – Хотя бы город назвать?

– Город… – Рыцарь наморщил лоб. – Некоторые наверняка в Мессине, в войске короля Сицилийского. Я у папеньки спрашивал, так он сказал, будто его дядя со стороны барона Фридриха имеет лен под Катанией…

– Катания, – понимающе кивнул русский. – По-моему, километров тридцать-сорок к югу отсюда, если я ничего не напутал и правильно помню карту. Вот и объяснение. Приехали морем в Катанию, погостили, а сейчас направляемся в Мессину. Лошадей, ясен пень, в кости проиграли. Устраивает?

– Вот что, – подал голос Гунтер, решивший окончательно проснуться. – Вы, господа, думайте, что и как, только подальше отойдите. – Германец встал, отряхнул штаны, подняв облачко невесомой беловатой пыли и, шагнув к краю плоскости, легко вскарабкался на крыло. Тотчас его голова свесилась вниз, а серые глаза уставились на сэра Мишеля: – Монсеньер, и вы, мессир оруженосец, отойдите шагов на пятьдесят в сторону, я отправлю нашего дракона отдыхать.

Внизу было слышно, как Гунтер, прогрохотав по обшивке консолей сапогами, подошел к кабине, с ворчанием перебрался через борт и непонятно ругнулся, как видно, обнаружив непорядок. И точно – некая птичка, устроившаяся на самом колпаке кабины, пока люди беседовали и завтракали, успела загадить спинку кресла пилота. Птичка – гладкая белобокая сорока – упорхнула немедленно по появлении Гунтера, прокричав на прощание какую-то оскорбительную гадость на своем птичьем языке. – Черно-белая птица сорока простерла над миром свои зловонные крылья, – самым трагическим голосом произнес Гунтер по-немецки, вытирая промасленной тряпочкой художества божьей пташки. – Она засрала и загадила… – Германец осекся, покосился на медленно отходящих в сторону сэра Мишеля и Казакова и подумал, что бессонные ночи совсем не идут на пользу. Начинаешь пороть всякую чушь. Вместо речей, обращенных к самому себе, лучше бы подумал, как загнать тяжелую и неповоротливую на земле машину меж двух застывших лавовых потоков.

Господи Боже, как надоело прятаться! Прилетели бы как люди, сели бы на аэродромную бетонку, доложились в штаб… Все-таки у цивилизации XX века есть преимущества! По крайней мере, мало кто (кроме противника, разумеется) станет пугаться самого обычного самолета. Один плюс – в настоящий момент Сицилия не слишком заселена.

«Мишель – дубина. И Серж ничуть не лучше, – отстраненно подумал Гунтер, слушая, как начинает рявкать двигатель. Из-под левого крыла вытягивалась струйка бледного голубого дымка. – Костер не загасили. Ветерок от лопастей поднимется, разнесет угольки по сухим кустам. Пожар начнется. Но вылезать и тушить неохота…»

«Юнкерс» медленно, нехотя сдвинулся назад, щелкнули камушки под колесами шасси, скала, встававшая прямо перед носом самолета, начала уходить в сторону. Машина развернулась и, вздрагивая на мелких ухабах, поползла к присмотренной Гунтером расселине. Слава Богу, места там хватало – от кончиков крыльев самолета до нагромождений коричневатой пемзы оставалось не меньше метра с каждой стороны. Но все равно – работа ювелирная. Попробуй задеть консоль – не взлетишь больше.

Спустя несколько минут движок заглох, и слышались лишь тихое потрескивание остывающего металла да едва различимый крик чаек, парящих в лазоревом поднебесье.

* * *

Ох, и дорожки в этой Сицилии! Вернее, дорожек нет совсем, а наличествует то, что во всех армиях мира испокон веку именовалось «пересеченной местностью». Безусловно, места красивейшие, цветы-бабочки-пчелки, запах кипарисов, облака серебряные плывут на восток, к Святой земле… Но пусть любой цивилизованный человек, привыкший к асфальтовым, бетонным или, на худой конец, мощенным деревом или камнем дорогам, попробует погулять в сапогах (под которыми, надобно заметить, не принятые в благополучном будущем носки из мягкой шерсти, а вульгарные льняные портянки!) по рытвинам, кучам вулканического гравия или сыпучему, уползающему из-под подошв песку! Послушаем, станет ли таковой восхищаться романтикой средневековья!..

– Подождите меня! – выкрикнул Гунтер в спины ушедших метров на пятьдесят вперед сэра Мишеля и Казакова. Что ни говори, а пилоту ВВС не равняться с пехотинцем – летчик должен сидеть в кабине своего стального коршуна, а покрывать многие километры на своих двоих предоставьте пехотным гренадерам. – Мишель, мы куда-то опаздываем?

Рыцарь остановился, сбросил с плеча мешок и ободряюще посмотрел на германца. Вулканический склон здесь заканчивался резким обрывом, уходящим в сторону моря, а далее, не больше чем в полулиге, виднелось скопище белых домиков, над которыми главенствовал шпиль, поднимающийся над приземистой церквушкой, пристань с полудесятком кораблей, а самое главное – проложенная вдоль берега накатанная дорога. Вероятно, это и было искомое Джарре.

Главная задача состояла в том, чтобы спуститься вниз, не переломав ног и не растеряв поклажу, которую приходилось волочь на себе. Казаков пошел первым, каким-то невероятным чутьем выбирая самый легкий и безопасный путь, сразу за ним, скользя на гладких камнях, двигался рыцарь, арьергард составлял Гунтер, которому было жарко и противно. Надо же, середина осени, а солнце здесь печет, как в Африке!

– Бархатный сезон, чтоб его… – пропыхтел Казаков. – Самое время ехать в Ниццу, пить коктейли и ходить в казино.

– У меня иногда складывается впечатление, – также отдуваясь, ответил Гунтер, – что климат в эти времена потеплее, чем у нас. Может, так оно и есть?

– Точно, точно. Я где-то читал, будто раннее средневековье было куда более жарким. Похолодание началось вроде бы во времена Столетней войны, после царствования Филиппа Красивого. Надо сказать спасибо, что нас туда не занесло.

– Кому? – буркнул Гунтер. – Похмельному архангелу, о котором ты говорил? Фу, слава Богу, вот и дорога! Да здравствует цивилизация!

Конечно, это был не асфальт и не бетон, а обычная грунтовка. Однако дорога, по левую руку от которой вздымался усеянный камнями и поросший средиземноморскими соснами откос, а по правую плескались темно-голубые воды Мессинского пролива, находилась во вполне приличном состоянии.

Троица авантюристов передохнула, взгромоздила на себя мешки и потопала далее – до поселка, по прикидкам Гунтера, оставалось не более километра.

* * *

– Сонное, однако, местечко. – Казаков с самым постным выражением на физиономии оглядывал аккуратные беленькие домики под коричневой черепицей. По главной улице шествовал куда-то скучный одинокий ослик, два петуха под сенью оливы устроили громкоголосую свару, крупная псина, видом похожая на помесь лохматой дворняги и тупорылого мастифа, меланхолично выискивала блох на спине, действуя зубами наподобие машинки для стрижки волос. Люди отсутствовали. – Сиеста у них, что ли? Время-то как раз к полудню…

Вдруг, заставив Гунтера вздрогнуть, из ближайшего дома донесся истошный женский визг, звук разбиваемой посуды и долгая тирада на малопонятном языке. Прослеживались знакомые словечки, но общий смысл речения германец разобрать не сумел.

– Ругаются, – почему-то с удовольствием сообщил сэр Мишель, прислушиваясь. – Она говорит, что он идиот, а он отвечает, что она сама дура. – Потрясающе, – ухмыльнулся Гунтер. – Ты что, знаешь местное наречие?

– Знаю, – закивал рыцарь. – Когда была война между Ричардом и старым королем Генрихом, в нашем отряде было с десяток сицилийцев.

Язык Южной Италии и королевства Сицилийского сложился из вульгарной латыни, диалекта норманнов с небольшими вкраплениями греческого и мавританского, благо остров в свое время находился под владычеством как греков, так и сарацин. Даже в нынешние времена Сицилию частенько называли по-гречески – Тринакрия, что в переводе означало «Три горы». Дальше к югу, на побережье, стояли знаменитые Сиракузы, родина Архимеда, на острове можно было найти неплохо сохранившиеся памятники древних эпох, как латинские, так и эллинские. Королевство Танкреда представляло собой невиданный конгломерат наций, культур и обычаев, по сравнению с которым Британия, в которой сплелись кельтские, саксонские, римские и пиктские корни, казалась скучнейшим и обыденнейшим местечком.

Наконец-то впереди замаячила человеческая фигура. По ближайшему рассмотрению незнакомец оказался простолюдином, скорее всего, крестьянином, шедшим куда-то по своим делам. Мишель моментально отличил простеца от дворянина, хотя бы потому, что благородные сицилийцы свято хранили северную норманнскую кровь и в большинстве своем были не чернявы, а светловолосы. Этот же представлял собой классический средиземноморский тип – темен головой, смугл и черноглаз. Образец метиса, в котором смешались латинская и мавританская кровь.

– По-французски говоришь? – без предисловий начал рыцарь, когда шествовавший босиком крестьянин поравнялся с их компанией.

– No, segnior, – последовал исчерпывающий и безразличный ответ, однако стало ясно, что простец хотя бы отчасти понимает чужеземный язык.

– Где постоялый двор? – втолковывал сэр Мишель. – Трактир? Trattoria?

Крестьянин махнул рукой в сторону церкви, чуть поклонился и отбыл.

– По-моему, – саркастично сказал Казаков, – любому дураку должно быть ясно, что в таком маленьком городишке все культурные центры располагаются в одном месте. Церковь, кабак, рынок. Мэрия, если есть.

– Забудь этот вздор. Я мэрию имею в виду, – рассмеялся Гунтер. – Может, еще заведешь речь о демократии, Лиге Наций и самоуправлении? Полагаю, здесь всем командует местный сеньор, как и везде. Мелкие суды и разрешения конфликтов – на совести священника. Может, есть глава рыболовецкого цеха, если в этой деревне таковой вообще существует. Мы же в провинции. Точнее, в провинции провинций. Сицилия даже по нынешним временам считается королевством нецивилизованным, она на отшибе.

– Патриархальность, благолепие и благочиние, – вздохнул Сергей. – Пошли, что ли? Надоело под солнцем жариться. Одного боюсь: не добудем мы здесь лошадей. А иди пешком до Мессины… Благодарю покорно!

Новый оруженосец шевалье де Фармера оказался абсолютно прав: сход четырех улиц, с натугой образовывавший некое подобие главной площади Джарре, украшался церковью, построенной в раннем романском стиле, двумя кабаками (один получше, один похуже), полусонными рядами торговцев рыбой и старинным римским фонтаном, иссякшим, наверное, еще во времена императора Гонория и нашествия вандалов.

Выбрали лучший трактир, определив его по более новой вывеске и топтавшимся у коновязи лошадям под попонами с французскими лилиями. Значит, часть армии короля Филиппа уже высадилась на Сицилии.

– Хозяин! – нетерпеливо рявкнул сэр Мишель, ввалившись в полутемную и более прохладную обеденную залу. На его крик обернулись глушившие молодое вино французы – шестеро копейщиков, предводительствуемые могучим королевским сержантом. – Хозяин, мать твою!

– Все знакомо до боли в зубе мудрости, – вполголоса сказал Казаков Гунтеру. – В любом историческом романе герои рано или поздно приходят в трактир.

– Угу, – отозвался германец. – Тут уж тебе в правоте не откажешь. Далее по сюжету Вальтера Скотта, Александра Дюма или этого американца… как его… ну, из новых? А, вспомнил, Роберта Говарда! Так вот, должна последовать драка или встреча с таинственным незнакомцем…

– Как? – вытаращил глаза Казаков. – Как ты сказал – Говарда? Ты откуда его можешь знать?

– У нас переводили его приключенческие рассказы, – пожал плечами Гунтер и, наблюдая, как сэр Мишель грозно толкует владельцу траттории о еде и выпивке, уселся за свободный стол. – Правда, потом министерство пропаганды запретило эти книги как декадентские. Забавные такие повестушки для молодежи…

Казаков сложился. В буквальном смысле. Пал на скамью, поверженный приступом неудержимого хохота.

– Да что такое? – удивился германец.

– «Конана-варвара» читал, да? У-у-у… – подвывал Казаков. – Нашли хоть что-то общее! Вот не думал! У нас же это целая индустрия, писатели деньги лопатой гребут! Пятьдесят романов подряд!.. Ага, понял! Говард первую книгу написал в 1932 году, поэтому у вас его могли издавать!

– С кабацкими драками дела там обстояли неплохо, – согласился Гунтер. – Хотя остальное содержание ниже всякой критики. Одного понять не могу, как люди на протяжении шестидесяти лет, от тридцатых до девяностых годов, могли читать подобную чушь?

– Архетипическая фигура на все времена, – уже куда более серьезно сказал Сергей. – Крутой герой. Считай, современная замена Зигфриду. Между прочим, здесь, если не ошибаюсь, вовсю зачитываются «Песнью о Нибелунгах» и «Песнью о Роланде». А чего? Тоже крутейшие мечемахатели, борцы за справедливость. А если кто-нибудь про нас напишет книжку или, допустим, поэму, это будет неинтересно. Мир мы не спасаем, с мечом обращаться не умеем, только влипаем в какие-то дурацкие истории…

Сэр Мишель благополучно поторговался с хозяином таверны, весьма прозаично именующейся «Соленый осьминог», и обед был подан. Казаков спокойно, однако не без удивления осмотрел предложенные блюда – рыба во всех видах и самые невероятные продукты моря. Устрицы и прочие ракушки, непременный на Средиземном море осьминог, филе тунца, вываренная в белом вине кефаль. И, конечно же, в огромном количестве оливки, маслины, лимон. Все кушанья резко пахнут специями. Черный, еще теплый хлеб.

– Где же классика? – Казаков хитро поглядел на Гунтера. – Пицца, спагетти, пеперрони?

– Еще не придумали. Но и это выглядит вполне себе ничего. В мои времена такую кефаль подавали только в лучших ресторанах.

– В мои тоже, – вздохнул Сергей.

Некоторое время ушло на распробование необычных яств средиземноморской кухни. Рыцарю безумно понравилась рыба, хотя он и занозил десну острой косточкой. Гунтер, как человек, имевший чопорное дворянское воспитание, хотел было наложить себе буквально таявшего во рту осьминога и возжелал украсить все оливками да ломтиками лимона, однако приостановился.

Тарелок, вилок и ложек, принятых в благовоспитанных домах Германии середины ХХ века, здесь не предусматривалось. Даже в замке Фармер (уж на что захолустье!), не говоря уж о Тауэре или Винчестере – резиденции принца Джона – имелись небольшие овальные блюда, заменявшие собой тарелки и выдаваемые каждому, кто оказался за хозяйским столом. Из инструментов на трактирном столе находились лишь три широких, остро отточенных ножа.

– Руками, руками. По-простому, – посоветовал Казаков. – А, понял. Ты собственную тарелку хочешь получить. Счас сделаем.

Русский взял пышный каравай ржаного хлеба, разрезал его вдоль надвое, с верхней половинки срезал корку, а нижнюю подал германцу. Получилась эдакая лепешка из хлеба.

– У Вальтера Скотта прочитал, – гордо заявил Сергей. – Шотландский способ. Берешь хлеб и используешь в качестве блюда, после чего его можно либо съесть, либо выкинуть. Все равно деньги заплачены.

Осьминог оказался вкусным – нечто среднее между хорошо приготовленной белорыбицей и мягким, пахнущим морем, желе. Единственно, повара погорячились со специями, особенно с перцем и лимонным соком. Традиция… Оливки самые обычные, за восемьсот лет они ничуть не изменились. Овощи безвкусные – просто вареная репа.

Сэр Мишель, как человек привычный, хватал еду руками и благополучно отправлял в рот, запивая светло-зеленым кисловатым вином и поглядывал по сторонам. Французы, сидевшие в другом конце зала, уже подвыпили, но все равно, к ним стоит попозже подойти, представиться и узнать последние новости. Самое главное – прибыл ли на остров его величество король Ричард.

– Что такое? – вскинулся Казаков на странный звук. – Ага, культурная программа.

В трактире появился сравнительно молодой сицилиец из местных, разве что передвигался он с помощью костылей – у новоприбывшего отсутствовала по колено правая нога. Вернее, так казалось лишь с первого взгляда, ибо при более пристальном рассмотрении становилось ясно, что нога согнута, а лодыжка подвязана к бедру. Незамысловатое жульничество более-менее скрывалось при помощи широченных шаровар, какие обычно носят сарацины.

Увечный-калечный, переглянувшись с хозяином, примостился на свободной лавке, вытянул из-за спины потрепанную виолу, дернул струны и заголосил самым неблагозвучным образом.

– Переведи-ка мне эту развеселую песенку, – попросил Казаков Гунтера. Тот некоторое время вслушивался, сдвигая брови, и, наконец, объяснил:

– Это про рыцаря, который отправился в Крестовый поход, долго там страдал и дрался с сарацинами. Вернувшись наконец домой, он обнаружил, что жена ему изменила, прижила ребенка от конюха, а замок захвачен соседом. Жену он зарубил, ребенка бросил в колодец, сам ушел в монахи. Ему очень грустно, и он спрашивает, в чем смысл бытия.

– Волшебно, – кашлянул Сергей. – Слушай, может, этому мужику подать немного денег, чтобы убрался?

Казаков вытянул из пояса монету и швырнул исполнителю. Медный английский фартинг исчез еще на лету, а певец затянул новую балладу.

– А это о чем?

Гунтер обреченно повернулся к бродяге и только вздохнул:

– Это про сицилийского рыбака, который отправился в штормовое море, добыть рыбы, чтобы накормить голодающую семью. Там гигантский спрут разбил утлую лодку и утащил рыбака на дно. Жена, не дождавшись супруга, бросилась с утеса в море. Старший сын, которому приходится содержать десяток младших братьев и сестер, стал разбойником. Его поймали, он сидит в подвале мессинского замка, завтра его четвертуют. Ему очень плохо, и он спрашивает, как спасти свою бессмертную душу.

– Понятно, местный колорит, – согласно кивнул Казаков. – А на темы международной политики можно что-нибудь попросить? Человек-то явно старается…

В сторону нищего полетел еще один фартинг. Гунтер с пятого на десятое перевел смысл заказа господина оруженосца. Сэр Мишель сидел набычась, ибо во время аквитанской войны ему довелось внимать и Бертрану де Борну, и Роберу де Монброну, и Кретьену де Труа, самым выдающимся менестрелям нынешнего времени. Рыцарь не мог слушать, как вонючий смерд делал все, для того чтобы испаскудить благороднейшее куртуазное искусство, а потому начинал злиться.

Певец, пройдясь грубыми пальцами по струнам, извлек из виолы ноюще-ревущие звуки и пронзительно заголосил. Французские копейщики во главе с господином сержантом начали недвусмысленно пофыркивать. – Ну? – Казаков дернул Гунтера за рукав. – О чем гласят сии комические куплеты?

– Матерь Божия… – германец сокрушенно приложил ладонь ко лбу. – Может, я не буду переводить? Ладно, не буянь. Как ты и просил – международная политика в полный рост. Баллада о короле Ричарде Львиное Сердце и его невесте Беренгарии Наваррской. Несчастная Беренгария приехала к жениху, но никак не может затащить его под венец. Ричард хочет воевать, вокруг него полно смазливых оруженосцев, а его сердце – львиное, заметь – отдано отнюдь не благороднейшей девице из королевского дома Наварры, а менестрелю Бертрану де Борну. Беренгарии очень грустно, и она спрашивает, почему судьба предназначила ее… гм…

– Это не политкорректно, – непонятно дополнил Казаков. – Вообще-то я и раньше слышал, что у Ричарда было не все в порядке с ориентацией…

Французы ржали в голос. Песенка подданным Филиппа Капетинга безумно понравилась и вызвала изрядный приток денег. Судя по тому, какие взгляды скучавший за стойкой хозяин «Соленого осьминога» бросал на певца, трактирщику полагалось не менее трети от заработанного.

– Эти мерзавцы, – процедил подвыпивший сэр Мишель, яростно посматривая на франков, – своим непочтением оскорбляют моего и вашего короля! И мессира де Борна, лучшего певца Аквитании! Я такого терпеть не намерен!..

Гунтер не успел повиснуть на плечах у рыцаря. Сэр Мишель увернулся, быстро шагнул к середине залы, съездил кулаком в рыло поддельного калеки, который моментально улетел в партер – рука у рыцаря была тяжелая – и, выпятив грудь, повернулся к господам в синих туниках с лилиями французского королевского дома.

– Они его побьют, – быстро сказал Казаков. – Я ведь предупреждал! Черт, их семеро… Ладно, перетопчемся. Ты огнестрелку свою распаковал? – Предпочитаю полагаться на подручный инструмент, – сквозь зубы ответил Гунтер. – Ничего, может и обойдется. В крайнем случае договоримся.

– Почтенные мессиры! – Сэр Мишель пожирал взглядом франков. – Если меня не обманул слух, вы только что изволили смеяться над королем Ричардом Плантагенетом? Оскорбление моего сюзерена я почитаю оскорблением самого себя. Если среди вас есть дворяне, то я либо жду извинений, либо, если таковые не воспоследуют, требую поединка.

Высоченный сержант поднялся.

– Жеан де Ле-Бей, – усмехнулся он, представляясь. – Младший сын барона Ле-Бея. Да, мы смеялись над твоим королем. Потому что он заслуживает только смеха. Не может быть королем человек, пусть и храбрый, у которого никогда нет денег, нет дамы сердца и… И его подданные, наподобие вас, сударь, по бедности ходят пешком.

Гунтеру показалось, что сэр Мишель сейчас лопнет. Лицо рыцаря приобрело цвет спелого граната, щеки надулись, светлые усы встали дыбом и, пожалуй, пройди еще пара минут, из ноздрей повалил бы дым.

– Никакого поединка, – насмешливо продолжал сержант. – Его величество Филипп запретил своим воинам драться с англичанами, иначе вашему Ричарду придется идти в Палестину одному. Или только с шевалье де Борном. Много они там навоюют…

– Bastarde! – возопил окончательно выведенный из себя рыцарь, у которого гордость за свою страну и короля накладывалась на воздействие вина сбора нынешнего года. – Никакого поединка? Получай!

Мишель повернулся к столу, за которым сидели Гунтер и Сергей, напряженно вслушивавшиеся в перепалку, схватил первый попавшийся предмет и запустил его в мессира королевского сержанта, сопровождая сие действо длинной формулой речи, коя сжато, но ярко повествовала о предках, рождении, настоящем и будущем господина де Ле-Бея.

* * *

Кувшин летел медленно, по параболической траектории, переворачиваясь в воздухе и плюясь капельками красного вина, остававшегося на донышке к моменту взлета. Поступательную силу для движения глиняному сосуду сообщила рука человека, уверенного, что оное вместилище благополучно минует все преграды и достигнет цели, поразив объект в наиболее уязвимое место, а именно – голову. Голову королевского сержанта, каковой представлялся наиболее опасным противником из-за своего громадного роста и меча, более напоминавшего заточенную рессору пятитонного грузовика.

Век двенадцатый, слава богу, пока не обогатился понятиями о средствах противовоздушной обороны, и тяжелый снаряд примерно через семь десятых секунды вошел в соприкосновение с бычьим лбом дюжего сержанта, на чьей синей тунике красовались нашитые лилии Капетингов. Раздался неслышный в общем гаме хлопок и черепки кувшина разлетелись в стороны, поражая по касательной французских солдат, обступивших командующего операцией здоровяка. Последним вреда причинено не было, однако они еще пуще разобиделись.

Далее трактирная артиллерия начала использовать все, что подворачивалось под руку. Особо драгоценным вооружением являлись громоздкие деревянные кружки, обладавшие прямо-таки фатальной убойной силой, и металлические лампы. Когда боезапас иссяк, стало ясно – впереди грядет бой в прямом контакте с неприятелем и использованием оружия ударно-дробящего действия, то бишь отломанных ножек столов, деревянных сидений лавок и, возможно, черенков погасших факелов.

Ушедшие на время обстрела в глухую оборону французы нехорошо заулыбались. Во-первых, на их стороне имелся численный перевес и они держали стратегическую инициативу, отрезав вражинам путь к ретираде в сторону двери кабака. Во-вторых, они рассчитывали немедленно провести маленький блицкриг, вынудить противника к безоговорочной капитуляции, а вслед долго использовать право на репарации в виде топтания побежденных ногами и право контрибуции, заключавшееся в изъятии у таковых кошельков, явно тяготивших широкие пояса. Однако победа достается лишь в сражении, и супостаты не подавали вида, что желают поднять позорный белый флаг.

– Kisa, poberegite pensne, – громко высказался на незнакомом языке представитель немногочисленной армии противостоящей подданным короля Филиппа-Августа, и задумчиво добавил: – Po moemu zvizdets.

Слово «zvizdets» было красивое, быстрое и стремительное, будто полет арбалетного болта. Человек произнес его голосом, в котором утонченно сплелись презрительные и пессимистичные интонации – он словно предрекал скорое поражение, но давал понять, что сдаваться на милость победителя нежелательно по многим причинам. Конечно, этот последний и решительный бой окажется безнадежен, как больной проказой на последней стадии. Бить будут долго, больно и изощренно, даже если сложишь оружие, а если нет – грядущая потасовка чревата разбитой головой, сломанным носом, кровью в моче в течении нескольких дней и потерей уважения к самому себе. Вдобавок, придется компенсировать хозяину таверны все неудобства и разорения – проигравший не только плачет, но и платит.

– Sheisen Gott! – это уже на более понятном наречии. Ругательства со временем не меняются, и каждый, кто хоть раз сталкивался с подданными кайзера Фридриха Рыжебородого, мог понять, что рыжий мессир в кожаном светло-коричневом колете богохульствует: – Срань Господня, они же нас просто задавят! Der Teufel!

На небритых рожах франков нарисовалось понимание и согласие. Задавим. Еще как. Запросто.

Уязвленный кувшином сержант тряхнул головой, будто просыпающаяся собака. Сосуд не особо повлиял на его боеспособность, благо толщина костей черепа у славного воина, на непредвзятый взгляд, превосходила толщину досок кабацких столов раза в полтора. Увидев, что неприятель подавлен и деморализован, бугай демонстративно отстегнул пояс с мечом, бросив его кому-то из своих, и сжал кулаки. Впечатляло. Два эдаких покрытых черной шерстью живых бочонка размером с голову охотничьего мастино. Такие люди нужны Франции! С ними мы выиграем войну в Палестине! Монжуа и Сен-Дени!

Хозяин заведения благоразумно укрылся за стойкой и теперь, во время краткого затишья перед бурей, шевелил губами, подсчитывая уже причиненный и возможный ущерб. Сумма получалась немаленькая, однако прибывшие с севера благородные мессиры выглядели людьми обеспеченными. Три или четыре разбитых стола, столько же скамей, посуда, свечи… Плюс еда и вино. Набегает около двух французских ливров. Если, конечно, округлить.

– О нет! – Трактирщик внезапно издал стон, шедший из самой глубины его бессмертной души, обуянной неприглядным грехом стяжательства. То, что он увидел, повернувшись к дверям на шум, являлось одновременным воплощением Страшного суда, Апокалипсиса и семиглавого зверя с вальяжно развалившейся на холке сего богомерзкого животного вавилонской блудодеицей.

Ангел, как и предрекал Иоанн Богослов тысячу лет назад, вострубил: ввалились сицилийцы. Не меньше десятка голов. Это грозило полнейшей, грандиозной и чудовищной катастрофой, по сравнению с которой извержение Этны покажется невинным фейерверком на день святого Николая. Если семеро франков без особого труда управились бы с тройкой повздоривших с ними мессиров из Нормандии и благополучно отправились восвояси, то сицилийская mafia[20] разнесет дом вдребезги и пополам! А потом подожжет развалины и пописает сверху! Град и саранча, мор и чума!

Хозяин, направляемый чувством самосохранения, начал планомерный отход к двери в кухню. Сейчас находиться в общей зале стало не просто опасно, а самоубийственно. С интересом наблюдавшие за дракой служки, почуяв запах жареного прекратили ставки на победителя и порскнули прочь, уподобившись напуганным тараканам.

Атмосфера накалилась до такой степени, что у тяжело дышащего сержанта не выдержали нервы. Происходящего за спиной он не видел, и, соответственно, не мог даже предположить, что баланс сил нарушен и в действие вступила третья сторона. Франк издал низкий звук, приличествующий бочке с бродящим вином, и рванулся вперед. И плевать ему, что на нахальных физиономиях троих негодяев, посмевших обозвать его мамочку-старушку из маленького поместья Ле-Бей «лишайной сукой», а его самого «смрадным бурдюком с дерьмом» непонятно почему возникло радостное озарение.

Сицилийцы, светловолосые и жилистые потомки викингов, триста лет назад осевших на островах Средиземного моря, оказались людьми высокоморальными, что бы там ни думал о них хозяин кабака. Разглядев, что толпа франков набросились на троих ничем не примечательных мессиров, mafia немедля приняла сторону побиваемых. О том, зачем обычно ходят в трактиры – то есть о вине и хлебе насущном – сицилийцы позабыли, решив не упускать такой случай размяться и постоять за справедливость: как так можно, семеро против трех?! Теперь будет тринадцать против семерых!

Радостно вопящие mafiosi рассекли строй франков надвое, оторвали дюжего сержанта от невысокого молодого мессира, с желто-синим гербом на тунике и отправили в затяжной полет через весь зал. Повторить подвиг Дедала с Икаром французу не получилось, ибо, как известно, королевские сержанты Франции летать не приспособлены. Лилейный громила тяжко приземлился на трактирную стойку, сокрушив ее в мелкую щепку, однако сумел встать на ноги и, решив не позорить Орифламму, вновь кинулся в самую гущу не на шутку разгоревшейся схватки. Сицилийцы встретили жлоба в кулаки.

Троица молодых дворян, послужившая причиной потасовки, тоже не оставалась в стороне. Первый, тот, что с гербом, орудовал голыми руками, сдирая в кровь костяшки пальцев о сизые французские рыла, рыжий атаковал дрыном, некогда являвшимся кухонным ухватом, а третий – постоянно выкрикивавший короткие, но звучные словечки на непонятном никому языке – вертелся шустрым угрем, одаривая противника ударами ног и неведомо где добытой небольшой сковороды. Под потолком легкомысленными бабочками порхали деревянные кружки, шипели в лужицах вина и потекшей из носов крови гаснущие свечи, раскалывались о стойкие черепа толстостенные мутные бутыли и вновь воспарил в наполненные чесночным запахом воздуся шестипудовый господин сержант, устремляясь в сторону кухни. Огорченный хозяин успел увернуться от сего громоздкого снаряда и шустро приласкал франка кочергой по загривку – сам виноват, не надо было начинать свару! Сержант уже не поднялся.

Армия Франции несла невосполнимые потери в живой силе – командир и еще трое валялись без чувств, пятого добил худощавый и горбоносый mafiosi с длинными волосами цвета льна, с размаху двинув в лицо прихваченным табуретом – костяшки носа издали немелодичный хряп, а тяжеленький табурет приказал долго жить, развалившись на несколько частей. Двух последних с азартом гоняли всей толпой по трактирной зале, пока те не прекратили активного сопротивления и не рухнули на утоптанный до каменной твердости земляной пол. Несколько пинков по чувствительным местам послужили последним аккордом бесславного разгрома. Французы теперь либо пускали красные пузыри, либо тоненько подвывали, в точности уподобляясь голодным щенкам.

Кабацкий пейзаж напоминал миниатюры из летописей, повествующих о явлении вандалов Гензериха в Рим. Бесчувственные телеса поверженных красноречиво вопияли к отмщению, Капитолий – стойка хозяина – пребывал в разрухе и запустении, Колизей, роль коего вполне могла выполнить упавшая с потолка люстра-колесо, смотрелся мрачно и навевал тоску, а Форум – единственный уцелевший стол – захватили варвары. То есть сицилийцы вкупе с ренегатами-норманнцами.

– Кто мне за это заплатит? – привычно запричитал хозяин, едва буря успокоилась, и сам же ответил на сей вполне риторический вопрос, изъяв у покоившегося на пороге кухни мессира королевского сержанта немаленький кошелек. Затем, прилежно обойдя остальные тела, трактирщик беспощадно повторил ту же процедуру. Судя по оказавшейся в руке тяжести, павшие франки увеличили достояние владельца кабака ливров на семь-девять. То есть в наличии четыре ливра чистой прибыли. Остальное уйдет в уплату плотнику и гончарам за новую мебель и посуду. Неплохо. Если так пойдет дальше и вояки-крестоносцы станут наведываться в трактир ежедневно, к концу года можно будет переехать из занюханного Джарре в Мессину, а то и в Рим, открыв в апостольском граде приличную тратторию!

Однако хороший тон обязывал хозяина и далее взывать к высоким небесам о разбое, разгроме и разорении, о том, что его несчастные дети пойдут по миру и умрут от голода, жена продаст себя в лупанарий, а ему самому открыта прямая дорога в монастырь, где и закончатся его скорбные дни в стенаниях и плаче.

– Zvizdets, – повторил красивое слово один из троих и победоносно глянул на соратников. Теперь в его интонациях звучали переливы флейт Виктории и громовые раскаты триумфа. Безнадежно начавшаяся драка окончилась сокрушительным поражением французов, а не появись вовремя компания местных, с гербами короля Танкреда Сицилийского на одеждах, трактирщик обирал бы сейчас не разукрашенных золотыми королевскими лилиями вояк, а приезжих с севера.

– Это точно, – согласился невысокий молодой человек с едва пробивающимися усами соломенного цвета. Он уже научился понимать смысл некоторых речений нового оруженосца.

Однако следовало отдать дань вежливости. Повернувшись к новым знакомым, светловолосый куртуазно склонился, приложив правую руку к сердцу: – С позволения благородных мессиров, представлюсь. Шевалье Мишель-Робер де Фармер из Фармера, герцогство Нормандское. Могу ли я узнать, кто пришел на помощь мне и моим спутникам с столь тяжелый час?

– …Я же говорил – свои! – бросил прочим mafiosi длинный предводитель сицилийцев. – Что до меня, то я прозываюсь Роже из Алькамо, младшая ветвь герцогов Апулийских, потомков Танкреда Отвиля и Гильома Железной Руки… Может быть, присядем, мессиры? Кажется, после нашего веселья здесь уцелела пара скамей. Эй, хозяин! Только не говори, что вина не осталось! Кстати, шевалье, с чего вы вдруг решили поссориться с французами?

Бледный хозяин траттории вкупе с двумя помощниками приволок вино и какую-никакую закуску, однако физиономия у него против воли оставалась довольной. Такая прибыль за один день!

Французы иногда начинали шевелиться, тогда кто-нибудь из mafiosi вставал, отвешивал вражине пинка, после чего недобитый противник затихал.

По счастью, никто из попутчиков сэр Мишеля в минувшей драке серьезно не пострадал. Гунтеру чуток разбили верхнюю губу – ерунда, даже не ранка, а ссадина, а Сергею рассекли бровь, задев только кожу. И то царапина была получена от его собственной невнимательности – пропустил летящую в него кружку, царапнувшую по касательной надбровье.

– Мне жаль, что так вышло, мессир Роже, – говорил сэр Мишель. – Но эти мерзавцы оскорбили моего короля. Вы бы стали терпеть злословие в адрес его величества Танкреда?

Слово за слово, фраза за фразой. Сицилийские mafiosi на первый взгляд казались милейшими, куртуазными и благовоспитанными людьми, которые, в то же время, не сторонились мелких потасовок, затеваемых ради собственного развлечения. Роже де Алькамо отлично говорил и на норманно-французском, и на норманно-латинском, был сдержанно вежлив, ненавязчиво поинтересовался новостями с севера Франции…

Вскоре выяснилось, что Роже не больше, не меньше как пятиюродный дядя сэра Мишеля – они больше получаса спорили, вспоминая генеалогии норманнских родов, и из их разговора даже искушенный в языке Гунтер с трудом понял треть.

– Роже приходится вроде бы племянником троюродного брата дедушки нашего Мишеля, – прошептал германец сидевшему рядом Сергею. – Хотя кто их разберет. Почти все дворянские семьи Европы так или иначе связаны родственными узами.

Мессиру де Алькамо на вид насчитывалось около сорока лет. Высокий, очень загорелый блондин, по манерам сразу видно, что происходит из почтенной семьи. Остальные, как и водится, являлись его ближайшими родичами – младший брат, племянники, молодые мужья дочерей…

– Одно слово, мафия, – отозвался Казаков на объяснения Гунтера. – Все схвачено, все завязано. Интересно, где их крестный отец? Марио Пьюзо не читал? А-а, он же после войны свой роман написал…

Разговаривали долго. Если вначале Роже де Алькамо относился к Мишелю с обычной вежливостью дворянина, сумевшего помочь другому представителю своего сословия в опасной ситуации, то, когда прояснились кровные узы, Роже оставил свою сицилийскую гордость и счел норманнского рыцаря едва ли не ближайшим членом семьи. Поминали многочисленных предков, выпили за здоровье барона Александра и супруги самого Роже – госпожи Маго де Алькамо, дочери одного из отпрысков французской семьи де Валуа. Потом выпили еще за что-то или за кого-то, потом за Крестовый поход, потом помянули добрым словом королей Ричарда и Танкреда, благо сестра английского монарха, леди Иоанна, много лет была сицилийской королевой, вплоть до безвременной кончины минувшим летом короля Вильгельма II. Гунтер и Сергей в разговор дворян не вмешивались, предпочитая обмениваться взаимоинтересными репликами. Германцу, как всегда, приходилось переводить с норманнского на английский. Младший брат Роже – молодой, лет двадцати двух, высоченный громила и, судя по виду, страшный забияка, то и дело выбирался из-за стола, отвесить лишних тумаков пытавшимся покинуть поле бесславной битвы франкам.

В общем, знакомство, коему способствовало отличное сицилийское вино, шло полным ходом.

– Мессиры! Эй, кто-нибудь меня слышит?

Человек, стоявший в дверях трактира, несколько раз безуспешно воззвал к сицилийским mafiosi, но, поняв, что бессмысленно обращаться к пьяной компании, подошел непосредственно к Роже и тронул его за плечо.

– Де Алькамо! Эй! Ау! Вы меня так встречаете?

Он обвел плавным широким жестом напрочь разгромленную обеденную залу «Соленого осьминога» и улыбнулся в бороду. Сицилиец посмотрел на нового гостя с прищуром, однако узнал.

– О! Мессир Райн…

– Мессир Ангерран де Фуа, – как-то слишком поспешно перебил Роже незнакомец. Казаков, как он ни накачался мгновенно пьянящим светлым вином, громко прошептал Гунтеру на ухо:

– Второе предсказание сбылось. Сначала кабацкая драка, потом таинственный незнакомец. Слышал, как оговорился Роже?

По причине того, что это произносилось на английском языке, принятом в ХХ веке, их, к счастью, никто не понял. Впрочем, по мнению Гунтера, никакой особенной таинственности в приятеле Роже де Алькамо не замечалось. Хорошо одетый статный пожилой человек лет пятидесяти. Слева на поясе меч в богатых ножнах. Морщинистое продубленое лицо, принадлежащее либо моряку, либо обитателю Палестины или Африки, привыкшему к горячему дуновению пустынь. Рост высокий, держится прямо. Синеватый шрам справа на открытой воротником шее. А самое потрясающее – это глаза. Два светло-голубых бездонных колодца, которые должны принадлежать отнюдь не пожилому рыцарю, а семнадцатилетнему мальчишке: синие пятна на коричневом лице, в которых отражаются хитрость, задор, веселье и безмерное удивление окружающим миром.

– Ангерран, садитесь, – разбитнo пригласил Роже и подвинулся, освобождая место на скамье. – Вообразите, я встретил родственника! Знакомьтесь, это шевалье Мишель Робер де Фармер.

– Вас засунь в Аравийскую пустыню, – хмыкнул седеющий мессир де Фуа, – вы и там родственников отыщете. Впрочем, рад встрече, господин де Фармер. Роже, безусловно, я выпью с вами, однако к завтрашнему утру мне следует быть в Мессине.

– Все готово, – полупьяно-полутрезво кивнул предводитель mafiosi, – лошади ждут, подставы по дороге есть. Да и ехать-то, если вдуматься, совсем недолго…

– Благодарю, Роже, – отозвался Ангерран, присаживаясь, и вполголоса пробормотал: – Давно же мы не виделись…

Дуновение Ханаана[21]-I

О том, как некий человек приехал в Иерусалим и встретился с султаном Египта

Поздним сентябрьским вечером, когда солнце уже зашло, но полумесяц пока что скрывался за Елеонской горой, к стенам великого города подъехал одинокий всадник в арабской одежде. Выглядел он человеком богатым – белый с серебристой оторочкой бурнус, изукрашенный необработанными камнями пояс, на котором красовалась сабля с эфесом чистого золота; небольшой тюрбан, оконечье которого прикрывало лицо человека, свит из ярко-голубой шелковой полосы и украшен вычурной багдадской брошью с синими аметистами. Сразу видно – эмир или тысячник войска светлейшего султана…

Только почему столь важный человек путешествует в одиночку? Нынче на дорогах неспокойно, банды потерявших землю крестьян или беглых рабов частенько угрожают даже небольшим отрядам или караванам, а тут – одинокий путник. Впрочем, здесь, под стенами Столицы Мира, ему ничего не могло угрожать. Салах-ад-Дин и его воины умели поддержать порядок в городе и окрестностях.

Одетый в белое путник, впрочем, прекрасно знал, что такое безопасность и берег свою жизнь – охрана осталась в Вифлееме, стоящем на две лиги южнее, а дорога на Иерусалим великолепно охранялась разъездами арабской конной гвардии, подчинявшейся лично султану. Перед закатом десятник одного из разъездов остановил путешественника, спросив подорожную, однако, увидев на листе пергамента желтую печать с полумесяцем и витиеватой цитатой из Корана, только приложился к ней губами и пожелал благородному незнакомцу счастливой дороги.

Двухдневный путь по суше, от Аскалона через Ливну, Етам и Вифлеем закончился здесь, под стенами Верхнего города. Всадник миновал развалины Пилатова водопровода, посматривая направо, определил, что где-то здесь, за коричневато-желтой стеной, должен находиться дом Тайной вечери и Давидова гробница, однако поворачивать к Навозным воротам не стал – его ждут у Яффских ворот и обязаны будут проводить…

Второго октября исполнялось ровно два года со времени, как Иерусалим был торжественно возвращен мусульманам – франки ушли сами, ибо защитники Святого Града быстро уяснили, что сопротивляться Саладину бесполезно и штурм вызовет лишь новые жертвы, страдания и осквернение храмов. Барон Ибелен, франкский военачальник, и патриарх Ираклий бескровно сдали город, а султан сарацин вновь, в который уже раз, проявил качества, сделавшие бы честь любому европейскому рыцарю – позволил Ираклию и магистрам орденов Храма и Святого Иоанна выкупить свои жизни и свободу тысяч бедняков, отпустив христиан с миром.

Теперь стены Святого Града подновлены, навешены новые ворота. В мечети Омара любой правоверный может воздать хвалу Аллаху, но и христиане, с дозволения султана, могут беспрепятственно навещать свои святыни. Иудеям разрешили открыть синагоги. Салах-ад-Дин, в противовес мнению франков о сарацинах, как о чудовищах и язычниках, обладал удивительной веротерпимостью и великодушием. Только вот долго ли продлится благорасположенное настроение султана? Даже самого спокойного и флегматичного человека можно вывести из себя…

Всадник натянул поводья гнедого аргамака перед освещенными факелами Яффскими воротами – разумеется, створки закрыты. Ночь. Оставалось только окликнуть стражу.

– Кому не спится? – раздался сверху, из темноты, высокий голос – как видно, охранитель еще молод. Чуткий слух путника различил тихое поскрипывание натягиваемой тетивы лука.

– Аухад аль-куфат![22]– выкрикнул всадник по-арабски.

Наверху замешкались, соображая.

– Кафи-л-куфат дийа-л-милла[23], – последовал наконец уверенный ответ, а человек на коне незаметно усмехнулся про себя: «Такой же хвастун, как все сарацины. Придумать настолько пышные опознавательные слова! Ставлю свою честь и состояние – подразумевал самого себя!»

Зашуршали тщательно смазанные петли правой створки ворот. В полукруглом арочном проеме возник человек – бородатый сарацин в казавшемся сером среди ночной темноты халате. Он выжидательно посмотрел на всадника, не торопясь кланяться и приветствовать. Только когда в его руках оказалась подорожная с желтой печатью, бородач коснулся ладонью лба, губ и груди, тихо сказав:

– Хвала Аллаху, ты здесь. Господин ждет тебя. Следуй за мной.

Сердце всадника заколотилось в два раза быстрее, когда его лошадь переступила границу, отделявшую Город от прочего мира. Он и раньше бывал в Иерусалиме, но постоянно, всегда и каждый раз, испытывал одно и то же чувство – будто душа касалась некоей великой тайны, незримого чуда и неземного волшебства, свято хранимых за стенами в тайной для смертных обители. Ты ходишь вокруг нее, знаешь, что она здесь, но коснуться, тронуть рукой… Никак. Частица Бога доселе обитала в Иерусалиме. А Господь таинствен и непознаваем. Какое счастье, что можно хотя бы чувствовать Его близкое присутствие и знать, что Он видит тебя.

– In nomine Tuo[24], – едва слышно прошептал человек в белом, и все-таки сошел с седла. Ему претило ехать на коне по камням, где оставались Его следы.

– Что ты сказал, почтенный? – обернулся проводник, однако ответа не получил. Бородач только пожал плечами и повел гостя дальше, по узким пустынным улицам, к башне Давида.

«Он ходил здесь, – думал приезжий, жадно рассматривая все, что могло различить непривычное к ночи человеческое зрение, – может быть, стоял на этом выступе, а здесь говорил о бесплодной смоковнице… тут разговаривал с фарисеями… Господи, вот и я иду по этим улицам ради славы Твоей…»

Двух прохожих, второй из которых вел на поводу высокорослого аргамака, стража не останавливала, будто знала их в лицо. Бородатый араб двигался уверенно, проходя через город к остаткам стен Езекии, мимо храма Гроба Господня, над которым горел различимый даже в безлунной темноте крест – султан позволил оставить этот символ только над главной святыней христиан, с прочих церквей кресты сняли – мимо водоемов, к Древним вратам и далее к крепости Антония.

Тяжелая, массивная Давидова башня плыла над спящим городом. Безмолвный и хмурый страж, взиравший с высоты на скопище домов и домиков, храмов, мечетей, на мутные озерца и черные масличные садики. Сейчас было не рассмотреть, однако на длинной пике, украшавшей вершину древнего сооружения, болтался шафранный стяг – знамя султана. Новый повелитель Святой Земли находился в своей столице.

Конь приезжего недовольно фыркнул, когда учуял чужой запах и чьи-то руки перехватили узду – слуги появились быстро и бесшумно, не говоря и слова приняли на попечение аргамака и отворили калитку, ведущую в глубины башни.

– Наверх, – коротко распоряжался проводник, следуя перед ночным гостем. Крутые ступеньки широкой спиралью уводили в прорежаемую редкими факелами полутьму. – Осторожнее, почтенный…

Казалось, что башня Давида совсем не охраняется, и это выглядело странно. Ее нынешний владелец имел все основания бояться за свою жизнь – сектанты-исмаилиты не раз покушались на султана, подсылая самых лучших наемных убийц; многие, весьма многие, как христиане, так и единоверцы, имели повод ненавидеть человека, вот уже двадцать лет одним своим именем приводившего в дрожь и ярость бесчисленных недругов. И вдруг – такая неосторожность… Хотя охрана тем лучше, чем незаметнее. В стенах и на лестнице могут таиться самые замысловатые ловушки, и любой чужак, явившийся без приглашения, упадет со стрелой в горле или метательным дротиком под ребром.

– Сюда. – Чернобородый ввел путешественника в небольшую залу, располагавшуюся на третьем этаже, и, поклонившись, исчез за дверью, тщательно затворив створку. Гость, однако, почувствовал, что доверенное лицо хозяина осталось на лестнице и неусыпно бдит. Оружие, кстати, не забрали – а это высший знак милости и доверия.

Зальчик, или скорее большая комната со сводчатым каменным потолком, убран не особо роскошно. Восточные излишества, столь поражающие глаз в Багдаде или Дамаске, тут не приветствовались – хозяин являлся более воином, чем привыкшим к золотому сверканию богатых покоев владыкой. Непременные ковры, подушки, у стен стоит вполне европейская мебель, оставшаяся от прежних владельцев: изящный столик и два складных кипарисовых табурета без спинок. Светло – тяжелые медные шандалы уставлены бездымными свечам. На стенах, в бронзовых кольцах, масляные лампы. Уютно.

Приезжий щелкнул застежкой, удерживающей закрывающую нижнюю часть лица полу синего шарфа. Теперь гостя можно было хорошо рассмотреть. Не молод, однако и не стар. Четвертое десятилетие – лучший возраст для мужчины, расцвет сил. Черты лица безусловно европейские, бороду не носит, предпочитая обходиться темной щеточкой ухоженных усов. Глаза серовато-зеленые и внимательные. К такому лицу менее всего подходит сарацинский наряд, скорее, плащ с крестом Тампля или украшенное византийской золотой нитью блио.

– Салям.

Гость обернулся на звук голоса. Хозяин башни Давида появился незаметно, без всякой причитающейся сану пышности и помпы, словно возник из воздуха.

– Ровным ли был твой путь?

– Благодарю, – человек в белом поклонился на европейский манер, приложив правую руку к сердцу. Говорили по-арабски. – Здоров ли ты, господин?

– Я не твой господин, – усмехнулся хозяин. – И, наверное, никогда им не буду. Что ж, сначала я предпочту угостить своего гостя. Садись, отведай риса и ягнятины.

Парчовый халат издал едва слышный шелест, когда араб, не соблюдая восточный обычай, уселся не на подушки, а на табурет перед столиком, где под серебряной крышкой стояло блюдо с едой. Гость по привычке именовал незамысловатое угощение «кашей с мясом». Кушали руками, запивая приторно-сладкой водой. Хозяин разделил с уставшим и голодным гостем трапезу – еще один хороший знак.

Араб в красивом зеленовато-синем халате совсем недавно пересек пятидесятилетний рубеж, но стариком отнюдь не выглядел. Благородная седина лишь отчасти тронула его короткую черную бородку, несколько глубоких морщин пересекали широкий лоб с выраженными надбровьями.

С возрастом человек погрузнел, однако вовсе не казался толстым или обрюзгшим – его широкая стать еще вполне годилась и для сабельного боя, и для ублажения чернооких девиц из сераля. Глубоко посаженные круглые глаза, казалось, принадлежали не владыке, к чьим словам прислушивался весь Восток, да и Запад тоже, а скромному поэту или мелкому чиновнику двора халифа: не замечалось в них ничего величественного или грозного. Таков был султан Египта, а ныне и иерусалимский эмир, Салах-ад-Дин. С недавнего времени – самая заметная фигура исламского мира.

– Какой дорогой ты приехал? – поинтересовался султан у гостя и вдруг, наклонившись, поднял стоявший на полу у ножек стола кувшин, заметив: – Это вино. Вы, франки, без него никак не можете обойтись. Пришлось запасти… Кажется, один из древних мудрецов Иудеи, сказал, будто вино может совратить даже праведника?

– Справедливо: об этом говорится в книге Екклезиаста… Твое внимание ко мне, владыка, не имеет пределов. – Приезжий принял сосуд не без удовольствия. Теплая вода с медом вызывала у него легкое отвращение. – Понимаю, отчего ваш пророк запретил мусульманам употреблять сок виноградной лозы. Беспокоился, что в мире не останется праведных… Дорога?.. Тяжело и долго, как ни жаль в этом признаваться. Сначала в Константинополь, затем морем до Аскалона и конным путем – сюда.

– Ты мог бы довериться близким людям, а не заниматься всеми делами самостоятельно, – справедливо предположил Салах-ад-Дин. – Неужто у франкского эмира не найдется друзей, способных поддержать его в трудный час?

– Есть, конечно… Однако не мне говорить о том, что наш общий замысел не стоит доверять вообще никому, кроме Господа Бога.

Султан скрыл в бороде незаметную улыбку. Здесь гость абсолютно прав, ибо если их замыслы каким-либо образом станут известны, проще будет броситься на свой клинок, не дожидаясь, когда тебя побьют камнями. Двое людей, находившихся в башне Давида, знали, чем рисковали и какой невероятный куш был поставлен на кон.

– Иса не Бог, Иса – пророк, – добродушно поддразнил Салах-ад-Дин гостя.

Тот не клюнул, явно не желая заводить бесполезный спор.

– Прости, но я думаю по-другому, – вежливо ответил путешественник, слегка поморщившись. – Пусть разговоры о божественных сущностях ведут ваши ученые муллы и священники из Рима, когда на этой земле установится прочный мир и любой мусульманский дервиш сможет начать богословскую беседу с монахами святого Бенедикта.

– Ты веришь, что так будет? – Султан неожиданно резко подался вперед, в его темных глазах загорелся подозрительный огонек. – Мы уже три года трудимся, бесполезно сражаемся, отбираем друг у друга крепости, льем реки крови мусульман и христиан, чего-то ждем!.. И я не вижу никаких результатов!

– Иерусалим – твой, – парировал гость. – Ты принял его у нас бескровно, сдержав слово. Да, прошло почти три года. Мы все устали ждать, терпеть тупость и бездарность правителей Багдада и Рима, упрямство своих подданных, не желающих замечать очевидное, интриги проклятого кесаря ромеев, – тут европеец погрозил в воздухе кулаком невидимому врагу. – Но ничего, Андроник своего дождется! В Констанце все подготовлено, надо лишь ждать сигнала из Италии и подхода армии германского короля Фридриха. Тогда этот колосс на глиняных ногах рухнет и…

– И ты обретешь свою мечту, – спокойно произнес Салах-ад-Дин. – Исполнена лишь треть задуманного. Ты прав – я стал повелителем Иерусалима и выполнил обещанное. Последователи вашей религии, приходя сюда без оружия, могут молиться пророку Исе. Я не тронул ваши храмы, приказал гвардии охранять паломников. Делаю все, чтобы завоевать доверие твоих соплеменников. Но если ты станешь тянуть – все рухнет. Багдадский халиф начинает подозревать меня в сношениях с неверными и требует вновь объявить джихад. Короли франков медлят, а встреча им подготовлена. Когда они выступят?

– Уже, – вздохнул приезжий. – Филипп и Ричард отправились морем из Марселя, но у короля Англии, как всегда, нет денег. Нам же требуется, чтобы они пришли в Палестину как можно скорее и увязли в сражениях с твоим войском…

– Кажется, – грустно рассмеялся султан, – я первый в истории мусульманин, которых хочет начала новой войны с крестоносцами… Хоть ты и говоришь, будто веришь в Бога, но мне иногда кажется, что придумать такой заговор тебя надоумил иблис. Очень уж хитроумно. Твои соотечественники тебя проклянут.

– Или провозгласят святым, – фыркнул человек в белом. – Забавно будет звучать: святой преподобный Конрад Монферратский, в землях Палестины просиявший.

– В исламе нет святых, – заметил султан, – любой истинный праведник свят, так учит Пророк. И мусульмане не обожествляют своих добродетельных мужей.

– Камень в мою сторону? – назвавший свое имя гость, оказавшийся повелителем Тира маркграфом Конрадом ди Монферрато, поднял брови. – Вы считаете нас язычниками оттого, что мы поклоняемся святым? Умерь свой гнев, я не хочу входить в их сонм. Я только служу своему народу и своему Богу. А Он решит, наказать меня или возвысить.

– Шесть престолов… Шесть венцов, – покачал головой Салах-ад-Дин. – Шесть тронов лежат на столе игроков в зернь… И кости у нас в руках. Остается выбросить должное число. Ты не святой, Коррадо – ты дьявол, дэв, хитроумный иблис. Таких крупных ставок этот мир еще не видывал.

– Разве тебе не хочется взойти на один из помянутых тронов? – притворно удивился тирский маркграф. – «Халиф Багдада Салах-ад-Дин» звучит ничуть не хуже, чем «король Конрад».

– Это – день завтрашний. Поговорим лучше о дне сегодняшнем. Рено уехал за море?

– Да, он должен был доставить мое послание будущей королевской семье Франции. Я жду его возвращения через луну или полторы. Как только король Филипп высадится в Палестине, ты отрежешь его от моря и связей с родиной, а в Париже откроется новый век… Точнее, все вернется на круги своя. Если недотепа Ричард погибнет, бразды правления в Англии примет твоя старая знакомая и поддержит французов…

– Элинор… – мечтательно улыбнулся султан, – я видел ее еще в ранней юности. Великая владычица.

– И наша верная союзница, – твердо сказал Конрад. – Элеонора Пуату прекрасно понимает, насколько ее страну разоряют бесконечные войны в Палестине, эти тщетные походы, где гибнет цвет дворянства – будущее королевства. Королева согласилась пожертвовать любимым сыном ради блага государства. Рено де Шатильон обязан с ней встретиться и уговориться о дальнейшем. Прежде всего – о делах Рима.

– Ваш нынешний первосвященник, как я знаю, стар и болен, – проговорил Салах-ад-Дин. – Кто его заменит, когда… Когда это начнется?

– Человек Элеоноры, – быстро ответил маркграф. – Умный, молодой епископ примет римский трон. Королева постарается, чтобы совет кардиналов выбрал именно его. Он отчасти посвящен в наши замыслы, а когда все свершится – отступать будет поздно. Ему придется короновать нового повелителя Франции и согласиться с миром, который подпишем ты и я. А потом…

– …Вернется золотой век, – насмешливо проворчал султан. – Теперь расскажи другое. Что с будет с венцом ромейских кесарей?.. Повелители Константинополя не подчиняются первосвященнику из Рима. И убедить их принять наши условия будет трудно.

Конрад Монферратский нехорошо заулыбался.

– Одного из претендентов можно убрать руками доселе бесполезного Ричарда. Я думал об этом. Других уничтожит, себе на погибель, сам Андроник. В империи могут править и женщины, поэтому тиару басилевсов примет законная владычица, теперешняя супруга кесаря. С Анной Комниной я как-нибудь договорюсь… Главное, чтобы старый пройдоха Рено не подвел нас в Италии…

Беседа затянулась почти до утра, однако султан Салах-ад-Дин и его знакомец не собирались идти отдыхать. Слишком многое требовалось обсудить и решить. Прав был вождь сарацин – на игральном столе лежали не только шесть корон, но и их собственные жизни. Если опутавший всю Европу, Византию и значительную часть Азии невиданный заговор сорвется, быстрая смерть обоих предводителей окажется самым легким и простым выходом.

Муэдзины на минаретах мечети Омара уже начали созывать правоверных на первую молитву, небо над Вечным городом порозовело, бросив огнистые отблески на камни стен. Никто в этой Вселенной, кроме десятка посвященных, не предполагал, что грядущий рассвет принесет начало новой эпохи.

Если, конечно, ничего непредвиденного не произойдет в самый последний миг, когда арабская сабля и европейский меч будут готовы нанести сокрушительный удар по прошлому.

Глава седьмая

Риск – дело благородных?

Неподалеку от переправы через реку Эндр, Аквитания,

16–17 сентября 1189 года, ночь и утро

В полной тишине незнакомка преодолела два десятка шагов, разделявших ее и безмолвного призрака, гибко нагнулась, поднимая из травы уроненный ее защитником меч, и остановилась напротив высокой фигуры, казавшейся сейчас черной прорехой в лесном сумраке. Поляну освещали только скупые лунные лучи да зеленоватое мерцание клинка в руке зловещего существа, однако Гай не сомневался, что перед ними не кто иной, как мистрисс Изабелла. И, кажется, она всерьез намеревалась бросить вызов неведомому призрачному созданию.

Меч оказался для нее слишком тяжелым, потому девушка взяла его обеими руками. Качнулась взад-вперед на носках, примериваясь, и замерла, внимательно следя за своим противником.

– Она начинает мне нравиться, – вполголоса заметил Мак-Лауд. – Пусть склочница, зато может постоять за себя.

Неведомое существо, облаченное в поблескивающий доспех, наконец заметило нового противника и с тяжеловесной грацией сделало выпад, рассчитывая первым же ударом проткнуть назойливого смертного. У девушки в жизни не хватило бы сил отбить направленный сверху вниз удар, зато она сумела ловко подставить свой меч и отвести летящий на нее клинок в сторону. Воспользовавшись мгновенным замешательством противника, не слишком изящно прыгнула вперед и рубанула наискосок, целя в место соединения частей доспеха. Над поляной раздался чистый высокий звон – похоже, мистрисс Изабелле удалось если не ранить, то хотя бы зацепить врага.

В следующее мгновение она еле увернулась от обрушившейся на нее зеленоватой молнии и отбежала в сторону, на вытоптанную в ходе предыдущей схватки проплешину. Существо последовало за ней, наотмашь пластая воздух своей стальной змеей, явно пытаясь запугать девушку и лишить даже малейшей возможности атаковать. Та попятилась, бросая растерянные взгляды по сторонам в поисках путей к бегству и наверняка запоздало сожалея, что ввязалась в несвойственное слабому полу дело. – Приготовились. – Гай собрал поводья в левую руку и тряхнул правой кистью, проверяя, хорошо ли лежит в ладони шероховатая рукоять меча, обтянутая жесткими полосками выделанной телячьей шкуры. – Пусть только отвернется…

Мистрисс Изабелла еще дважды сумела отразить удары, грозившие развалить ее напополам, но нападать сама больше не решалась, шаг за шагом отступая к темной стене леса. Возможно, она надеялась, что создание со светящимся клинком не станет преследовать ее среди деревьев.

Запутавшаяся в подлеске лошадь жалобно заржала, зовя на помощь, и девушка, забывшись, оглянулась на крик попавшего в беду животного. За что немедленно поплатилась – зеленоватое мерцание устремилось вверх от земли, лязгнуло по клинку в руках человека и увлекло полосу кованого железа вслед за собой. Оставшаяся безоружной женщина с недоверием уставилась на свои опустевшие ладони и сделала несколько мелких шажков назад, путаясь в травяных зарослях.

Дальнейшие события произошли почти одновременно, и Гаю показалось, что он видит их во сне, настолько отчетливо выделялось каждое действие. На самом деле все происходящее заняло не более пяти-шести ударов сердца, и позже никто не смог в точности вспомнить, что делал в эти жуткие растянувшиеся мгновения.

Франческо отчаянно взвыл, его лошадь захрапела и в испуге присела на задние ноги.

Существо занесло меч, искрившийся всеми переливами зеленого и изжелта-белого.

Девушка вскинула руки и пронзительно выкрикнула несколько странно прозвучавших слов.

Гай Гисборн вонзил шпоры в бока своего скакуна, посылая того вперед, и тут же рядом с ним пролетело нечто яростно визжащее и оскаленное.

Визжал, разумеется, Билах. Злобный серый жеребец наконец-то получил возможность проявить себя во всей красе и рванулся с места нелепыми огромными прыжками, больше подходившими зайцу, нежели лошади. Гай видел, как взлетают и опускаются тяжелые, подбитые шипастым железом копыта, ломая толстые стебли кипрея и выбивая в земле глубокие ямки. Еще он успел заметить размытый отблеск тусклого лунного света на лезвии поднимающейся вверх клейморы, и шестым или седьмым чувством понял, что от готовящегося удара не защитит никакая броня и никакие чары.

Призрак не шевелился, громоздясь жутковатым поблескивающим изваянием, и его изготовленный к последнему выпаду меч завис в воздухе языком холодного мертвого огня. Мистрисс Изабелла продолжала монотонно произносить фразу за фразой на смутно знакомом Гаю языке, и эти звуки крепче любых цепей удерживали невиданное в мире людей создание на месте. В какой-то миг ее голос дрогнул – она заметила несущегося галопом через вырубку всадника – но чтение не прервалось.

Раздался короткий сухой треск, как будто клинок Мак-Лауда врезался не в металл доспехов и не в живую плоть, а с маху разрубил прогнившее дерево. Будь на месте призрака человек, он бы точно лишился головы, существо же неуверенно качнулось и плоско, не сгибаясь, обрушилось вперед, гулко стукнувшись о землю. Светящийся меч ослепительно полыхнул болезненно-желтым светом и погас, однако по краям доспехов по-прежнему горело тусклое голубоватое пламя.

Время дрогнуло, сбросило оцепенение и с привычной быстротой помчалось дальше, от понятного прошлого к загадочному будущему, минуя тревожное настоящее.

Кажущийся в темноте голубоватым конь перескочил через тело поверженного противника и понесся дальше, не слушая резкого окрика хозяина.

Разогнавшегося скакуна не остановила бы и каменная стена. Тонкая фигурка шарахнулась в сторону, уходя с пути мчащегося животного, но оказалась недостаточно проворной. Билах задел ее плечом, девушка отлетела назад и неуклюже шлепнулась в траву. Гай, внезапно осознавший, что его собственная лошадь тяжеловатой рысью несется через поляну неведомо куда, рывком натянул поводья, останавливая коня и разворачивая к просвету дороги. Оттуда доносились тревожные призывы и хруст растений, ломающихся под ногами идущего напролом человека. Франческо пришел в себя и отправился разыскивать упавшую Изабеллу.

Он нашел ее быстрее, чем занявшийся тем же сэр Гисборн – девушка успела самостоятельно сесть и ошеломленно трясла головой. Ноттингамец услышал ее неуверенный голос, спрашивавший, что случилось, и торопливую речь Франческо, опять заговорившего на родном языке. Гай направился к ним, собираясь узнать, как обстоят дела, но тут уже поднявшаяся на ноги и озиравшаяся по сторонам мистрисс Изабелла обмякла, свалившись на руки своему приятелю.

– Обморок? – понимающе спросил сэр Гисборн, подъезжая ближе.

– Si… Да, – растерянно ответили из темноты.

Отправляясь в путь, предусмотрительный Гай захватил с собой толстый войлочный плащ, сейчас скатанный и притороченный позади седла. Дернув за ремни, он подхватил начавший падать сверток и бросил в сторону голоса Франческо:

– Лови, завернешь ее. До деревни все равно не доберемся, так что придется разбить лагерь прямо в лесу. Сможешь поднять свою приятельницу? Тогда я довезу ее до опушки.

– Grazie tante… большое спасибо, – пропыхтел Франческо. – Я сейчас…

Общими усилиями потерявшую сознание Изабеллу удалось взгромоздить на спину равнодушно отнесшегося к этому солового коня, и Гай шагом поехал в сторону темного древесного строя, придерживая все время норовящую соскользнуть вниз женщину. Франческо пошел рядом, ухватившись за стремя и спотыкаясь о невидимые в темноте травяные кочки.

Месяц прятался за верхушками деревьев, и завершение вырубки определилось только по более глухому стуку копыт, теперь ударявших по дерну и слою опавших листьев. Шагов через десять конь остановился, и доверявший чутью животных сэр Гисборн спрыгнул на землю, передав закутанную в плащ девушку своему спутнику. Кажется, они вышли на небольшую поляну, но рассмотреть поточнее Гай не мог. Вдобавок его беспокоило затянувшееся отсутствие Мак-Лауда, и он несколько раз пронзительно свистнул, указывая свое местонахождение. С вырубки долетел ответный свист, сопровождаемый частым топотом, звоном упряжи и треском ломающихся веток – Дугал собрал всех потерявшихся и брошенных лошадей и теперь гнал получившийся табунок через лес.

Рядом ожесточенно зачиркали кремнем, высекая крохотные оранжевые искорки. Пару раз Франческо, промахнувшись, угодил себе по пальцам и сдержанно зашипел. Наконец, ему удалось поджечь заранее приготовленный кусочек трута, запалить от него сухую ветку и осветить крохотную часть окрестного пространства.

Никто доселе не проронил ни слова, но все с небывалой поспешностью бросились обустраивать лагерь, словно надеясь, что обычный ритуал знакомых с детства обязанностей и дел поможет забыть то, чему они стали свидетелями. Франческо, убедившись, что обморок девушки перешел в неглубокий сон, занялся будущим кострищем, торопливо выдирая траву и складывая круг из подвернувшихся камней. Мак-Лауд ушел к лошадям – краем уха Гай слышал его шаги, звяканье расстегиваемой сбруи и облегченное фырканье освобожденных от поклажи животных. На долю Гая выпал сначала сбор валяющегося в округе хвороста, затем рысканье в поисках упавших и достаточно сухих деревьев, годных на топливо.

«Интересно, чей лес – владение короны, общинный или здешнего барона? – мимоходом подумал он, оступаясь и проваливаясь в яму между корней, неглубокую, зато полную дождевой воды. – Когда приедем в деревню, надо будет выяснить и заплатить за ущерб».

Потрескивающий костер начал разгораться, становясь все ярче и распространяя вокруг долгожданное тепло. Гай порылся в набросанных горой переметных сумах и вьюках – своих и компаньона – разыскивая пару небольших медных котелков и купленные в Туре припасы. Следовало побыстрее приготовить что-нибудь горячее, иначе они все скоро начнут щелкать зубами, причем не столько от холода, сколько от возвращающегося страха перед увиденным и пережитым. Когда очнется девушка, наверняка добавятся слезы в три ручья… Кстати, о ручьях. Где бы раздобыть воды? Бродя по лесу, Гай слышал отдаленный плеск, но не мог точно указать, откуда доносится журчание.

Брякнувшими котелками тут же завладел Франческо, без единого слова уйдя в темноту. Судя по всему, он хорошо знал эти места, потому что вскоре вернулся, повесил наполненные сосуды над огнем и присел рядом на корточки, съежившись и крепко обхватив колени руками. Откуда-то возник Мак-Лауд, сложил подальше от огня тяжелые седла и какие-то увесистые мешки, вытащил из кучи хвороста ветку подлиннее и посмолистее и сунул ее в пламя. Уцелевшие листья затрещали, сворачиваясь в черные обугленные комочки. Вскоре буковый сук превратился в маленький ненадежный факел, разбрасывающий дождь искр и грозящий в любой миг погаснуть.

– Ты куда собрался? – через силу поинтересовался Гай. Больше всего ему хотелось присесть и постараться на краткое время позабыть обо всем случившемся, а лучше всего – вздремнуть.

– Глянуть, кого я прикончил, – кратко ответил шотландец, поворачивая ветку в огне, чтобы разгорелась получше.

– Посмотришь утром, никуда он не денется.

– Кто знает… – С этой загадочной фразой Мак-Лауд поднял свой факел и канул в плывущую мимо прохладную сентябрьскую ночь.

Франческо поднял голову и, слегка запинаясь, проговорил:

– Ваш друг, мессир, бесстрашный человек. Я бы ни за что не решился…

– Скорее, безрассудный, – с досадой бросил сэр Гисборн, поднимаясь. – Вечно лезет, куда не просят… Будь добр, пригляди за костром, я сейчас вернусь.

* * *

Пробираясь через лес к краю вырубки, Гай честно пересчитал все коряги и промоины и всерьез заподозрил, что самодельный факел не многим помог Мак-Лауду. Мелькающий бело-оранжевый язычок, скорее, послужил неплохим ориентиром для него самого, указывая дорогу среди молчаливых буковых деревьев. Мысленно сэр Гисборн отругал себя за излишнее любопытство: если Дугалу приспичило посреди ночи иди таращиться на покойника (который, вдобавок, наверняка не относится к роду людскому!), то эта выходка целиком и полностью на совести шотландца. Он, Гай, мог с спокойной душой остаться возле радостно пляшущего костра и немного отдохнуть от всех странностей последних суток.

Ветка-факел почти догорела, так что своего компаньона Гай отыскал не по источнику света, а по голосу. Дугал тихо, но на редкость изощренно проклинал весь мир, замерев посреди поляны и освещая гаснущим факелом нечто, валяющееся у него под ногами.

– Нашел что-нибудь? – мрачно осведомился сэр Гисборн, подойдя… и едва успел шарахнуться назад от полоснувшего воздух короткого клинка, замершего на расстоянии пальца от его живота.

– Никогда больше так не делай, – буркнул сумасшедший кельт, убирая нож. – Ненавижу, когда ко мне подкрадываются.

– Я не подкрадывался, – после столь негостеприимного приема Гаю сразу расхотелось спать и в очередной раз вспомнилось пока еще не выполненное обещание доказать Мак-Лауду, что не только он один в Англии умеет владеть мечом. Однако, взглянув на шотландца попристальнее, Гисборн насторожился: – Что-то случилось?

– Сам полюбуйся. – Дугал раздраженно ткнул чадящей веткой в застрявший между высокими стеблями кипрея округлый шлем, украшенный, как выяснилось при близком осмотре, коваными накладками в виде полуразвернутых крыльев летучей мыши. Там, где пламя слегка прикоснулось к тускло поблескивающему металлу, он стремительно покрылся расплывающимися темными пятнами, похожими на плесень. Нижняя часть шлема, почернев, начала крошиться и невесомыми кусочками серого пепла осыпаться в траву. – Шагах в двух валяется остальное, и с ним происходит то же самое! Влип я из-за вас в дерьмо по самые уши! Как знал – не надо никуда ехать!

– Погоди, погоди, – остановил разошедшегося компаньона Гай, зачарованно уставясь на пожираемый ржавчиной и на глазах рассыпающийся шлем неведомого существа. – Объясни толком, во что ты влип и при чем здесь мы? И где… куда подевалось тело этой твари? Она что, сняла доспехи и удрала, пока мы тут возились?

– Это слуа, – сказал, как выплюнул, Мак-Лауд. – Нет у них тела и никогда не было. Проклятье, что теперь делать… Ведь привяжется и не отстанет.

Гай, уже открывший рот, чтобы спросить, кто такие или что такое «слуа», вдруг передумал и нахмурился. Ему доводилось слышать это коротенькое словечко раньше, еще в маноре Локсли, отцовском владении.

Оно всегда произносилось одинаково, вне зависимости от происхождения и характера рассказчика – с оглядкой, торопливо сотворенным знаком креста и плохо скрываемым страхом. Пропавший скот, находящийся потом растерзанным на кусочки, причем расправа совершалась отнюдь не звериными клыками; исчезнувшие люди, в основном молодежь – как вилланы, так и люди благородного сословия; болезни, которые не брался лечить никто из лекарей; безжалостный смех в темноте и призрачные всадники, летящие в грозовые ночи по небу – все это звалось слуа, войско неупокоенных душ, а может, духов древних богов, изгнанных из прежних владений и живущих ожиданием мести. Слуа ненавидели людей, не боялись ни имени Господа, ни молитв, ни святой воды, разве что недолюбливали холодное железо и горящий огонь.

Вспомнив все это, Гай неожиданно задал себе вопрос: каким образом подобное существо могло очутиться посредине Аквитании? Конечно, для призраков расстояния не имеют особого значения, и все же, как ему казалось, духам не разрешалось покидать место, которое некогда им принадлежало. Слуа обитают (если это можно так выразиться) только в Британии, здешними краями владеют иные создания. Следовательно, ни один из них не может ступить на землю континента, иначе все законы Бога, природы и магических существ отменяются! Может, Дугал ошибся, назвав сгинувшую тварь этим словом?

– Это не может быть слуа, – убежденно заявил Гай. – Мы во Франции.

– Значит, здесь их кличут по-другому, – отрезал Дугал. – Для меня эта дрянь все равно останется слуа. Что я, первый раз их вижу? Этот, – он зло пнул останки шлема, успевшего почти полностью развалиться, – сегодня ночью больше не вернется. Но может нагрянуть завтра, целехонький, причем не один, а с приятелями. Дернуло же меня… Какая разница, как он сюда попал?! Значит, нашелся умник, способный либо заплатить этим ходячим покойникам их ценой, либо приказать…

Мак-Лауд не договорил, оборвав сам себя и уставившись на попутчика. – Что же получается, люди добрые? – после долгого молчания вопросил он, обращаясь непонятно к кому. – Кто-то настолько невзлюбил обычнейший торговый обоз, что решился вызвать слуа, расплатиться по их цене и натравить? Теперь понятно, отчего на болоте не осталось ни одной живой души. Люди, как увидели такую тварь, бросились бежать без оглядки, а лошадям податься некуда, вот они и перемерли.

– Чем им платят? – вырвалось у Гисборна. – Людскими жизнями, как я понял?

– Конечно, не золотом, – хмыкнул Дугал. – Хотел бы я узнать, какая сволочь так развлекается и побеседовать с ней с глазу на глаз… Что-то мне не доводилось слышать, чтобы слуа по доброй воле шли в услужение к кому-то из людей.

– А если не людей? – растерянно спросил Гай. – Если… – Он выразительно ткнул пальцем в землю, не решаясь высказать свою догадку вслух. – Тогда нам всем конец, – обнадежил компаньона Мак-Лауд. – Завтра ночью вокруг будет скакать десяток вот таких красавцев, и за твою жизнь никто не даст и ломаного пенни. Наши старики раньше помнили слова, которыми можно заставить всяких ночных тварей убраться, но вот беда – я этих слов не знаю. Отличное начало похода, тебе не кажется?

– Лучше не бывает, – огрызнулся сэр Гисборн и ядовито добавил: – Если выживешь, сложишь самую захватывающую из твоих баек.

– Да, рассказ выйдет похлеще, чем история о том, как я на День Всех Святых отправился поискать вход в подземелья под холмами, – неожиданно покладисто согласился Дугал.

– И как, нашел? – поневоле заинтересовался Гай, который уже не раз слышал повести о Полых Холмах и обитающих в них странных созданиях. – Вообще-то в тот вечер я был пьян в стельку, заблудился в крае, который знал с детства, и утром всем остальным пришлось разыскивать меня, – безмятежно признался Мак-Лауд. – По-моему, вполне справедливый исход.

– Дикарь, – буркнул Гай. – Все вы в своем Хайленде варвары и неисправимые язычники. Послушай, может, для начала стоить расспросить этого мальчишку-итальянца – кто все-таки на них напал? Ведь некоторые из торговцев пали от самых обычнейших стрел, без всякого колдовства.

– Первая здравая мысль за сегодняшнюю безумную ночку, – вздохнул Дугал. – Кстати, я тут нашел прелюбопытную вещь. Хочешь глянуть?

Он поднял догорающую ветку повыше, вытащил из-за пояса какой-то предмет длиной в полторы ладони и протянул Гаю. Находка имела некоторое сходство с обычной рукоятью меча – такой же формы, так же обернута кожаными полосками, так же расходятся в стороны отшлифованные полосы кованой гарды и пара дополнительных креплений в виде то ли ветвей, то ли змеиных тел, усиливающих целостность лезвия. Отшлифованное яблоко-навершие украшено россыпью маленьких, тускло поблескивающих черных камней. Непонятный предмет вдобавок напоминал огромный причудливый ключ, что Гай, повертев вещицу в руках и удивившись ее тяжести, высказал вслух.

– Похоже, – согласился Мак-Лауд, отбирая свое приобретение и поднося ближе к колеблющемуся свету. – Вообще-то она от меча покойного слуа. Лезвие уже успело истлеть, а эта штуковина осталась, и огонь ей не вредит. Ключ, говоришь? Какую же дверь открывают этим ключом?

Ветка вспыхнула в последний раз и погасла, изойдя сизоватым вонючим дымом. Валявшийся на земле удивительный шлем стал горсткой праха. Среди темного массива стволов мелькало пламя разгоревшегося костра – живое и манящее к себе. Дугал подбросил свою находку в руке и решительно сунул в болтавшийся на поясе кожаный кошель, заявив:

– Все-таки трофей. Вдруг попадется скважина, для которой этот ключик будет впору?

– Не уверен, что за такими дверями тебя ждет что-нибудь хорошее, – проворчал себе под нос Гай. Ему опять вспомнилось предостережение незнакомца из таверны в Туре, но теперь он совершенно не мог представить, как к нему относиться и что думать. Их появление здесь спасло жизни Франческо и девушки, но не помогло незнакомцу, пытавшемуся противостоять слуа. Обоз все равно разгромлен и, даже если кто-то уцелел, вряд ли они продолжат путь дальше. Скорее всего, вернутся в Тур и обратятся за помощью к своим тамошним сородичам и компаньонам. Чего добивался господин в малиновом берете – чтобы двое английских рыцарей никогда не узнали об этом нападении или чтобы не помешали слуа завершить свое дело? Кто должен был погибнуть, но остался жив? Или все обстоит совсем не так?

Гай признался, что окончательно запутался в рассуждениях и что логические построения – не его стихия. Он, как утверждали его более образованные друзья из окружения принца Джона, весьма успешно справляется с возложенными на него поручениями, но решительно неспособен построить цепочку последовательностей от одного явления или события до другого. Поэтому все, что ему остается в этом внезапно вставшем на дыбы мире – помнить о своем долге и стараться не наделать ошибок больше, чем необходимо.

«Кстати, надо будет завтра с утра разыскать тело человека, которого убила эта тварь, и отвезти в деревню. Еще нужно заглянуть в низину – вдруг кто-нибудь из выживших торговцев вернулся? Да, и что нам теперь делать с этим парнем и его подружкой? Наверное, они решат добраться до Тура, где безопасно и у них наверняка отыщутся знакомые, способные оказать покровительство и позаботиться об этой парочке. Не забыть обязательно поподробнее расспросить Дугала об этих самых слуа – пускай языческое верование, но я хочу знать, с чем мы столкнулись и насколько оно опасно. И непременно уговорю его выкинуть дрянь, что он подобрал – не нравится она мне…»

* * *

Франческо по-прежнему сидел, нахохлившись, возле весело пляшущего костра, иногда подбрасывая в гудящее пламя новую порцию хвороста и поленьев. Вода в обоих котелках собиралась закипать, на черной поверхности лопались всплывающие со дна белые пузыри. Услышав приближающиеся шаги и сопровождающий их хруст веток под ногами, молодой итальянец поднял голову, и Гай с некоторым удовлетворением заметил, что спасенный ими мальчишка уже не выглядит перепуганным и замученным. Он даже попытался выдавить из себя улыбку – несколько жалкую, но искреннюю. В следующий миг блестящие глаза потемнели, остановились на фигуре Мак-Лауда, и звенящий от волнения голосок произнес:

– Мессир, прошу прощения, но вы принесли с собой вещь, принадлежавшую этому… этому существу, orculli. Лучше ее выбросить. Владение ей не доставит вам никакой пользы, но может навлечь grande… большие неприятности. Да-а, крупные неприятности…

– Откуда ты знаешь? – ошарашенно спросил Мак-Лауд. – Подсматривал?

– Просто знаю. – Франческо растерянно развел руками. – У меня иногда бывают такие… как по вашему? Предчувствия.

– Гм, – громко сказал Гай.

Мальчишка сразу притих, сжался и сделал попытку потихоньку отползти за край отбрасываемого костром круга света.

– Кто ты вообще такой, человече?

– Ой! – Парень торопливо вскочил, одновременно сделав безнадежную попытку отряхнуть свою некогда красивую куртку от налипшей грязи. – Простите… Честное слово, обычно я веду себя гораздо лучше и не забываю об этикете. – Он наклонил голову и представился: – Джованни Франческо Бернардоне, к вашим услугам – с этого мгновения и до конца моего бренного существования. Рожден в Ассизи, Умбрийская провинция, от главы цеха суконщиков Пьетро и его весьма добродетельной супруги Лючии. В мире ничем особым себя не прославил, разве что невольно довел почтеннейшего родителя до белого каления и был при первом подходящем случае изгнан из дому с наказом не возвращаться, пока не поумнею.

– В таком случае, боюсь, твоим родителям не придется узреть любимого сыночка еще лет так с десяток, – фыркнул Мак-Лауд. – Что ж ты натворил?

Франческо заложил руки за спину и нарочито гнусавым голосом, явно передразнивая кого-то, с готовностью перечислил:

– Недостойное поведение в общественном месте, оказание сопротивления служителям закона, попытка бегства, а также проявленное неуважение к представителям городского суда и представителям церковного inquisitio[25]… И что-то там еще. В общем, за пустяковое выяснение отношений и драку со стражниками – месяц тюрьмы и справедливое родительское негодование.

Мак-Лауд хмыкнул и, перешагнув через сложенные горкой седла, плюхнулся на уложенное возле костра бревно, вытянув к огню ноги в промокших сапогах.

– Я же говорил – в Италии они все такие, – сообщил он через плечо Гаю, недоумевающему, как стоит оценивать подобное представление. У вертлявого юнца, конечно, неплохо подвешен язык, но манеры и поведение – весьма предосудительные… – Что ж, знакомиться так знакомиться. Тот белобрысый, что стоит столбом и явно решает, не устроить ли тебе хорошую взбучку за чрезмерную болтливость – мессир Гай Гисборн, будущий крестоносец и освободитель Палестины от неверных. Меня люди всегда называют Дугалом Мак-Лаудом. Мы из Британии, только он – паршивый сейт-англичанин, а я – чистокровный шотландец. Когда-нибудь я его обязательно зарублю, так что не удивляйся.

– Дугал, прекрати, – не выдержал Гай. – Неужели не надоело корчить из себя человека худшего, чем ты есть?

– Вы едете в Палестину? – в широко расставленных глазах Франческо вспыхнуло такое неподдельное восхищение, что Гаю на миг стало совестно. – Правда? Ой, мессиры, если бы вы знали, как я вам завидую!

– И зря, кстати, – без малейшего уважения заметил Мак-Лауд. – Я вот тоже по собственной глупости потащился, теперь думаю – ради чего? Из-за сокровищ, которые мне наверняка не достанутся, славы, которая целиком и полностью выпадет королям или пары строчек в какой-нибудь задрипанной летописи, где все будет перепутано?

– Разве в таком деле, как спасение Иерусалима, имеет какое-нибудь значение земная слава? – сдержанно и очень серьезно осведомился Франческо. Дугал от неожиданности кашлянул и промычал нечто маловразумительное, не найдя, что ответить. Гай мысленно удивился: купеческий сынок, похоже, бредил теми же мечтами, что и добрая половина молодого дворянства Европы – заморские земли, Священный Град, сражения с неверными и подвиги во имя Господа…

Вода в котелках выбрала самый подходящий миг, чтобы закипеть и с шипением выплеснуться через край, заливая костер. Франческо заполошно взмахнул руками и бросился подкладывать сухие дрова, вполголоса честя себя за невнимательность.

Когда общими усилиями на стоянке навели порядок, а к запаху горящего дерева примешался аромат готовящейся нехитрой снеди, Мак-Лауд как бы невзначай осведомился:

– Говоришь, меня поджидают неприятности? И какие же?

Франческо растерянно покосился на шотландца. Он изрядно побаивался обоих своих спасителей, но еще не решил, кого больше. Дугал со встрепанной шевелюрой, необычной одеждой и огромным мечом, сейчас прислоненным к поваленному бревну, похоже, внушал больше страха, нежели его молчаливый и более сдержанный попутчик.

– Io non… Я не могу сказать, не знаю. Эта вещь… она забирает удачу.

– Правда, Дугал, вышвырнул бы свое сокровище куда подальше, – поддержал итальянца Гай, от тепла и наконец-то наступившего покоя впавший в благодушное настроение. – Зачем тебе эта штука?

– Чтоб была, – на физиономии Мак-Лауда появилось уже знакомое Гисборну выражение непоколебимого упрямства, из чего следовало – загадочной вещице суждено остаться на прежнем месте, в кошеле нынешнего владельца. – Одной неприятностью больше, одной меньше – какая разница? Слушай, Френсис, что с вами стряслось?

Бездумно крутивший в руках сухую ветку Франческо вздрогнул и с треском переломил ее пополам. Гай бросил на компаньона свирепый взгляд: неужели расспросы не могли потерпеть хотя бы до конца очень позднего ужина? Но Дугал принадлежал к людям, разумно считающим, что железо нужно ковать, пока оно не остыло.

– Расскажи, расскажи, полегчает, – продолжал настаивать Мак-Лауд. – Ваш хозяин что, с кем-то повздорил? Мы видели, как вы отправлялись из Тура, и у вас вроде все было в порядке. Перевозчик через Эндр тоже сказал, что вы спокойно проехали мимо него и покатили по дороге на полдень, к Тиссену.

– Они нас ждали, – еле слышно заговорил Франческо, не отрывая взгляда от багровых углей костра. – Рядом со спуском в низину. Около двух десятков человек, на хороших лошадях и с хорошим оружием. Похожи на чью-то дружину, только без гербов или иных знаков. Остановили фургоны и заговорили с мэтром Барди, сперва мирно. Я подобрался ближе, хотел узнать, о чем они толкуют. Они не собирались нас грабить, во всяком случае так заявил человек, который ими командовал.

– Тогда чего же они хотели? – перебил Мак-Лауд.

– Обыскать фургоны, – недоуменно ответил итальянец. – Главарь все время твердил, что Барди забрал нечто, ему не принадлежащее, и пытается увезти из страны. В какой-то миг разговор перешел в ссору, кто-то схватился за меч, а возницу первого фургона столкнули с козел. И тут появились они… Вернее, сначала стало очень холодно, а потом пришли они.

– Кто? – на редкость дружным хором спросили оба рыцаря. – Какие еще «они»?

– Тени, – невразумительно отозвался Франческо и съежился, точно оказался на морозе. Потом торопливо зачастил, не делая пауз между словами: – Живые тени. Я не видел, кто их отбрасывал. Они выползли из-под фургонов и стали гоняться за людьми. Все равно за кем – из нашего обоза или задержавшего нас отряда. Кого им удавалось окружить, тот падал и больше не поднимался. Perla Madonna, начался такой переполох, что Вавилону не снился! Все бросились врассыпную. Моя лошадь понесла и скинула меня в болото. Я хотел встать, но тут откуда-то возникло schifoso… чудовище с мечом, похожим на мертвый огонь. Оно летело над землей, а тени бежали впереди, как собачья свора. Они прошли совсем рядом со мной, и вслед за ними несся ледяной ветер… Больше ничего не помню, только туман повсюду и чьи-то крики. – Он обхватил голову руками, точно боялся, что она расколется от кружившихся в ней страшных воспоминаний. – Потом я услышал ваши голоса, подумал, что хуже не будет, и пошел к дороге. Вот и все.

Франческо затих, ткнувшись головой в колени. Легче, похоже, ему не стало. Мак-Лауд, обернувшись назад, принялся копаться в своих вещах, пока не отыскал купленную в Туре флягу с вином. Зубами вытащив залитую черной смолой пробку, он пустил сосуд по кругу.

– По правде говоря, мне не совсем верится, – после неловкого молчания заговорил сэр Гисборн. – Я не сомневаюсь, что рассказ мессира Бернардоне соответствует истине, – быстро добавил он, заметив, как вскинулся итальянец, – только… Только мы не в каком-то забытом всеми захолустье, чтобы повсюду шастали призраки и разная нежить, а не далее, чем в полулиге от большого города почти в самой середине Франции.

– Полагаешь, для слуа это имеет какое-то значение? – презрительно хохотнул Дугал. – Кстати, что ты имел в виду под «захолустьем»? И вообще, ты можешь выражаться понятнее?

– Нет, – отрезал Гай и повернулся к Франческо: – Не хотелось бы лезть в чужие дела, но вы действительно не перевозили ничего такого… Даже не представляю, как сказать… того, чем эти, как вы выразились, «тени», пожелали бы завладеть?

– Если и везли, мне об этом ничего не известно, – в голосе Франческо прозвучала неподдельная растерянность. – Кроме того, мэтр Барди честный христианин и не взялся бы за доставку вещи, хоть малейшим образом связанной с нечистой силой или чем-то подобным!

– Даже за хорошее вознаграждение? – прищурился Дугал.

– Не все в мире продается и покупается, – с неожиданным достоинством возразил Франческо.

– Тогда я ничего не понимаю, – оборвал грозившую начаться перепалку Гисборн. – Какую цель преследовало это нападение? Кому помешал обычнейший торговый обоз?

– Вы, к своему счастью, не слишком хорошо знакомы с неприглядной стороной нашего ремесла, сэр, – прозвучал из темноты суховатый женский голос. Франческо, услышав его, взвился с бревна, точно сел прямиком на осу. Вслед за ним поднялись и слегка растерявшиеся компаньоны. – Многие полагают, что смысл существования торговцев заключается именно в том, чтобы изображать подходящую добычу – достаточно беззащитную и, вне всякого сомнения, богатую.

* * *

Мистрисс Изабелла, особа, крайне несдержанная на язык и умеющая неплохо для женщины владеть мечом, вблизи оказалась довольно высокой, худощавой и до смешного похожей на выносливую вилланскую лошадку. Она потеряла где-то свою сетку для волос, жесткие темно-рыжие пряди свисали по обе стороны скуластого лица, усиливая сходство с конской гривой. Девица неторопливо стянула с рук перчатки из тонкой кожи, расшитые зелеными нитями, сунула их за пояс и, удерживая полы слишком большого плаща Гая, висевшего на ней мешком, присела в вежливом полупоклоне. При свете костра блеснуло серебряное кольцо с черным камешком, надетое на безымянный палец левой руки.

– Судьба любит пошутить, подбрасывая людям самые неожиданные встречи, – невозмутимым тоном произнесла она. – Похоже, я должна быть благодарна за наше спасение именно вам. Причем не столько за мое, сколько за сохранение жизни сего взбалмошного юнца. – Она снисходительно кивнула в сторону Франческо, и не дав тому даже открыть рот, добавила: – Я обещала вернуть тебя домой живым и невредимым, и я это сделаю. Помолчи, Феличите. Ты и так достаточно наболтал.

– Феличите? – вполголоса переспросил Мак-Лауд. – Счастливчик?

– Это мое прозвище, – почему-то смутился Франческо.

Девушка наконец подняла взгляд. Гаю почудилось, что его и Дугала мгновенно оценили по каким-то неизвестным меркам, вынесли приговор и прицепили ярлык с наименованием и стоимостью. Чуть вытянутые к вискам глаза цвета морской волны придавали лицу мистрисс Изабеллы умное и хитроватое выражение. Внезапно сэр Гисборн понял, что ни в какой обморок говорливая девица не падала, просто хотела без помех вызнать, с кем свели ее обстоятельства и чего ждать от этих людей.

– Ваши имена мне известны, – продолжила она. – Прошу прощения, вы беседовали достаточно громко, чтобы услышать, даже не стараясь подслушивать. Меня зовут Изабель Уэстмор, или, как предпочитают говорить некоторые мои знакомые, Изабелла Вестьеморри, дочка торговца и племянница купца. Вряд ли благородным господам доводилось слышать такое название – «Уэстморы: Найджел, Наследник и Компаньоны».

Найджел Уэстмор – мой дядя, наследник – его сын и мой двоюродный братец Томас, а «компаньоны», как ни странно звучит – я. Шерсть, ткани, кожа, перевозки на север, на юг, на континент и куда понадобится.

– Вы из Англии? – удивился Гай. Из-за острого языка и вызывающего поведения сей дамы он счел, что мистрисс Изабелла итальянка или откуда-нибудь с Полуденного побережья Франции, но не предполагал, что столкнулся с соотечественницей.

– Из Бристоля, – кивнула девушка. – Мы свободные горожане в пятом, если уже не шестом поколении. – Сообщив это, она выжидательно покосилась на отделенных от нее пламенем костра собеседников.

Шотландец внезапно проявил сообразительность:

– Может, посидите с нами, мистрисс Изабель? – в его голосе прозвучало нечто, весьма напоминающее вежливость.

– Конечно, почему нет? – Девушка подобрала вымокший до колен подол зеленого платья, уселась рядом с Франческо на заботливо подстеленный им кусок мешковины и нарочито внимательно принюхалась к витающим над полянкой запахам. – Кстати, мессиры, я действительно очень вам признательна. До моего чуткого слуха долетело, будто вы направляетесь в Палестину. Я могу для вас что-нибудь сделать: деньги, хорошие лошади, заемные письма, надежные проводники, прочее в том же духе? В первом же крупном городе люди моего дядюшки предоставят вам по моей просьбе все необходимое.

Сэр Гисборн поймал себя на том, что все больше и больше погружается в недоумение. Девица Изабель явно не собиралась исходить воплями и слезами. Ее самообладанию могли бы искренне позавидовать многие из обитателей двора принца Джона. Она ничуть не походила на ту вздорную особу, которую они видели в Туре – на поваленном бревне удобно устроилась рассудительная, воспитанная (хотя по-прежнему резковатая в высказываниях) молодая женщина, знающая цену себе и другим. И сделанное ей предложение соответствовало всем принятым законам и традициям: услуга за услугу, добро за добро.

– Нам ничего не нужно. – Гай с легким изумлением понял, что говорит не кто иной, как он сам. – Разве что, если вам не в тягость, расскажите, что здесь произошло? Мессир Франческо…

– У Феличите слишком буйное воображение. Он частенько принимает собственные вымыслы за правду, – покачала головой Изабель, посмотрев на притихшего молодого человека так, будто он доводился ей непутевым, но любимым младшим братом. – На самом деле все намного проще и, к сожалению, куда непривлекательнее. Обычное зрелище людской жадности и стремления поживиться за счет ближнего своего. Не думаю, что вам, мессиры, стоит уделять внимание бедам каких-то презренных торговцев. Спасибо за помощь и за то, что рисковали ради нас, но мы ходим разными путями.

– Не лучшего же вы мнения о благородном сословии, – негромко заметил Мак-Лауд.

– Я помню свое место в мире, – отозвалась девушка. – Мы всегда уважали законы и терпели, если королям приходила в голову блажь выжимать нас до последней монеты и капли крови. Но я также твердо знаю, что солнце встает на восходе, сборщик налогов намного ближе, чем король с его якобы справедливыми законами, а едущий по дороге торговец – полезная, хотя и противная на вид тварь, которую благородным людям можно и нужно грабить, ежели возникает настоятельная необходимость срочно подправить пошатнувшиеся дела. Просто, незамысловато, безопасно и в большинстве случаев совершенно безнаказанно.

– Монна Изабелла… – жалобно заикнулся Франческо.

– Если господам неприятно меня слушать, достаточно сказать об этом, и я немедленно умолкну, – холодно сказала мистрисс Изабель, превращаясь в готовую к нападению мегеру.

– Значит, это были грабители. – Мак-Лауд словно не заметил резкой перемены в настроении девушки. – Сдается мне, мистрисс Злючка, вы знаете, кто они такие. Не поделитесь с нами?

– Мало ли что я знаю… Например, мне известно, кого в ваших краях называют «баохан ши», – сердито отрубила девушка, лишний раз подтверждая, что помнит постоялый двор в Туре и брошенные ей вслед слова Дугала. – Но я отнюдь не тороплюсь кричать об этом на всех перекрестках. Зачем вам какие-либо имена? Не стоит трудиться, притворяясь, что вы собираетесь что-то предпринимать. Вы все одинаковы – думаете только о себе. Да, если неприятности случаются с вами или вашими родичами, вы немедля выдумаете сотню возвышенных слов и броситесь на помощь. А мы что? Так, пыль под ногами!

«Мало одного любителя почесать языком, так теперь их двое свалилось на мою голову, – уныло подумал Гай. – Надо ее остановить, не то до самого рассвета будет упражняться в злословии, а толком ничего не скажет».

– Помолчите-ка оба, – внушительно произнес сэр Гисборн. – Мистрисс Уэстмор, вы, похоже, умная девушка, но неужели ваши родные не уделили времени вашему надлежащему воспитанию? Если вы не верите в справедливость и защиту закона по отношению к вашему сословию, это целиком и полностью на вашей совести. Однако мне больше не хотелось бы слушать подобные речи. Еще мне кажется, что вам, в первую очередь, стоило бы подумать о ваших друзьях и знакомых, которые погибли там, на болоте, и о том, что вряд ли кто-нибудь из них заслужил такую смерть. Вы хотите, чтобы все так и осталось? По этой дороге еще не раз пойдут обозы, ничем не отличающиеся от вашего, и кого им винить в своих бедах? Не вас ли, потому что вы не пожелали никому ничего говорить? Ваш друг расстался с жизнью, защищая вас, а вы не хотите даже попытаться отыскать и наказать виновного?

Дугал восхищенно присвистнул и яростно закивал, жестами показывая, что полностью одобряет все сказанное и присоединяется. Франческо растерянно привстал, на всякий случай приготовившись к худшему. Изабель, с которой, похоже, никогда так не разговаривали, закусила губу, уставилась на Гая сухо блестящими злыми глазами, потом отвела взгляд и неохотно произнесла, глядя куда-то в сторону:

– Извините, сэр. Я… Я слишком разозлилась.

– Впредь постарайтесь следить за собой, – оборвал ее сэр Гисборн, мимоходом подумав, что ему удается без запинок произносить столь длинные и назидательные речи только в случае, когда он начинает всерьез злиться. – Так мы будем говорить или?..

– Будем, – устало вздохнула девушка и тут же с протяжным воплем вскочила и бросилась к костру, успев мимоходом шлепнуть отвлекшегося Франческо по затылку: – Peeparollo, раззява, куда смотришь? Горит же все! Или вы предпочитаете грызть угольки?

Глава восьмая

Средиземноморская нирвана

30 сентября 1189 года,

Мессина, королевство Сицилийское

– Нам повезло. Не помню, чтобы в наши времена можно было бы обнаружить родственников за тридевять земель и получить от них столь радушный прием. Все-таки средневековье – одна большая деревня.

– Ничего подобного. Просто ты не разбираешься во взаимоотношениях дворянства, как касты. Не смейся, люди благородного происхождения – именно каста и ничто другое. У нас в Германии было то же самое, особенно до революции в 1918 году, еще при кайзере Вильгельме. Мой отец, Вальтер фон Райхерт, состоял в родстве с баварскими и прусскими семьями, его двоюродная сестра вышла замуж за герцога Дармштадтского… Окажись я где-нибудь в Кенигсберге, в любом доме родственников…

– Понял, понял. Голубая кровь, белая кость и прочие генетические извращения. Не сердись, лучше посмотри, как красиво. Это и есть Мессина?

– Она самая. Впечатляет. Единственно, чуточку мрачновато.

Столица Сицилийского королевства обосновалась на берегу небольшого заливчика – город не слишком крупный, едва ли идущий в сравнение с Парижем, Марселем или Руаном. Длинная полоса предместий с непременными оливковыми и апельсиновыми рощицами, застроенный красными и коричневатыми двухэтажными домами центр, обнесенный стеной, а чуть в стороне, на холмистом мысу стоит возведенный из темного камня замок. Впрочем, слово «замок» к подобному строению малоприменимо: никаких тебе башенок, бастионов, ажурных галерей и прочих экзерсисов, принятых во Франции или на севере Италии. Крепость короля Танкреда представляла собой на редкость рациональное оборонительное укрепление, призванное защитить город прежде всего от опасности, способной подступить с моря. Приземистая продолговатая коробка с узенькими бойницами более напоминала Гунтеру громадное подобие долговременной огневой точки – если поставить на башне несколько баллист или иных метательных орудий, вход в гавань будет перекрыт раз и навсегда, в то время как подобраться к замку с суши тоже будет тяжеловато: на мысок ведет единственная дорога, которая останется под прицелом лучников. Опять и снова максимально простое и наиболее эффективное классическое норманнское сооружение. Выходцы из Скандинавии, где бы они ни жили, выгодно отличались от прочих народов незамысловатым прагматизмом, всегда приносившим успех. Построено надежно и на века. Правда, выглядит так себе…

Небольшой отряд дворян, предводительствуемый Роже де Алькамо, рыцарем короля Сицилийского, подошел к Мессине немногим за полдень. Сему предшествовал довольно краткий, но утомительный переход от Джарре – в сущности, дорога была легкой, однако господа дворяне, как один, изволили терзаться похмельем. Вчерашние посиделки в «Соленом осьминоге» давали о себе знать полное утро.

Казаков не зря завел разговор о пользе родственных связей. Роже оказался столь любезен к Мишелю, что подарил норманну и его оруженосцам своих заводных коней, и даже слышать ничего не захотел об оплате, заявив, что, приняв золото от родича, опорочит честь семьи. Гунтер, не говоря уж о сэр Мишеле, более-менее привык к гужевому и верховому транспорту, а вот у Сергея немедля возникли проблемы, благо в прошлом с лошадьми он встречался редко и его самым ярким воспоминанием об этих четвероногих чудовищах было то, как однажды в детстве его укусил пони в зоопарке. Казаков сказал, что впечатления остались самые мрачные.

Лошадь всегда чувствует, когда человек ее боится или попросту не умеет с ней обращаться. Гунтер, когда собирались выезжать из Джарре, быстро уяснил, что можно опозориться на весь свет и невероятно уронить достоинство своего рыцаря (да и свое собственное), если вдруг выяснится, что человек, именующий себя оруженосцем сэра Мишеля, не способен ездить верхом. За пару недель, проведенных в Нормандии, Гунтер специально катался вместе с Казаковым на лошадях, однако тот, хоть и проявлял максимальное старание, по сей день конскому племени не доверял. Понятно, что лошадь – это отнюдь не автомобиль и более похожа, если подходить футуристически, на мотоцикл, но сей «мотоцикл», во-первых, живой, во-вторых, имеет свой характер и далеко не всегда ангелический. – Не дай Боже, свалишься, – шипел Гунтер Сергею. – Бед не оберешься. Подожди, я тебе сам скотинку подберу.

Подарок Роже выражался в трех, одинаковой каурой масти, зверюгах, различаемых только по оттенку колера и белым пятнам на лбу да груди. Порода лошадей, как и все на Сицилии, была жутко смешанная – сэр Мишель, оглядевший средства передвижения глазами знатока, сказал, будто в них соединены арабская, иберийская и еще черт-те знает какая кровь, но ездить на этом можно. Хорошо рыцарю – сэр Мишель сел в седло едва ли не раньше того, как начал ходить. Кстати, самым блестящим рыцарским шиком в нынешние времена почиталось умение запрыгнуть в седло, не касаясь стремян, да еще будучи при полном вооружении.

Казакову досталась наиболее спокойная (со всех точек зрения) лошадка, стойко перенесшая смену владельца и определенную неумелость нового хозяина. Однако сколь бы меланхоличной ни была эта тварь, мессир оруженосец через пару часов начал недвусмысленно привставать на стременах и ненавязчиво интересоваться у Гунтера, далеко ли до Мессины. Германец, используя (чтобы не дай Бог, не поняли сицилийцы и сэр Мишель) сленговый английский, объяснил, что в седле ни в коем случае не сидят мешком, ибо последствия проявят себя в виде, pardon, стертой задницы. Что, собственно, и произошло. Никто, однако, ничего не заметил. Приятели и родичи Роже либо оказались людьми вежливыми, либо действительно настолько маялись головной болью, еще более усиливающейся при жаре, что их взгляды не обращались на недотепу-оруженосца.

Лишь один человек чувствовал себя отлично, хотя выпил не меньше других. Тот самый седой мессир по имени Ангерран де Фуа, загорелый старикан с глазами отъявленного хулигана – знакомец шевалье де Алькамо ехал впереди, изредка напевал на незнакомом языке (похоже, на арабском) и разглядывал окружающий мир с невинным и заинтересованным видом неожиданно состарившегося младенца.

Выяснилось, что Ангерран, чьи владения находились в Святой земле, путешествовал по Европе и буквально только что прибыл на купеческой фелюке из Пор-Сен-Луи-дю-Рон, небольшой гавани, стоящей в устье Роны на самом юге Прованса. Ранее мессир де Фуа, судя по его обмолвкам, навещал родственников в Лангедоке, что неудивительно, ибо графство Фуа являлось одним из самых крупных ленных владений практически независимого от Парижа юга Франции. Теперь Ангерран хотел завершить некоторые дела в Мессине, а затем отбыть на свою вторую родину, в Палестину.

Мишель, превозмогая то, что Казаков называл непонятным словом «bodun», моментально набросился на господина де Фуа с расспросами: что нынче в Святой земле? Как война с Саладином? Что происходит под Аккой? Если ли надежда отбить у сарацин Иерусалим и так далее…

Ангерран отвечал вежливо, подробно и обстоятельно, однако восторженный сэр Мишель пропускал мимо ушей то, что быстро привлекло внимание Гунтера. Пожилой рыцарь говорил очень странным тоном. Вроде бы серьезно, но в то же время саркастично и чуть насмешливо. Ирония, как известно, есть более не фигуры речи, но фигуры мысли, сопровождаемые соответствующей интонацией; Мишель же по молодости и горячности в стремлениях различать таковые пока не умел. И выходило так, что Ангерран де Фуа, рассказывая о короле Гвидо, Тивериадской битве или сдаче Иерусалима, произносил вроде бы правильные слова, но было непонятно, что кроется на самом деле в его голове и отчего любая фраза звучит двусмысленно.

«Просто старый циник, который слишком много повидал на своем веку, – решил Гунтер. – Видывал я таких, еще у нас в Рейхе. Ветераны Первой мировой, особенно офицеры, пережившие Верден, Ипр или оккупацию Украины, разговаривали точно также. Они доблестно воевали, видывали крови поболе, чем я – воды, а потом выяснилось, что все их старания, жертвы и победы ничего не стоят. Власть в стране захватили ублюдки – не вижу никакой разницы между нашими веймарскими демократами и Ги де Лузиньяном, одинаковые ничтожества: профессиональным и доблестным во всех отношениях воякам дали понять, что сражались они зря, а затем просто о них забыли. Ангерран, если судить по возрасту, участвовал еще во Втором крестовом походе, между прочим».

На ходу Гунтер поделился своими мыслями с Казаковым, и тот, отвлекшись от причиняющего неприятности жесткого седла, понимающе хмыкнул:

– И у нас было то же самое. Отлично понимаю дедулю. На старости лет до него дошло, что правители сплошь и рядом предают простых солдат и кладут их жизни только ради того, чтобы набить свои кошельки, наполнить банковские сейфы деньгами, брюхо – омарами, а постели – шлюхами. Блин, ничего не меняется! Крестоносцы, которым все опостылело, но которые идейно воевали за свою веру. Ваши германские юнкера, которым отказали в завоеванной победе и послали чистить ботинки купчишкам после Версальского мира. Наши, российские, войны конца века на востоке и Кавказе… В моей стране о победителях тоже забыли, как только они стали не нужны… Не могу понять, отчего проходят столетия, а психология человека не двигается с места?

И все равно Гунтер неким шестым чувством бывшего военного-профи ощущал: Ангерран де Фуа, невзирая на возраст, заметный скептицизм и незамысловатую маску путешествующего по Европе дворянина из Палестины, ох как не прост. Рассудим логически – почему приехавшего из Франции путника встречают с такой помпой, отчего было заранее условлено место встречи, наконец, эта непонятная оговорка Роже, явно, чисто спьяну, пытавшегося назвать палестинца другим именем…

«Паранойя, – вздохнул про себя Гунтер. – Мания подозрительности. Заразился от Сержа. Кругом одни враги, в кустах разбойники с арбалетами, а встреча с Роже была подстроена родственниками Лоншана, жаждущими вернуть уворованные алмазы. Бред какой… Мало ли какие дела у людей! Торговля, контрабанда, политика, все что угодно! Может быть…» – Может, этот седоволосый, – словно поддерживая, подал голос Казаков, – в Сицилию гашиш переправляет. Нам-то что за дело? Мафия, она и есть мафия, даже с поправкой на восемь долгих столетий.

– Один к одному мои мысли, – тяжко выдохнул германец. – Ты был прав, ничегошеньки мы о здешних нравах и делах, что темных, что светлых, не знаем. А если и узнаем, то дорогой ценой.

– Вот вроде бы, – с нотками язвительности в голосе сказал Сергей, – ты закончил военное училище. На мой взгляд, в вашей армии, как и во всей Германии, главнейшим словом любого устава должно быть слово Ordnung. Порядок. Три раза Порядок. Мы кто? Оруженосцы. Младший командный состав. Так что изволь слушать то, что говорит непосредственный начальник. Не надо думать, надо исполнять. И в то же время слушать и смотреть в оба. Ясно?

– А то я без тебя это не знаю, – ответил германец. – И вообще, подобными словами ты меня наводишь на очередные параноидальные размышления. Человек, работающий с машинами, простой инженер, редко выражается столь яростными прусскими формулировками, более подобающими капралу армии Фридриха Великого. А, герр капрал?

– Ну, допустим, не капрал… – ответил Казаков и поморщился, когда лошадка скакнула особенно высоко, преодолевая какую-то неровность на дороге. – Я ведь тебе говорил, что в учреждении, где я работаю… работал, слово «техник» подразумевало под собой предельно обширное поле деятельности. Потом как-нибудь расскажу. Когда приедем. Признаться, это чертово седло меня уже достало.

* * *

Оказалось, что у Роже де Алькамо в столице королевства имеется собственный дом. Вернее, принадлежащий его семье, весьма разветвленному и уважаемому на Сицилии клану де Алькамо, владеющему одноименным замком на западе острова, леном, виноградниками, хлебными полями и несколькими тысячами крестьян-арендаторов. В город небольшой кортеж пропустили беспрепятственно – Роже приказал младшему брату развернуть знамя с изображением трех золотых лучных стрел на зеленом поле.

Чем проще герб, тем древнее семья – это аксиома. Если смотреть на символ рода де Алькамо, то по количеству геральдических фигур (три штуки) он повторяет герб герцога Вильгельма Нормандского, славного тремя золотыми леопардами. Удовольствия наподобие четверочастного гербового щита с крыжем или щитком, десятками перевязей, столбов, перекладин и самых разнообразных геральдических фигур могли себе позволить только младшие сыновья, племянники и прочие зятья захудалых родов, стремившиеся компенсировать яркой пышностью захолустное происхождение. Между прочим, во Франции самым красивым и в то же время наиболее простым считался именно королевский герб – три золотых лилии в синем поле. Злые языки не без основания утверждали, будто это лишь подражание узурпаторов, Каролингов-капетингов, своим предшественникам, легендарным Меровингам, чей символ составляли три золотых пчелы опять же посреди синего щита.

Если продолжать сравнение с пчелами, то дом Роже больше напоминал улей. Длинное, под двускатной крышей, каменное строение с редкими узенькими окошками и множеством пристроек, наподобие конюшен, кузницы, сеновала и прочих деревенских атрибутов, благополучно перенесенных в город. И внутри – множество народу. Разумеется, Роже, следуя голосу крови, пригласил к себе и Мишеля, зная, что тот первый раз на Сицилии, а подыскать жилье даже на краткое время будет очень сложно – значительная часть армий Филиппа-Августа и Ричарда уже высадились на острове. Пехота стояла в лагерях под Мессиной, рыцари же предпочитали расквартироваться в самом городе.

– Иисус-Мария! – взывал к небесам шевалье де Алькамо, наблюдая за кутерьмой на узеньких мессинских улицах. – Во что они превратили мою страну! Да-да, мессиры, мою! Каждый житель Тринакрии, особенно дворянин, чувствует себя здесь наравне с королем. Признаться, подобные бесчинства на тихой Сицилии напоминают не дружеский визит добросердечных соседствующих государей, а вражеское нашествие! Вы только посмотрите!

Неподалеку некий хорошо одетый шевалье, в гербе которого прослеживались отчетливые бургундские корни, увлеченно торговался с падшими женщинами, заявляя, что ему нужна не одна, а сразу три, но по цене двух.

– Непринужденные нравы, – бросил Гунтер Казакову. – Привыкайте, сударь. Только осторожнее при вечерних прогулках. Я уж не говорю о том, что такая вещь, как вульгарный триппер, здесь гуляет вовсю… И вдобавок, видя такой съезд самых благородных и богатых дворян Европы – а в городе наверняка обосновались рыцари из королевских свит – жулики начнут проявлять излишнюю активность. Берегите карманы, будущий шевалье…

Роже устроил сэр Мишеля и его оруженосцев на втором этаже своего дома, заботу о лошадях приняли на себя самые настоящие рабы (не крепостные, именно рабы, захваченные в плен мавры). Вещи можно было сложить либо у себя, либо (если имелось что-то ценное и это следовало сохранить от любопытных взглядов и рук) в подвале, одновременно являвшемся казной господина де Алькамо. Предусмотрительный Мишель, разуверившийся в добродетелях человечества, кликнул Казакова и сам отнес мешочки с золотом вниз, а Сергей потом сообщил Гунтеру, что такой подвал – одни камни и масса скрепляющего раствора на яичном желтке – может выдержать и удар двухтонной бомбы, если кто-нибудь агрессивный, недоброжелательный и владеющий пикирующим бомбардировщиком задумает разделаться с семейством де Алькамо.

– Знаю, знаю, – сказал германец. – Наша эскадра воевала в Греции, в 1940 году. Архитектура там похожая. Такие дома ничто не возьмет. Почище любого бункера. Выгорит внутри, но стены будут стоять и подпол останется нетронутым. Кстати, Роже приглашает нас на обед.

– Это сладкое слово halyava… Или, если переводить на английский – дармовщина. Интересно, это распространяется только на Мишеля и на нас тоже? И сколько времени Роже будет содержать нас таким образом? Я, конечно, понимаю, что у меня комплексы из-за гангстерских боевиков, но в бескорыстность сицилийской мафии я как-то верить не склонен.

Загадочный Ангерран де Фуа поселился в соседнем помещении, однако ему одному выделили целых три соединенных меж собою комнаты и четверых слуг-мавров сразу, а Мишель с приятелями очутился в единственной, хоть и достаточно просторной комнатке. Слуг ему не полагалось – при двух-то оруженосцах! Гунтер досконально объяснил Казакову, что сейчас, в варварском двенадцатом веке, слово «оруженосец» (наподобие слова «техник» в просвещенном двадцатом столетии) имеет весьма широкое семантическое поле, подразумевая слугу, конюха, порученца и все, что взбредет в голову сеньору.

Отобедали. Все то же самое, что в трактире «Соленый осьминог», только на порядок получше и на серебре, а не на дереве и блюдах из хлебных лепешек. Гунтеру с Сергеем пришлось вначале поднести еду сэру Мишелю, а затем устроиться в уголке – нерыцарей за стол не пускали, здесь вам не дешевый кабак, а дом благороднейшего шевалье. Впрочем, они быстро подыскали компанию – высокорослый братец Роже, оказывается, тоже был оруженосцем при старшеньком брате. И это не считая слуг, пажей и потомков семейства де Алькамо в возрасте до четырнадцати лет. Зеленая молодежь также не имела права садиться за стол со взрослыми вассалами короля. Присутствовать, прислуживать, слушать разговоры – сколько угодно. Пока не повзрослеете и не докажете то, что вы мужчины, достойные герба предков, извольте знать свое место. Все через это проходили, даже короли. Так что обижаться нечему.

Брата Роже звали Гильомом или, если по-английски, Вильгельмом. По сравнению с оруженосцами сэра Мишеля, коим он был почти равен возрастом, Гильом выглядел настоящим медведем-альбиносом – рост под два метра, косая сажень в плечах, роскошная грива золотых волос, толстенная шея, ладони будто тарелки. Однако при всем при том он отлично знал свое дело, успевая поболтать с Гунтером, поесть и выпить, а заодно проследить за тем, что происходит за столом.

– Мессиры… – Когда обед закончился, Роже, Ангерран, мадам Маго де Алькамо, сэр Мишель и другие гости встали из-за стола, ополоснув руки в медных мисках с водой, Гильом обратился к Гунтеру и Сержу: – День в разгаре, до вечера далеко. Если у вас нет обязанностей перед своим сеньором, приглашаю вас прогуляться по городу. Мессина – чудесное местечко, если вас будет провожать знающий человек…

Гильом подмигнул столь недвусмысленно, что стало ясно – этот здоровяк проведет новых приятелей по всем злачным местам сицилийской столицы.

Сэр Мишель, все еще терзавшийся головной болью и отяжелевший после обеда, только сплюнул, услышав, что его верные оруженосцы уже запросили свободы и собираются покинуть сюзерена на произвол судьбы. – Идите, – поморщился рыцарь. – Я лучше спать лягу. И вот что… Раз уж отправляетесь, попробуйте вызнать, где сейчас его величество Ричард. Мы же сюда не отдыхать приехали!

Мессир Ангерран де Фуа заперся в своих покоях и не выходил до следующего утра.

* * *

Гильом был истинным сицилийцем. Во-первых, он с достоинством, хотя и не без гордыни носил свое дворянское звание, а потому ради прогулки оделся в лучшее платье. Длинное мужское блио с плащом, разукрашенным вышивкой, круглая шапка янтарного цвета с ниспадавшим на плечи шарфом, узкие шелковые панталоны. Во-вторых, даже с самыми знатными дворянами, частенько встречавшимися на улицах, брат Роже держал себя так, что казалось – он король, инкогнито вышедший подышать свежим воздухом.

– По сравнению с Гильомом, – прокашлялся Гунтер, – мы выглядим бедными провинциалами.

– Мы и есть бедные норманнские провинциалы, – ответил Казаков, ничуть не смущаясь своей кожаной одежды, из-под которой выглядывал воротник белой льняной рубахи. – В заграницах, можно сказать, первый раз. Насколько я понимаю, главнейшим знаком отличия здесь является герб на груди или плаще – чего мы не имеем, Мишель, зараза, не озаботился – либо оружие на поясе. У тебя меч, у меня кинжал. Ты, кстати, с мечом обращаться умеешь?

– Держать в руках могу, – более чем смутно ответил Гунтер. – За рукоятку. Как-то не удосужился овладеть благородным искусством.

– О чем ведете беседу, синьоры? – поинтересовался Гильом, шествовавший среди городской толпы, будто ледокол среди плавучего льда. Его немного задевало то, что оруженосцы мессира де Фармера толкуют на незнакомом языке. – Спешу принести свои извинения за лишнее любопытство, однако я теряюсь в догадках, откуда вы происходите родом? Из Британии? Фрисландии?

– Я – германец, – нехотя пояснил Гунтер. – Из замка… из замка Райхерт. Мой друг – из… («Господи, а вот до этого мы как-то не додумались! Придется импровизировать…») Из Польши. Знаете такую страну?

– Кажется, – нахмурился Гильом, припоминая. – Это во владениях германского императора Фридриха? На самом востоке Священной Римской империи? Любопытно… Никогда не встречал польшаков.

– Поляков, – мрачно поправил Сергей, кидая убийственные взгляды на Гунтера. – Если что, заезжайте в гости, мессир Гильом. Сначала лесом до Кракова, потом болотом до Влощева, затем лугом до Ченстохова. Там встретите лешего, спрoсите.

– Лешего? Это, надо полагать, нечто вроде королевского бальи, надзирающего за вашим графством?

– Именно, – поспешил подтвердить Гунтер. – Вообще-то, мессир Гильом, это особенная северная шутка, означающая, что до его страны очень далеко.

– А-а… – понимающе протянул великовозрастный наследник де Алькамо. – Господа, мы же гуляем! Посмотрите, какой смешной француз!

Некий пожилой рыцарь, в котором сэр Мишель безошибочно признал бы представителя славного семейства де Пуатье, родственного нынешней королеве Британии, был настолько пьян, что мочился прямо на дверь кабака, из которого только что вышел.

– С-средневековье, – изумленно бросил Казаков. – Они тут все такие или где? Я-то всегда думал: чопорность, инквизиторы, тощие монахи, куртуазия, чума свирепствует… А что вышло? Сплошное веселье, пьянство и непринужденность почище, чем на Бродвее! Просто не верю! Гунтер, хоть убей, это же прямо комедия какая-то!

– Обычная жизнь обычных людей, – пожал плечами германец. – За чопорностью и куртуазией пожалуйте к королевским дворам, и то не ко всем. Инквизицию – настоящую – пока не придумали, хотя уже имеются прецеденты весьма суровых церковных судов с данным названием, особенно в Италии. Чума? Ближайшая крупная эпидемия стрясется лет через двести, во времена Людовика Сварливого. Следуй собственному совету и наслаждайся жизнью! Главное, не забывай о деле.

Чинно прогуливавшегося с видом абсолютного хозяина Мессины Гильома удалось уговорить зайти в гавань. Мол, Серж никогда не видел настоящего короля (если не считать польского монарха…) и он хочет взглянуть на Ричарда или Филиппа-Августа. Гильом с легкостью провел двоих новых знакомцев в порт.

У пристаней, на рейде и дальше в море виднелись десятки кораблей. Тут же можно было выяснить последние сплетни. Оказалось, что Ричард Львиное Сердце, решивший навестить своего родственника Танкреда Сицилийского, пока не прибыл из Неаполя, но его ждут со дня на день. Зато…

– Сударь! – Грязноватый и явно зараженный проказой портовый нищий, осведомленный буквально обо всех новостях, тыкал грязным пальцем в одну из галер. – Видите, над кораблем знамя короля Франции? Флаг такой синенький? Во-от, сударь, государь Филипп там и сидит. А госпожа Алиенор Аквитанская вместе с принцессой Беренгарией из Наварры, да хранит их всех Дева Мария, гостят в аббатстве святой Цецилии, что на улице…

– Та самая Беренгария? – уточнил Казаков, ломая норманно-латинский жутким акцентом. – Невеста Ричарда?

– Она самая, мессир, – подтвердил портовый попрошайка, жадно осматривая пояса дворян, в которых явно крылись неисчислимые сокровища. – Ждут завтрашнего праздника. Дня святого Ремигия, апостола франков, да благословит Господь его светоносную душу!

– На какой, говоришь, улице аббатство? – сощурился Гунтер.

– Пройдете от гавани вправо, – не уставал докладывать простец с выпавшими бровями. – Спросите. На Иерусалимской оно. Может, пожалуете на пропитание бедному человеку?

Германец машинально вытащил медяшку и переправил в ладонь нищеброда. Пока, на его взгляд, положение складывалось как нельзя лучше. Взбалмошный сынок Элеоноры должен прибыть в Мессину самое раннее завтра утром, королева пока одна, а следовательно, можно без вмешательства посторонних сил передать ей послание Годфри де Клиффорда и принца Джона. А заодно и выслушать остальные инструкции, если королева рискнет снизойти до каких-то вшивых оруженосцев и не менее затрапезного рыцаря. Значит, придется идти домой и будить Мишеля.

– Гильом, простите, но мы должны идти, – вежливо, но непреклонно сказал Гунтер, однако напоролся на яростную отповедь.

– Сударь, все дела позже, – возмутился младший де Алькамо. – Вы меня обидите, если уйдете! Давайте просто развлечемся! Мессина лежит перед нами, готовая к разграблению и поруганию! Вы же впервые видите мой остров, я вас приглашаю! Ну?

– А-а, пошли, – махнул рукою германец, понимая, что отвязаться от Гильома практически невозможно. И, в конце концов, все заслужили отдых. Мишель спит в доме Роже, сам барон де Алькамо, небось, оставил свою прекрасную Маго и отправился по бабам, денег в карманах достаточно, а Гильом куда лучше других знаком с мессинскими обычаями, ценами и женщинами. Вдобавок, двум чужестранцам, если они влипнут в неприятную историю, лучше находиться под покровительством отпрыска одного из самых уважаемых семейств острова.

– Он предлагает поразвлечься, – сухо сказал Гунтер Сергею. – Ты как?

– Да завсегда! – протянул русский. – Двинулись?

– Двинулись. Короли подождут.

* * *

Рейд по лупанариям Мессины закончился глубокой ночью, весьма незадолго до рассвета. В это время монахи уже давно отстояли полуночное бдение и подступали хвалитны, или, как говорили в более поздние времена, утреня. Сей литургический час обычно начинался еще в темноте и заканчивался, когда брезжил рассвет.

Троица бравых дворян, облагодетельствовавших своим посещением «дом волчиц» (в Италии сим эвфемизмом именовались бордели), ныне возвращалась во владения мессира де Алькамо. Не сказать, чтобы все трое были пьяны, однако винным душком потягивало изрядно. Никто не остался недоволен – заведение оказалось вполне приличным и чистеньким, посетителей не подпаивали нарочно, а девицы не вымогали с гостей лишнее золото.

– Два пенса, – рассеянно бормотал Казаков. – Потом еще два фартинга за еду и вино. Итого два с половиной пенса с человека. Это дорого или дешево?

– Как раз в меру, – ответил Гунтер, спотыкаясь в темноте на неровных камнях мостовой. – По здешним понятиям, конечно. Мессир Гильом, скажите, это был действительно хороший лупанарий?

– Один из лучших в городе, – подтвердил mafiosi де Алькамо. – Разве я мог отвести своих друзей в похабный вертеп при гавани? Конечно, там забавно и можно купить себе сарацинку или мавританку, но точно так же можно нахватать вшей или заболеть малоприятной для мужчины немочью. А можно просто войти и не выйти. В порту такие дома содержат либо крещеные мавры, либо местные из неблагородных, которым неизвестно, что такое честь и честность. Вот был случай…

Далее Гильом пустился в пространный и донельзя запутанный рассказ о приключениях некоего отдаленного знакомца – захолустного дворянина напоили до свинского состояния, он заснул, а когда проснулся, обнаружил, что сидит прикованным на галерном весле и может забыть про дворянскую цепь, сменив ее на ошейник раба. Насилу выбрался.

– Похоже, здесь действовала настоящая мафия, – заключил внимательно слушавший Сергей. – Торговля людьми? Знакомо, как же-с… Гунтер, ты будешь смеяться, но подобные удовольствия вовсю процветали и в конце просвещенно-информационного техногенного двадцатого века. Придется держать ухо востро – мало ли…

– Посмотрел бы я на несчастного корабельщика, который тебя купит, – состроив зверскую рожу, сказал германец. – Обломки рабовладельческой галеры прибило бы к необитаемым берегам на следующий же вечер.

– Не преувеличивай моих скромных возможностей, – отмахнулся Казаков. – Я не супермен, каковых, впрочем, не существует. Поэтому я не верю ни в теорию вашего фюрера о сверхчеловеке, ни в архетипического Зигфрида, которого не брали огонь, вода, медные трубы и зубастые драконы. Невозможно побеждать все и всех. Честное слово, если можно обойтись без драки, лучше прибегнуть к хитрости. Понимаешь ли, любому и каждому солдату во все времена платят не за то, чтобы он дрался, а за то, чтобы побеждал. Другое дело, что думает об этом сам солдат. Не ошибусь, если скажу, что здешние рыцари тащатся от самого процесса сражения и прежде всего ценят личный героизм. Да хотя бы Ричарда Львиное Сердце взять! Только не проболтайся Мишелю, что я так говорил… Ричард, если судить по вашим рассказам, туп как пробка, но зато герой и образец для подражания.

– Точно! – воскликнул Гунтер. – Если король добьется сдачи города не битвой, а переговорами, его перестанут уважать. А коли первым войдет в пролом с окровавленным мечом в руке – менестрели сложат о нем новую балладу. Очень интересно ты заметил: платят не за то, чтобы дрался, а чтобы побеждал. А уж как ты победишь – задача для твоего разума. Точка зрения прагматичного двадцатого века.

Гильом давно перестал обращать внимания на двух оруженосцев, постоянно говоривших между собой на незнакомом наречии, решив, что провинциалы делятся впечатлениями о сицилийской столице. Иногда де Алькамо-младший тыкал пальцем в какое-нибудь темное здание и комментировал: это собор Святого Януария, здесь расположились городские цехи, тут аббатство Святой Цецилии…

– Где, где Святая Цецилия? – моментом заинтересовался Гунтер. – Это?

– Построили при Робере Гискаре, сто пятьдесят лет назад, – пояснил Гильом, указывая на комплекс длинных зданий из крупного темного кирпича. На невысокой колокольне уже звонили утреню. – Вы, сударь, любопытствовали: королева Англии Элеонора и наваррская принцесса Беренгария остановились именно здесь.

Германец старательно считал кварталы и повороты, разделявшие старинное аббатство и дом семьи Алькамо. Оказалось, идти недалеко. Значит, придется наплевать на усталость, растолкать Мишеля (дело тяжелое, неблагодарное и чреватое последствиями в виде швыряния подушек и возмущенной ругани) и идти делать большую политику. Чем раньше письмо Годфри попадет в руки королевы-матери, тем лучше.

– Гильом, просветите бедных приезжих из захолустья. Как попасть на прием к королеве? Надо записаться у ее камердинера или принести рекомендательные письма?

Сицилиец посмотрел на Гунтера, как на полнейшего кретина и вздернул брови:

– Синьор Райхерт, не понимаю, отчего вы не знаете самых простых вещей. Правильно говорили про германцев, не в обиду вам будь сказано – медведи и лесовики, не знающие ничего, кроме меча, выпивки и своих белокурых девиц. Просто приходите в аббатство, просите, чтобы ее величеству о вас доложили, а уж в праве королевы вас принять или нет. У вас какое-то дело к Элеоноре?

– Письмо с далекой родины, – не вдаваясь в лирические подробности, ответил Гунтер. – И не у нас, а у нашего сюзерена. Придется будить шевалье…

Как и предполагалось, сэр Мишель беспробудно дрых. Процесс поднятия рыцаря с кровати прошел, однако, бескровно. Даже спросонья молодой Фармер понимал, что, если начнет кричать и ругаться, то перебудит весь дом. Кроме того, магическое воздействие оказало слово «Элеонора». – Переодевайтесь. – Рыцарь начал быстро копаться в мешках с вещами. – выглядите как варвары, ни дать ни взять! Для лупанария ваши наряды еще сойдут, но… Не станем разочаровывать государыню – следует показать, что семья Фармеров достойна ходить под ее скипетром.

Еще раньше, в Нормандии, Мишель припас парадные одежды для оруженосцев – рыцарь вместе с Гунтером перерыл весь гардероб баронского замка и, наконец, обнаружил вполне достойные, пускай и скромные одеяния, сделанные не столь уж и давно для турнира в Руане. К счастью, темно-синие блио длиной ниже колена, узкие штаны-чулки и круглые шапки-калотт с ниспадающим на плечи шарфом еще не вышли из моды, а самое главное – являли собой одежду стиля «mi parte», «моя партия». То есть с помощью такового костюма мгновенно определялся социальный статус – любой мог понять, что гербовый рыцарь шествует в сопровождении двух оруженосцев, облаченных в его цвета. Естественно, что блио украшались эмблемами Фармеров.

– Чудовищно. Просто чудовищно! – Казаков пытался осмотреть себя с помощью малюсенького серебряного зеркальца, но получилось это лишь отчасти. – Это же неудобно!

Более напоминавшие лосины штаны-шусс жали в самых неожиданных местах, в длинных полах блио с разрезами по бокам и впереди с непривычки можно было запутаться, меч мешал и бил ножнами по бедру и голени. Отлично чувствовал себя только рыцарь, благо подобный наряд был ему в привычку. Но более всего господ оруженосцев удручили мягкие остроносые туфли из плотного сукна. Они должны были порваться о камни еще по дороге к аббатству. Мишель неожиданно терпеливо объяснил, что подобная обувка есть вещь парадная, а к тому же кто это, интересно, собирается идти к королеве пешком?

Представив себе жесткое седло, Казаков лишь сморщился.

Просыпавшиеся рано слуги исполнили приказ гостя де Алькамо со старанием, рачением и быстротой неимоверною: когда рыцарь со своими верными оруженосцами спустился вниз, к конюшне, их уже ждали взнузданные и оседланные лошади. Трое всадников в утренних сумерках выехали на узкие улицы Мессины.

* * *

Гунтер неожиданно поймал себя на мысли о том, что ни Мишель, ни кто другой никогда не объяснял ему, как следует вести себя при визите к королеве. Поход к принцу Джону, который молод, безалаберен и не настаивает на строжайшем соблюдении этикета – это одно, а вот посещение самой известной женщины материка, дочери герцога Аквитанского, вдовы королей Людовика Французского и Генриха II – это совсем другое. Собственно, Элеонора за время своей бурной и насыщенной событиями жизни создала половину истории Европы нынешнего столетия, имела близкое родство со всеми королевскими и герцогскими дворами, а кроме того, королева-мать давно не являлась юной красавицей, по которой сходили с ума латинские монархи и арабские султаны. Элеонора вплотную подошла к семидесятилетнему рубежу, когда женщины, особенно королевы, обычно становятся чопорными и грозными вершительницами судеб.

Германец пребывал в полнейшей уверенности, что сейчас ему предстоит увидеть более ранее издание английской королевы Виктории, которая на старости лет превратилась в совершеннейшую ханжу, породив термин «викторианство». Все вокруг пропахло ладаном, лекарственными травяными настоями, душеспасительные книжки, личный исповедник с непременной подагрой, монашки и затхлые кельи… В общем, темный средневековый ужас.

Слуги монастыря – между прочим, мужчины из местных – приняли у благородных дворян поводья лошадей. Куда более искушенный в правилах этикета сэр Мишель отправился прямиком к аббатисе. Монастырь – территория Церкви, мать-настоятельница здесь вторая после Бога и никакие короли с королевами ей не указ.

Несмотря на то, что едва начало рассветать, жизнь в аббатстве бурлила. Женские бенедиктинские монастыри были столь же распространены по Европе, как и мужские, однако большинство обителей располагались отнюдь не на юге – инокини святого Бенедикта являлись более привычными жителям Франции, Дании или Британии. В Италии наоборот, превалировало мужское монашество (что, по мнению Гунтера, доказывало – здесь женщинам жилось гораздо лучше в миру, нежели в кельях).

Черноризицы, покинувшие храм после часа хвалитн, отчасти отправились в странноприимный дом, выполнявший одновременно роль госпиталя, другие пошли в обширный монастырский сад – ухаживать за растениями, носили воду из колодца с тяжелым воротом, трудились на скотном дворе. Святой Бенедикт полтысячелетия назад, составляя устав будущего ордена, записал, что монаху не подобает быть праздным, ибо праздность (уже являющаяся смертным грехом) лишь фундамент, на котором вырастает уродливое здание неправедной жизни и полощутся языки адского пламени отрицания добродетели и грешных помыслов. Все бенедиктинские монастыри были замкнутыми «экономическими системами», сами обеспечивали себя продуктами и всем необходимым для спокойной и небедной жизни.

Аббатиса вышла на крыльцо, благословила преклонивших колена гостей и позволила им подняться. Худшие ожидания Гунтера сбывались: старая карга с обвисшими щеками, избороздившими лицо морщинами и поросшим темным волосом подбородком. Столь колоритной особе более подходили бы не четки и нагрудный крест, а помело и ступа ведьмы – мечты инквизитора. Дополнял мрачную картину черный орденский наряд.

– Мишель Робер де Фармер, шевалье, – представился рыцарь. – У нас неотложное дело к ее величеству Элеоноре Аквитанской, коя, как нам известно, после долгого путешествия изволит вкушать отдых в вашей славной обители.

– Какое дело может быть у столь молодых людей к почтенной даме? – снисходительно и не без ноток сварливого презрения вопросила аббатиса. – Послание от ее сына… Иоанна. – Сэр Мишель предпочел назвать принца Джона по-латински, что, по его мнению, могло вызвать хоть искру симпатии у единовластной повелительницы монастыря.

– Подайте. – Аббатиса вытянула руку. – Я передам.

– Нам приказано вложить депешу в собственные руки королевы, – упрямо наклонил голову рыцарь. – И мы обязаны на словах сообщить ей вести из Британии.

– Шевалье, здесь женский монастырь, – напомнила старуха. – Вам не должно находиться в его пределах более определенного времени. Сообщите мне все, что следует знать ее величеству, и я…

– Преподобная Ромуальдина! – на сцену явилось еще одно действующее лицо. На самом деле стоявшие чуть в стороне Гунтер и Казаков давно заметили, как в дверном проеме, ведущем в капитулярную залу, маячил женский силуэт. Причем явно не монашеский – незнакомка носила достаточно яркое мирское одеяние.

На крыльцо, скорее, не вышла, а выпорхнула девица лет восемнадцати. Темные волосы прикрыты косынкой из бесценного катайского[26] шелка, грудь украшают нити жемчуга, платье с виду простое, однако наверняка обошлось владелице в сумму, за которую можно купить средненькое поместье. Очень большие выразительные карие глаза.

– Что вам угодно, милая? – Аббатиса повернулась к девушке и смерила ее таким взглядом, словно на пороге капитулярной залы стояло не милейшее создание, а лично вавилонская блудница, столь старательно описанная Иоанном Богословом. Голос настоятельницы стал ледяным. – Мать моя, – черноокая красотка склонилась в наивежливейшем реверансе. – Вас немедля требуют в кладовые, монахини не досчитались подарков короля Танкреда в дарохранительнице, отчего сестра Эдита лишилась сознания!

– Матерь Божия, – неожиданно сердито для служительницы Господней бросила старуха. – Курицы! Ничего не могут сделать сами! Шевалье де Фармер, стойте и ждите, я приду немедленно. А вам, юная синьора, я рекомендую немедленно отправиться в свои покои.

– Конечно, – шепнула девушка и вновь опустила очи долу. Обе скрылись за дверьми, оставив сэра Мишеля и его оруженосцев в недоумении. Однако на сей раз ожидание не затянулось.

– Шевалье! Да вы, вы! Сударь, вы к государыне Элеоноре?

Красавица вновь появилась на крыльце – видимо, она каким-то образом обманула громоносную аббатису и сумела улизнуть от ее всевидящего ока. Теперь девушка стояла на верхней ступеньке и энергично манила сэра Мишеля ладонью.

– Ну… – запнулся рыцарь. – Да, леди. Я очень хотел бы увидеться с ее величеством.

– Тогда бегом, пока не вернулось это чудовище в рясе. Я преподобную Ромуальдину имею в виду.

– А вы служите при Элеоноре? – быстро осведомился сэр Мишель.

– Можно сказать и так, – усмехнулась девушка. – Ромуальдине я солгала – старая лисица никого не пускает к королеве. Ее величеству скучно. Не бойтесь, что вы без доклада, Элеонора примет вас. Особенно если вы привезли ей письмо от сына. Я правильно подслушала?

– Совершенно верно, благороднейшая леди, – поклонился сэр Мишель и совершенно не по-монастырски свистнув оруженосцам, взбежал по ступеням вверх. – Полагаю, мое имя вы знаете?

– Безусловно. Вы говорили достаточно громко, шевалье. Господи, что за нравы в этой Италии! Этого нельзя, другое предосудительно, третье, пусть и самое невинное, ведет к смертному греху! Неужели вся Сицилия такова?

Говорили на норманно-французском, поэтому Казаков понимал большую часть речений неожиданной знакомицы и тихонько посмеивался. После явно «предосудительных» похождений нынешней ночью с Гильомом, разговоры о Сицилии как острове высокой морали казались ему несколько преувеличенными. Хотя с женской точки зрения…

Девушка иногда сама путалась в переходах, отчего можно было сделать вывод: приближенная королевы Элеоноры обитает в монастыре недолго и не успела разучить все хитросплетения лабиринтов аббатства. Однако на ее лице была крупными буквами написана уверенность в себе и отчетливое недовольство нынешней жизнью. Вероятно, она долгое время провела при королевских или герцогских дворах, далеко не всегда отличавшихся столь немыслимой для мирянки строгостью нравов.

– Подождите. – Девушка приостановилась перед низкой дощатой дверью. – Сейчас я передам ваши слова королеве.

Некоторое время прошло в тишине. Сэр Мишель стоял спокойно, прислонившись к небеленой кирпичной стене, Гунтер откровенно нервничал, а Казаков пытался безмятежно насвистывать и философски озирал окружающий скупой пейзаж – ни дать ни взять тюремный коридор с редкими дверьми и тусклым освещением.

– Проходите. – Дверь бесшумно открылась и на троих дворян из Нормандии вновь уставились маслично-темные глаза. – Государыня просит вас почтить ее визитом.

Часть вторая

От Лангедока до Сицилии

Глава девятая

Короли в ассортименте

1 октября 1189 года, день святого Ремигия,

Мессина, королевство Сицилийское

Покой, отведенный королеве Британии строгой аббатисой с языколомным имечком Ромуальдина, роскошью отнюдь не блистал, скорее, наоборот. Мебель темного дерева, голые стены, украшенные лишь распятием да несколькими стоящими на вбитых в камень деревянных подставках скульптурами святых. Коврик на полу такой простецкий, что даже самый захолустный и нищий барон устыдился бы подобного. Жесткие стулья с высоченными прямыми спинками. Трехногий круглый столик, украшенный блюдом с непременными в Италии фруктами, кувшином с вином и мисочкой, до отказа наполненной грецкими орешками. Несколько дорогих стеклянных бокалов. Все. Не скажешь, что здесь обитает королева, пусть даже и временно.

– Заходите, заходите, – услышали визитеры. Обладательница воркующего голоса почему-то на глаза не показывалась. – Господа, никаких церемоний, условия походные. Обязательно присаживайтесь. Нет, нет, на колена падать необязательно. Я здесь более частное лицо, нежели монаршья вдова. Когда мой первый муж, да упокоит Господь его душу, воевал в Палестине, мы жили еще хуже, и любой куртуазный рыцарь, способный меня развлечь, был самым дорогим гостем!..

Девушка, приведшая Мишеля, Гунтера и Сергея в сей уединенный уголок монастыря, тихонько прыснула в кулачок и прикрыла ротик оконечьем цветного шелкового шарфика.

Монолог продолжался. Теперь стало ясно, что он доносится из другой комнаты через открытый дверной проем. Туда и обратились взгляды рыцаря и господ оруженосцев. Видно, впрочем, ничего не было, ибо соседнее помещение прикрывалось льняной занавесью.

– …Впрочем, в Винчестере, где я жила много лет по вине сумасшедшего Генриха – вы ведь знаете, он из-за своей Алисы совсем выжил из ума на старости лет! – там было еще хуже! Конечно, со мной обращались соответственно титулу и положению, но совсем не допускали гостей, и с тех пор я ненавижу, когда ограничивают мою свободу!

Занавеска отодвинулась. Казаков бросил на Гунтера недоумевающий взгляд, в котором отчетливо читался вопрос: «Это королева?»

Угрюмый воздушный замок, построенный германцем, рухнул с грохотом и треском, растворившись в клубах едкой пыли. Грозная старуха в траурном одеянии, обвешанная четками, святыми реликвиями и бормочущая душеспасительные молитвы, испарилась. Не было носа крючком, колючих едких глазок, волосатой бородавки на щеке и вечно поджатых губ.

Ее величество, вдовствующая королева Англии, Ирландии и Шотландии, великая герцогиня Аквитанская, герцогиня д’Анжу и Ангулемская, бывшая повелительница Франции и прочая, и прочая, и прочая являла собой очаровательную пухлую тетушку, выглядевшую от силы лет на пятьдесят пять. Элеонора Пуату, все еще хранившая в чертах следы невероятной привлекательности молодых лет, была невысока ростом, не пользовалась белилами или румянами из-за замечательного природного цвета лица, имела три подбородка, небольшие, но яркие губы и веселые серые глаза. Одевалась королева-мать до крайности вызывающе, хотя ее супруг, английский монарх Генрих II, скончался всего год назад и ей следовало бы носить белоснежное траурное одеяние. Но вместо белой парчовой хламиды блистательная (во всех отношениях) Элеонора Пуату изволила с утра облачиться в расшитый камнями и серебром роскошный розовый сюркот – самое распространенное и модное дамское платье, плотно облегавшее торс и преизрядно расширявшееся книзу – и вычурный чепец с пером африканской птицы страуса. На взгляд Казакова, человека далекого будущего, пожилая монархиня выглядела соответственно соединенным вместе прилавкам ювелирной и бархатной лавок. Но в ней имелось нечто особенное и неподражаемое, некий штрих к портрету, через столетия получивший наименование «имидж».

Гунтер никогда бы не поверил, что эта улыбчивая старушенция, разглагольствующая о прекрасном прошлом и наряженная, будто первая придворная вертихвостка, является самым крупным политиком нынешнего времени. Что именно ее хрупкие пальчики сжимают веревочки, заставляющие плясать под дудку Элеоноры Аквитанской герцогов и королей. Что Элеонора самостоятельно (хотя, разумеется, чужими руками) сбросила всемогущего канцлера де Лоншана, проделав отнюдь не в дамском, но в мужском седле длинный путь от Лондона до Марселя лишь для того, чтобы уговорить сына прекратить ограбление собственной страны.

Обманчива внешность. А исторические хроники, которые Гунтер читал еще в Германии, обманчивы куда более. Впрочем, там никогда не приводилось подробное внешнее описание королевы. Говорилось только, что Элеонора была «божественно красива».

Если так, то с этой розовощекой мадам следует блюсти изряднейшую осмотрительность. Наиболее опасные люди отнюдь не выглядят опереточными злодеями с пиратской повязкой на глазу, волчьей пастью и бутылкой отравы под мышкой.

…Мишель, хоть его и предупреждали, незамедлительно бухнулся на правое колено, оруженосцы среагировали секундой позднее.

Элеонора в притворном отчаянии всплеснула руками:

– Молодые господа, что ж вы делаете! Поднимитесь, поднимитесь тотчас! Беренгария мне сказала, будто у вас какое-то письмо от Джона. Что он еще натворил?

Казаков ахнул, а Гунтер поперхнулся воздухом. Оказывается, смазливая красотка со взглядом, в котором тонко перемешались благородная возвышенность и тщательно скрываемая блудливость, та самая девица, которая ничтоже сумняшеся обвела вокруг пальца зловредную аббатису, и есть знаменитая дочь короля Наварры Санчо Мудрого, принцесса Беренгария. Невеста Ричарда Львиное Сердце. Вот тебе, бабушка, и день святого Ремигия.

Темноглазая Беренгария вышла в соседний покой, скорее всего, не желая мешать своей покровительнице и будущей свекрови разговаривать о делах. Элеонора же буквально за локти подняла сэра Мишеля, усадила его на жесткий стул, приказала сделать то же самое оруженосцам и налила всем вина, оправдывая свои неприличествующие королеве действия тем, что она здесь единственная взрослая женщина, способная позаботиться о молодых мужчинах.

– Вот пергамент. – Сэр Мишель выудил из-за пазухи пропахший пoтом свиток с чуть осыпавшимися красными печатями и, склонив голову, вручил его Элеоноре. – Ваш царственный сын, принц Джон, еще велел передать…

– Дайте я вначале прочитаю, – мягко перебила рыцаря королева-мать и, сорвав восковые кругляши, углубилась в изучение лондонской эпистолы. Гунтер подумал, что с возрастом зрение Элеоноры не ухудшилось – она не щурит глаза и держит лист на обычном расстоянии от лица.

Перечитывала она долго, несколько раз подряд. Причем выражение на округлом лике королевы не менялось, и было непонятно, обрадована она известиями с туманного Альбиона или что-то в сообщении принца и государственного канцлера королеве не нравится. Наконец Элеонора бросила измятый свиток на стол и внимательно посмотрела на сэра Мишеля. – Что ж, чудесно, – изрекла доброжелательная тетушка. – Конечно, действия этого мерзавца Лоншана вызвали лишний шум. Никак не думала, что столь трусливый вор, обманщик и мздоимец посмеет ослушаться короля. И еще… Шевалье, вы, как я поняла из письма, вроде бы являетесь доверенным лицом Годфри де Клиффорда? Он весьма подробно описывает ваши подвиги.

– Счастлив тем, что вызвал удовольствие у вашего величества и сумел послужить английской короне, – куртуазно-нейтрально ответил сэр Мишель.

– Сударь, будьте проще, – слегка раздраженно отмахнулась королева. – Этикет оставьте до лучших времен. Говорите, как умеете, без глупой придворной пышности. Итак, вы – шевалье Мишель де Фармер. Ваш оруженосец… – Элеонора быстро обвела глазами Гунтера и Казакова, остановив взгляд на германце. – Господин фон Райхерт, если не ошибаюсь? В письме сказано и о вас, сударь. Давным-давно у меня был любовник из Регенсбурга, вы мне его напомнили… Кто же третий?

Элеонора Пуату хитро посмотрела на Казакова. Тот попытался обороть смущение безразличием, однако не выдержал взгляда и отвел глаза. В конце концов, он впервые в жизни встретил настоящую живую королеву.

– Вы, наверное, сарацин? – осведомилась мадам у Сергея, но тотчас поняла свою ошибку. Вполне европейское лицо Казакова портили чуть широковатые скулы и самую малость узкие глаза. – Простите, если я вас обидела. Нет, нет, не представляйтесь, мне самой интересно отгадать. Англия отпадает. Германцы в большинстве своем либо светлоголовы, либо рыжие, как, например, мессир фон Райхерт. Насчет Испании не знаю, но для итальянца у вас другой тип лица. И потом, вы жутко смущаетесь, это видно. Значит, очень издалека. Фриз? Поляк? Венгр?

– Вы почти подошли к истине, ваше величество, – Казаков, напрягшись, выдал куртуазную фразу, почти не испорченную акцентом.

– Постойте! – эмоционально взмахнула руками королева. – Вы ведь христианин, не правда ли? А ну, осените себя крестным знамением!

Казаков быстро перекрестился. Тремя пальцами. И справа налево.

– Византиец! – восхищенная своей сообразительностью, воскликнула Элеонора. – Нет, не беспокойтесь, я, разумеется, католичка, но благосклонно отношусь к ромеям-схизматикам. Какая разница, мы ведь рaвно почитаем Господа нашего Иисуса Христа?

– Моя родина находится чуть севернее, – медленно сказал Сергей. – И меня очень часто путают с поляками и прочими другими чехами.

– Э-э… – протянула королева, раздумывая. – Интересная загадка. Неужели вы из русов? Моя отдаленная предшественница на троне Франции, королева Анна, дочь Ярислейва, русского герцога, происходила из ваших земель?

– Anna Jaroslavna? – несказанно поразился Казаков, удивляясь, что «эта варварская Россия» хорошо известна и в двенадцатом веке. – Да, помню, дочь князя Киева Анна вышла замуж за короля Франции Генриха I Капетинга. Кажется, полтора столетия назад.

– О, значит, и в моих детях, прижитых от несчастного угрюмца Людовика, течет росская кровь! Впрочем, я очень рада познакомиться с человеком из столь дальних и незнаемых пределов. Вы тоже оруженосец, судя по одежде и гербам вашего сеньора?

– Да, – кратко ответил Сергей.

– Отлично! – в который раз всплеснула руками королева-мать. – Беренгария, дорогая, пойдите сюда, посмотреть на благородного мессира из Киевского герцогства!

Принцесса не замедлила появиться, а потому как от природы была наделена определенной мерой ехидства, церемонно представилась новому оруженосцу сэра Мишеля (все это сопровождалось постоянным щебетаньем Элеоноры) и не преминула заметить:

– Ах, ваше величество, перестаньте же! Этот мессир от смущения готов провалиться в монастырские подвалы, а они, как известно, полны вина. Поберегите здоровье молодого киевлянина.

Сергей мысленно сплюнул, однако попытался сохранить невозмутимое выражение. Далее, уже в присутствии Беренгарии, зашел разговор о лондонских приключениях месячной давности. Мишель красочно и ярко расписал подробности свершившегося во благо королевства государственного переворота, рассказал про поимку и дальнейшее повешение канцлера де Лоншана, обмолвился о новых знакомствах и тогда же, невзирая на ахавшую Беренгарию и пылко повествовавшего об английских делах рыцаря, королева тихонько пробурчала под нос фразу, весьма заинтересовавшую Гунтера. Речь тогда шла, во-первых, о Дугале из клана Мак-Лаудов, а во-вторых, о находках в Тауэре.

– Дугал? – думая, что ее никто не слушает, шепнула сама себе королева-мать. – Где, интересно, его носит, негодяя эдакого? И что с бумагами?..

«Элеонора знакома с нашим шотландским громилой? – ошеломленно подумал германец. – Быть не может, я ослышался. А если вдруг?.. Опять мания преследования…»

Мирную беседу прервал громкий и весьма невежливый стук в дверь. Элеонора махнула принцессе, которая, видимо, выполняла при будущей «матушке» роль доверенной служанки (такое частенько случалось при королевских дворах, а если учитывать, что Беренгария происходила из самого что ни на есть захудалого королевства – Наварры, а Элеонора успела побывать королевой Франции и Англии, и заодно была дочерью аквитанского герцога, равного по могуществу многим монархам, то принцессе сам Бог велел прислуживать столь знатной госпоже). Так вот, Беренгария, исполняя свои обязанности, поднялась со стула и приоткрыла створку.

За дверью коричневело мрачное, недовольное лицо благочестивейшей аббатисы Ромуальдины.

– Этот господин, – мать-настоятельница резко дернула головой куда-то в сторону, надо полагать, указывая на человека, стоявшего в стороне, – имел наглость прорываться силой в покои ее величества. Я вынуждена была его проводить, дабы не нарушать тишину обители. И еще. Сеньорита, я накладываю на вас епитимью за ложь перед лицом владетельницы монастыря Святой Цецилии. В помещениях, где находятся кладовые, я не увидела того, что вы столь же невинно, сколько и неправдиво описывали. Прочтете на ночь тридцать раз «Отче наш» и во время сегодняшнего праздника не станете кушать мясное.

Преподобная Ромуальдина круто повернулась, не дожидаясь ответа, и зашагала по коридору в сторону выхода из странноприимного дома.

Сэр Мишель и оба его соратника раскрыли рты. На пороге комнаты стоял седоволосый, разряженный в пух и прах недавний знакомец. Ангерран де Фуа.

– Проще отобрать Иерусалим у Саладина, – без всяких соответствующих этикету приветствий заявил он, – нежели попасть к вам, моя королева. Эта жуткая церберша пыталась выставить меня вон, однако я все-таки настоял на своем. Дозволите присоединиться к вашему маленькому пиршеству? О-ля-ля, мессиры, частенько, однако, мы с вами встречаемся! И в самых неожиданных местах…

Мессир де Фуа полушутливо, полусерьезно раскланялся с опешившим Фармером.

– Ангерран! – ахнула Элеонора Пуату. – Бог мой! Сколько же времени мы не виделись!

Королева-мать, быстро оценив обстановку, метнула нетерпеливый взгляд на сэра Мишеля.

– Шевалье, не стану вас более задерживать. Однако сегодня праздник святого Ремигия… Обязательно приходите в церковь на мессу, к полудню. Засим побеседуем подробнее.

Ее величество мягко и ненавязчиво намекала молодому рыцарю и его спутникам, что они стали лишними.

– Беренгария, – Элеонора перевела взгляд на принцессу. – Оденьтесь приличнее, возьмите камеристку, хотя бы мадам де Борж, и ступайте погуляйте с молодыми людьми по городу. Деньги для покупок возьмите в моем ларце. Мессир Ангерран, проходите же, к чему украшать собой порог?!

Гунтер заметил по наручным часам, что сейчас без четверти восемь утра. До восьми все трое ждали принцессу во дворе монастыря, и вскоре Беренгария, надевшая лиловое котарди, появилась. Долженствующая следить за благочинием придворная дама девушку почему-то не сопровождала.

– У мадам де Борж приключились желудочные колики, – невинно сообщила наваррка, приблизившись к трем дворянам. – Она не сможет пойти.

Принцесса быстрым, но оценивающим взглядом скользнула по Мишелю, Гунтеру и «оруженосцу из герцогства Киевского», и почему-то подала руку именно Казакову. Тот дернулся, вопросительно покосившись на германца, однако, получив в ответ одобряющий кивок, протянул Беренгарии затянутую в перчатку правую ладонь.

Маленькое, но благородное общество, среди которого присутствовали сын барона, пилот ВВС, компьютерный техник и принцесса Наваррская, отправилось гулять.

* * *

Празднующийся первого октября день святого Ремигия посвящался человеку, сделавшему для возвышения христианства ничуть не меньше евангельских апостолов. Почти семьсот лет назад, когда Римская империя исчезла с лика земного, а Европа оказалась под дланью варваров – германцев и славян, некий итальянский епископ, именем Ремигий или, если по-французски, Реми, являлся духовником Клотильды, жены короля сикамбров Хлодвига, происходившего по прямой линии от легендарного Меровея. Досточтимая Клотильда давно приняла христианство и, объединив усилия с епископом, долго пыталась склонить войнолюбивого супруга к принятию религии милосердия. Поначалу Хлодвиг упирался, не желая отринуть Вотана, Доннара и Бальдра – богов предков. К тому же христианские священники призывали к миру и добросердечию, а королю следовало защищаться от других варваров, которые, как известно, либо воевали с Римом, либо, когда наступало перемирие, прилежно враждовали между собой.

Варвары, как известно, были (да и остаются) людьми чрезвычайно практичными. В напыщенных церковных хрониках подробности обращения в христианство первого католического короля из рода Меровингов обычно умалчиваются, в действительности же все происходило так.

Хлодвиг, несколько раз побитый алеманами, готами и бургундами, осознал, что ему срочно требуется помощь – если не войском, то хотя бы деньгами. Вдобавок во время последнего сражения произошло чудо, изрядно повлиявшее на впечатлительного, как и все древние германцы, вождя: видя, что бой проигран, Хлодвиг воззвал к «богу ромеев» и пообещал в обмен на победу принять крещение. Договор с высокими небесами заключался в древней языческой традиции «Ты мне – я тебе», однако Хлодвига услышали. Безнадежное сражение закончилось полным разгромом врага.

Настала пора выполнять клятву, но и тут ушлый варвар получил свое. Церковь подкрепила принятие королем сикамбров Истинной Веры довольно большой суммой в золоте, военной помощью из Рима и официальной коронацией, поразившей воображение непривычных к пышной торжественности германцев (каковая коронация обозначала полное признание Хлодвига в качестве христианского государя со стороны Папы Римского, святого Симмаха I).

Все остались довольны: мечи духовной и светской власти воссоединились, Меровинги почитали себя помазанниками Божьими, епископ Ремигий был канонизирован, получив титул «апостола франков», а Хлодвиг с Клотильдой вошли во все летописи и поныне считаются покровителями королевства.

Впрочем, принятие христианства лишь немногим ослабило варварские традиции – для этого должна была пройти не одна сотня лет. Показательный пример описал в своих хрониках святой Григорий Турский: когда Ремигий читал королю Хлодвигу евангельские истории о страданиях Христа, варвар искреннее возмутился произволом римлян и иудеев, горячо заявив, что, если бы он со своей дружиной оказался бы тогда в Иерусалиме, то показал бы Понтию Пилату и Кайафе силу своих мечей, отомстив за невинно осужденного. Тот же Григорий замечает о знаменитом сикамбре: «Каждый день Бог отдавал в руки Хлодвига его врагов и увеличивал его королевство, потому что король шел с сердцем, праведным пред Господом, и делал угодное перед Его очами».

Миновало семь столетий, исчезла династия Меровингов, на месте былых Нейстрии, Австразии и Бургундии образовалась куртуазная Франция, варварством ныне считался даже косой взгляд в сторону прекрасной дамы, а первый день октября признавался во всем католическом мире праздником поминовения Сен-Реми, без которого не существовало бы ныне галантного и мирного королевства Филиппа-Августа.

…Всю эту историю от начала до конца рассказал Гунтер, шествуя вместе с рыцарем, благородной девицей и своим коллегой-оруженосцем по Мессине. Мишель, выслушивая неизвестные доселе дополнения к житию святого Ремигия, крякал, удивляясь, Казаков иногда пожимал плечами, а Беренгария постоянно отвлекалась. Ее более привлекали купеческие ряды, располагавшиеся по правую руку. Лошади преспокойно выступали позади, ведомые за узду.

Наконец принцесса не выдержала и потянула избранного ею кавалера к открытой ювелирной лавке. Казаков философски вздохнул, перекинул поводья своего коня Гунтеру и отправился вслед за наварркой. Ничего не скажешь, Беренгария была красива, умна, и единственный ее недостаток состоял в излишней язвительности. Впрочем, она вскоре уяснила, что необычный оруженосец не понимает ее каламбуров и начала относиться к Казакову с бoльшим вниманием, наверняка вообразив себя старшей сестрой, поучающей юного брата, впервые вышедшего в свет.

– Странный человек этот Ангерран де Фуа, – вдруг заметил скучавший и чуточку уязвленный тем, что принцесса почти не обращала на него внимания, рыцарь. Как же так, он молод, красив, обликом – истинный норманн, а госпожа Беренгария изволит подавать ручку абсолютно невзрачному и плохо говорящему на французском Казакову, который еще и старше сэра Мишеля на целых шесть лет!

– Я бы сказал по-другому – необычный, – ответил Гунтер. – Без сомнения, Ангерран богат, имеет связи… Я бы подчеркнул – очень широкие связи. Видел, как его приняла королева? Элеонора – дама экспрессивная и оригинальная, однако она встретила мессира де Фуа с искренней радостью, будто не первый год знакомы.

– Ты представляешь сколько может быть знакомых у королевы? Дальних, близких… Она путешествовала по всей Европе, ходила с первым мужем, королем Людовиком, в Крестовый поход, говорят, к ней даже сватался тогдашний конийский султан. Неудивительно, что ее величество знает многих благородных дворян.

– Ты что-нибудь слышал о семье де Фуа? – подумав, задал вопрос германец.

– Южане из Лангедока. – Рыцарь выпятил нижнюю губу, припоминая. – Кажется, вассалы графа Тулузы Раймона Шестого, весьма многочисленное семейство. Они там все, конечно, чудаковатые… Говорят, будто Лангедок – вотчина еретиков и ересиархов из Альби, но после церковного суда тридцать лет назад отступники поутихли. Некоторых де Фуа я видел в Пуату, когда Ричард, еще будучи принцем, устраивал там большой турнир, в основном – молодых рыцарей. С Ангерраном я не знаком. Был не знаком, – поправился сэр Мишель.

Казаков вкупе с принцессой Беренгарией увлеченно ворошили прилавок ломбардского ювелира, выставившего на продажу как вещи собственного изготовления, так и сокровища, привезенные с пышного Востока.

– Как вам нравится, сударь, это ожерелье? – щебетала наваррка, рассматривая чудовищное сооружение из литого золота с жемчугом и вкраплениями аметиста. Весило оно, по мнению Сергея, не меньше килограмма. – Ужасно, – честно ответил Казаков, а Беренгария вздернула темные густые брови.

– Однако вы, мессир, честны в своих мыслях и мнениях. В нынешние времена такое не часто встретишь… Все считают дочь короля кем-то особенным, льстят напропалую. По-человечески со мной разговаривают только отец и мадам Элеонора. Я хочу купить приличествующие моему титулу украшения – сегодня вечером король Танкред принимает английскую королеву и Филиппа-Августа в замке, хочется выглядеть достойно. Драгоценностей у меня множество, но я предпочла бы отличаться от всех прочих дам и благородных девиц.

– Платье у вас какого цвета будет? – по-деловому нахмурился Казаков. – Значит, темно-фиолетовое?

– Это называется «морским пурпуром», – поправила Беренгария.

– Пойдемте-ка.

Оруженосец привычно взял принцессу под руку (что, кстати, здесь принято не было – даму держат только за пальчики), но принцесса так удивилась, что не стала возражать. Они благополучно миновали два или три прилавка, пока Казаков не остановился.

– В моей стране, – не без натуги подбирая слова, начал он, – никогда не носят пышных и больших украшений. Это считается неприличным. Давайте сделаем вот как…

Худощавый молодой купчишка (тоже, кстати, из Ломбардии) не удивился тому, что некий благородный шевалье рассматривал с дамой драгоценности, однако у него совершенно отвисла челюсть, когда стало ясно: изделия выбирает не юная девица, а мужчина. Причем выбирает по какому-то до крайности непонятному принципу – берет не самое дорогое и вычурное, как это делают все располагающие деньгами люди, но откладывает довольно дешевые серебряные вещицы, на которые могут польститься разве что неимущие дворянки.

– Наденьте, – скомандовал Казаков. – Эй, торговец! Есть зеркало?

– Извольте. – Итальянец выложил обычное небольшое серебряное зеркальце.

Беренгария умело щелкнула застежками браслета и серег, унизала указательный палец правой руки перстнем, украсила себя скромным широким ожерельем с несколькими плохо обработанными сапфирами и аквамаринами, и завершила картину легкой диадемой с жемчугом и фиолетовыми камнями. Потом с интересом посмотрелась в зеркальце – что получилось?

– Н-недурно, – осторожно произнесла принцесса. – И весьма оригинально. Во всяком случае, в Наварре так никто не носит.

Она повернулась к ювелиру и с царственной высокомерностью бросила:

– Я беру все.

У купца в самом буквальном смысле глаза полезли на лоб. Дама заплатила за покупки сама, а сопровождавший ее молодой дворянин даже не потянулся за кошельком. Мир переворачивается…

– Только пожалуйста, вечером не надевайте никаких других украшений, – втолковывал Казаков. – Этот браслет, кольцо, серьги и все остальное выглядят одинаково, сделаны из хорошего серебра, а камни отлично подойдут к фиолетовому цвету платья. Понимаете?

– Понимаю, – согласилась Беренгария и хихикнула: – По-моему, произойдет изрядный скандал. Все скажут, что принцессу Наваррскую держат в черном теле. Как дочь короля, я обязана таскать на себе десяток унций тяжелого золота с самыми яркими камнями. А тут – какое-то серебро… Но я все равно надену то, что вы, Серж, выбрали. Кстати, взгляните на вашего рыцаря. Кажется, он дуется на меня из-за невнимания. Вы не станете ревновать, если я некоторое время прогуляюсь с сэром Мишелем?

– А если стану? – задал некуртуазный вопрос оруженосец, чем в очередной раз подивил Беренгарию, не привыкшую к подобному хамству.

– Тогда это будет еще забавнее, – фыркнула она. – Ладно, не сердитесь. Я буду гулять с господином де Фармером недолго, а потом вновь порадую вас своим обществом.

Небольшая процессия двигалась к порту. Мишель, по светским правилам лишь касаясь пальцами перчатки Беренгарии, вовсю куртуазничал, развлекая прекрасную наваррку забавными историями, невыспавшийся Гунтер зевал и разглядывал сицилийских горожан, а Казаков, быстренько купив у разносчика сладостей орехи в меду себе и германцу, только усмехался.

«Варварские времена, похуже Хлодвига, – думал он. – Вспоминая родимый двадцатый век и видя здешнюю свободу нравов, начинаешь ощущать себя человеком. Блин, да чтобы у нас дочь короля и предполагаемую невесту английского монарха отпустили гулять в город с совершенно незнакомыми людьми?.. Без всякой охраны? Тут попомнишь принцессу Диану, царствие ей небесное… Телохранители, куча репортеров, следящих за каждым шагом, папарацци, опять же… Ну и времечко! Теперь угодил в имиджмейкеры августейшей особы… Красота нашего нынешнего положения в том, что жизнь здесь невероятно проста. Я еще у Дрюона читал, будто Филипп Красивый запросто шлялся по Парижу, и ничуть писателю не верил. А оказывается, короли и принцы действительно разгуливают по улицам и в общем-то ничем от обычных людей не отличаются».

– О чем беседовали с ее высочеством? – преувеличенно любезно осведомился Гунтер, желая нарушить паузу.

– Ай люли, се тре жоли, – поэтически высказался Казаков, но вернулся к прозе: – О современной моде на драгоценные металлы. Ничего обязывающего. Пытался вести себя прилично, не матерился, на ноги принцессе не наступал. Кажется, произвел благоприятное впечатление. На экзотику ее, что ли, потянуло? А вообще девочка симпатичная и какая-то категорически не средневековая.

– В смысле – отнюдь не скованная? – уточнил германец. – Так они здесь все такие. Дворянство отличается от простецов только бoльшей образованностью и своим особенным кодексом поведения. Я в Лондоне познакомился с принцем Джоном, так он выглядел ничуть не величественнее любого пьянчуги-рыцаря, промотавшего в кабаке последнюю кольчугу. Человек как человек, только изволь относится к нему более-менее уважительно.

– Я все больше разочаровываюсь, – вздохнул Казаков и чуть досадливо сплюнул на камни мостовой: – Только не в двенадцатом веке, а в литераторах, которые его описывали. У Вальтера Скотта король Ричард – образцовый джентльмен, почти святой, а Джон – редкостная свинья и старый скряга. Теперь выясняется, что все наоборот…

– Романтизм, – со знанием дела ответил Гунтер, – есть литературный жанр, склонный к идеализации героев и прошлых времен. Скажи мне, что изменилось от приобретенных тобой новых знаний? Ричард отнюдь не викторианский джентльмен, а просто вояка, следующий законам своего века. Да, он идеальный рыцарь, но и только. Силен, бесстрашен, однако неумен. Неужели ты разочаровался в Беренгарии? Тебе хотелось бы видеть принцессу бледной трагической красавицей, полной условностей и замученной воспитанием? Которая сидит в высокой башне, проливает слезы и дожидается возвращения своего благоверного из Крестового похода? Может быть, такие где-то и есть. Подозреваю, кстати, что подобные типажи обитают в германских провинциальных замках или на самых окраинах Франции. А представители здешнего высшего света… Пойми ты, они обычные люди, и ничего больше.

– Гм… – Казаков откашлялся. – Интересная мысль. Знаешь, с чем я ее увязал? С десятью заповедями Евангелия. Не скалься, ничего смешного! Что такое христианские заветы? Верно, универсальный моральный кодекс, продержавшийся две тысячи лет и еще неизвестно, сколько он будет действовать после нас. Следовательно, слабости человека не меняются со временем, из чего проистекает, что и натура человека не меняется. Мы только накапливали знания, отвергали старые предрассудки, приобретали новые… Но в сущности ничуть не отличаемся от Беренгарии, вон того золотаря или французских солдат, с которыми подрались в трактире. Если Господь Бог дал нам универсальные законы на все века, значит, человек столь же универсален.

– Философ, – усмехнулся Гунтер. – Вот, кстати, универсальный человек, скажи-ка мне, кто ты такой на самом деле? Слово «техник» меня давно перестало удовлетворять, а, судя по твоим намекам и кое-каким умениям, ты научен обращаться не только с механизмами.

– Подготовка широкого профиля, – индифферентно ответил Сергей. – Мое прошлое осталось только со мной, уж извини. Но при желании и надобности я могу и привести в порядок заупрямившуюся машину и качественно дать в ухо недоброжелателю. Но меня учили сначала думать, а потом давать в ухо. Понимаешь? Я трудился в достаточно закрытом учреждении, военная техника всегда и постоянно нуждается в охране от чужих глаз и рук, особенно новейшие образцы… Замнем?

– Замнем… – согласился Гунтер. – До времени.

* * *

Уже знакомая сэру Мишелю и компании гавань Мессины сегодняшним утром находилась в состоянии резкого оживления. Во-первых, праздник. Король Филипп-Август собирался отметить день святого Ремигия в городе и, конечно же, был приглашен сицилийским государем Танкредом на вечерний пир. Во-вторых, ранним утром с донжона крепости Мессины узрели появившиеся над горизонтом Тирренского моря многочисленные паруса. Ричард Львиное Сердце наконец-то соизволил покинуть Неаполь, и его флагманский корабль со знаменем святого Георгия держал курс на столицу средиземноморского королевства. Поговаривали, будто на борт нефа «Апостол Петр» взошел сам святейший папа Климент III, каковой сопровождает владыку Англии перед отбытием последнего в Святую землю.

Если слухи верны, то маленькой Сицилии предстоит увидеть всех имеющих наиболее значительный вес повелителей Европы. Папа Римский, короли Англии и Франции, великие герцоги… Исключение составлял лишь германский кайзер Фридрих Барбаросса, но войско его сына Генриха сейчас двигалось по итальянским землям на полдень, собираясь поместиться на корабли, а заодно выяснить отношения с Танкредом, которого немцы считали узурпатором – Генрих был женат на дочери предыдущего сицилийского короля Вильгельма, коему Танкред приходился лишь племянником, и полагал себя наследником трона. Настоящий король принимал англичан, французов и делегацию Апостольского Престола ради того, чтобы они его защитили от воинственно настроенных германцев.

К сожалению, распространенных в двадцатом веке уютных кафешантанов на набережных доселе не придумали, а вести утонченную наваррскую принцессу в препохабнейший портовый кабак отнюдь не стоило. Посему избрали более оригинальное развлечение – сэр Мишель договорился с лодочником, чтобы он покатал благородное общество вокруг французских кораблей. Лошадей оставили на попечение стражи сицилийского короля, скучавшей на пристанях.

– Сколько знакомых гербов! – восхищалась Беренгария, рассматривая нефы и галеры короля Филиппа. – Видите знамя графа де Шампань? А вот провансальцы! Как любопытно, шевалье, посмотрите – корабли, принадлежащие ордену Храма. Вымпел парижского командорства…

На весла уселись сам хозяин лодки, дочерна загорелый бородатый сицилиец, и решивший поразмяться Казаков. Гунтер правил, а рыцарь с благородной девицей устроились на носу. Впрочем, Беренгария говорила достаточно громко и ее речи слышали все.

Точно, над одним из крутобоких кораблей с высокой кормовой надстройкой колыхалось широченное двуцветное знамя – знаменитый Босеан тамплиеров, черная полоса сверху, белая снизу. Французские храмовники не только сами направлялись в Палестину, но и отчасти финансировали войско Филиппа-Августа. На борту можно было заметить несколько фигур, облаченных в белые плащи с алым восьмиконечным крестом.

– Твою мать! – неожиданно рявкнул Казаков, заставив принцессу вздрогнуть. – Что, черт побери, за шутки?

В борт лодки через два пальца от весла ударила длинная лучная стрела, расщепив тяжелым металлическим наконечником сосновую доску. Еще одна стрела легла в воду рядом спустя несколько мгновений.

Стреляли с борта самого большого и самого изукрашенного вымпелами и знаменами нефа. Полуодетый, наряженный только в панталоны и белую рубаху человек сжимал в руках лук и лениво накладывал на тетиву новый снаряд, способный прошить жертву почти насквозь. Господин развлекался, а самым обидным было то, что его корабль стоял под королевским знаменем.

– Быстро в сторону! – приказал нахмурившийся и почуявший опасность Мишель, однако Беренгария его почему-то остановила.

– Ничего подобного, шевалье! – Новая стрела застряла в лопасти весла, а Казаков выдал несколько русскоязычных фраз, после которых, познай их истинный смысл, любая благородная девица навсегда отказалась бы иметь дело с господином оруженосцем. – Господа, гребите к кораблю и как можно сильнее.

– Но… – попытался возразить рыцарь, отлично знавший, что развлечения некоторых герцогов или графов зачастую переходят все границы приличий и здравого смысла, однако милая и вежливая Беренгария вдруг заместилась ледяной особой со взглядом, способным обратить в камень самого развязного вельможу.

По счастью, белорубашечный господин не отличался особенной меткостью или просто хотел раздразнить тех, кто катался в лодке. До корабля, усилиями сицилийца и Казакова, которые откровенно побаивались получить стрелу в спину, но гребли усердно, оставалось три или четыре сажени.

Теперь стрелка можно было рассмотреть подробно. Полноватый, с залысинами, краснолицый человек явно перешедший тридцатилетний рубеж. Чисто выбрит, взгляд скучный и несколько отсутствующий. Судя по одеянию, совсем недавно поднялся с кровати и сбрызнул утреннее похмелье хорошим вином – на рубашке расплылось розовое пятно. Нахальный лучник воровато стрельнул глазами по приблизившейся лодке и вынул из тула новое белооперенное древко.

Беренгария, благо море с утра не слишком волновалось, встала, опираясь на руку сэра Мишеля.

– Сударь! – не особо поднимая голос, но в то же время ясно и раскатисто обратилась она к человеку на корабле. Тот услышал ее и лениво посмотрел вниз. – Вам не кажется, что столь недружелюбными действиями вы лишь роняете свое достоинство в моих глазах и перед вассалами английского короля, которые имеют честь меня сопровождать?

– Соблаговолите убраться с глаз долой, – медленно, не без презрительного раздражения произнес человек. Его томящийся взгляд блуждал по редким облачкам. – Не мешайте бить рыбу навзлет.

– Мессир, посмотрите на меня внимательнее! – стальным голосом посоветовала Беренгария. – Тогда, надеюсь, вы поймете, на какую рыбу охотились.

Мессир посмотрел. Выражение его лица вначале сменилось на удивленное, а затем на слащаво-галантное.

– Ваше высочество! – Толстяк бросил лук и, хотя это выглядело нелепо из-за ночной рубашки, склонился в куртуазнейшем поклоне. – Ох, простите! Мне показалось, будто вас похитили, и я, не разобравшись, вступился за благородную девицу!

Врал он замечательно, импровизируя на ходу. Впрочем, на лице лысоватого типчика играла снисходительно-глумливая улыбка, дававшая понять, что он ничуть не раскаивается.

«Кто это еще такой? – подумал Казаков, незаметно рассматривая незнакомца. – Ясно, что большая шишка, раз принцесса его знает… Забавы, однако, у дяденьки самые предосудительные».

– Не изволите ли подняться к нам? – Человек подошел к фальшборту и теперь пожирал хитрыми глазками Беренгарию. – Я приглашаю вас и ваших спутников на завтрак. Если последует отказ, я буду крайне огорчен, ваше высочество. Вы сделаете меня грустным, а когда я грущу…

– Вы начинаете стрелять из лука по первой попавшейся мишени, – жестко продолжила Беренгария, перебивая. – Вы же рыцарь, мессир! Я требую от вас, как от рыцаря, извинений!

– Прошу простить. – Толстяк прижал правую ладонь к сердцу. – Если бы я знал, что в лодке находитесь вы, на тетиву легли бы свежесрезанные розы! Итак, вы принимаете приглашение?

– Ничуть. – Беренгария оскорбленно поджала губы, явно недовольная извинениями брюхатого мессира. – А еще пожалуюсь жениху.

– Извольте, – вздернул плечи ее собеседник. – В таком случае разрешите откланяться. Меня ждет трапеза, а столь важное дело я никак не могу откладывать.

Он снова раскланялся и, тяжело спустившись по лесенке, канул во чрево корабля.

– Едемте дальше, мессиры, – все еще злым голосом сказала Беренгария. – Крайне неприятный случай, что ни говори. Я и раньше слышала, что этот холеный боров развлекается подобным образом. Хвала Деве Марии, он меня узнал, иначе кто-нибудь из нас обязательно получил бы стрелу.

– Да кто это был? – не выдержал Казаков.

– Король Франции! Его величество Филипп-Август Капетинг, чтоб его горячка скрутила! Их монаршей милости из-за вечно дурного настроения приспичило пострелять из лука! Не понимаю, как человек благороднейшего воспитания и происходящий из лучшей семьи Европы может позволять себе подобные забавы!

– Из лучшей семьи, поэтому и позволяет, – проворчал под нос Казаков, отгребая вместе с сицилийским рыбаком от коричневого борта нефа. – Ваше высочество, забудьте. Короли – они люди особенные.

– И вы, сударь, это говорите будущей королеве? – куда более непринужденно рассмеялась Беренгария. – А вот скажите, тяжело ли сидеть на весле? Можно мне попробовать?

– Можно, только ладони попортите…

Сэр Мишель, слушая эту беседу, попеременно краснел и бледнел. Принцесса обязана разговаривать о модах, драгоценностях, новых стихах трубадуров, на худой конец – о политике, но вовсе не проситься сесть к веслу!

Экскурсия по гавани продолжалась. Беренгария, обрадовавшись как деревенская девчонка, которой к Рождеству подарили золотой ливр, указала на скромный корабль под наваррскими стягами и сказала, что там квартирует ее дядя – младший брат короля Санчо. Вокруг шныряли плоскодонки торговцев, доставлявших на крестоносные суда свежие фрукты, мясо и необходимые в походе товары, начиная от гребешков и заканчивая дешевыми шлюхами-волчицами. Большинство французов готовилось сойти на берег, чтобы поучаствовать в торжественной мессе, проводимой в кафедральном соборе столицы. Правила этикета в то же время обязывали дождаться еще одно действующее лицо предстоящего спектакля – английского короля. Его парус уже был хорошо различим в северо-восточной стороне.

* * *

– Можно попросить вас, шевалье, и ваших оруженосцев об одном одолжении?

Беренгария, судя по виду, говорила вполне серьезно.

– Все, что угодно вашему высочеству. – Сэр Мишель, благодаря заложенному с младенчества дворянскому воспитанию, не мог отказать даме, попроси она о чем угодно. – Чем могу служить?

Принцесса замялась, что ей было отнюдь не свойственно. О подобных вещах она могла свободно говорить с отцом, любимой няней или добродушной королевой Элеонорой, но вот открыться малознакомому, хотя, без сомнения, скромному и благородному рыцарю ей было тяжело. Беренгария не могла трубить на каждом углу о недостатках и пороках своего жениха, но в то же время принцессе настоятельно требовалась помощь.

– Видите ли, сударь… – осторожно начала наваррка. – Мой будущий муж, Ричард, человек… Как бы вам сказать? Увлекающийся. Я с ним виделась всего один раз в жизни, когда он приезжал в Беарн полтора года назад. Я знаю, что…

Тут Беренгария столь смущенно приостановила свою речь, что сэру Мишелю пришлось ее подбодрить:

– Может быть, его величество вас не любит? Маменька мне говорила, будто подобное часто случается между будущими супругами.

– Это неважно, – неожиданно разозлилась принцесса. – Главное, чтобы Ричард меня уважал! И я тоже хочу заслужить его уважение. Судно короля скоро войдет в порт. Если я встречу его на лодке, может быть, он поймет: невеста ждет его и счастлива увидеть. Вы поможете мне, шевалье? Я буду вам признательна до смертного часа.

– Так. – Рыцарь самым решительным манером развернулся к гребцам и занимающемуся созерцанием окружающей природы Гунтеру, восседавшему на руле. – Давайте ко входу в гавань. Серж, если ты устал, я сяду на весло, а ты займешь беседой даму.

– Замечательно, – пробормотал Казаков, быстро меняясь местами с сэром Мишелем. – Займись делом, благородный дон.

Довольно долго, до времени, пока все колокольни Мессины не начали отбивать третий литургический час[27], лодка крутилась у каменных пирсов и выстроенного в виде башенки с огромным факелом на вершине маяка. Сергей, употребляя все свои познания в норманно-французском, разговаривал с Беренгарией, принцесса беспрестанно поправляла выговор оруженосца и пыталась научить его принятым в обществе острым мыслям, основанным на игре слов, Гунтер отсыпался, а Мишель жевал купленные у лодочников апельсины и ждал новой встречи с Ричардом. Предыдущее рандеву с Львиным Сердцем закончилось не слишком удачно: рыцарь не любил вспоминать осеннюю нормандскую дорогу и то, как ему пришлось защищать старого короля Генриха от излишне ретивого принца.

Наконец громадный, тяжело идущий корабль, украшенный белым знаменем с красным прямым крестом, помпезно рассек серо-голубые воды Мессинского залива. Простенькое суденышко, принадлежавшее рыбаку, поползло вслед и, описав широкую дугу, пошло наперерез, двигаясь к борту огромного нефа. Над носовой фигурой английского корабля в самой что ни на есть горделивой позе стоял высокий светловолосый человек в красном, с тремя золотыми леопардами, плаще.

Король Англии Ричард I.

Дуновение Ханаана-II

О том, как маркграф Конрад Монферратский размышляет о прошлом и настоящем Рено де Шатильона

Гость султана Салах-ад-Дина отсыпался полный день. Вчера ему пришлось вынести долгое и изматывающее путешествие через каменистую пустыню Иудеи к Иерусалиму, ночь прошла за серьезным разговором в обществе сарацинского князя. Заснуть удалось лишь после рассвета. Салах-ад-Дин поместил маркграфа в комнате на втором этаже башни Давида, слуги принесли еще несколько подушек, шелковое покрывало и тазик с водой для умывания, после чего Конрада оставили в покое.

Спал владыка Тира беспокойно. Его посещали призраки, явившиеся из прошлого, неведомые картины будущего, мелькали давно позабытые лица, колыхались истлевшие знамена и нещадно грохотало железо клинков. Потом картины сменились – зеленели рощи родного Монферрато, поблескивали алмазной пылью вершины Альп, у подножия которых почему-то пристроился Иерусалим, дорожный указатель оповещал, что если поедешь направо – окажешься в Багдаде, налево – в Риме, а прямо будет сумрачный лес, войти в который можно только людям, прошедшим земную жизнь до половины. Конрад ехал по широкой мощеной дороге и вдруг повстречал шедшего босым кардинала Пьетро Орсини в обтрепанной красной одежде и замызганной кардинальской шапке. «Рим пал к стопам Альбиона!» – крикнул пеший и похромал дальше. Обернувшись, Орсини добавил: «Лилейный лев левой ладонью ласкает лоно латинского Латерана…»

Тут Конрад проснулся.

– Лилейный лев… – проворчал маркграф, протирая глаза и садясь на импровизированном ложе. – Надо же такому привидеться! Я скоро помешаюсь от этих забот!

Конрад оделся, умело повязал тюрбан, да так споро, что варвару-франку позавидовал бы любой щеголь из султанского дворца. В узкое окно-бойницу пробивались густо-оранжевые лучи вечернего солнца, сползающего по небу Палестины к Средиземному морю.

– Эй, кто-нибудь! – громко позвал Конрад по-арабски, и дверь моментально приотворилась. Вчерашний бородатый сарацин самого разбойного вида. Такими только пугать маленьких наследников европейских благородных семей – всклокоченная угольная бородища до глаз, мрачнейший взгляд, покрытые жестким черным волосом руки, кривой ятаган… – Принеси-ка, почтенный, поесть.

Сарацин молча отбыл в глубины башни. Маркграф, обнаружив за ширмой то, что ему незамедлительно требовалось – прикрытый крышкой бронзовый чан – сделал свои дела, и, едва успев завязать тесемки на шароварах, выглянул: разбойник уже выставлял на стол блюда с горячим мясом, обильно политыми маслом лепешками, чашечку с медом и кувшин. Наверняка вино – Саладин внимателен к своему другу, как и всегда.

Быстро прочтя Pater и Ave, Конрад приступил к трапезе. Еда была вкусной и обильно приправленной лучшими специями, доставлявшимися в Святую Землю по Великой Дороге Шелка, начинавшейся в безумной дали, Катае и Индийских княжествах, где будто бы унция перца стоит несколько медяков, все люди ездят заместо лошадей на слонах, и короли каждый день дарят своим наложницам по огромному алмазу – настолько богаты чужедальние государи.

Вскоре маркграф заскучал. Салах-ад-Дин, видимо, нагрянет поздно вечером, сразу после молитвы. Пойти прогуляться нельзя – чем меньше любопытных глаз заметит присутствие в Иерусалиме необычного, одетого сарацином, европейца, тем лучше. Почитать нечего, кроме оставленного султаном томика Корана. Все еще надеется обратить союзника-христианина в Ислам… Конрад пробежался глазами по мухаммедовым сурам, старательно начертанным умелым писцом, но отложил книгу Пророка в сторону. Он и так знал ее почти наизусть, не хуже Евангелия. Многие европейцы, обитавшие в Святой Земле, понимали, что выжить тут можно, только зная обычаи и верования коренного населения, а потому прилежно учились, совмещая знания о арабском востоке со своей верой и привычками. Правда, получалось это далеко не у всех. К великому сожалению.

«Когда Рено приехал в Палестину, – неожиданно подумал Конрад об одном из таких не приемлющих чуждую культуру людей, – ему приходилось трудно… Он предполагал, что весь свет, каждый сарацин, египтянин, армянин или нубиец должен существовать так же, как его предки и родственники в Бургундии. Он не пожелал стать частью Святой Земли, а поэтому Саладину пришлось воспитать его силой и долгими годами… Господи, каким же стервецом был тогда Рено! И, что характерно, не исправился с возрастом, разве что теперь не выставляет свой бешеный нрав напоказ, предпочитая действовать втихомолку… Султан в нем уверен, а вот я считаю, что Рено де Шатильон – самое слабое звено в нашем замысле. Он может все провалить либо из-за своей невероятной самоуверенности, либо просто из стремления делать гадости всем и каждому».

Маркграф Конрад вспомнил о человеке, который уже два года считался мертвым, а если его имя и поминали в молитвах, то лишь с надеждой, что сия грешная душа пребывает в самой огненной и ужасной глубине ада. Звали сего рыцаря Рено де Шатильоном. Впрочем, его прозвание могло произноситься по-разному, в зависимости от языка – Рено, Ренье, Райнольд и так далее. Родился он в бедной дворянской семье, имевшей лен в герцогстве Бургундском, на западных склонах Верхних Альп. То есть в немыслимом захолустье, откуда молодому и доблестному рыцарю захотелось выбраться, дабы не сгнить в деревне и показать всему миру свой волчий характер.

Как только не именовали Райнольда близко знавшие его люди! Мерзавец, чудовище, недостойный звания дворянина демон во плоти, насильник, убийца, грабитель с большой дороги, прирожденный бандит, авантюрист, каких свет не видывал… Каждое из этих слов было истинной правдой. Молодой Шатильон полностью подходил под любое из приведенных определений. Приехав в 1148 году в Святую землю, Рено за весьма краткое время завоевал репутацию первейшего негодяя Палестины.

Конрад вкратце вспомнил послужной список Шатильона и непроизвольно скривился. Да, карьера выдающаяся. Первым делом нищий, но привлекательный и настойчивый бургундец обольстил вдову графа Антиохийского Констанцу и тайно с ней обвенчался, получив в руки богатства торгового города и его казны. Дворянство и епископ Антиохии слабо протестовали, однако Райнольд, обладая нравом вспыльчивым и необузданным, приказал слугам схватить пожилого священника, вымазать его медом и выставить на главной площади города – слепни и осы слетелись на дармовое угощение черными тучами. Пострадавший епископ отлучил Шатильона от церкви, Балдуин, король Иерусалимский, попытался арестовать безобразника, однако не преуспел. А далее, используя средства жены, Райнольд начал долгую эпопею авантюр, бесчинств и откровенных разбоев.

…По наущению византийцев Шатильон со своим отрядом напал на Киликийскую Армению – верную союзницу крестоносцев, а когда кесарь Мануил отказался расплатиться с его небольшой, но вымуштрованной армией, отомстил – высадился на принадлежащий Византии Кипр, учинив грабеж с поджогами и насилиями. Затем, обосновавшись в выстроенном посреди пустыни неприступном замке Крак де Шевалье, (до того звавшемся Кераком Моабитским и принадлежавшим султану Сирии), Райнольд начал грабить всех подряд: караваны арабов, паломников, своих собратьев-крестоносцев, византийцев, армян и вообще любого, до кого могли дотянуться его цепкие руки. Причем проделывал он это больше не ради богатства, а из любви к острым ощущениям и чувству опасности.

В 1160 году Шатильону не повезло – он попал в плен к сарацинам, и, как было известно абсолютному большинству европейцев, шестнадцать лет провел в тюрьме городка Гамбе. Ни его многочисленные друзья и сообщники, ни жена Констанца, ни епископ Антиохии, ни король Балдуин, ни магистры рыцарских орденов – никто не пошевелил пальцем, чтобы облегчить участь Рено. Никто не начинал переговоров с арабами о выкупе франкского вельможи, никто не собирал отряда, дабы разыскать его и попытаться спасти. Наоборот, над Святой землей пролетел заметный вздох облегчения.

В 1176 году получивший свободу Райнольд вернулся в Крак – постаревший, умудренный опытом, но такой же озлобленный и находящийся в состоянии войны со всем миром. Однако теперь он вел себя чуточку потише, совершая всего один-два набега в год, и то избирательно. Впрочем, его по-прежнему не любили все до единого крестоносцы, граф Раймунд Триполийский однажды даже пытался осадить Крак де Шевалье, но быстро понял, что крепость неприступна и увел свое войско обратно. А когда в 1187 году Райнольд, нарушив перемирие, напал на караван, с которым ехала любимая сестра Салах-ад-Дина, султан воспользовался поводом объявить джихад[28] и во всеуслышанье поклялся убить Шатильона собственными руками.

Четвертого июля 1187 года вторгшаяся в Иерусалимское королевство армия Салах-ад-Дина дала крестоносным рыцарям сражение при Тивериаде, где сарацины наголову разгромили европейцев, уничтожили войска тамплиеров и иоаннитов, и взяли в плен большинство знатнейших особ Иерусалима, включая короля, магистра ордена Храма, коннетабля, госпитальерских командоров и крупнейших баронов. На глазах иерусалимского дворянства султан выполнил клятву и ударил плененного Рено де Шатильона саблей по шее. Тот упал, а подбежавшие стражи выволокли тело из шатра. Король Иерусалимский Гвидо, позже выкупленный из плена, утверждал, что Райнольду отрубили голову и украсили ею пику султана. Еще рассказывали, будто голову Рено возили по городам султаната, показывая толпе.

Много удивительного и мрачного тогда произошло под Тивериадой. Бесследно исчезла величайшая реликвия христианства – Древо Святого Креста, находившееся при войске, погибли все епископы, его охранявшие, все пленные тамплиеры были незамедлительно казнены, пропали важнейшие документы… Затем мир крестоносцев начал рушиться. Салах-ад-Дин под зеленым знаменем Джихада взял множество портовых городов, а затем получил и главнейшее сокровище – Иерусалим.

Так выглядела для всех непосвященных общеизвестная история паршивой франкской овцы Рено де Шатильона и побед египетского султана. Но внимательный человек обязательно заметил бы некоторые наводящие на размышления странности…

«Убей Бог, не пойму, как дело не раскрылось прямо тогда, – размышлял Конрад Монферратский, наблюдая из узкого окна башни за закатом. – Насколько невнимательны мои соотечественники! И какая удача, что они ничего не увидели, ничего не поняли и по глупости сочли меня спасителем христианской Палестины! Ее спасителем я тогда отнюдь не был, а если и завоюю сей титул, то лишь спустя два или три месяца, в следующем году… Прости, Господи, мою гордыню… И все-таки, почему никто не обратил внимание на несомненное?»

Да, вопросов Монферрату можно было бы задать превеликое множество. Почему в 1187 году Салах-ад-Дин после вялого штурма отвел войска от Тира и Триполи, оставив в своем тылу эти города, морские ключи Святой земли? Почему Иерусалим быстро, бескровно и даже отчасти торжественно был сдан сарацинам? Отчего спустя несколько месяцев после падения Вечного города при дворе Конрада стал частенько появляться человек со шрамом на шее, который, по общему мнению, был невозможно похож на убитого Салах-ад-Дином Райнольда Шатильонского? Почему рыцарь Ибелен, коронованный во время осада Иерусалима патриархом Ираклием, вторым князем Церкви после Папы Римского, постоянно отирается в Тире, при дворе маркграфа?

Почему султан под Тивериадой уничтожил всех тамплиеров, хотя мог получить за рыцарей-храмовников огромный выкуп, что доселе обычно и проделывалось (сам Салах-ад-Дин утверждал, будто приказал казнить двести пленных тамплиеров потому, что они «столь же ужасны как ассассины», однако в отличие от приверженцев Старца Горы, являются «убийцами без чести». Но почему пленным храмовникам раньше оставляли жизнь и их постоянно выкупал орден?)? Между прочим, новоизбранного Великого Магистра ордена Храма, мессира Франсуа де Ридфора, султан беспрепятственно выпустил из сдавшегося Иерусалима, а сам де Ридфор («ужасный убийца, хуже любого ассассина») на средства ордена выкупил семь тысяч человек… Куда, наконец, подевалось Древо Креста – ведь не могла же великая реликвия просто испариться? Истинный Крест искали два года, но даже ветераны Тивериады не помнили, что с ним случилось.

Странностей прибавлялось, они нарастали как пыльные барханы в Аравийской пустыне. Родной брат Салах-ад-Дина попросил в подарок тысячу пленных христиан. Тот удивительно легко согласился. Брат именем милосерднейшего Аллаха освободил всех. Еще тысячу триста человек султан подарил патриарху Иерусалима Ираклию и королю без королевства – барону Ибелену, а затем выпустил без выкупа стариков, и (что было, по мнению, большинства крайне неосмотрительно) всех военных, оборонявших прежде Иерусалим. Последние почему-то направились прямиком в Тир, к Конраду, значительно усилив его армию.

Вовсе невероятный случай произошел в Александрии Египетской: множество беженцев из Святого Града хотели вернуться в Европу, но генуэзские и венецианские купцы требовали оплатить проезд, запрашивая фантастическую сумму. Около полутора тысяч бедняков, разумеется, не могли внести деньги. Тогда наместник султана заплатил итальянским корабельщикам из казны, доставил на купеческие суда воду и пропитание, потом же пригрозил торговцам, что, ежели они посмеют высадить или выбросить единоверцев за борт, – никакой торговли в Египетском султанате Генуя и Венеция более не будут держать до скончания мира, а если не возьмут на борт всех до единого беженцев – наместник реквизирует у кораблей паруса.

Это мало напоминало настоящую войну и истинный джихад. Сарацины, следуя приказам Салах-ад-Дина, сражались, только когда на них нападали или следовало захватить заупрямившийся город, правители которого не желали сдавать стены мусульманам.

Главное крылось в другом. Султан отлично понимал, что своими действиями он спровоцирует новый Крестовый поход. И знал, каковы возможности у монархов Европы – император Фридрих, короли Ричард и Филипп приведут в Палестину гигантскую армию. Но все равно упрямо продолжал завоевывать Ханаанские земли, проявляя необычное для сарацин милосердие, терпимость к чужой вере и редкостное благородство.

Тир в это время укреплялся, заключив неожиданное перемирие с Салах-ад-Дином. Почему? Какой может быть мир с неверными в такие сложные и тяжелые для христианства времена?

Множество вопросов, десятки, сотни… И почти на каждый из них маркграф Конрад Монферратский знал точный ответ.

* * *

– Ты действительно уверен, что Райнольд останется на нашей стороне и не начнет свою игру?

– Ты столь часто поминаешь его имя, что я начинаю беспокоиться… Ты знаешь что-то, неизвестное мне? Подозреваешь? Или имеешь точные донесения о его измене?

– Нет… Просто предчувствие. Райнольд остался непредсказуемым и опасным тигром, который никогда никому не служил, кроме самого себя. – Оставь, друг мой. Я знаю его с молодости, почти тридцать лет. Он верен мне.

– Но твою религию все-таки не принял.

– Откуда ты знаешь?.. Впрочем, ты верно догадался. Райнольд беседовал с нашими муллами, и они действовали по словам пророка Мухаммеда, записанным в Коране: «Призывай на путь Аллаха, Господа твоего, с мудростью и добрым увещеванием». Ничего не вышло… Рено не верит в Аллаха, так же как не верит в вашего Ису. У него своя, особенная вера, о которой никто ничего не знает. И именно поэтому наш старинный приятель может обвести вокруг пальца и правоверного, и христианина. Вот, да простит меня Аллах – слава имени его! – и я начал подтверждать твои опасения. Но я и мой предшественник атабек[29] Нур-ад-Дин сумели завоевать преданность Рено.

Салах-ад-Дин отпил шербета и замолчал. Подозрения Конрада наводили султана на недобрые мысли. Если осторожный эмир франков сомневается – значит, на то есть веские причины. Конрад никогда ничего не говорит просто так.

– Особенная вера… – хмуро проронил маркграф, устроившийся на подушках напротив египетского султана. – Юсуф, пойми, именно «особенности» делают человека опасным. Тайные убеждения. Я – католик, ты – мусульманин. Наши мысли и действия подчинены определенным законам Евангелия и Корана, уложениям, затверженным с младенчества. Этого ничто и никогда не изменит. Мы действуем в соответствии с велением Бога, как его ни называй – Аллахом или Исой. У Райнольда другие боги или бог. Нет, не золото, не желание власти, богатства или женщин. Шатильон всегда интересовался только причинением неудобств и неприятностей ближним своим. Вспомни историю с твоей сестрой.

– Ты не хуже меня знаешь, что тот караван был захвачен Рено по нашему с тобой приказу, – ответил Салах-ад-Дин, искоса посматривая на гостя. – Требовался повод к войне.

– А потом? – хмыкнул Конрад. – Этот сумасшедший без зазрения совести продал госпожу Гюльбийяз в наложницы эмиру Басры, и хвала Иисусу, что мы вовремя выкупили твою красавицу. Райнольд все оправдал тем, что подобное действо в глазах европейцев выглядело бы вполне естественно. Шатильон всегда находит способ жестоко пошутить над людьми, кем бы они ни были – врагами, покровителями или союзниками. Он странно ведет себя, смеется над неприкосновенными истинами, верит только самому себе, у Рено интересные друзья – помнишь, он знакомил с тобой некоего мессира де Гонтара? Год назад, в Дамаске?

– Да, я запомнил этого господина, – подтвердил султан и почему-то скривился. – Пожилой вежливый мужчина из франков. Очень умный. Но мне он не понравился. Гордец.

– Я выяснил, справляясь по нашим гербовникам, – проговорил маркграф, – что семьи де Гонтар в природе не существует. Нет замка, поместья, города или деревни с таким названием. Вообще! Ни в Европе, ни в Палестине или Византии! И слова такого нет, я спрашивал у ученых монахов, думая что это старинное понятие из наречий варваров, греков или иудеев…

– Человек назвался вымышленным именем, – развел руками Салах-ад-Дин. – Это часто случается. Вот ты величаешь меня Юсуфом, хотя все другие люди привыкли к моему прозвищу.

Султан говорил истинную правду. Знаменитое на весь арабский мир «Салах-ад-Дин» переводилось как «Защитник веры». Правитель Египта получил это торжественное прозвание больше двадцати пяти лет назад, когда командовал одним из отрядов визиря Ширкуха, воевавшего с крестоносцами на берегах Нила. Настоящее имя султана было Юсуф ибн Айюб, а происходил он из немногочисленного курдского племени, обитавшего неподалеку от юго-восточных границ Византийской империи.

– Я еще несколько раз видел мессира де Гонтара в Тире и Триполи. – Европеец, говоря, хмурился. – Он приезжал в гости к Райнольду. Кстати, я никогда не слышал его имени. Ты ведь знаешь, как у нас принято? Сначала ребенку дается имя святого покровителя или нескольких святых, потом следует прозвание рода. Вот я, например, Конрад-Оттон ди Монферрато… А тот всегда именовался только фамилией, и то придуманной. Де Гонтар. Будто нет у него никакого покровителя на небесах. Впрочем, это неважно, я так, к слову… Никто из моих соотечественников с господином де Гонтаром не знаком. Он никогда не появлялся в Иерусалиме, ограничиваясь редкими визитами на побережье. Общался только с Райнольдом – мои осведомители раза два или три видели их вместе. Не скрою, он действительно очень здравомыслящ и обходителен, истинный дворянин, судя по речам и знаниям. И все одно производит странное впечатление. Этот человек есть, но его будто бы и нет.

– Он давал тебе советы? – вдруг поинтересовался султан, глядя в глаза собеседнику. – Помнится, когда Рено привез этого Гонтара в Дамаск, я услышал от него дельную мысль, как справиться с бунтующим эмиром Эль Аламейна… Он неплохо знает арабов и разбирается в наших делах.

– Мне – нет, – отрекся Конрад. – Зато у Райнольда после визитов де Гонтара постоянно возникают новые безумные идеи. Похоже, именно с подачи нашего incognito Шатильон придумал, как поссорить год назад кесаря византийцев с Исааком Комниным. Теперь стараниями Райнольда Кипр отделился от империи, ослабив Андроника, а это ничтожество Исаак провозгласил себя императором острова… Полагаю, де Гонтар не раз давал Шатильону хитроумные советы, значит, он отчасти знает о нашем плане. Но я ума не приложу, кто он такой и откуда взялся.

– Чей-нибудь соглядатай? – предположил Салах-ад-Дин. – Это может быть опасным. Если друг Рено подослан одним из ваших правителей, или – упаси нас Аллах от такого бедствия! – первосвященником Рима, все пропало! Хотя…

Султан запнулся.

– Вот-вот, – продолжил за Салах-ад-Дина маркграф Конрад, – если бы де Гонтар трудился на благо Рима, меня давно бы отлучили от Церкви и, самое меньшее, тихонько прирезали бы или отравили. Никто в Апостольском граде, кроме двух всем обязанных королеве Элеоноре кардиналов – это наши высшие муллы – не подозревает о замысле. А если узнают до срока, объяснить, что я тружусь во благо Церкви и Веры, не получится – нынешний Папа отдаст приказ и… С курией Ватикана лучше не связываться. У них в распоряжении есть люди почище фидаев Старца Горы, знавал я одного такого… Хитрый сукин сын, да простится мне подобное высказывание. Варвар низкого происхождения, однако невероятно умен и столь же невероятно безжалостен. Сейчас он вроде в Англии… Хотя подобный человек очень пригодился бы здесь, в Палестине.

– Остается лишь уповать на милость Всевышнего и Милосерднейшего, – вздохнул султан. – Надеюсь, все твои подозрения – лишь дань долгой усталости и вечной тяжести, что легла на наши плечи. Итак, ты уезжаешь завтра утром?

– Да. Сначала в Вифлеем, потом через Аскалон домой, в Тир. Мне следует быть поближе к византийским берегам. Как только появятся новости – придет гонец. Я строжайше приказал Шатильону сделать все, чтобы Филипп и Ричард не мешкали, не задерживались в Европе, а как можно быстрее плыли в Палестину. Если выйдет новая задержка – поможет Элеонора Аквитанская. Во Франции и Византии ждут моих писем, и, как только ты атакуешь войско крестоносцев в Святой Земле и отрежешь его от моря, все начнется… Медлить более нельзя.

Хмурая башня Давида помалкивала, как и всегда, слушая беседу двух столь разных людей. Ее залы и переходы были свидетелями многих таинственных разговоров, но сегодня, будь у древнего сооружения лицо, близкое к человеческому, оно выглядело бы крайне озадаченно и ошеломленно. Подобных речей под его сводами не велось никогда доселе, да и будущее не могло принести надежды на повторение таких удивительных слов. Башня приняла в себя еще одну тайну и похоронила ее в желтовато-коричневом камне.

Глава десятая

Крупицы правды в горсти лжи

Люзиньян, Аквитания,

19–20 сентября 1189 года. Весь день

С утра небо затянуло низкими серыми тучами, не предвещавшими путешественникам любых сословий ничего хорошего, а после полудня зарядил дождь. Не быстротечный ослепительный ливень, после которого все кажется новеньким и только что появившимся на свет, а воздух опьяняет, точно молодое вино, но мелкая накрапывающая мокрядь. Она сводила с ума своим монотонным шелестом по сукну низко надвинутого капюшона и, подобно зеленоватой плесени, проникала везде, облепляя вещи скользким тонким слоем измороси.

Наезженная и разбитая тележными колесами дорога к середине дня превратилась в грязевую реку, и Гай слышал, как его конь почти по-человечески вздыхает, в несчитаный раз вытаскивая глубоко увязшие в густом месиве ноги. Промокло все, от суконных плащей до металлических частей на сбруях лошадей и хранившихся в толстых мешках кольчуг, и Гисборн с мрачным весельем размышлял о том, что если до вечера не встретится человеческого жилья, придется снова разбивать лагерь в лесу. Хуже представить нечего: костер не развести, одежду не высушить, кожа седел непременно покоробится и начнет натирать лошадям спины, по бронзовым и стальным пряжкам расползутся пятна ржавчины, а вдобавок придется спать на мокрой подстилке – благодарю покорно!

Здешних мест он не знал, и потому все, что мог сказать о расположении маленького отряда из четырех человек на лике земли – они медленно продвигаются по тракту где-то лигах в двух – двух с половиной от Пуату, родины королевы Англии Элеоноры Аквитанской и столицы одного из древнейших графств Франции. Города, давно оставшегося позади, Гай толком не рассмотрел: приехали вечером, уехали утром. Все, что он успел заметить, – красно-коричневые стены подступивших к самой реке укреплений да длинный гулкий деревянный мост в три пролета над серой водой. Впрочем, как верно сказано, «кто видел один город – видел все остальные».

Мимо тянулся унылый лес, пропитавшийся ненавистной водой до самых корней, да изредка проплывали вдалеке либо башни замка местного барона, либо мелькало скопление грязно-соломенных крыш, означавших деревню. Гисборн затруднялся определить не только свое местонахождение, но и время суток – то ли вечерня, то ли уже давно за повечерие. Солнцу не хватало сил пробиться сквозь свинцовую завесу облаков, а природное чутье назойливо твердило Гаю, что давно пора остановиться, дать лошадям отдохнуть, а людям перекусить.

Сзади раздались ритмичные приближающиеся шлепки и недовольное лошадиное фырканье. Оглядываться сэру Гисборну не хотелось, он терпеливо подождал, когда преследователь поравняется с ним стремя в стремя. Впрочем, Гай догадывался, кто стремится его нагнать, и не ошибся, заметив справа серую конскую морду, тоскливо клонившуюся вниз и ставшую от дождя черной.

– Всегда казалось, что худшая из кончин – это утонуть, – голос Мак-Лауда звучал не так бодро, как обычно. Шотландец резким движением сбросил капюшон и яростно замотал головой, пытаясь хоть немного отряхнуться. Мокрые слипшиеся пряди некогда роскошной гривы теперь походили на грязную свалявшуюся шерсть, по косичкам текла вода. – Еще немного, и начнем пускать пузыри, а потом обзаведемся рыбьими хвостами. Я уже чувствую, как у меня растет чешуя. Может, сделаем привал?

– Здесь? – Гай пренебрежительно махнул рукой в сторону пожухлых перелесков вдоль обочины. – Тогда мы точно захлебнемся еще до наступления ночи. Что говорят наши проводники?

– Клянутся всеми святыми, что через две лиги после Пуату на этой дороге обязан стоять городишко Люзиньян и на его окраине нас ждет гостиница, – сообщил Дугал, оглушительно чихнул и вновь спрятался под капюшоном. – Только сдается мне, что мы проехали уже не две лиги, а целых двадцать две… но постоялым двором не пахнет.

– Полнаследства за непротекающую крышу над головой, сухую одежду и горячий обед, – безрадостно посулили слева под размеренное чавканье копыт. Привыкшему к иной природе Франческо приходилось тяжелее всех, однако пока Гай не услышал от него ни единой жалобы. Изабель тоже помалкивала, за что сэр Гисборн мысленно ее поблагодарил: язвительные замечания мистрисс Уэстмор ничуть не способствовали улучшению настроения.

– Это точно дорога, которая нам нужна? – на всякий случай осведомился Гай.

Франческо обиженно завозился в глубине своего плаща:

– Конечно, мессир Гисборн. Мы проезжали здесь весной, и я хорошо все помню. Спросите у монны Изабеллы, если мне не верите!

– Да верю, верю, – отмахнулся Гай и, сдвинув край капюшона, оглянулся через плечо. Девушка, которой тяжелая накидка придавала сходство с покачивающимся бесформенным мешком, держалась шагах в пяти позади; следом, понурив голову и меся копытами хлюпающую грязь, тащилась на длинном поводе заводная лошадь. Еще одну, груженную плотно увязанными вьюками и обшитыми холстиной ящиками, вел за собой Франческо. – Как думаешь, сколько осталось до города?

– Не больше четверти лиги.

Благоприятное впечатление от уверенности ответа несколько подпортил судорожный приступ чихания. Гай вздохнул, прислушался к невнятному бормотанию Мак-Лауда, рассуждавшего о том, что жизнь в образе рыбы не лишена определенных достоинств, и в очередной раз безуспешно попытался осознать: как вышло, что двое спешащих к Марселю рыцарей обзавелись совершенно неподходящими попутчиками да еще дали слово оказывать им всяческую защиту и помощь? Или начало сбываться зловещее предсказание Франческо – рукоять от меча слуа лишила их удачи?

* * *

Ночь, проведенная в шелестящем осеннем лесу возле тянущегося вверх костра вкупе с передаваемым по кругу котелком, где дымится горячее вино, очень способствует разгадыванию всяческого рода загадок и внезапно прорывающейся наружу искренности. Видно, царящая за пределами огненного круга непроглядная темнота заставляет людей не только жаться поближе к свету, но и пытаться заглянуть в потаенные уголки собственной души. Гай и раньше догадывался о подобном, но нынешний случай лишний раз подтвердил его мысли.

Выплеснувшаяся из котла похлебка, разумеется, переварилась и стала похожа на тянущийся клей, но никто не обратил на это внимания. Безмолвный уговор запретил любые расспросы о случившемся на болоте до конца ужина, дав всем краткую передышку и возможность прийти в себя. Мистрисс Изабель, примолкшая после негодующей речи Гисборна, безропотно взяла на себя обязанности хозяйки «стола» и деловито гремела помятыми оловянными мисками, доказывая, что подобное занятие ей не впервой. На Франческо нашел стих болтливости, он в лицах изобразил перепалку с собственным отцом, слегка развеселив приунывшее общество, а потом неожиданно расстроился, вспомнив, что его драгоценная виола осталась в одном из брошенных фургонов.

– Завтра, точнее сегодня утром заберешь, – обнадежила его Изабель, складывая пустые миски стопкой. – Нам все равно придется туда наведаться. Вдруг еще кому-нибудь повезло? И… и нужно обязательно отыскать… – Она запнулась, присела на бревно, едва не рассыпав свою брякающую ношу, и твердо выговорила: – Мне нужно отыскать Анселена и позаботиться, чтобы его похоронили, как дoлжно. И разузнать, что с этой глупой девчонкой Марджори – когда я видела ее в последний раз, она сломя голову бежала к лесу.

– Он был вашим другом? – сочувствующе спросил Мак-Лауд.

Девушка ответила уклончиво:

– Другом? Вряд ли… Попутчиком, знакомым, человеком, который рискнул вступиться за меня. По правде говоря, мне известно только его имя, Анселен Ле Гарру, и занятие – он служил семейству Риккарди, банкиров из Генуи. Он присоединился к нам в Руане, и у меня сложилось впечатление, будто незадолго до того он побывал в Британии. Так, всякие обмолвки, мелочи, которые опытному человеку бросаются в глаза. Я-то уже второй год безвылазно сижу на континенте, до дома никак не добраться…

– Примчался в день нашего отъезда, а Барди словно только его и поджидал, тут же велел отправляться, – дополнил Франческо, а сэр Гисборн молча подивился, с какой стремительностью у молодого итальянца меняется настроение. От полнейшего отчаяния до спокойной деловитости, и все за считанные мгновения!

– Конечно, мы задержимся на несколько дней и поможем вам с устройством похорон, – пообещал Гай. – Вы ведь возвращаетесь в Тур, не так ли?

– Нет, – непререкаемо заявила Изабель, делая вид, будто не замечает удивленно-растерянного выражения на лице Франческо.

– Но почему? – поинтересовался Дугал. – Надеетесь, что ваш обоз продолжит путь на юг?

Мистрисс Уэстмор и Бернардоне-младший перебросились цепкими взглядами. Изабель произнесла несколько быстрых фраз на итальянском, судя по интонации, вопросительных, Франческо в ответ пожал плечами: «Поступай, как знаешь».

– На нас, точнее, на меня, возложены некие определенные обязательства. – Изабель выпрямилась, расправила складки плаща и внимательно посмотрела на компаньонов. – Торговые дела порой не менее запутаны, чем дела правителей. Мессиры, мы редко допускаем к своим тайнам посторонних, но, похоже, мне придется вверить вам часть секретов, принадлежащих не только мне, за разглашение коих я рискую поплатиться – не жизнью, но кошельком и репутацией, что намного хуже. Посему я хотела бы знать: произнесенные вами слова звучали лишь для красоты или вы всерьез намерены подтвердить их делом?

Собравшегося достойно ответить Гая опередили.

– Когда я что-то говорю – я это выполняю, – непререкаемым тоном сказал Мак-Лауд. – И, кажется, я понял, к чему все идет. Вы в любом случае намерены добраться до Тулузы или куда вы там ехали, так? Вы опасаетесь преследования и вам позарез нужна защита. Вы точно знаете, что вас будут искать, и даже младенцу ясно, что охотятся на вас люди, которым сегодня не повезло. Чем вы им досадили? Обвесили, обсчитали или доходами не поделились?

– Имели нахальство жить на этом свете, чего порой вполне достаточно, – раздраженно бросила Изабель. – Это долгая и грязная история, в которой замешаны люди – не нам чета…

– Послушайте, мистрисс Уэстмор, – не выдержал Гай, – может, вы просто расскажете по порядку, как и что? Никакое благородное происхождение не дает права разбойничать на дорогах. Промышляющий этим позорит не только свое имя, но и достоинство всего дворянства.

– Ваши бы слова, да Богу в уши, – грустно сказала девушка. – Феличите, так я начинаю?

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – вздохнул Франческо, наклоняясь, чтобы помешать веткой угли в костре.

* * *

Поведанная Изабель история в полной мере заслуживала наименования «недостойной». Для начала она заявила, будто ей известен человек, командовавший нападением на обоз, и мстительно добавила, что покойный мэтр Барди тоже его знал. Изабель, кстати, не верила в смерть хозяина каравана, да и Франческо тоже начал сомневаться: в темноте, тумане и царившей вокруг сумятице он вполне мог ошибиться, сгоряча приняв за Барди кого-то другого.

– Утром в Туре я пыталась сказать этому напыщенному ослу, то бишь почтенному Джиромо Барди, что заметила шныряющих возле гостиницы людей, от которых стоит держаться подальше. Он меня не послушал. – Девушка с досадой ударила сжатым кулачком по бревну, на котором сидела. – Я поделилась своими подозрениями с Ле Гарру, и он-то с мной согласился, только что мы могли поделать? Все время держаться настороже и поглядывать по сторонам? Когда нас остановили за Эндром, я ничуть не удивилась. Нас все равно не оставили бы в покое.

– Кто не оставил? – прервал Изабель сэр Гисборн.

Девушка безуспешно попыталась увильнуть:

– Может, обойдемся без имен? Зачем вам взваливать на себя еще и наши трудности?

– Мы же договорились, – напомнил Мак-Лауд. – А к трудностям нам не привыкать.

– Ну хорошо, хорошо! – сердито отмахнулась мистрисс Уэстмор. – Будь по-вашему, но потом пеняйте на себя, мессиры! Человека, готовившего нам столь теплую встречу, зовут Ральф Джейль. Сам он из Англии, но у него имеется несколько поместий здесь, в Аквитании. Земли богатые, потому он затеял из-за них тяжбу с родственникам. Любая тяжба требует денег, и неудивительно, что мессир Джейль очень быстро по уши залез в долги. Установление истины, как известно, дорого обходится, а где в наши тяжкие времена можно раздобыть пригоршню красивых золотых кругляшков? Верно, у бессовестных и нечестивых купчишек под грабительские проценты…

– Монна Изабелла, – вежливо, но многозначительно произнес Франческо, ничего более не добавляя.

Девушка кивнула и заговорила спокойнее:

– Полгода назад тяжба завершилась. Увы, королевский суд вынес решение не в пользу мессира Джейля, и он с ужасом выяснил, что его заложенные и перезаложенные в счет будущих доходов английские владения тоже находятся под угрозой. Риккарди, его неисчерпаемая казна, отказались иметь с ним дело до возвращения долгов. Он взбесился и пообещал отомстить.

Она перевела дыхание и задумчиво глянула на внимательно слушавших компаньонов, прежде чем заговорить снова:

– Самое интересное, что все, рассказанное мной, до определенного момента не представляет большого интереса. Просто досужие сплетни. Однако сейчас я и мессир Бернардоне вынуждены целиком и полностью положиться на ваше слово. Итак, Земельная Палата короля Ричарда оглашает свой вердикт, а мессир Джейль начинает срочно изыскивать способы к возвращению своего благосостояния… Тут придется сделать маленькое отступление. Вам наверняка знакомо имя – де Лоншан. Знакомо? Хвала Господу за маленькие милости, наконец-то чудовище, едва не задушившее все наши промыслы поборами, вздернули. Не хочу сказать ничего плохого, однако со стороны его величества было крайне неразумно ставить такого человека канцлером… Я вам еще не надоела своей болтовней?

– Никоим образом, – заверил девушку Мак-Лауд и украдкой подмигнул Гаю: мол, нам-то отлично известно, кто помог Уильяму де Лоншану покинуть сей бренный мир. – Очень занимательная история, только я пока не вижу ничего общего между плачевной судьбой вашего каравана, обнищавшим проходимцем с большой дороги и покойным царедворцем.

– Сейчас увидите, – мрачно посулила Изабель. – Так вот, мессир Джейль, вбивший себе в голову, что во всех его бедах повинны распроклятые итальянцы и иже с ними вне зависимости от места рождения, пошел под руку к этому чудовищу. В войне, как говорится, все средства хороши. Особенно если поверженный противник проливает не кровь, а чистопробные золото с серебром. Но происходит непредвиденное: трудами еще оставшихся честных людей расстановка сил меняется, из ссылки возвращается милорд Клиффорд, в блеске славы, с правом карать и миловать, предприимчивый канцлер отправляется на вечный постой в ад, огромная империя из бумаг и кляуз рушится, подручные остаются без главаря и разбегаются по тихим углам. Напоминает явление волка в тихое стадо, хотя овечки тоже подобрались на редкость зубастые и проворные. Те из них, что поумнее, решают действовать самостоятельно, и мессир Ральф Джейль принадлежит к их числу. Не сомневаюсь, что люди Лоншана присматривали за содержимым уходящих и прибывающих обозов, и вот для мессира Джейля подворачивается прекрасный случай уложить одной стрелой нескольких жирных зайцев. Он бесследно исчезает из Англии, где сейчас приходится несладко любому, имевшему несчастье служить неудачливому канцлеру, получает долгожданную возможность отомстить тем, кого полагает своими злейшими врагами, и, наконец, наполняет свой пустой карман. Вы понимаете, о чем я?

– Кажется, да, – осторожно выговорил сэр Гисборн. – В одном из фургонов хранилось золото?

– Его вез Анселен, – кивнула девушка. – Время от времени в обозах, подобных нашему, из одного конца Европы в другой путешествуют довольные крупные суммы денег. Впрочем, не такой уж это большой секрет, куда труднее вызнать, кто, когда и куда именно повезет… товар. Иногда даже сам глава каравана не догадывается о том, что лежит в его фургонах. Но Джейль пронюхал, решил, что настал его звездный час, и бросился возмещать утраченное.

– Я ничего об этом не знал, – нахмурившись, проговорил Франческо, укоризненно косясь на свою попутчицу.

– Порой лучше оставаться в неведении, – мягко заверила его Изабель. – Я сама, честно говоря, проведала по чистой случайности. Заметила в Туре людей Джейля, подумала, что затевается какая-то пакость, намекнула Ле Гарру… бедняге чуть плохо не стало. Начал твердить, что за ним следили от самого Лондона и ничем хорошим это не кончится. Чтобы он успокоился, я пообещала не выпускать из виду его драгоценных сундуков. Когда начался кошмар на болоте, мы оказались рядом. Решили рискнуть и добраться до леса, но за нами погналась эта светящаяся дрянь. Анселен погиб, а я, благодарение Господу и вам, уцелела… – Она задумчиво покачала головой. – Теперь мы целиком и полностью в ваших руках, мессиры. Если вами владеет стремление быстро разбогатеть, то деньги лежат вон там, – она небрежно ткнула пальцем в темную груду вещей, – кожаные мешки, те, к которым привешена свинцовая пломба с изображением кораблика. Феличите, mio caro, не хватайся за оружие, оно не поможет.

Франческо, в самом деле успевший выдернуть из болтавшихся на поясе ножен длинный широкий кинжал, медленно разжал ладонь, поняв, что в возможной схватке у него нет никаких шансов. Девушка согласно кивнула и завершила свою повесть:

– Обязательства покойного Ле Гарру стали моими, а посему только внезапная смерть помешает мне ко дню Сен-Реми въехать в Тулузу и доставить груз в целости и сохранности. Я, может, не отличаюсь благородным происхождением и хорошими манерами, но меня всегда учили, что слово ценнее денег. Надеюсь, теперь ваше любопытство удовлетворено? – Вы не доберетесь, – убежденно заявил Гай. У него возникло странное ощущение, будто он только что выслушал рассказ из жизни совершенно иного мира. Как любой другой житель Британских островов, он много раз сталкивался с иноземными купцами, знал о существовании торговых гильдий и итальянских banko, дающих деньги в рост, однако никогда не имел возможности заглянуть изнутри в неустойчивый и загадочный мир перемещающихся по странам товаров, заемных расписок и подозрительных сделок. Франческо и мистрисс Изабель родились и выросли в таком мире, они принадлежали ему, жили по его законам, и все же их понятия о данной клятве немногим не отличались от тех, коим неукоснительно следовал некий сэр Гай Гисборн. – Неужели вы всерьез намерены пересечь почти полстраны?

– Допустим, сегодня вам посчастливилось, а как насчет завтра? – осведомился Мак-Лауд. – Первая попытка не удалась, но охота не закончилась. Рассчитываете уйти налегке по лесным тропам?

– Почему бы и нет? – вопросом на вопрос ответила Изабель. – Можете поверить, я достаточно сообразительна, чтобы не попасться дважды в одну и ту же западню, и неплохо знаю здешние края. Не думаю, что нам доведется еще раз повстречаться с этой призрачной тварью… Кстати, как вам удалось ее прикончить, таким созданиям вроде бы наплевать на холодное железо? Никогда в жизни не забуду, решила уже – все, отбегалась девица Изабель…

– Освященное холодное железо, – уточнил Гай, заметив промелькнувшую и тут же исчезнувшую польщенную ухмылку на физиономии компаньона. – Между прочим, мистрисс, откройте тайну: какими словами вы удерживали это существо на месте?

– Словами? – непонимающе переспросила девушка и нахмурилась, соображая. – А-а, вот вы о чем… Наверное, подумали, что это какие-то страшные заклинания? Ничего подобного, всего лишь «Отче наш», только не на латыни, а на наречии тех, кто живет за проливом Сент-Джорджа. Мой дед по матери происходил родом оттуда, из города Корк, я уродилась в него – рыжей и склочницей. Дед говорил, что почти все существа, рожденные ночью, обычно не обращают внимания на молитву, если только не произнести ее на понятном им языке. Гэльский древнее латинского, потому я рискнула попробовать. С перепугу схватишься за соломинку.

«Ирландия! А я-то ломаю голову, почему мне послышались знакомые слова, – сообразил сэр Гисборн, проведший несколько месяцев на Зеленом острове, когда ныне покойный король Генрих решил поставить своего младшего сына Джона наместником в Эрине. – А Дугал, похоже, совершенно забыл о том, что мы освящали в Туре оружие, и рванулся в драку, надеясь только на удачу. Повезло… хотя могло и не повезти. Однако нужно что-то решать, и побыстрее. Мистрисс Уэстмор не откажешь в сообразительности: выложила все, как на исповеди. Мол, хотели доверия – получайте. Доверие-то – палка о двух концах. Любой трижды призадумается, прежде чем решит хоть пальцем тронуть девчонку. Сам себе потом станешь противен. Отговаривать от задуманного бесполезно, а ее приятель, судя по всему, полезет за ней в огонь и в воду… Готов поспорить на что угодно – далеко они не уедут. Они хоть понимают, что теперь их станут ловить еще азартнее? Не только ради золота, но и как нежелательных свидетелей?»

Все же Гай решил сделать попытку:

– Мистрисс Изабель, на вашем месте я бы не испытывал судьбу и вернулся в Тур. Неужели среди ваших знакомых не найдется человека или людей, которым вы можете доверить ваше поручение и которые справятся с ним гораздо лучше, нежели… э-э… молодая леди?

– Я не леди, – без малейших признаков обиды уточнила девушка. – Я всего лишь горожанка торгового сословия и купеческая дочка. Да, вы правы, можно повернуть назад, разыскать подходящих людей, потратив уйму лишнего времени и стараясь забыть, что любой день задержки грозит неприятностями. Понимаете, наше ремесло отчасти схоже с мельничными жерновами. Каждый должен вращаться в своем ритме, помогая остальным. Остановится один – встанет все сооружение, не будет муки, не будет хлеба и кому-то предстоит голодать. Мне бы не хотелось стать этим «кем-то».

– Брось, Гай, – подал голос Мак-Лауд. – Их не переупрямишь, да и зачем? У них тоже свой долг. Я вот что думаю: почему бы нам не поехать вместе, благо по пути?

Торговая парочка насторожилась, прикусив языки и не веря в собственное везение. Сэр Гисборн задумался: конечно, вероятные попутчики не станут обузой, ибо привыкли к бивачной жизни и тяготам долгого пути. С другой стороны, женщина… Хотя что здесь особенного? Королева-мать Элеонора в семьдесят с небольшим годков за три седмицы пересекла всю Францию, дабы учинить нагоняй сыну-королю. Мистрисс Изабель, конечно, не прекрасная благородная девица, но она и ее друг угодили в нешуточную беду. Первейшая же обязанность любого дворянина, именующего себя рыцарем, состоит в оказании помощи ближним своим, невзирая на происхождение. Вдобавок им известны здешние дороги…

– Пожалуй, это верная мысль, – медленно произнес Гай. – Мистрисс Уэстмор, раз вы настолько убеждены в необходимости отправиться в столь долгое путешествие, то, полагаю, вы и ваш спутник не откажетесь от нашего сопровождения?

Впоследствии он не раз пожалел о сказанном, но, как известно, содеянного не воротишь.

* * *

Гай вспоминал полуночный разговор, и наступившее затем промозглое серое утро, когда он и Мак-Лауд отправились на вырубку, оставив Франческо и мистрисс Изабель хозяйничать на стоянке. В подернутой легким инеем высокой траве остались черные, словно выжженные огнем, проплешины – следы канувшего в никуда ночного существа, в точности повторяющие очертания рассыпавшегося доспеха. Дугал старательно потоптался на каждом из них, затем достал кинжал и тщательно вырезал на обгорелом дерне некую загадочную фигуру, похожую на паутину, со значительным видом пояснив, что именно так можно воспрепятствовать возвращению слуа и его жутковатых сородичей в мир живых.

Труп человека по имени Анселен Ле Гарру отыскался без особых трудов. Меч слуа почти разрубил его напополам, кровь за ночь вытекла, и теперь некогда довольно привлекательное лицо походило на нелепую синюшную маску. Дугал притащил с собой запасную попону, в которую завернули окоченевшего и твердого, как дерево, мертвеца.

Никаких инструментов для рытья могилы у компаньонов не имелось, зато на опушке леса они наткнулись на оставшуюся после весенних дождей и высохшую промоину вполне подходящей глубины. Продолговатый сверток аккуратно опустили в нее и, подрубив несколько корней, засыпали обрушившейся с краев ямы землей, завалив сверху разысканными поблизости камнями. Вместо креста между валунами по давней воинской традиции воткнули рукоятью вверх меч Ле Гарру, найденный пришедшим помогать Франческо. Явилась хмурая мистрисс Изабель, неся пестрый ворох осенних листьев. Молча высыпала их на могилу и спросила, кто прочтет поминальную молитву. Вызвались Гай и Франческо, по молчаливому соглашению выбор пал на ноттингамца.

В болотистой низине все оставалось по-прежнему, только добавились вездесущие вороны да шмыгнула в заросли тростника лисица, уже пронюхавшая о дармовом угощении. Никто не вернулся – как мельком прикинул Гисборн, из четырех десятков сопровождающих обоз людей вряд ли уцелело больше трети. Изабель, не обращая внимания на настойчивые просьбы подождать возле опушки леса, погнала лошадь напрямик через долину, настойчиво зовя свою служанку Марджори, но никого не дозвалась. Франческо тем временем забрался в застрявший на обочине дороги фургон, вытащил оттуда потребные в дороге вещи, в том числе кожаный чехол со своей ненаглядной виолой, сложил горкой на обочине и принялся умело грузить их на одну из заводных лошадей.

«Превращаемся в караван, – недовольно отметил про себя Гай. – Четыре всадника, две заводные лошади, что-то будет дальше?»

В свете нарождающегося дня болотце уже не казалось таким пугающим, как вчера, и, если бы не темные холмики то здесь, то там, ничем бы не отличалось от сотен других затопленных низин. Гисборн не сомневался, что в скором времени сюда обязательно кто-нибудь забредет, поднимет шум на всю округу, новости дойдут до Тура, обязательно начнется хоть какое-то разбирательство и поиски виновных, которые закончатся ничем. Слуа к ответу не призовешь по вполне понятным причинам, а знающие что-либо люди будут уже далеко. Вот и первые могилы на дороге в Палестину. Сколько их еще появится…

– На холме кто-то болтается, – негромко, чтобы не услышали возившиеся с поклажей Франческо и Изабель, сообщил Мак-Лауд. – То ли потерявшаяся лошадь, то ли за нами присматривают.

– Где? – встрепенулся Гай, быстрым взглядом охватывая молчаливые холмы и взбирающуюся вверх по склону дорогу. Почти сразу же неподалеку захрустели раздвигаемые кусты и долетел еле различимый удаляющийся топоток. Для верховой лошади звук выглядел чересчур легким и стремительным. – А, слышу… Может, олень?

– Может, олень, – согласился Дугал, по-прежнему недоверчиво озираясь вокруг.

Стоявшая возле фургона с небольшим сундучком в руках девушка бросила на них внимательный взгляд, но ничего не сказала.

– …Приехали, – сипло произнес рядом голос Франческо, разрушив наваждения воспоминаний и возвращая Гая в реальный мир, наполненный шелестом дождя и хлюпаньем копыт по грязи. Он поднял голову, увидел перед собой уже не дорогу через лес, но стиснутую меж узких каменных домов улицу, размытые пятна света в окнах и гостеприимно распахнутые ворота, освещенные забранным в решетку факелом, рядом с которыми на скрипучих цепях раскачивался жестяной котелок.

Выходит, он даже не заметил, как они миновали заставу при въезде в городок?

Лошади цепочкой вошли во двор и, не дожидаясь понуканий, потянулись туда, откуда несло теплом и различимым даже в дождь запахом слегка подгнивающей соломы. Кто-то из прислуги, услышав позвякивание сбруи и фырканье топчущихся на месте животных, выглянул наружу и принялся торопливо открывать створки дверей конюшни. Чьи-то руки брали уставших коней под уздцы, и появившийся на каменном крыльце дома человек, различимый в дождливых сумерках только по мелькающему пятну высоко поднятой масляной лампы, позвал: «Ступайте быстрее сюда. О лошадях позаботятся».

Общий зал постоялого двора, как водится в такие часы, почти пустовал, если не считать припозднившейся дружеской компании горожан, с неподдельным изумлением уставившихся на ввалившуюся четверку. Мак-Лауд, бросив взгляд по сторонам, нетерпеливо гаркнул: «Эй! Гости пожаловали!», где-то хлопнула дверь и вокруг нежданных постояльцев закрутился обычный хлопотливый вихрь из восклицающего в притворном ужасе хозяина и разбуженных, а потому крайне недовольных слуг. Мелко постукивавшую от холода зубами и едва не валившуюся с ног Изабель, с плаща которой на пол уже натекла приличных размеров лужа, увела с собой пожилая сухопарая женщина, остальные расселись возле набитого поленьями очага, где гудело яркое, согревающее пламя, вразнобой требуя еды, горячего вина и сухих тряпок, вытереться.

* * *

…Дугал Мак-Лауд спускался по лестнице со второго этажа, тщетно стараясь не шуметь и не задевать попадавшихся под ноги предметов. Своротив парочку оказавшихся на пути скамеек (к счастью, никто не проснулся и не явился поглядеть на источник грохота), он протопал к двери, со второй попытки сбросил с железных крюков тяжелый засов и, запнувшись о порог, вывалился наружу, в стылое рассветное марево. Его слегка пошатывало от количества съеденного и выпитого вчерашним вечером, в этом же крылась незамысловатая причина столь ранней прогулки.

Ливень наконец прекратился. Из кухонной пристройки тянуло дымом и прогорклым жиром – видно, там поднялись засветло и начали готовить еду для постояльцев. Мимо запертых ворот неспешно прогрохотала по уличным булыжникам телега, донеслось пыхтение лошади.

Искомое место отыскалось, где ему положено: в деревянной загородке позади конюшни. Поблизости нашелся еще один подарок судьбы – слегка рассохшаяся бочка, до краев полная дождевой воды. Как раз то, что нужно собравшемуся проснуться человеку. Чтобы не возиться понапрасну, Мак-Лауд просто окунул голову, фыркая и по-собачьи отряхиваясь, и двинулся вдоль каменной стены, прорезанной узкими окнами, решив заодно проверить, как там лошади и не нашел ли Билах достойного соперника, чтобы вволю повизжать друг на друга.

Ему оставалось только свернуть за угол, когда впереди прозвучал слегка приглушенный, но не ставший от этого неузнаваемым голос. Застывший на полушаге Дугал осторожно опустил ногу, беззвучно, словно не его миг назад мотало во все стороны, переместился к углу строения, высунулся на миг и тут же качнулся обратно. В закоулке, образованном торцом конюшни, стеной дома и забором спорили двое: кутавшаяся в вылинявший зеленый плащ женщина и нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу светловолосый мужчина лет двадцати пяти в темно-коричневой тунике и кожаной безрукавке – то ли горожанин, то ли небогатый дворянин. Увлеченная парочка даже не слишком старалась говорить потише, здраво предполагая, что в такую рань никто не сунется в облюбованное ими укромное место. Мак-Лауд прислушался, склонив голову набок, озадаченно хмыкнул, но не двинулся с места, а наоборот, подался вперед, чтобы не пропустить ни единого словечка.

– Самоуверенность тебя погубит, – настойчиво убеждал свою собеседницу молодой человек. – Послушай, мы же разумные люди, давай попробуем договориться. У тебя есть условия? Назови, обсудим, и, если они выполнимы…

– Продолжай, продолжай, у тебя замечательно получается изображать попрошайку, – язвительно-ласково заметила женщина, коя, вне всякого сомнения, отзывалась на имя «Изабель». – Авось разжалоблюсь, зарыдаю и со всех ног побегу каяться.

– Ты плакать не умеешь, – огрызнулся незнакомец.

– Не умею, – безмятежно согласилась мистрисс Уэстмор. – Сколько раз сам повторял: у меня кошелек вместо сердца. Где ж видано, чтобы кошельки плакали?

– Хочешь выкуп? – не слишком уверенно заикнулся белоголовый.

Девушка фыркнула:

– Мессир Ральф, я не глупенькая провинциалочка. Умейте проигрывать. Ничего у вас нет – ни денег, ни людей. Если кто из ваших подручных отсиделся в кустах во время памятного веселья на болоте, то не скоро рискнет оттуда высунуться. Кстати, чудовище – твоя работа?

– Я настолько похож на безумца? – оскорбленно вопросил незнакомец, которого, как выяснилось, звали Ральф. – От этой дряни явственно несло некромантией вкупе с самым черным ведовством, если не чем похуже, а я от таких вещей стараюсь держаться подальше. Не вылези эта жуткая морда, все бы прошло спокойно, без лишнего шума, и никто не пострадал… Кстати, где ты раздобыла тех двух мрачных головорезов, что прибыли вместе с тобой? Жаль, не видел, как они расправлялись с демоном – должно быть, потрясающее было зрелище.

– Места знать надо, – язвительно сказала Изабель. – Неужели ты всерьез полагал, что столь беззащитную и юную особу, как я, бросят пропадать посреди этого кишащего опасностями мира в одиночестве? И не надейся. Как, все еще горишь желанием устроить «нападение разбойников»?

– Сейчас уже нет, – протянул мессир Ральф. – Впрочем, я подозревал, что где-то по дороге тебя ждут… Все же на твоем месте я бы почаще оглядывался. Никакая охрана не сможет бдеть день и ночь напролет.

– Непременно последую столь мудрому совету, – заверила девушка. – А теперь, по-моему, самое время расстаться. Можно даже без трогательного прощания.

– Подожди! – звук торопливых удаляющихся шагов сменился невнятной возней и злым шипением мистрисс Изабель:

– Руки! Убери руки, кому говорят! Вот так, отойди… Шею ты мне, конечно, свернуть можешь, но пожалей свою смазливую мордашку – разукрашу так, что до старости от тебя будут шарахаться…

– Не сомневаюсь в твоих способностях, – зло бросил молодой человек. – Ладно, будем считать, что я неудачно пошутил. Все-таки, неужели нельзя решить дело миром? Ты сама отлично понимаешь: твой нынешний успех и мой проигрыш ничего не означают. Тебе не удастся уйти. И, если говорить начистоту, у меня больше прав на этот… эту вещь.

– О каких правах может идти речь, кроме старого доброго закона добычи? – перебила девушка. – Кто успел первым, тот и прав, все прочее – от лукавого.

– Ты навлекаешь неприятности не только на себя, но и на своих друзей, – вкрадчиво заметил Ральф. – Любопытно, им понравится новость, что их спутница – воровка? Наверное, больше всех расстроится твой верный паж. Я его видел мельком, хорошенький мальчик. Где ты его подобрала?

– Когда собака дряхлеет и теряет зубы, ей остается только лаять на прохожих из-под забора, – нежнейшим голоском проворковала Изабель. – Забрать не принадлежащее никому еще не значит украсть. Вы, мессир, в этом отношении ничуть не лучше меня, ибо точно также не утруждаете себя тщательным соблюдением восьмой заповеди. Что же вы не торопитесь поделиться своими ужасными разоблачениями с моими друзьями? Ах, вам внезапно пришло в голову, что вам могут не поверить? Так я добавлю поводов для огорчения: может случиться так, что вас не станут даже слушать. Вот досада, верно? Только соберешься открыть неразумным людям глаза на недостатки ближнего своего, как…

– Прекрати, – оборвал ставшие откровенно издевательскими рассуждения мистрисс Уэстмор ее собеседник.

– С превеликим удовольствием. – Девушка на миг замолчала, но Мак-Лауд не сомневался, что она откровенно посмеивается. – Будем стоять, проглотив язык? Мессир Ральф, меня никогда не привлекало общество немых. Всего хорошего и удачи вам во всех начинаниях.

В конюшне требовательно заржала лошадь, громыхнули с размаху поставленные на камень жестяные ведра, послышались ворчливые спросонья голоса конюхов. Неподалеку дурным голосом завопил петух, оповещая все живое, что время ночи и ее призраков кончилось.

– Я сделал, что мог, – почти что умоляющим тоном проговорил Ральф. – Потом не обвиняй меня.

– Разумеется, – согласилась Изабель. – Думаю, больше нам не представится случая поболтать по душам, но теперь тебе известно мое мнение, а менять его я не собираюсь, разве что… – Она не договорила и сердито выкрикнула: – Да уходи же! Не хватало, чтобы тебя заметили!

– Ухожу, ухожу. – Молодой человек с легкостью вскарабкался по составляющим забор обтесанным камням, задержался на гребне, оглядывая проулок, и спрыгнул вниз. Зацокали копыта – похоже, за оградой его дожидалась лошадь.

У Дугала еще оставалась возможность улизнуть незамеченным, но, быстро перебрав в уме некие соображения и сделав из них выводы, он решил остаться. Ему всегда нравилось разгадывать тайны, хотя он давно и прочно усвоил немудреную истину: за право владения чужими секретами приходится расплачиваться, а цена может оказаться неизмеримо высокой.

Мистрисс Изабель, удостоверившись, что ее загадочный собеседник уехал, повернулась и неторопливо пошла к выходу из закутка, аккуратно обходя оставшиеся после вчерашнего дождя лужи.

– Доброго утречка, – как можно развязнее сказал Мак-Лауд, когда девушка поравнялась с ним, и сразу же отшатнулся назад, здраво предполагая, что от подобной особы можно ожидать чего угодно. Он не ошибся: подскочившая на месте от неожиданности Изабель резко тряхнула правой рукой, раздался еле слышный щелчок, а спустя мгновение узкое трехгранное лезвие стилета, вылетевшего из спрятанных под рукавом ножен, пронзительно скрежетнуло по бронзовой пряжке широкого пояса шотландца. – Вы со всеми так здороваетесь или только со мной?

– Тьфу! – Изабель, увидев, на кого наткнулась, вовремя прикусила язык, чтобы не высказаться покрепче, и ограничилась сердитым замечанием: – Подслушивать, между прочим, нехорошо.

– Врать своим спасителям – тоже, – с невинным видом отозвался Дугал, как бы невзначай загораживая выход из тупичка. – Я уж не говорю о том, что порядочной молодой девице не подобает разгуливать в столь неподходящих местах и вести беседы со всякими подозрительными незнакомцами… Или знакомцами? Мне, человеку неученому, сдается, что вы если не приятели, то уж точно давние и добрые враги…

Девушка помалкивала. В ее слегка раскосых глазах цвета морской воды плясали затаенные смешинки. Она не пыталась убегать, звать на помощь и на удивление быстро справилась с первоначальным испугом, хотя стилет из руки не выпустила (как мимоходом отметил Мак-Лауд, с оружием она обращалась со всем знанием дела). Сам же шотландец продолжал разглагольствовать:

– Неужто, думаю, мистрисс Изабель, благонравная и честная девушка, лжет без зазрения совести? Раз так, значит, у нее имеется достойная причина. Только вот какая? Надо бы спросить, а то дойдут слухи до кого другого, скажем, до Френсиса, он сгоряча не разберется, поднимет крик… Я уж не говорю про мессира Гисборна.

– Они лишь убедятся, что не стоит безоглядно доверять всем и каждому, особенно женщинам, – невозмутимо ответила Изабель и вдруг спросила: – Знаешь сказку про злую мачеху, которая заставляла бедную падчерицу выбирать чечевицу из золы? Я делаю то же самое со словами; кто поищет как следует – найдет зернышко правды.

– Оно там есть? – уточнил Дугал. – Не хотелось бы перебирать впустую.

– Разумеется. Даже не одно. – Девушка огляделась по сторонам, скорчила недовольную гримаску и поинтересовалась: – Может, поговорим в более подходящем месте?

– Как только уберешь свой ножик, – с готовностью согласился Мак-Лауд. – Кстати, кое-что я уже отыскал: удравшего типа зовут Ральф Джейль, ты его хорошо знаешь и наоборот. Так?

– С кем только не доведется познакомиться… – проворчала Изабель, пряча тонкий, похожий на шило клинок в пристегнутые к руке ножны.

– Ты действительно у него что-то… скажем так, позаимствовала?

– Ничего! – мгновенно разозлилась девушка. – Эта вещь принадлежит мне!

– Золото? – быстро спросил Дугал.

– Нет. – Изабель слегка растерялась. – Не совсем… В определенном смысле этот предмет намного ценнее золота.

– Любите вы изъясняться загадками, мистрисс Изабель, – недовольно заметил Мак-Лауд. – А я человек простой и ваших мудреных слов не понимаю.

Они пересекали внутренний двор, девушка на миг задержалась, ткнула пальцем в топтавшуюся за загородкой в дощатом сарае откормленную свинью:

– Вот поистине простое создание – ест, хрюкает и плодится. Мы, люди, к сожалению, еще умеем думать, отчего проистекают наши неприятности. У меня, между прочим, совершенно нет оснований доверять вашей компании. Первый раз встречаю столь странных крестоносцев: не тащат с собой обоза, едут совершенно неподходящей дорогой и еще находят время приглядывать за попутчиками. Ты за мной следил или случайно наткнулся?

– Скажи, что понадобилось твоему приятелю с большой дороги? – отпарировал Дугал.

Изабель отрицательно покачала головой, и шотландец с нескрываемым удовольствием заявил:

– Тогда я тоже не буду отвечать. Не одна ты такая загадочная.

Двое в молчании поднялись по вытершимся каменным ступенькам на крыльцо гостиницы, но, прежде чем открыть дверь, Мак-Лауд негромко спросил:

– Ладно, хоть это можешь сказать – нам ожидать нападения?

– В ближайшие дни – нет. – Изабель прикусила губу и нахмурилась. – У него почти не осталось людей, он не рискнет бросать вам вызов. Как игра в шахматы: фигуру можно передвинуть только один раз. Потом ты обязан дожидаться ответа противника.

– И чья очередь ходить? – на всякий случай уточнил Дугал.

– Моя. – Впервые за время краткого знакомства девушка улыбнулась – рассеянно и одновременно хищно, став похожей на проснувшуюся и выбравшуюся из норы лисицу. – Однако теперь мне придется принимать в расчет некоего любителя чужих тайн. Будете меня изобличать, мессир, или предпочтете досмотреть партию до конца?

Мак-Лауд ожидал этого вопроса и потому не раздумывал:

– Подождем с разоблачениями. Смотри только, не перехитри сама себя.

– Постараюсь, – важно обещала Изабель, тряхнула еще не заплетенными в обычные косы темно-рыжими прядями волос и, подняв руку, быстро потерла сложенными щепотью пальцами друг о друга. Дугал отлично знал этот жест торговцев: «Два сообразительных человека всегда найдут способ решить дело к взаимной выгоде».

В общем зале гостиницы начиналась обычная утренняя возня – расставляли скамьи, насыпали на пол свежую солому, выкатывали бочонки и гремели посудой. На явившуюся со двора парочку никто не обратил внимания, и они беспрепятственно поднялись по лестнице наверх. Девушка юркнула за дверь отведенной ей комнаты, где, кроме нее, ночевали еще несколько женщин-постоялиц. Дугал поплелся дальше по узкому коридору, запоздало прикидывая: как сообразительный мессир Ральф выманил мистрисс Уэстмор наружу? Сколько еще незамеченных зернышек правды подкинула ему лукавая девчонка, имеющая привычку обходиться в разговорах исключительно туманными намеками? Кое-какими догадками он решил поделиться с Гаем – пусть мессир рыцарь тоже поломает голову. Интересно, Френсис замешан в делах своей приятельницы? Скорее всего, нет, но порасспросить его будет невредно.

Глава одиннадцатая

Большое сердце льва

1 октября 1189 года, День Святого Ремигия,

Мессина, королевство Сицилийское

В последнем десятилетии двенадцатого века никто не мог даже предположить, что могучая и славная династия Плантагенетов стоит в начале долгого пути, ведущего к гибели.

Юридически подходя, родоначальником ныне правящей королевской семьи Англии стал человек, еще при жизни превратившийся в легенду, нормандский герцог Вильгельм, получивший сразу два вошедших в историю прозвища – «Бастард» и «Завоеватель». Но завоевателем-то Вильгельм, если подумать и взвесить, никаким не был, ибо имел все права на английский трон, завещанный ему последним потомком англосаксонской династии, Эдуардом Исповедником. Но тут откуда-то появился Гарольд, дальний родственник благочестивого короля Эдуарда, возложил на себя корону, а законному наследнику пришлось собрать в Нормандии войско и высадиться на берегах Альбиона. Битва при Гастингсе, что бы там ни говорили летописцы в позднейшие эпохи, представляя ее как сражение английского народа с наглыми завоевателями, на самом деле являлась заурядным выяснением отношений между претендентами на престол.

Гарольд проиграл и проклял Вильгельма. Впрочем, все затеи англосакса всегда и постоянно заканчивались провалом, отчего он и получил огорчительное прозвание – Unfelix, Несчастливый. Все решила следующая битва – при Сенлаке. Вильгельм короновался и основал многочисленную монаршую фамилию, из которой скоро выйдут и Эдуард I, начавший долгие и разорительные войны с Шотландией, и Эдуард III, чьими стараниями затянулся кровавый узел Столетней войны…

Проклятие короля Гарольда, о котором шептались при дворе, действовало наверняка. Почти каждый король из династии Вильгельма Бастарда постоянно воевал, страна нищала, бароны выражали недовольство, а крестьяне мерли с голоду. Достаточно вспомнить кровопролитнейшую гражданскую войну 1142–1146 годов, когда племянник предыдущего короля, Стефан де Блуа, и вдовствующая королева Матильда в течении почти десяти лет оспаривали корону. Уж совсем тихим шепотом в Лондоне передавали легенду о том, что тогда и прервалась прямая линия Завоевателя, ибо новый молодой король Генрих II являлся незаконным сыном Стефана и Матильды (чьим лирическим отношениям отнюдь не мешала война за трон), а отнюдь не потомком графа Анжуйского Жоффруа по прозвищу «Ветвь Дрока» – «Плантагенет».

Начало правления Генриха казалось замечательным и радостным: благодаря женитьбе короля на Элеоноре Пуату Англия приобрела огромные территории на материке. Нормандия, Анжу, Мэн, Тюрень, Гиень, Гасконь, Бретань – все эти лены принадлежали теперь лондонскому венценосцу. Все атлантические порты западной Франции, устья всех крупнейших рек очутились под властью Генриха, но ему было мало. Он подчинил Ирландию, чуть сложнее вышло с Шотландией, но после нескольких сокрушительных поражений горцы поняли – английский король их раздавит и принесли вассальную присягу. Вслед за тем последовала очередь Уэльса. Генрих протянул руки даже к графству Тулузскому и Лангедоку, желая получить выход к Средиземному морю, но пиренейские владения никогда никому не подчинялись, и король, который куда больше Вильгельма Бастарда заслуживал прозвища Завоевателя (или, скорее, «Собирателя земель»), поумерил свои аппетиты. Англия и так стала вторым по размерам государством Европы после Священной Римской империи.

Генрих мог наслаждаться заслуженным счастьем. Он правил могучей державой, его заботы разделяла красивая и умная жена, сыновья-наследники подавали надежды, его поддерживал мудрейший советник – канцлер Томас Бекет. И вдруг все рухнуло. Проклятье Гарольда снова сбылось.

Старший сын короля умер от оспы. Следующий сын, Генрих, образованный и здравомыслящий молодой человек, из которого получился бы добрый правитель и великий король, скончался во Франции в 1183 году. Третий, Годфри, нелепо погиб на рыцарском турнире. Право наследования перешло к Ричарду – самоуверенному, взбалмошному и несдержанному.

Старый Гарри поссорился со своим канцлером, ставшим к тому времени архиепископом Кентерберийским, и ссора, увы, закончилась убийством священника на алтаре храма. На короле осталось несмываемое кровавое пятно. Потом Генрих завел любовницу – предназначавшуюся в жены Ричарду французскую принцессу Алису. Элеонора Аквитанская, обвиненная в государственной измене, была заточена в тюрьму. Оскорбленные таким отношением к матери принцы бежали во Францию и, объединившись с французским венценосцем Людовиком VII, начали войну против собственного отца.

С 1186 года владения на материке раздирались постоянными битвами. Чем закончилось это противостояние, известно: подавленный неудачами и изменой своих детей король скончался в Нормандии от вызванного полнокровием и тяжелыми известиями удара, на глазах у некоего захолустного дворянина Мишеля де Фармера.

Ричард уселся на трон. С его именем в государстве связывали определенные надежды. Все знали о его удали, куртуазности, таланте менестреля и чертовской внешней привлекательности. Народ его любил, а потому и бароны, и простецы закрывали глаза на мелкие грешки нового повелителя.

Однако ничего не изменилось, разве только к худшему. Ричарду очень хотелось получить славу освободителя Гроба Господня. Не слушая материнских возражений, король выкачал из Англии гигантскую сумму денег, разорив не только государственную казну, но и пустив по миру дворянство, купечество и крестьян. Англия для него словно не существовала. Ради мечты, сияющей ореолом святости, Ричард забыл о том, что он король, окончательно превратившись в воина. Если бы Элеонора Аквитанская вовремя не вмешалась, взяв управление страной в свои руки и назначив первейшими министрами младшего сына – принца Джона, и Годфри Клиффорда, то Ричард потерял бы корону в результате баронского бунта. Восторг и истовость времен Первого крестового похода давно прошли, большинство подданных стремились жить спокойно, увеличивая свое благосостояние, а значит, и усиливая государство.

Ричард не желал слышать о спокойствии. Он хотел воевать. И первым должен был войти в Иерусалим.

Мечта начала исполняться. Флот английских крестоносцев наконец-то покинул континентальную Европу. Первая остановка планировалась на Сицилии, после – на Кипре, а затем…

По замыслам Ричарда, уже к Рождеству 1189 года знамя Плантагенетов должно было развеваться над Святым Градом.

Действительность, как всегда, вносила свои незаметные коррек-тивы.

* * *

– Господи, да в чем же я виновата? Простите меня, шевалье, и вы, господа оруженосцы… Я понимаю, что принцессе так не пристало…

Беренгария плакала. Наследница наваррского короля сидела на каменном уступчике набережной и поминутно вытирала слезы льняным платочком со своим вензелем. Сэр Мишель, Гунтер и Сергей, топтавшиеся рядом, чувствовали себя полными болванами, ибо поделать ничего не могли, да и помочь, в сущности, тоже. Еще одна красивая легенда средневековья в глазах Казакова разбилась на мелкие осколки, склеить которые уже было невозможно.

– Такой позор! – Беренгария всхлипнула, и было видно, что воспитанная в горах Наварры принцесса ничуть не ломается, в нынешние времена это не принято. Ей действительно обидно и больно. – Как на меня будут смотреть сегодня вечером!

Сэр Мишель промычал что-то невнятное, долженствующее обозначать нечто наподобие «я ваш верный слуга», а Гунтер благоразумно промолчал. История, приключившаяся час назад, ему очень не понравилась. Взять бы этого Ричарда, отвести в темный угол да самым некуртуазным образом начистить рыло. Нельзя же так обращаться с женщиной, а тем более – с невестой!

– Беренгария, – неожиданно подал голос Казаков, и принцесса, на мгновение позабыв свое горе, приоткрыла рот. По всем правилам этикета, к королевской дочери нельзя обращаться напрямую, а только по титулу. Даже старая Элеонора на людях называла Беренгарию «сударыня дочь моя». Впрочем, какая теперь разница? И не стоит забывать, что этот мессир отчасти варвар и не знает европейских обычаев. – Беренгария, послушайте меня. Вы боитесь идти на ужин?

– Боюсь, – призналась принцесса, тоже решив отступить от непреложных канонов поведения – ни в коем случае нельзя признаваться в дурных чувствах. – Меня высмеют. Сударь, вы же видели – он оскорбил меня перед благороднейшими дворянами!

– Если эти дворяне – благороднейшие, – медленно сказал Казаков, – они промолчат и никому не расскажут. А сами осудят поведение вашего… кхм… жениха. Если вы не хотите идти на прием к Танкреду, не ходите. Скажите, что у вас… понос.

Беренгария слабо улыбнулась. Наконец-то!

– А еще, – встрял сэр Мишель, – обязательно расскажите обо всем королеве-матери. Ричард будет принужден извиниться. Я многое слышал об Элеоноре – Ричард боится ее пуще смерти.

– Хорошо же знакомство будущих супругов, начинающееся с извинений, – вздохнула принцесса, старательно созерцая белые гребешки волн, ударяющих в набережную, чтобы эти любезные молодые мессиры не видели слез в ее глазах. – Впрочем, я сама виновата в произошедшем. Если бы меня представили сегодня вечером в соответствии с этикетом двора, он не посмел бы… сделать… сказать…

Тут Беренгария не выдержала и снова разрыдалась. Теперь более от злости.

История вышла простая и донельзя неприятная. Неф английского короля, войдя в гавань, значительно замедлил ход, и лодка могла приблизиться к его борту. Ричард, большой любитель позёрства, едва только не забрался на носовое украшение корабля в виде головы морского змея, и обозревал оттуда приближающуюся Мессину, явно воображая себя новым воплощением Готфрида Бульонского, Раймунда Тулузского и Боэмунда Гискара[30] в одном лице. На палубе нефа присутствовали и его сподвижники – герцог Йоркский, сын шотландского короля Эдвард, Ланкастеры, граф Анжуйский, граф Солсбери, герцог Людовик де Алансон – лучшие семьи Британии и Аквитании… Виднелись пышные одежды епископов и кардиналов из свиты Папы Климента, но сам святейший понтифик не показывался – Папа был человеком очень пожилым и плохо переносил морские путешествия.

Пышно, сверкающе. Очень впечатляет. Колышутся на ветру знамена, над которыми главенствуют полотнище с золотыми леопардами и шафранно-желтый флаг с изображением ключей святого Петра. Король Танкред может гордиться – никогда доселе Сицилия не видела столь блистательного сообщества.

– Свихнуться можно, – яростно шептал под нос Казаков на русском. – Разбудите меня, я сплю! Такие зрелища следует проводить по профилю белой горячки. Эх, телевизоров и видеокамер не придумали! Эксклюзивный материал! Для любое историческое кино по сравнению с этим – голимая туфта!

…Если бы Ричард понял, что происходит и подыграл Беренгарии, получилась бы сцена, достойная пера менестреля Кретьена де Труа, собирателя легенд о временах короля Артура и Круглого Стола. Прямо-таки эпизод из рыцарского романа. Влюбленная и страдающая невеста, сопровождаемая верными, но целомудренными паладинами, подвергая опасности свою драгоценную жизнь, вышла в море, дабы первой увидеть своего возлюбленного. Получилось вовсе наоборот. Как потом высказался Казаков, рыцарский роман сгорел в огне камина, заместившись сценой из жизни каких-то непонятных для Гунтера (категорически незнакомого с молодежными движениями конца ХХ века) pankov.

Беренгария, не без труда удерживаясь на ногах в раскачивающейся лодке, самым драматичным манером извлекла платочек, которым позже утирала глаза, и в соответствии со всеми законами куртуазии окликнула Ричарда:

– Я счастлива приветствовать вас, мессир жених мой!

Поначалу король вообще не обратил на нее внимания, но, когда Беренгария повторила возглас, Ричард наконец повернулся. Как его и описывали все хроники, он оказался высоким, весьма широкоплечим и светловолосым человеком, выглядящим на двадцать семь или двадцать девять лет, хотя сейчас ему было тридцать два. Лицо мужественное и красивое, золотые кудри вьются, глаза темно-серые и округлые.

– С каких это пор я стал женихом портовых шлюх? – процедил Ричард. – Милая, у вас и так уже трое избранников в лодке, не считая простеца на веслах.

– Вы… вы не узнаете меня? – Беренгария от обидной неожиданности заговорила медленнее.

– Невозможно помнить всех публичных девок! – донеслось с нефа.

Со стороны свитских раздались смешки. И Ричард вдруг запнулся. Он узнал. Он был знаком с Беренгарией, хотя видел ее всего один раз в жизни. Однако теперь отступать было поздно.

– Убирайтесь! – высокомерно бросил король и отвернулся.

Беренгария успела уловить непонимающе-изумленный взгляд стоявшего позади короля графа Анжуйского, ее близкого родственника и друга короля Санчо. Неф прошел дальше к пристани, обогнав лодку.

Принцесса, разумеется, уверила себя, что Ричард намеренно хотел ее оскорбить, и вначале не понимала, что произошла досаднейшая ошибка. В последнем Беренгарию долго и старательно убеждал сэр Мишель вкупе с оруженосцами, но всем понимали – король все-таки узнал свою нареченную и, не желая испортить впечатление о себе перед собравшимися в порту горожанами и наблюдавшими за прибытием нефа со своих кораблей подданными Филиппа, не стал извиняться. Хотя, если рассудить, его рыцарской чести не повредил бы красивый жест: Ричард мог броситься с корабля в волны, подплыть к лодке и заключить будущую супругу в крепкие объятия. Лэ о столь прекрасной встрече разнеслось бы по всей Европе за неделю. Одна беда – король Англии не умел плавать.

Не на шутку расстроенная Беренгария выплакалась и теперь раздумывала, как поступить дальше. Конечно, прилюдно Ричард сошлется на то, что не узнал невесту, или сей прискорбный инцидент забудется (любой сквернослов понимает, что сплетничает о будущей королеве, а наваррка может рано или поздно отомстить), но косых взглядов не миновать. Никто ведь не знает, обдуманно или нечаянно английский король смертно обидел будущую жену.

– Если хотите, – Казаков, простая душа, снова обратился к принцессе, – во время ужина я буду стоять за вашим креслом. Хотите?

– Да, – шепнула Беренгария.

– Вот и чудесно. А если кто-нибудь брякнет лишнее, получит в… buben. Согласны?

Сэр Мишель покраснел. От смущения он забыл, что перед ликом королевской дочери следует быть благородным рыцарем и ему самому, по своему положению, следовало предложить Беренгарии то же самое. Но его опередили, а навязываться теперь неприлично.

Взвыли узкие и длинные горны герольдов – ихние величества, Филипп-Август Капетинг и Ричард Плантагенет, крестоносные монархи, изволили отбыть с кораблей. В это время на пристанях составлялись длинные кортежи, долженствующие проследовать в город. Предстояла торжественная месса в честь святого Ремигия.

Беренгария и ее сопровождающие выбрали не самое худшее место – парапет выложенной обработанной пемзой набережной был достаточно высок для того, чтобы рассмотреть процессию. Окраины дороги заполнялись толпами мессинцев, бросивших все дела ради невиданного зрелища. – Если мимо проедет Ричард, – мстительно заметила принцесса, – я останусь сидеть. Понимаю, что это неуважение к королевскому сану, но в таком случае мы будем квиты.

Однако главу колонны представлял отнюдь не мирской король. Завидев приближающихся людей, Гунтер непроизвольно поднялся на ноги вместе с Мишелем, а последний едва не за шиворот потянул Казакова.

Никакой монарх, владетельный герцог или маркграф не посмел бы ехать сейчас первым. Колыхнулось золотистое знамя, ударили по мостовой подошвы ватиканской гвардии, набранной, опять же, из калабрийских и сицилийских норманнов, показались красные кардинальские шапки. Впереди королей в Мессину вступал его святейшество апостольский понтифик, епископ Рима и папа Климент III.

Бывший кардинал Паоло Сколари, избранный в 1187 году на римский престол и по традиции взявший себе новое имя, действительно был очень стар – минувшей весной Папе исполнилось семьдесят девять лет. Несмотря на возраст и достаточно краткий понтификат, как в Риме именовалось управление папы, Климент сумел добиться многого. Он остановил войну в Нормандии, урезонив бешеного Ричарда, объявил в Европе на время проведения крестового похода Божий Мир, когда христиане под угрозой интердикта не имели права враждовать между собой. Происходивший из древней аристократический семьи Рима, Папа заставил покушавшихся на Италию германцев признать суверенитет церковного государства – деятельного старца уважал даже не раз переживший отлучение Фридрих Барбаросса.

Два года назад из Палестины пришло чудовищное известие – Салах-ад-Дин захватил Святой Град, вечный Иерусалим. Клименту, по примеру его предшественников, ничего не оставалось делать, как объявить новый Крестовый поход. Престарелый папа отлично знал, что благородный порыв прошлого, когда несколько десятков рыцарей Готфрида Бульонского со своими отрядами-копьями за одну ночь взяли Иерусалим, более не повторится, и сейчас придется иметь дело со скаредным Филиппом-Августом, непредсказуемым Барбароссой и вздорным Ричардом, но потерпеть такого оскорбления, нанесенного Вселенской Церкви мусульманами, не мог. Папа отдал больше половины римской казны на устройство похода и сбор армии, не забывая пристально следить за порядком в Европе. Сейчас он намеревался дать последнее напутствие христианским королям и со спокойной душой вернуться в Латеранский дворец, где придется ожидать радостных известий из Святой Земли.

– Совсем дряхлый дедушка. – Казаков на всякий случай перекрестился византийским манером, когда папа Климент, восседавший на библейском ослике, ведомом под узду одним из кардиналов, проехал мимо. – Но впечатление производит.

Папа старательно выполнял свой долг, возложенный на него апостолом Петром: благословлял толпу, изредка позволял приложиться к закрытой белой перчаткой ладони подбегавшим нищим, а следовавший за ним кардинал Орсини раздавал щедрую милостыню. Однако вид у понтифика был усталый и немного отрешенный. На щеках укутанного в белое одеяние Климента виднелась сеточка мелких синеватых вен, губы подрагивали, а окруженные паханым полем морщин глаза выражали спокойную фатальность. Климент знал, что его земной век подходит к концу, и прекрасно отдавал себе отчет, что тленное бытие следует завершить достойно. Главным делом его жизни, подобно папе Урбану II, Петру Амьенскому или святому Бернару Клервосскому[31], являлось освобождение Святой земли. Новый Иерусалим немыслим без Иерусалима древнего.

Проехал папа, ушла в Мессину его свита. Наступала очередь самих крестоносцев.

– Где ваши лошади, господа? – вопросила Беренгария, морща носик.

Помпезно орали трубы, уже слышался топ многочисленных коней, горожане восторженно ухали, приветствуя выезжавших из порта августейших особ. Между прочим, Филипп и Ричард едва не поссорились, споря о том, кому въезжать в Мессину первому. Лучший выход предложил умный Филипп-Август: скакуны двух государей должны возглавлять процессию голова в голову, а уж за ними пусть следуют свитские. – Сбегаю, заберу у стражников, – кивнул Гунтер. – Куда потом?

– Вы меня проводите до монастыря? – осведомилась принцесса таким тоном, словно была уверена – ей придется возвращаться домой в одиночестве. После встречи с Ричардом она в значительной мере разучилась доверять мужчинам.

– Беренгария, мы вас доставим в монастырь даже на руках, – заверил Казаков, снова обращаясь к принцессе по имени. – О чем вы беспокоитесь?

– Уже ни о чем, – мимолетно улыбнулась наваррка. – Большое спасибо, сударь.

* * *

Святая месса продолжалась, по счету Гунтера, около двух часов. Храм святого Сальватора до отказа забил высший цвет европейского рыцарства – три короля, королева Англии, десяток принцев и принцесс, еще больше герцогов, бессчетно графов… Литургию служил сам папа.

Трем невзрачным дворянам удалось проникнуть в переполненный собор только благодаря Элеоноре Аквитанской. Когда Беренгария вернулась в монастырь, аббатиса Ромуальдина, к счастью, отсутствовала – отбыла к мессинскому епископу. А значит, увидеть Элеонору оказалось проще простого.

Мессир Ангерран де Фуа все еще находился у королевы, но беседа велась ни о чем – о старых приятелях, новостях из Палестины и последних сплетнях. Когда заплаканная Беренгария показалась в дверях, Элеонора Пуату встревожилась и немедленно попросила Ангеррана покинуть монастырь, посоветовав заехать в гости завтра утром. Седоволосый рыцарь, заново раскланявшись с сэром Мишелем (и не поймешь, оскорбление это или любезность?), подчинился.

– Дорогая! – заохала Элеонора. – Что произошло? Вас кто-нибудь обидел? В таком случае куда смотрели ваши спутники? И почему вы обманули мадам де Борж?

– Матушка… – Беренгария взглянула на сопровождавших ее шевалье и догадливый Мишель выволок Гунтера с Казаковым из комнаты в коридор. Их пригласили войти лишь незадолго до полудня.

Гунтер поразился перемене, случившейся с Элеонорой Аквитанской. Ранее приветливая и благосклонная пожилая дама, от которой в любой момент можно было ожидать соленой шутки или забавного каламбура, приобрела свой истинный облик. Королева-мать не изменилась в лице, но ее улыбка из обходительной превратилась в жестоко-циничную, взгляд был холоден и зол, а в высоком голосе отчетливо раздавался металлический перезвон.

– Господин де Фармер… Вернее, не вы. – Элеонора махнула рукой, подзывая Казакова. – Сударь, я, как королева Англии, приказываю вам неотлучно находиться при принцессе Наваррской. Не возражайте. Я знаю, что вы не мой вассал, но, по-моему, в любой стране, даже в герцогстве Киевском, обязаны уважать желания монархов. Кроме того, Беренгария сама попросила за вас. Шевалье де Фармер, я думаю, вы не станете возражать, если я на краткое время заберу вашего оруженосца и одену его в цвета Наварры?

«Старая перечница задумала какую-то интригу, – мелькнула мысль у Гунтера. – А русский попался… Надеюсь, Сержу хватит ума не перейти границы…»

– Как будет угодно вашему величеству, – поклонился сэр Мишель.

– С вами, как с приближенным архиепископа Годфри Клиффорда, я поговорю вечером, – жестко отсекла королева попытку Мишеля раскрыть рот и задать какой-то вопрос. – Вы можете сопровождать мадам Беренгарию на мессу, а затем займитесь своими делами. Я ясно высказалась?

– Приказ великой королевы, – раскуртуазничался ничего не понимающий рыцарь, – закон для ее верных слуг.

– Восхитительно, – сухо бросила Элеонора. – И еще, шевалье. Я рада, что вы не оставили Беренгарию, но сожалею, что вы проявили опрометчивость. Принцессу следовало отговорить от необдуманного поступка в гавани. А с Ричардом у меня еще будет беседа…

Гунтер похолодел. Элеонора Пуату произнесла последние слова с таким выражением, что, казалось, она собирается бросить сыночка в чан с кипятком. Аквитанский характер королевы-матери и жесткость прожженного политика брали свое.

– Принцесса Наваррская сейчас переоденется к мессе, – продолжила Элеонора. – Ее можно подождать во дворе обители. Всем, кроме мессира Сержа, он останется здесь.

* * *

Танкред, нынешний правитель средиземноморского острова, как выяснилось, был совсем молодым человеком, самое большее лет двадцати пяти от роду. На короля он вовсе не походил, скорее, приодевшийся разбойник с большой сицилийской дороги. Норманн с темно-русыми волосами, шрамом через всю правую щеку и взглядом, очень похожим на взгляд Ангеррана де Фуа – развеселые и запальчивые глаза пирата, которому вдруг очень повезло…

Месса между делом заканчивалась. Святейший Папа прочитал Коллекту, хор пел «Agnus Dei», освятили причастие и престарелый понтифик, шепча «Corpus Cristi», вложил просфоры в уста королей и их приближенных. Казаков, сменивший простенькое блио на роскошное одеяние наваррского двора, в сущности, был православным. Раньше он никогда не задумывался над различиями христианских церквей, да и не столь часто навещал храм. Но сегодня ему пришлось подумать, не изменяет ли он привычной религии, и после недолгой философии пришел к выводу – да ничуть! Посему он спокойно принял причастие из рук Римского Папы, прочитав про себя старославянское «Отче нас, иже еси…» вместо латинского «Pater noster, qui es in caelis[32]…», и остался доволен, благо текст гласил одно и то же.

Беренгария молилась истово, наверное, хотела, чтобы Господь помог ей обрести счастье в браке, которого пока, увы, не предвиделось. Ричард явно скучал, но пренебречь торжественной церемонией не мог, ибо идеальный рыцарь обязан быть набожным ради того, чтобы в будущем, подобно Галахаду, обрести Святой Грааль.

Сергей, не понимавший произносящиеся трескучим голосом Папы латинские тексты, потихоньку оглядывался. Ему очень нравились звуки органа и потрясающий хор, волна звуков могла в буквальном смысле сбить с ног, месса была одновременно строгой и торжественной, постоянно поминалось имя святого Ремигия, которое Казаков легко ловил на слух, в отличие от большинства других красивых, но абсолютно непонятных слов. Его хорошо научили английскому и англо-американским диалектам, однако латынь в Конторе не преподавали.

Из-за непонимания оставалось только незаметно глазеть по сторонам. Витражи, золото, мишура – Церковь на Сицилии живет небедно, как, впрочем, и везде. Краснорожий Филипп, чтоб его сплющило, любитель пострелять из лука… До невероятия мужественная физиономия короля Танкреда, льняные локоны Ричарда, рядом стоят Элеонора с холодно-непроницаемым выражением лица и неизвестная дама лет тридцати пяти, очень похожая на королеву-мать, разве что гораздо моложе. Дама носит золотую корону и белые одеяния траура. Можно ошибаться сколько угодно, но с девяностопроцентным вероятием в храм пришла вдова бывшего повелителя Сицилии Вильгельма – Иоанна, старшая дочь Элеоноры.

Сразу за Ричардом кривит губы в приторной улыбочке молодой, до отвращения смазливый красавчик с темными, рассеченными прямым пробором волосами и ниточкой аккуратно подстриженных усов. Выражение лица самое минорное, герб категорически незнаком – ни на один символ, старательно описанный сэром Мишелем новому оруженосцу, не смахивает. Фаворит? Вряд ли кого другого английский король поставил бы за своим правым плечом… А кто нынче фаворитом у Ричарда, если верить слухам? Правильно, менестрель Бертран де Борн из Аквитании. Надо полагать, это он и есть.

Множество дорогих одежд, гербов, золота, парчи, бархата и драгоценностей. От господ дворян разит волной благовонных втираний, перебивающей ладанный дым. Духи уже придумали, но они распространены только на арабском Востоке, европейские господа перебиваются сладко пахнущими мазями.

Лишь один Папа Римский Климент, как думалось, делал то, что должен. Если удавалось заглянуть в его старческие глаза, то было видно: мессу он служит не ради королей, а для кого-то Невидимого, присутствующего в храме. И надеется, что с помощью древних молитв собравшиеся здесь самодовольные хлыщи обретут то самое Царство Божие, о котором говорится в Писании или хотя бы будут почаще вспоминать о спасении души. Весьма немногие, по мнению Казакова, сейчас всем сердцем отдавались Силе, пришедшей в мир почти тысячу двести лет назад. Мирские интересы обарывали знаменитую религиозность средневековья. Некоторые дворяне и их дамы даже умудрялись шептаться во время молитв, читаемых Папой.

«…И все равно я не могу понять, к чему Элеоноре понадобилось приставлять меня к Беренгарии! – думал Казаков. – Охрана? Да кто я такой? Приезжий, иностранец, плохо знающий язык, ниже меня по дворянскому статусу разве что пажи… Познакомились только этим утром… Элеонора имеет основания хоть немного доверять нашему рыцарю – все-таки он приятель английского канцлера, а Годфри – креатура королевы-матери. Но я-то здесь при чем? У старушенции должна быть уйма собственных людей! Какие-нибудь мажорджомы, сенешали… Вроде бы я где-то читал, что в средневековье имелась особенная должность – «рыцарь королевы». И бодигард, и секретарь в одном лице. Интересный расклад…»

Проникнуть в суть замысла Элеоноры господину оруженосцу так и не удалось. Королева только отдала ему несколько отчетливых приказов: всегда, когда Беренгария выходит из монастыря – на прогулку, в храм, едет в гости, – мессир Серж должен находиться при ней и не отходить ни на шаг. В обществе следует носить цвета Наварры (Элеонора, кликнув одну из придворных дам, распорядилась подобрать приличные одежды, как гербовые, так и обычные). Нужно стараться делать все для того, чтобы принцесса не горевала и не тосковала. Вам ясно, сударь?

Сударю было ясно то, что ничего не ясно.

Во-первых, столь развитой в будущем институт телохранителей в Европе еще не возник (это на арабском Востоке, куда более цивилизованном и изощренном, да в Византии вовсю практиковались личные стражи из особо доверенных людей). Сиятельные особы частенько ходят в одиночку, ибо никакой, даже самый закосневший в грабежах разбойник, не тронет короля или герцога – следует отдать дань средневековому менталитету. Байки про Робин Гуда отметаются мгновенно или переносятся на ткань более поздних эпох. Король – помазанник Божий, он и его семья неприкосновенны. Впрочем, в вечерней темноте сицилийский Робин Гуд может и не разобраться, что перед ним король, принц или принцесса, и благополучно оглоушить канделябром заради изъятия кошелька с золотом. И в то же время известен случай ограбления некими бандитами Людовика VII Французского, разгуливавшего ночью по Парижу (вероятно, возвращался от любовницы). Так вот, грабители утром поняв, кого именно обчистили, вернули все до последнего сантима в Луврский замок с письменными извинениями. Следовательно, опасаться за жизнь и здоровье принцессы нужно меньше всего и в то же время внимательно погладывать по сторонам. Мало ли…

Во-вторых. Что означают крайне непонятные слова Элеоноры: «Мессир Серж, принцессе очень грустно после неприятности, доставленной моим бестолковым сыном. Развейте ее тоску, развлеките… Вы же дворянин, хотя и из весьма далекой страны. Королева Анна Киевская, между прочим, славилась остроумием – я читала летописи времен Генриха I». По словами «развейте тоску» можно подразумевать все, что угодно, от рассказывания анекдотов (здешних анекдотов Казаков не знал и до сих пор не научился говорить со столь модной в дворянской среде игрой слов, не понимая местный юмор) и песен трубадуров (этого он не умел вовсе, а, допустим, знакомить принцессу с текстами «Алисы» или, на худой конец, «Битлз»?.. Ну, это уже перебор) вплоть до… Нравы здесь отнюдь не викторианские, но Беренгария все-таки принцесса, и Казаков запретил себе даже задумываться о вольностях в отношении ее высочества. Что остается? Правильно, напрячься и изворачиваться. В конце концов, Беренгария почему-то начала ему симпатизировать. Видимо, понравились слегка варварские манеры и полнейшее незнание неписаных, но имеющих силу нерушимого закона правил этикета.

С королевой не поспоришь, тем более с Элеонорой. Посему мессир оруженосец облачился в торжественное парчовое блио золотисто-зеленого цвета с наваррским гербом и теперь постоянно маячил за плечом Беренгарии. Дядюшка принцессы, граф Барселоны дон Педро, младший брат ее отца, проводил в церкви новоиспеченного наваррца недоумевающим взглядом, хотя, разумеется, ничего не сказал. Остальные просто смотрели на Казакова, как на пустое место.

До вечера оставалась масса времени. Когда Папа Климент благословил сиятельную паству и отпустил с миром, собор вначале покинули королевские дворы – Ричард с Филиппом, изображая нежную дружбу, вышли рука об руку, за ними Танкред, Элеонора, сопровождаемая Беренгарией… Принцесса бросала на широкую спину Ричарда столь убийственные взгляды, что, казалось, прожжет в короле дырку. Торжественно представить невесту должны были сегодня вечером, на празднике у Танкреда.

Мишеля с Гунтером отжали к самой стене храма, да они вперед и не лезли, понимая, что провинциальным дворянам нечего делать среди вершителей европейских судеб. Когда, наконец, королева-мать, Беренгария и немногочисленные придворные дамы разместились кто в дамских седлах, кто в носилках (Элеонора предпочла седло), рыцарь с германцем выбрались на площадь и отправились вслед кортежу, сопровождаемому наваррскими рыцарями, коих предоставил Элеоноре в качестве почетного эскорта король Санчо Мудрый.

Праздник в городе завертелся с новой силой – и балаганы тебе, и фигляры с шутами, и бесплатное вино от короля Танкреда. Словом, народные гуляния для простецов. Господа вышестоящие отбыли кто куда – Филипп на корабль, английский король предпочел разместиться в шатре за мессинскими стенами, Папа остался в монастыре при кафедральном соборе, а сицилийский монарх, дабы подданные увидели, что он разделяет их веселье, проехал по городу и вернулся в замок.

Разумеется, праздничные гуляния не коснулись монастыря Святой Цецилии. В обители по-прежнему было тихо, но деловито. Элеонора отпустила эскорт, ибо полтора десятка наваррских дворян вызвали бы у преподобной Ромуальдины такой всплеск благородного негодования, что престарелую аббатису наверняка хватил бы удар. Остались только сэр Мишель с оруженосцами, ибо Элеонору не оставляло желание поговорить с ними во всех подробностях о новостях из Англии. Уставшая Беренгария отправилась в свои покои на отдых, а если говорить более точно – заниматься тем, чем и положено благородной девице: вышиванием.

Разместились в прежней комнатке со старинным черными стульями. Королева, ничуть не смущаясь, приказала камеристке ослабить шнурки на лифе своего платья, положила на жесткое сиденье плоскую подушечку и вновь уставилась на гостей своими хитроватыми серыми глазами.

– Шевалье де Фармер, и вы, господа, – Элеонора говорила своим прежним, воркующе-добродетельным голоском, – мне жаль, что с утра пришлось заниматься неотложными делами с мессиром Ангерраном и я не до конца разобралась… Разумеется, письмо Джона и Годфри сказало многое, и вы, мессир де Фармер, успели прояснить некоторые обстоятельства лондонской истории, однако… Господин фон Райхерт, теперь ваша очередь. Расскажите все и во всех подробностях.

«Ага, она поняла, что рыцарь в некотором отношении человек возвышенный и изволит выражаться высоким штилем, как и принято верноподданному дворянину, – понял германец. – Все правильно, чтобы составить ясное представление о деле, нужно выслушать разные точки зрения. Ну что ж, попробуем…»

* * *

Гунтер с истинно тевтонской педантичностью и обстоятельностью поведал королеве Элеоноре обо всех событиях, происшедших в августе, умолчав, разумеется, о своем необычном появлении в пределах Нормандии. Он, в отличие от Мишеля, не сопровождал свою речь яркими эмоциональными отступлениями, а придерживался строгих фактов. Да, был ассассин, отлично подделывающийся под европейца. Да, канцлер де Лоншан приказал не пускать Годфри де Клиффорда в Англию, а когда тот приехал, попытался арестовать. Да, в монастыре Святого Мартина случилось побоище, учиненное Ричендой де Лоншан и ее гвардейцами. Да, принц Джон проявил редкостные самостоятельность и решительность, всего за одну ночь организовав тихий государственный переворот. Вот и все дела.

Элеонора слушала внимательно, не перебивая. Только когда повествование подошло к событиям непосредственно в Лондоне, она начала проявлять значительно большую заинтересованность.

– Вы говорите, мэтр де Лоншан бежал? С двумя верными охранниками? Одного из этих людей вы потом привезли на континент?

– Именно так, мадам, – подтвердил Гунтер. – Мессир Дугал из семьи Лаудов после смерти канцлера решил отправиться с нами.

– Почему же вы расстались? – удивленно приподняла брови королева.

– Ну… Нам необходимо было доставить депешу принца и нового архиепископа вам или Ричарду, а Дугал и сэр Гай Гисборн решили ехать прямиком в Константинополь, – выкрутился германец.

– Гай тоже был с вами? – кивнула Элеонора. – Милый молодой человек, я с ним знакома. Сэр Гай некоторое время командовал стражей Винчестера, когда замок перешел во владение Джона, и очень подружился с моим младшим сыном. Так что же этот шотландец?

– Шотландец? – не понял Гунтер. – По-моему, его можно назвать этим итальянским словечком… не знаю, как правильно произносится – кондотьерро? Человек, служащий за деньги и славу.

– Прежде всего за деньги, – как-то очень неопределенно улыбнулась королева-мать. – Скажите, при нем, Дугале, когда вы перебрались в Нормандию, имелись какие-либо… грузы? Сундучки или мешки с документами, пергаментными свитками, книгами?

– Да не было у него ничего, – решительно вмешался сэр Мишель. – Он даже меч свой потерял! Мешок с вещами, и ничего больше! Хотя я, конечно, внутрь не заглядывал и не интересовался.

– Ясно… – Элеонора вновь наклонила голову, однако в ее глазах осталось мимолетное беспокойство. – По вашим словам, вы присутствовали в Тауэре, когда власть перешла в руки законного канцлера. Вы не знаете, делалась ли опись архива и не пропало ли что-нибудь? Или наоборот, было найдено?

«Архив, – хмурясь, припомнил Гунтер. – Гай что-то говорил, ведь он тогда командовал».

– Сэр Гисборн из Локсли упоминал, будто некоторая часть архива бывшего канцлера исчезла. Предполагалось, будто Лоншан, понимая, что мятеж победил и собираясь бежать, уничтожил самые важные бумаги. Ваше величество, – Гунтер запнулся, пытаясь повежливее сформулировать свой вопрос, – если не ошибаюсь, вы знаете Дугала из Гленн-Финнана. Вы предполагаете, что приближенный к де Лоншану шотландец вынес часть интересующих вас бумаг? По-моему, он даже не умеет читать!

На лицо Элеоноры словно тучка набежала.

– Умеет, уж поверьте, – ответила королева. – И получше моего наследничка. Дугал многое умеет. Он знал, что вы собираетесь увидеться со мной?

– Да, ваше величество. – Германец начал понимать, что его паранойя имеет под собой веские основания. Элеонора никогда не стала бы интересоваться обычным наемником из варварской Каледонии. Господи, да что ж такого натворил Дугал?.. – Однако ничего не просил передать.

– Опять удрал, – сердито бросила королева, но осеклась. – Оставим, господа. Может быть, мы говорим о разных людях… Так что происходило в Тауэре? С исчезнувшими бумагами ясно, а вот с приобретениями?

– Деньги, – коротко сказал Гунтер. – По-моему, очень много.

– Сколько? – жестко уточнила Элеонора.

– Я слышал, как принц Джон говорил святейшему архиепископу де Клиффорду, будто в кладовых замка нашли пятьсот тысяч фунтов золотом. А в тайнике, устроенном мэтром де Лоншаном, новый сенешаль Лондона, шевалье Монмут, обнаружил еще около трехсот тысяч в драгоценностях, слитках и самых разных изделиях.

– Хоть одна хорошая новость, – удовлетворенно и не без радости в голосе сказала королева-мать. – Восемьсот тысяч! Доход государства за три года! Ричард из этих денег не получит на свое предприятие и медного фартинга. Простите, что я так говорю, но мой сын истратил на подготовку похода в Палестину не меньше миллиона… А Филипп-Август – всего около двухсот тысяч. Ричард не умеет считать деньги, особенно золото казны, которую полагает бездонной. Хотя это отнюдь не так… Собрать армию можно было на гораздо меньшие средства… Я понимаю, что ради святой цели можно пойти на жертвы, но… Господа, вы по-прежнему считаете меня своей королевой?

– Ваше величество! – непритворно оскорбился сэр Мишель. – Если мы подали повод и позволили вам усомниться…

– Вот и чудесно, – пресекла Элеонора излияния рыцаря. – С последними новостями из Британии я Ричарда ознакомлю самостоятельно.

«Новости, понятно, преподнесут королю в соответствующей интерпретации, – насмешливо подумал Гунтер. – Впрочем, Элеонора права. Если позволить Львиному Сердцу захапать последние оставшиеся в казне деньги, Англию уже ничто не спасет. Пускай выкручивается, как знает!»

– И еще. Шевалье де Фармер, мессир фон Райхерт, и вы, мессир Серж. Своим королевским словом я вам приказываю никому более, никогда и впредь не открывать то, о чем вы мне только что поведали. Я не допущу распространения слухов о гибели канцлера де Лоншана до прибытия королевского гонца из Лондона. Пока все остается, как было. К Ричарду не идите, ваше поручение выполнено… Надеюсь, вы никому не успели рассказать?

– Н-нет, – решительно помотал головой сэр Мишель. – Даже моему родственнику, мессиру де Алькамо. Прежде всего мы были обязаны доложить вам или королю.

– Я рада, что вы сначала пришли ко мне. Если вам доверился архиепископ Годфри, следовательно, и я могу довериться. Не желаете ли, господа, на время войти в мою свиту?

– Столь высокая честь… – снова завел куртуазную песенку рыцарь, и ему опять не дали закончить:

– Просто замечательно, что вы не отвергли моего предложения. Мессир Серж останется при Беренгарии, а вас, шевалье, я прошу сопровождать меня на ужин в замке короля Танкреда. Можете носить цвета и герб Фармеров, но, если угодно – наденьте мои. Сейчас поезжайте отдыхать или отправляйтесь в город, поучаствовать в празднике. Вам, молодым, это будет интересно. К повечерию[33] я буду вас ожидать. Затем отправимся к сицилийскому королю. Полагаю, пир будет достоин гостей, собравшихся на острове.

– Господь сам привел нас в этот скромный монастырь, дабы мы могли послужить прекраснейшей из дам Британии, – сэр Мишель вскочил и раскланялся.

«Ну-ну… – скептически подумал германец. – Высоко же мы взлетели. И только потому, что месяц назад случайно встретили на дороге Годфри Клиффорда. Миром правят случайности. Элеонора, конечно, не столь прекрасна, как лет тридцать назад, но вспомним Томаса Мэлори. По мнению писателя, все женщины подразделяются на три вида: прекрасная дама, благородная девица, а также фея и колдунья. Первые две в наличии, остается найти фею…»

Глава двенадцатая

Забытые деяния минувших королей

Муассак, Лангедок, 28 сентября 1189 года

«Берег реки» – выведенные ярко-желтой краской на слегка выцветшем синем фоне, эти слова украшали большой деревянный щит, качающийся под ветром на поскрипывавших цепях. Постоялый двор назвали на редкость точно: шагах в десяти глинистый скат высотой около половины человеческого роста обрывался в желтоватые волны, блестящие на солнце. Река – мутная, широкая, с зелеными пятнами прибрежной ряски – ничуть не походила на реки Хайленда, а Мак-Лауд напился как раз до той меры, когда его начинали разбирать воспоминания о родном доме. Тамошние реки, например Ди или Спей, больше смахивали на поток расплавленного хрусталя, с ревом несущийся через перекаты, обрушивающийся искрами водопадов и даже в самые жаркие дни холодный, как лед… Эта река, Гаронна, напоминала струящегося через густые заросли тростников ужа – толстого, желтого, в черных и коричневых полосах.

Маленький отряд из четырех человек имел все основания гордиться собой. За десять с небольшим дней они преодолели около восьмидесяти лиг, потеряв всего одну из заводных лошадей – охромевшее животное в Лиможе обменяли на здоровое. В лесах за Каором какая-то шайка сочла путников легкой добычей, но быстро передумала, уразумев, что этот кусок будет им не по зубам. Гай, предвкушавший возможность совершить что-нибудь героическое, остался глубоко разочарован, хотя в душе понимал, что наилучшее путешествие – то, в котором ничего не происходит и ты мирно едешь своей дорогой.

Мессир Ральф Джейль, если таково было его настоящее имя, более никак не давал о себе знать, то ли потеряв след, то ли решив отказаться от погони и возможного куша. Невыполненным пока оставалось и поручение сэра Гисборна: его расспросы владельцев постоялых дворов и трактиров не принесли никаких полезных результатов. Гай с самого начала понимал, что намерение разыскать в почти незнакомой стране неизвестного человека (вдобавок наверняка скрывающегося) равноценно поискам уроненной в стог сена иголки, однако честно прикладывал все усилия и не терял надежды на успех.

Рукоять от меча слуа, она же ключ к неведомой двери, мирно покоилась на дне седельного вьюка Мак-Лауда, не проявляя никаких зловредных свойств и вообще не напоминая о своем существовании. Сородичи таинственного убиенного существа, вопреки опасениям, не отважились преследовать людей своей местью, и с каждым минувшим днем события, произошедшие неподалеку от реки Эндр, постепенно окутывались плотным туманом забвения.

Нынешним утром компания переправилась вброд через мелкий, скачущий по галечной россыпи Тарн, а спустя полдня впереди заблестела широкая полоса воды – Гаронна. Вдалеке за ней поднималась к белесому небу изрезанная горная цепь, похожая на гряду сизо-золотистых вечерних облаков, над которой главенствовал издалека заметный высокий скалистый пик призрачно-голубоватого оттенка. Франческо пояснил, что они видят первые отроги Пиренеев, отмечающих границу между владениями христианской Франции и мавританской Испании, а напоминающая зазубренное лезвие и покрытая не тающими даже летом снегами возвышенность зовется Ането. Сэр Гисборн немедленно вспомнил о знаменитом испанском походе Карла Великого, но перевал Ронсеваль, ставший гибельным для армии императора франков, как выяснилось после долгого спора, располагался несколько западнее, ближе к побережью Бискайского залива.

За разговором никто не заметил, как вытоптанный пыльный тракт, вившийся между невысоких холмов, поросших темной жесткой зеленью виноградников и оливковых рощ, разделился на два: налево уходила дорога поуже, ведущая к месту слияния Гаронны и Тарна; направо – пошире, к предместьям городка Муассак. Отряд свернул направо, угодив прямиком в настороженную на всех проходящих и проезжающих ловушку, то есть к стоящему на окраине города трактиру «Берег реки».

От Муассака до блистательной Тулузы, столицы провинции Лангедок, насчитывалось ровно два дня неспешной езды через всхолмленные равнины, и потому на кратком военном совете порешили: объявляется привал с вкушением всех возможных благ краткого дорожного отдыха. Мистрисс Изабель для порядка немного поворчала, вполне обоснованно упрекая спутников в потаенном желании навестить все придорожные трактиры, но с удовольствием спрыгнула с лошадиной спины на твердую землю.

Явление столь пестрой компании не вызвало у содержателя постоялого двора того вполне объяснимого удивления, к которому уже успели привыкнуть путешественники. И Муассак, и расположенный выше по течению Тарна Монтобан, не говоря уже о Тулузе, повидали на своем веку множество необычных гостей, ибо через эти города пролегала нить великого «Пути Паломников». В любое время года, но чаще в начале весны здесь сходились десятки людей, устремлявшихся затем вдоль Гаронны на полдень, рискуя стать добычей мавров или пасть жертвами непредсказуемого нрава Пиренеев. Те, кому удавалось пересечь горную гряду и добраться до сулившей относительную безопасность Памплоны на другой стороне, вновь сбивались в отряды и упрямо пробирались дальше, к закату, через королевства Леона и Кастилии, чтобы однажды узреть сияющую цель долгого пути – город Компостеллу, где более трехсот лет назад явила себя гробница святого апостола Иакова, или, как его звали на испанский манер, Сантьяго.

Начало эпохи войн за возвращение Святой земли только увеличило число минующих земли Лангедока пилигримов, чем не замедлил воспользоваться всякий, имевший хоть малую тягу к легкому заработку. Хозяин «Берега» не составлял исключения. В принадлежавшем ему низком, вместительном строении из желтоватого песчаника под оранжевой черепичной крышей, окруженном многочисленными пристройками, могло разместиться до полусотни постояльцев, и, судя по всему, оно пользовалось известностью. Вездесущий Франческо уже успел перекинуться парой слов со здешней прислугой, выяснив, что господа крестоносцы не одиноки в своем продвижении к берегам Средиземного моря. Только три дня назад здесь прошел довольно большой отряд – два или три копья под цветами баронов Перигора – намеревавшийся спуститься по долинам к приморским городам, а в Сете или Пор-Вандре сесть на корабли и добраться до Марселя. Гай, услышав эту новость, заметно обрадовался, а Мак-Лауд подумал, что совместное путешествие, как все хорошее в этом мире, неизбежно приближается к концу.

По здешним традициям, в хорошую погоду посетителям трактира совершенно не требовалось сидеть в душном общем зале. Для такого случая имелось несколько вкопанных прямо во дворе столов, отделенных друг от друга решетчатыми деревянными перегородками. Тонкие жерди заодно служили подпоркой для разросшихся виноградных лоз, создающих некое подобие комнат с двумя стенами и плотным зеленым навесом над головой, из которых открывался вид на реку и далекие горы. Заезжая компания облюбовала одну из таких комнатушек и расположилась там, наслаждаясь возможностью ничего не делать и сознанием честно выполненного долга. Не совсем выполненного, говоря по правде, но стоит ли обращать внимание на такие мелочи? Скоро они благополучно прибудут в Тулузу, где распрощаются и отправятся своими дорогами.

Десять дней пути, конечно, не превратили соединенных обстоятельствами людей в накрепко спаянный отряд, однако предоставили возможность присмотреться друг к другу и заронили семена краткого дорожного приятельствования, складывающегося из мелкой взаимопомощи, необходимости притираться к невольным спутникам, мимолетных искренних разговоров и просто от привычки людей к обществу себе подобных.

Дугал Мак-Лауд догадывался, какое мнение о нем сложилось у него попутчиков, однако справедливо полагал, что неизбежно приближающееся расставание их ничуть не радует. Сам он успел привыкнуть к внезапно свалившейся им с Гаем на головы парочке торговцев. Ему нравился порывистый и вспыльчивый, как большинство уроженцев полуденных земель, Франческо, с его неугомонностью и таким бьющим через край жизнелюбием, что все прочие казались туповатыми флегматиками, равнодушно взирающими на чудеса мира. Он даже сумел найти общий язык с мистрисс Изабель, с ее загадочными недомолвками и спокойной насмешкой, прячущейся в глазах цвета морской волны. Девушка вскоре перестала носить маску прожженной стервы, оказавшись вполне приятной особой, хотя излишне резковатой в суждениях.

Компания, как уже упоминалось, бездельничала в ожидании сумерек, которые здесь наступали быстро и сразу, точно окрестность задергивали черным покрывалом. Все четверо пребывали слегка навеселе, ибо почти прикончили бочонок местного вина, разлитого в начале нынешней осени и еще сохранявшего привкус спелого винограда. Гай и Франческо играли в шахматы – это давно стало одним из постоянных вечерних развлечений на привалах. Маленькая раскладная доска неожиданно отыскалась в наспех собранных вьюках итальянца. Дугал, больше любивший смотреть, как играют другие, как-то обратил внимание на вырезанные из темно-красного и светлого дерева фигурки – грубоватые, но забавные, с непохожими друг на друга выражениями крошечных физиономий, и спросил, где Франческо раздобыл такие. Мальчишка почему-то смутился и нехотя признался, что сделал их сам.

– Я вдруг начал скучать по дому, – объяснил он, перебирая сухо постукивавшие фигуры, – вот они и вышли похожими на моих друзей. Не слишком хорошо, конечно, зато они всегда со мной.

Мак-Лауд рассудил, что это весьма необычный способ сохранять воспоминания о родине. Таскают же некоторые с собой камешки, засушенные пучки травы или подаренные прядки волос. У него самого некогда тоже хранилась веточка вереска, но в суматохе походной жизни куда-то запропала, о чем Дугал не слишком сожалел. Память кроется в тебе самом, а вовсе не в вещах.

Сидевшая напротив Изабель позаимствовала виолу Франческо и наигрывала обрывки мелодий, одну за другой отпуская их лететь над волнами дремлющей реки. Получалось не слишком хорошо – у девушки не хватало сил как следует прижимать толстые, крученые из овечьих кишок струны к широкому, почти в ладонь, грифу, из-за чего звук выходил слегка глуховатым и неразборчивым. Перламутровая инкрустация на деке виолы отливала в свете сползавшего к горизонту солнца матовыми радужными переливами.

– Леди, если уж вам пришла охота мучить ни в чем не повинный инструмент, спели бы нам что-нибудь возвышенное, – лениво предложил Дугал.

Мистрисс Изабель одарила его безмятежным взглядом, в глубине которого таилась ехидная улыбка, и довольно верно исполнила начало не слишком пристойной песенки о ведьме Элисон Гросс и забредших к ней на огонек рыцарях. Узнавший мелодию Франческо оторвался от игры и захихикал, а Гай скривился, памятуя, что в подпитии его компаньон имеет дурную привычку горланить именно эту самую историю.

– Мистрисс Изабель, – укоризненно сказал Мак-Лауд, – что вы за женщина такая? Уж ни о чем попросить нельзя, а я, между прочим, вполне серьезно.

– Я больше не буду. – Девушка с напускной скромностью опустила ресницы, чему никто не поверил. Крылось в мистрисс Изабель нечто такое, отчего любое ее слово, даже самое невинное, воспринималось как подвох. А может, ей просто нравилось создавать вокруг себя ореол загадочности. – Значит, возвышенное, для просветления души и успокоения сердца…

Она задумалась, кивнула собственным мыслям и запела – негромко, слегка пришептывая:

Незыблема твердыня Камелота,

Британия становится сильней.

Но что за неотступная забота

Тебя не выпускает из когтей?

Ах, все, от бедняка до кавалера,

Все знают, в чем печали той вина:

Прекрасна королева Гвиневера,

Прекрасна, но Артуру не верна.

Сильны и многочисленны отряды,

Что за тобой идут на саксов в бой,

Но кто стоит с тобой так часто рядом,

Кто взглядом не встречается с тобой?

Цвет рыцарства, герой, краса турниров,

Твой давний друг, уже почти что брат…

Но королева любит Бедуира,

И вряд ли в этом кто-то виноват.

Ты уезжаешь в дальние походы,

Ты закрывать глаза на все готов.

Ты им обоим подарил свободу,

Ведь это называется «любовь».

Ты грешен, несмотря на святость целей,

Так для чего же быть еще грешней?

Скажи теперь, о предсказатель Мерлин,

Ответь мне, о пророк придворный Мерлин,

Поведай мне, о ясновидец Мерлин, —

Кто на земле несчастней королей?

– Кто это сочинил? – спросил Гай, когда девушка завершила песню старательно исполненным длинным и печальным перебором.

– Кретьен де Труа, певец при дворе графов Шампани, – медленно проговорила Изабель. – Он намеревался создать книгу, собрание всех известных историй о короле Артуре и его рыцарях, но не закончил ее – погиб в прошлом году, когда в тамошнем замке случился пожар. Жаль… От книги сохранилось только несколько рассказов, а одним хорошим человеком в мире стало меньше.

– Наша жизнь и смерть в воле Господа, – благочестиво заметил Франческо, но согласился со своей приятельницей и покровительницей: – Но все равно жалко. Многим бы понравилась его книга.

– Мишелю бы точно, – кивнул Дугал и пояснил: – Это наш приятель, который по молодости лет и благодаря стараниям своего учителя слегка свихнулся на сказках про прежние времена. Верно, мессир Гай? Помнишь, он рассказывал о Круглом столе, о Мерлине и фее Маб? Э, да ты тогда все проспал, точно?

– Мерлин был колдун и язычник, – раздраженно отозвался Гай. – Вдобавок он родился от смертной женщины и какого-то духа. Может быть, даже демона или беса. Не понимаю, как подобного человека вообще допускали в сообщество честных христиан или могли доверить воспитание ребенка королевской семьи. Конечно, людям тогдашних времен приходилось многим поступаться и заключать союзы с врагами истинной веры, но…

– Не колдун, а волшебник. – Изабель осторожно положила виолу на стол и осуждающе посмотрела на сэра Гисборна, точно он ляпнул несусветную глупость. – Две большие разницы, которые ныне разучились отличать и валят в одну кучу. Мерлин – последний из рода волшебников Эрина и памяти о его чудесах, ярких, как чистое высокое пламя, суждено остаться на века. Что же до его веры… Он не принадлежал никому, ни Богу, ни дьяволу, только самому себе, Артуру и своей родине. В Корнуолле до сих пор показывают холм, где якобы находится его могила.

– Почему «якобы»? – влез Франческо. – Во всех легендах говорится, что Мерлина зачаровала его ученица, Дева Озера, и король Артур сам похоронил его где-то в тайном месте, чтобы никто больше не беспокоил его наставника.

– Он никогда не умирал, – внушительно произнесла Изабель. – Что бы там ни сплетничали, ни Мерлин, ни его подруга Нимуйя, ни король Артур не умирали, точно обычные смертные. Они ушли из этого мира, потому что он перестал нуждаться в них. Когда настанет срок и пробьют колокола в Камелоте, они вернутся. Кстати, россказни насчет родства с духами, точнее, не с духами, а с жителями Волшебного мира, по моему глубокому убеждению, распустил сам Мерлин или его ученики, хотя дыма без огня, как известно, не бывает… На самом деле все обстояло гораздо проще и незатейливей. Мать Мерлина, Вивиан, была дочкой короля Деметии, самого захудалого королевства во всем Уэльсе, а отцом – Аврелий Амброзий, старший брат Утера Пендрагона. То есть Мерлин доводился племянником Утеру и двоюродным братом Артуру. Только незаконным, потому что Амброзий и Вивиан по высоким политическим соображениям не смогли пожениться. Однако перед самой смертью Амброзий в соответствии с законами бриттов признал своего сына и ввел в права наследника. Вот и вся загадка, о решении которой постарались забыть.

– Но ведь Мерлина всегда именуют «старцем», – напомнил Дугал. – А такую историю я тоже слышал, она очень похожа на правду.

– Дань традициям, – отмахнулась девушка. – В любой легенде наставник героя – почтенный старик, а Мерлину к началу правления Артура никак не могло быть больше тридцати. Но нам-то хорошо известно: чтобы прослыть умником, не обязательно дожить до сотни лет и обрасти бородой до колен. Главное, вовремя оказаться в нужном месте, иметь не пустую голову на плечах и хорошо подвешенный язык.

– Откуда ты это разузнала? – полюбопытствовал Гай. – И почему ты сказала, что об этой истории «постарались забыть»?

– Чтобы внучка ирландца не знала о жизни величайшего волшебника Эрина? – возмущенно подняла брови Изабель. – Да за кого меня тут принимают?

– За мистрисс Уэстмор, любительницу развенчивать легенды, – хмыкнул Мак-Лауд. – Гай, чего тут непонятного? Эти события забыли по одной простой причине: если они истинны, то после смерти Утера трон вместе с короной переходили не к его подростку-сыну, который вдобавок пребывал неизвестно где и которого за глаза именовали бастардом, а к племяннику. Мерлин-маг, король Британии – в Риме от подобной новости полезли бы на стену. У него хватило ума сообразить, чем грозит подобный титул и какие бедствия он повлечет за собой. Мерлин создал сказку, которой мы верим до сих пор, сказку о мече в камне и вернувшемся наследнике Утера, и отступил в тень, уступив место Артуру. Поступок не только благоразумного, но и мужественного человека. Хотя кто знает, как оно там происходило на самом деле?

* * *

Бульканье разливаемого по кружкам густого вина, запах только что разрезанного пирога с дольками абрикоса; жужжание поздних ос, солнце, яркой каплей зависшее над изломанной линией гор и медленно стекающее за горизонт; неспешный разговор, еле различимое шарканье передвигаемых по доске фигур.

– …За Баллатером над рекой Ди стоит гора Кован-на-Кеннент, или, по-вашему, Скала Судьбы. Мерлин предсказал, что тому, кто сумеет на нее взойти, суждено стать новым Артуром. Я однажды решил сходить, посмотреть, какая она.

– И как?

– Что – «как»? Действительно, отвесная скала, футов триста или четыреста, почти везде до самой вершины тянется голый камень, хотя подняться можно. Но я не стал. Постоял внизу, послушал ветер – он в тех местах будто оплакивает кого-то – и пошел себе обратно. Хоть мою прапрабабушку по матери звали Джейна Мак-Алпин, мне совершенно ни к чему лезть в короли. Что я там буду делать?

– Редкий случай, когда ты проявил здравомыслие. Я восхищен. Кстати, какая связь между твоей почтенной прародительницей и королевской властью?

– Да будет тебе известно, что Мак-Алпины были королями Шотландии до тех времен, пока не явились вы, сейты, и не…

– Опять все сначала. Мессиры, прекратите, в самом-то деле! Сколько можно? Вы так ни до какой Палестины не доберетесь – раньше друг друга изведете.

Предвечерняя сонная тишина, где-то на другой стороне реки хрипло вскрикивает устраивающаяся на ночевку птица. Из трактира доносятся голоса: идущие в Компостеллу паломники коротают вечер, тоже рассказывая истории – порожденные человеческим воображением и случившиеся в действительности. Ветер приносит куплет незнакомой песни, без начала и конца, компания на берегу прислушивается:

Камень за камнем сложатся стены,

Золотом встанет рожь на полях.

Пастырь заботлив: есть неизменно

Новые овцы в тучных стадах.

Словом-раствором от Рейна до Рима

Крепче империй свяжут в веках

Страны и верви путь пилигрима,

Странница-вера, ветер в крестах…

– Мессиры, а Круг Великанов вам случайно видеть не доводилось? – нарушил молчание Франческо, со дня рождения, видимо, страдавший непомерным любопытством. Иные собирают ценные книги, дорогое оружие и всякие диковины, наследник семейства Бернардоне складывал свою незримую сокровищницу из услышанных историй. – У нас про него столько всего нарассказывали… Правда, что обелиски для Круга по велению Мерлина перелетели через море?

– Думаю, неправда, – мотнул головой Дугал. – Камни перевозили из Ирландии, со священной горы Килларус, на обычных кораблях, а потом воловьими упряжками притащили на место, под Солсбери, и расставили в прежнем порядке. Даже если так, все равно нужно быть очень умным человеком, чтобы сотворить подобную вещь. Валуны там побольше человеческого роста, а сколько они могут весить, я даже предположить боюсь. И все же они стоят, как будто стояли здесь от создания мира. Один круг, внутри него второй и алтарь…

– Залитый кровью невинных христианских младенцев, – вполголоса съязвила Изабель. – Мессир Гай, вы это собирались сказать? Хотите добрый совет на будущее? Не торопитесь верить всему услышанному. Создатели Круга были не столь плохи, как вам кажется, их вера в чем-то даже напоминала нашу… Давайте не будем устраивать ученого диспута, а лучше вспомним еще что-нибудь про времена Артура. Знаете, что мне всегда казалось самым печальным в этой истории? Если задуматься, это рассказ о двух друзьях – мудром, и потому одиноком правителе, воине, никак не могшем сделать выбор, что для него дороже, и несчастной женщине, оказавшейся между ними. Все прочее лишь песок, нанесенный рекой времени. Ваше здоровье, мессиры. – Она с заметным усилием подняла кружку из обожженной темно-коричневой глины, с оттиснутым на боку гербом Муассака: пастуший рожок над волнами реки.

– Взаимно, прекрасная и мудрая леди, – отозвался Мак-Лауд. Кружки столкнулись с тихим цоканьем. – Кстати, кто-нибудь знает, что за шум прошлой осенью подняли монахи из Гластонбери? Они склоняли имя Артура на все лады и прислали в Лондон своего гонца с письмом, что во время перестройки монастыря нашли нечто такое… Мне съездить не довелось, а вот Ричард и Джон, помнится, наведались, утащив за собой почти всех придворных. Гай, что там отыскали? Гай, не спи, когда с тобой разговаривают! Френсис, сделай одолжение, толкни этого несостоявшегося крестоносца!

– Я не сплю, я думаю. – Сэр Гисборн аккуратно передвинул желтоватую фигурку вздыбленного конька с одной клетки на другую. – Могилу там раскопали, прямо под трансептом.

– Чью, Артура? – оживился Дугал. – Тогда почему об этом не кричат на каждом перекрестке и в Гластонбери не сбежались паломники со всей Европы?

– Потому что тамошним святым отцам вовсе ни к чему орава посетителей, – буркнул Гай. – Монастырь хоть и древний, но крошечный, живет в нем от силы двадцать человек, и мысль стать новым Кентербери им не по душе. К тому же пока в точности неизвестно, чья это гробница. Там похоронены мужчина и женщина, а на крышке саркофага надпись «Артур и Джиневер» и еще какие-то слова, не латынью, а древним языком Британии, их пока не перевели. Любому ясно, что эти двое – люди не из простых, но кто знает – может, это какой-нибудь военачальник бриттов и его жена…

– Все равно, я бы съездил посмотреть. Я ведь никогда не бывал на вашем Острове, – задумчиво проговорил Франческо и не без сочувствия объявил: – Мессир Гай, вашей королеве гарде.

– Успеешь еще – вся жизнь впереди, – отозвался сэр Гисборн и растерянно уставился на доску: – Как гарде? Я опять проигрался?.. – Он с досадой смешал фигуры на доске, в очередной раз признав, что Франческо играет лучше, и провозгласил: – Тогда выпьем за победителя!

– Нечего. – Изабель демонстративно перевернула опустевший бочонок и постучала по гулкому днищу. – Все кончилось, родник вдохновения иссяк. Не хватит ли на сегодня, джентльмены?

– Не хватит, мы только начали, – заупрямился Мак-Лауд и немедля нашел выход: – Френсис, хочешь совершить доброе дело для ближних своих? Сходи к хозяину, приволоки еще бочонок.

– А историю? – сварливо потребовал Франческо, выбираясь из-за стола. – Allora[34], я схожу, но потом расскажете еще что-нибудь интересное?

– Будет тебе история, – посулил Дугал. – Обязательно будет.

Франческо ушел к темнеющему в отдалении постоялому двору, мягко топоча остроносыми сапогами по прокаленной солнцем и пыльной земле. Гай заново расставил фигурки на черных и белых полях. Теперь его противником стала мистрисс Уэстмор, которая немного разбиралась в мудреной забаве, в незапамятные времена привезенной в Европу из полуденных стран за Средиземным морем. Мак-Лауд в нарушение всех правил громким шепотом подсказывал то одному игроку, то другому, нетерпеливо поглядывая в сторону тускло светящихся окошек «Берега реки». Его ожидание вскоре вознаградилось: мелькнул желтый проем открывающейся двери и в сторону беседки поплыл, раскачиваясь, крошечный огонек. Франческо догадался захватить впридачу к бочонку масляную лампу – до наступления ночи осталось совсем немного.

– Я тут зашел узнать: может вам, мессиры, еще чего понадобится?

Излучавшую неяркий оранжевый свет лампу принес не молодой итальянец, а содержатель трактира, которого все постояльцы запросто окликали «папаша Тардье». Компания мельком видела его сегодня днем, когда занимала комнаты – хлопотливый человек средних лет, не грузный, но точно равномерно подбитый жиром, носивший окладистую бородку и смотревший на проходящий через его трактир людской поток обманчиво-простодушным взглядом прищуренных глазок. Гаю он показался самым обычным трактирщиком – расторопным, не в меру болтливым и наверняка знающим цену каждой монетке, добытой из кошелей проезжающих.

В водруженном посреди стола небольшом бочонке что-то заманчиво плеснуло. Вокруг лампы немедля закружился рой беловатых мотыльков с полупрозрачными крылышками. Сумерки превратили полосу реки в темное живое серебро, с тихим плеском струившееся мимо обрывистого берега, а растущие на склоне остроконечные тисы – в обелиски черного мрамора.

– Нам что-нибудь нужно? – возившийся с клепками бочонка Дугал бросил вопросительный взгляд на своих спутников, заключив: – Да пожалуй, что ничего… Мэтр Тардье, выпьете с нами кружечку-другую?

Долго упрашивать хозяина не потребовалось, а забравшийся на свое место за столом Франческо въедливо напомнил:

– Историю.

– С меня на сегодня достаточно, – заявила Изабель. – Мессир Мак-Лауд, может, вы нам что-нибудь поведаете?

Дугал поперхнулся недопитым вином:

– Вы ж знаете, из меня рассказчик, как…

На подвижной физиономии Франческо появилось забавное выражение недоверия, смешанного со подавленным разочарованием – почти как у ребенка, не получившего своей ежевечерней сказки.

– А какая история вам нужна? – неожиданно пришел на выручку папаша Тардье уже успевший перелить в свое необъятное брюхо содержимое второй кружки.

– О королях прошлого, – с коротким смешком сказала девушка. – Но такая, которая не записана в летописях и мало кому известна.

– Гм. – Хозяин задумался, встал и зачем-то выглянул из-под шелестящего навеса. Убедившись, что в его маленьких владениях все спокойно, спросил: – Вы ведь из Англии, так?

– Да, – быстро сказал Гай, чтобы не дать Мак-Лауду затеять долгие объяснения и поскорее перейти к собственно рассказу.

– Значит, такое вряд ли слышали. – Папаша Тардье глянул на притихшую компанию неожиданно острым и настороженным взглядом. – Не знаю, правда это или нет, но рассказывают у нас вот как… Давным-давно, когда еще Римом правили язычники, а на месте Франции и Германии лежали три других королевства – Бургундия на полудне, Нейстрия – там, где ныне находится Нормандия, и Австразия, которую потом назовут Германией. Правила этими землями семья Меровингов, потомков Меровея, которых у нас зовут Древними королями. Еще их называли Длинноволосыми – они, как Самсон, никогда не стриглись, боясь потерять свое могущество. Сдается мне, даже для своих времен они были странными людьми – более колдунами и волшебниками, нежели правителями. Они умели разговаривать с животными, подчинять себе природу и жили куда дольше, нежели отпущено срока обычным смертным. Возле гор Арденн, что на полночь отсюда, они возвели капища своих богов, но когда в земли франков пришел святой Ремигий, король Хлодвиг, внук Меровея, принял истинную веру, став защитником Церкви и любимым из ее сыновей. После его смерти, как и полагалось, державу разделили между четырьмя наследниками, но прошло всего сто лет и… – Смуты, интриги, беспорядки, слабые правители, и в конце, как водится, разорванное на части государство, – предположил Франческо. – Угадал? Что же было дальше?

Трактирщик пожевал губами, видимо, расставляя еще не сказанные слова по местам, и продолжил:

– Меровинги царствовали, но не правили. За них все делали майордомы, наместники, прибиравшие королевскую власть к рукам. Однако пятьсот с небольшим лет назад их благоденствие едва не пошло прахом – на свет явился человек, способный все изменить. Он родился в семье короля Австразии, но спустя пять лет его отец умер, его место занял майордом Гримоальд, а ребенок, как было объявлено, умер. Однако на самом деле майордом не решился покончить с наследником престола и тайком отправил его к епископу Пуату. Почтенный священнослужитель оказался между двух огней: он, разумеется, не мог совершить преступление и убить ребенка, но не мог и оставить его в стране, где тому каждодневно угрожала опасность распроститься с жизнью. Тогда епископ нашел третий путь…

– Мальчика увезли за пролив, в Ирландию, – вмешалась Изабель. – У нас сохранились отголоски этой повести. Принца звали Дагоберт, верно? Второй Дагоберт в роду Меровингов? До совершеннолетия он воспитывался в монастыре Слана, неподалеку от Дублина, потом его приняли при дворе королей Тары, и он взял в жены принцессу Матильду или Мод, дочь тогдашнего правителя Эрина. Потом, помнится, Дагоберт покинул Ирландию и перебрался в Йорк, ко двору своего друга, епископа Нортумбрии Уилфрида, и прожил у него года четыре, до смерти Мод. У них родилось три дочери, но, к сожалению, не было наследника.

– Этого я не знал, – огорченно признался хозяин «Берега». – Я слышал только о бегстве на Альбион и возвращении спустя пятнадцать лет.

– Зато нам неизвестно ни о том, ни о другом, – недовольно заметил Гай. – Мистрисс Изабель, вы не могли бы не перебивать?

– Молчу, молчу, сэр. – Девушка послушно закрыла рот рукой, смотря поверх узкой ладони чуть раскосыми смеющимися глазами.

– Первая жена Дагоберта умерла, и его покровитель, епископ Уилфрид, счел, что настало время потребовать возвращения утраченного, то есть престола. Для этого требовалась сильная поддержка и хоть небольшая армия, а где их взять? Далеко ходить не потребовалось – здесь, в наших краях, лежали владения наследников королей варварского племени вестготов, когда-то захвативших эти земли и ставших их хозяевами, почти равным королям. Они и посейчас тут живут, почти все старинные семьи Лангедока возводят свой род к временам завоеваний Этцеля, которого еще называют Аттилой. Так вот, епископ решил соединить будущего правителя франков с принцессой из рода вестготов, Гизеллой из Разеса или Редэ – есть неподалеку такое древнее графство, от Тулузы лиг пятнадцать вверх по реке Арвеж через горы. Спустя три или четыре года Дагоберт добился своего – заполучил обратно потерянный трон и, как говорят, обошлось даже без особенного кровопролития. Гизелла родила ему долгожданного сына, которого назвали Сигиберт, а сам Дагоберт оказался неплохим правителем, хотя, может, излишне суровым. Неудивительно, что он быстро нажил себе уйму врагов, в числе которых оказался и его наставник, епископ Уилфрид.

– Что же они не поделили? – с интересом спросил Мак-Лауд.

– Веру, – очень серьезно ответил папаша Тардье. – Уилфрид надеялся сделать своего воспитанника мечом Церкви, но просчитался. На первое место Дагоберт ставил дела своего королевства, а заботы клириков его не интересовали. Кажется, он даже нарочно злил Рим – повышал налоги с монастырей или не допускал в страну проповедников. Словно проверял, когда Церкви надоест прощать его выходки и его призовут к ответу… Через три года Дагоберта, последнего по-настоящему великого короля из рода Меровингов, не стало. Его убили на охоте по приказу его собственного майордома д’Эристаля, и в тот же день истребили всю его семью, жившую в крепости Стенэ – это в Арденнах, далеко отсюда.

– Всю? – внимательно следивший за ходом рассказа Франческо подался вперед и насторожился, почуяв приближение самой захватывающей части истории.

– Всю. – Трактирщик уткнулся в свою кружку, а компания терпеливо ждала. – Так объявлено и записано во всех хрониках. После Дагоберта еще семьдесят лет страной правили его потомки со стороны дальних родственников, прозванные «королями-бездельниками». Последнего из них, Хильдерика, сверг отец Карла Великого, и королями франков стали Каролинги, дети Карла Мартелла, Пепина и прочих. Правда, ходит слух… Я повторю, мессиры, это только слух и ничего больше, ведь вы просили рассказать вам необычную историю о прошлом, так? – что старшей дочери Дагоберта удалось бежать из Стенэ вместе с преданными ей людьми и младшим сводным братом. Этот отряд пересек почти всю страну и укрылся на родине Гизеллы, в Разесе.

– Который существует до сих пор, – не спросил, а утвердительно сказал Франческо.

– Куда он денется, – уныло кивнул трактирщик. – Перестроенный, конечно, и название у него теперь иное, но стоит на прежнем месте.

– И кто там живет? – спросил Гай. История ему понравилась, только он не мог решить, как к ней относиться: как к местной легенде или все-таки как к сильно изменившейся от времени правде. Ему не доводилось ранее слышать про короля Дагоберта, хотя о династии Меровингов и ее печальном конце он знал. Что ж, если рассказ – правда, значит, где-то в предгорьях Пиренеев обитают дальние наследники былого королевского рода. Что здесь необычного? Когда герцог Вильгельм Завоеватель пришел в Британию и разбил войско саксонского короля Гарольда, семейству Гарольда предоставили защиту и право остаться в стране или покинуть ее, перебравшись к родственникам. Королева Эльфрида и ее дочь Эдгита предпочли уехать в Данию, на родину королевы. Принцесса Эдгита потом вышла замуж за одного из правителей земли антов-словинов…

– Семейство де Транкавель, – с непонятной интонацией, одновременно презрительной и уважительной, произнес папаша Тардье. – Они, и еще Плантары, Бланшфоры и А’Ниоры – у них в горах целое маленькое королевство, с укрепленными замками, армией и своими законами. Им наплевать на Тулузу и тамошних графов, им наплевать вообще на весь белый свет. Они – Меровинги, и этим все сказано.

– Они настолько верят в сказку о спасшемся принце? – удивился Франческо.

– Люди вообще склонны придумывать сказки, а потом забывать о том, что это их собственный вымысел, и принимать былые выдумки за непреложную истину, – тоном непризнанной пророчицы изрекла мистрисс Уэстмор и поднялась. – Мэтр Тардье, примите мою благодарность. Стоило остановиться в вашем трактире только для того, чтобы выслушать это крайне занимательное повествование. Жаль, нам никогда не доведется воочию узреть его героев или хотя бы их потомков… Мессиры, я вынуждена покинуть ваше приятное общество до утра. Если вы не хотите завтра клевать носами и зевать, вы последуете моему примеру. Кстати, вино у вас опять кончилось.

Не поверивший столь печальной новости Мак-Лауд наклонил бочонок над пустой кружкой, но получил только несколько медленно вытекших капель. Фитиль прогоревшей до донышка лампы выбросил прощальный язычок огня и погас, оставив компанию посреди шелестящих виноградных листьев навеса, синего бархатного простора ночи и непривычно ярких звезд провинции Лангедок.

* * *

Утро следующего дня выдалось на редкость суматошным: казалось, все обитатели «Берега реки» решили одновременно тронуться в путь. Кое-кто направлялся в сторону гор, но большая часть постояльцев уходила по старой, проложенной еще римлянами, дороге вдоль Гаронны, намереваясь поспеть к празднику в Тулузе. На конюшне постоялого двора царило форменное столпотворение из людей, лошадей, мулов и ослов; обычно покладистые животные, заразившись царящим вокруг настроением, всячески усложняли хозяевам жизнь, кому-то в суете уже успели наступить копытом на ногу, а кого-то визгливо обвиняли в попытке стянуть чужую уздечку.

Единственный островок спокойствия в этом бурном море сидел на срезе большой каменной поилки для лошадей, и издалека Гай принял его за Франческо – из-за виолы в руках и слегка отсутствующего вида. Однако сэр Гисборн вспомнил, что принадлежащий их попутчику инструмент давно убран в кожаный футляр, и вряд ли Франческо позволил себе столь откровенно бездельничать.

Неизвестный пошевелился, окончательно развеяв сомнения Гая. Мессир Бернардоне-младший точно не мог похвастаться соломенными, добела выгоревшими на солнце лохмами. Устроившийся на краю поилки человек не замечал окружающей суеты, равнодушно взирая поверх проходивших рядом с ним людей и меланхолично перебирая струны. Он выглядел так, будто служил живым украшением серого каменного корыта, и сэр Гисборн в очередной раз подивился странностям местных порядков: в Лондоне подобного типа уже давно бы попросили не мешать прочим горожанам. Здешний же народ, похоже, давно привык к необычным выходкам приезжих. А может, у этого человека имеется какое-то право сидеть на избранном им месте?

Так ничего и не решив, Гай прислушался к еле различимой в общем гаме рваной тревожной мелодии, разобрав совершенно непонятные слова:

Кровит на лбу материка истерзанный Прованс,

И небо – лик Предтечи, где сентябрь на пробор

Расчесывает облака, ненастен и гриваст.

Он распахнул свои крыла от Арль до Иль-де-Франс.

Но брызжет гной

Земли родной

Из почернелых пор.

Excusez-moi, вы мерзость, монсеньор…

Но в чем, mont Deux, мой черный бог, моих лесов вина?

Где Лангедоль и дерзкий Юг ведут с рожденья спор,

Где символ веры – дага в бок, где вера есть война?

И кровью просочился луг, и гладь озер и гор,

Где все мечты —

Кость на кости

В горсти альбийских гор.

О будь же, будь ты проклят, монсеньор…

Окончательно впавший в тягостное недоумение сэр Гисборн огляделся в поисках кого-нибудь, способного разъяснить ему смысл увиденного, и остановил пробегавшего мимо молодого парня, прислуживавшего в трактире, спросив:

– Любезный, кто это у вас торчит посреди двора, словно пугало в огороде?

Работник папаши Тардье глянул в указанном направлении и досадливо скривился:

– Опять притащился… Вы, мессир, не обращайте на него внимания, я его сейчас выставлю. Это Лоррейн, он из Прованса и слегка того, – парень выразительно постучал себя согнутым пальцем по голове. – Вообще он тихий, шляется туда-сюда, никому не мешает, иногда его в замки пускают – поет он здорово. Только случается, на него как накатит – спасайся, кто может… Лоррейн, матушку твою вдоль и поперек!

Беловолосый незнакомец с явной неохотой повернулся на крик.

– Проваливай отсюда, не то хозяина позову! Давай, давай, шевелись!

– Che casa? – на ступеньках крыльца появились Франческо и мистрисс Изабель, нагруженные мешками и парой вместительных кожаных кофров. – Что случилось?

– По-моему, явился местный юродивый, – сказал Гай. – Во-он сидит.

– Для юродивого и бродяги он чересчур хорошо выглядит, – высказала свое мнение девушка, предусмотрительно встав позади сэра Гисборна. – Что ему здесь нужно?

– Понятия не имею, но его сейчас прогонят, – успокоил ее Гай, с детства питавший какое-то непреодолимое отвращение ко всякого рода нищим и попрошайкам, якобы увечным и калечным. Конечно, среди них попадались люди, изгнанные из дома сложившимися обстоятельствами – войной, неурожаем или болезнями, но большинство этих «христарадников», по глубокому убеждению Гая, относилось к древнему и неистребимому племени мошенников, пользующихся чужой добротой.

– Прогонят? – недоуменно переспросил Франческо. – Почему? Он ведь не сделал ничего плохого…

– Феличите, не начинай все сначала, – раздраженно бросила Изабель и, повернувшись к сэру Гисборну, вполголоса пояснила: – Видите ли, мессир Гай, мой хороший приятель Франческо вбил себе в голову, что ему надлежит облагодетельствовать мир, но понимает это непосильное ему деяние весьма своеобразно.

– Между прочим, сказано в Писании: «Просящему у тебя – дай», – тихо, но упрямо проговорил Франческо.

– Ага, и еще сказано: «Раздай имение свое бедным», – отозвалась девушка и, не в силах остановиться, сердито продолжила: – Только я что-то не припоминаю ничего насчет: «Раздай имение свое бездельникам, дабы они с чистой совестью продолжали бездельничать». Кроме того, твоего собственного имения у тебя пока еще нет, а раздавать чужое я тебе не позволю. Мне вполне хватило твоих подвигов весной в Руане. Я молчу, когда ты проигрываешься в зернь и клянчишь у меня серебро на свои долги, но перепутать чужой карман с собственным и раскидывать монеты на площади – ты не находишь, что это слегка чересчур? Ведь это мне, а не тебе пришлось извиняться перед теми, у кого ты так легко позаимствовал их собственность!

– Френсис, не слушай эту женщину, – из дверей, как обычно, не вышел, но вывалился Мак-Лауд, – и всегда помни, что Господь создал ирландцев, а ирландцы придумали скаредность, чтобы поменьше платить и побольше получать… Кто-нибудь из вас знает иной путь, чем пылить вслед за всей этой толпой?

– Я знаю, – мрачно сказала мистрисс Уэстмор. – Через холмы, по виноградникам. К вашему сведению, мне не жаль денег, но я считаю, что помощь неимущим всегда достойна похвалы. Однако помощь в первую очередь разумная и зависящая от собственных средств. Вы можете об этом не задумываться, но мы, люди кошелька, обязаны никогда не забывать.

Пристыженный Франческо лишь молча кивнул и уставился себе под ноги. Гай понятия не имел, что произошло между этой парочкой весной в Руане, но решил, что мистрисс Изабель порой чрезмерно жестока в словах, хотя говорит совершенно правильные вещи.

Предмет краткого спора тем временем спрыгнул со своего насеста, в несколько стремительных шагов пересек двор – постояльцы шарахались от него, как от ходячей напасти – и замер неподалеку от крыльца и четверки путников. Мистрисс Изабель сдавленно пискнула и предпочла подняться по ступенькам к спасительной двери гостиницы. Странный тип по имени Лоррейн уставился на притихшую компанию бесстрастными серыми глазами, больше напоминавшими пару тусклых галечных камешков, и какое-то время молча изучал их, так что Гай почувствовал некое беспокойство. Он уже собирался прикрикнуть на этого непонятного и пугающего человека, когда в дворовом гвалте отчетливо прозвучал хрипловатый голос:

– Псам, кто охраняют вход в башню, брось кость и скажи: lapis exillis.

– Чего? – глуповато переспросил сэр Гисборн, но Лоррейн уже успел метнуться в сторону, ловко юркнул под брюхо проходившей мимо лошади и бегом устремился к распахнутым настежь воротам, толкнув кого-то по дороге и не слушая несущихся вслед возмущенных криков. – Что он сказал?

– Вот с ним всегда так: брякнет какую-нибудь ерунду и смоется, – сообщил бессовестно подслушивавший служка. – Или начнет разглагольствовать, что твой пророк. Попадется он когда-нибудь монахам и упрячут его за решетку, помяните мое слово!

– Папаша Тардье идет, – как бы невзначай проронила Изабель, пристально вглядываясь в дальний конец двора. Парень немедленно вспомнил о порученном ему неотложном деле и торопливо потрусил к дверям кухни.

– Какая башня, какие псы? – с легким удивлением спросил Мак-Лауд. – И сделайте милость, переведите эту латинскую заумь на человеческий язык!

– Lapis exillis означает «камень, упавший с неба», – растерянно сказал Франческо. – Или «камень, привезенный из изгнания» либо же «камень изгнанников». Но в таком случае больше подходит слово «скрижаль» – «Скрижаль изгнанников». Монна Изабелла, что все это означает?

– Ровным счетом ничего. – Девушка пренебрежительно дернула плечом. – Этот несчастный, как я поняла, не в ладах с собственным разумом. Какой смысл искать толк в словах безумца?

Она спустилась с крыльца и пошла через вытоптанный пыльный двор к конюшне, слегка склонившись набок под тяжестью мешка, но высоко держа голову и полностью сознавая свою правоту. Троим ее спутникам ничего не оставалось, как последовать за ней, самостоятельно размышляя над загадочными словами.

Интермедия-II

Где кесарь Византии разговаривает с почтительным визитером

Андронику, пятому императору, подаренному Византии буйным и неукротимым семейством Комнинов, как уже упоминалось, недавно сравнялось семьдесят лет. Срок жизни праведного, согласно Библии, исчисляется девятью десятками весен, и втайне базилевс надеялся когда-нибудь справить и свое девяностолетие.

Из семидесяти минувших лет почти сорок пять были отданы глухой, незатухающей войне с собственным двоюродным братом Мануилом. Наградой победителю стала бы сверкающая алмазами диадема правителя Империи, но Мануил оказался слишком умен и хитер, чтобы позволить предприимчивому сыну своего дяди Исаака одержать верх. Сорок пять долгих лет семейной вражды вместили все, могущее выпасть на долю человека – тюрьмы и побеги, горький хлеб и долгие дороги изгнанника, предательства и вынужденные раскаяния, победы в войнах, встречи и расставания… Разлук и поражений, если подсчитать, набиралось куда больше, но Андроник никогда не терял надежды.

Девять лет назад Мануил Комнин, всесильный император Византии, правивший сорок лет, породнившийся с занявшими берега Святой Земли франками и с ними же перессорившийся, наконец-то умер, оставив после себя малолетнего наследника Алексея и двух весьма решительных женщин, носивших одинаковое имя Мария: жену, прекрасную Марию Антиохийскую из рода франков-крестоносцев, ставшую регентшей; и дочь, Марию-кесариссу.

Еще два года ушли на заговоры и бунты против Марии-правительницы и Совета Палатия, призванного помогать базилиссе в решении государственных забот, а на деле всегда оказывавшегося на стороне того, кто был сильнее или платил больше. Мария, тщетно пытаясь удержать ускользающую власть, сделала неверный ход и проиграла. Перед Андроником призывно распахнулись так долго стоявшие намертво запертыми Золотые ворота Второго Рима и поднялись бронзовые решетки неприступной Халкидии, преграждающей вход во дворец императоров.

После победы наступило время вознаграждать союзников и наказывать тех, кто не сообразил вовремя сделать правильный выбор. Несравненная Мария Антиохийская отправилась на плаху, ибо (если верить тексту приговора) налево и направо предавала ставшую ей второй родиной Византию сородичам-франкам. За ней последовали ее друзья, то ли из упрямства, то ли из глупости не пожелавшие принять руку базилевса и стать верными подданными. Алексей-наследник скончался от неведомой многоученым лекарям болезни. Загадочная и неизлечимая хворь в скором времени скосила и другую Марию, дочь Мануила. Кесарисса поддерживала все начинания Андроника, но обладала слишком настойчивым характером и могла стать опасной соперницей. Вкупе с ней к праотцам отправился ее муж, франкский рыцарь Ренье из знатной фамилии италийско-германских Монферратов.

Как позже высказался в частной беседе базилевс: «Они столько твердили, как преданы друг другу, что было просто недостойно разлучать их. Господь позаботится отвести им надлежащее место, хотя я бы затолкал эту парочку в самый жаркий уголок ада…»

Удачнее всех отделался выступавший на стороне кесариссы патриарх Константинополя Феодосий. Его просто сослали в отдаленный киликийский монастырь, дабы не мозолил глаза и не напоминал о вещах, которые требовалось как можно скорее предать забвению. Патриарх по достоинству оценил оказанную ему милость, вел себя, как положено смиренному служителю Божию, и не доставлял излишних неприятностей.

Над изумрудно-синими водами пролива заливались сладкоголосые колокола, торжественно отмечая начало правления нового базилевса и день его свадьбы. Андроник уже был дважды женат – на ромейках из благородных семей Евдокии и Феодоре. Его браки и разводы непременно отмечались изрядными скандалами, чьи отголоски еще долго носились над Империей и королевствами франков, создавая и разрушая политические союзы, меняя людские судьбы, заставляя вновь перечерчивать карты земельных владений и делить накопленные состояния.

* * *

Третьей супругой базилевса стала Агнесса, младшая дочка короля Франции Людовика из рода Капетингов, седьмого носителя этого имени. По решению дальновидного Мануила, укреплявшего свой союз с европейцами, принцессу франков еще малышкой привезли в Константинополь, окрестили по обряду византийской церкви, дав новое имя – Анна, и обручили со столь же малолетним наследником трона Алексием. Однако Мануил умер, его сын вскоре последовал за ним. Тринадцатилетняя Агнесса-Анна, совершенно одна в чужой стране, не вовремя оказалась на дороге Андроника и мгновенно вознеслась к самым вершинам власти.

Только было совсем непохоже, чтобы ее радовало это обстоятельство.

Свадьба базилевса наделала много шума. Благородные фамилии сдержанно выразили свое недовольство тем, что правитель Империи предпочел связать свою судьбу, и, следовательно, судьбу страны, с иноземкой; плебс откровенно издевался над разницей в возрастах жениха и невесты, составлявшей ровно пятьдесят лет. Даже привыкшие ко всему царедворцы недоуменно разводили руками – желание базилевса, конечно, превыше всего, однако ведь существуют некие правила приличия…

Базилиссе на днях сравнялось восемнадцать. Девочка выросла в красивую, молчаливую и порой казавшуюся угрюмой молодую женщину, безукоризненно справлявшуюся с официальными обязанностями жены императора, но никому не поверявшую своих мыслей и своих надежд. Ее единственными друзьями с большой натяжкой считали семейство Мануила, одного из многочисленных отпрысков базилевса. Анна искренне привязалась к двум маленьким сыновьям Мануила, Алексею и Давиду, но, похоже, этой дружбе грозил вот-вот наступить конец: Андроник, подозревавший всех и вся в заговоре либо измене, вряд ли сделал бы исключение даже для родного сына. Императрице же полагалось быть выше обычных человеческих пристрастий. Она не просто жена базилевса, она – символ государства, и не может иметь любимчиков. Долг перед страной превыше всего.

После очередного строгого внушения Анна перестала навещать покои младших Комнинов, целиком посвятив свое время занятиям, считавшимися подобающими сану императрицы. Шепотки за ее спиной прекратились, грозный базилевс сменил гнев на милость, однако никаких заметных изменений в характере Анны так и не произошло.

«Невоспитанная франкская дикарка», – вынесло свой неписаный приговор благородное общество Палатия и оставило базилиссу в покое.

Похоже, именно этого она и добивалась.

* * *

– Итак, Крестовый поход, – голос Андроника, изрядно надтреснутый прошедшими годами и частой необходимостью использовать его во всю мощь, все еще оставался глубокими и звучным. Тишина разбилась настолько неожиданно, что приунывший гость вздрогнул и мысленно выругал себя за потерю внимания. – Крестовый поход, о котором вы твердите уже два года, с самого Тивериадского поражения. Обещаете страшные казни победившему вас Саладину, но до сих пор не можете одолеть стен многострадальной Акки.

Казалось, базилевс рассуждает вслух, не заботясь о том, услышит ли кто-нибудь его речи. Он говорил не на привычном ромеям греческом, а на норманно-французском, языке аристократов Европы, Святой Земли и правителей Византии, в последнее время поддерживавших с ними тесные отношения. Изгнанный Мануилом из Константинополя, Андроник несколько лет провел при дворах крестоносных рыцарей, став одним из них – если не по духу, то хотя бы внешне. Он узнал, что привело латинян в Палестину и что заставляет оставаться здесь, несмотря на жару, лишения и жизнь, больше напоминающую военный кочевой лагерь. Узнал, посмеялся и накрепко запомнил, как запоминал все полезное.

Поняв франков, базилевс мог теперь уверенно обсуждать их замыслы (как правило, невероятные и построенные на пустом месте) и успешно разрушать их, играя на постоянных сварах вожаков крестоносцев друг с другом и добиваясь главного: франки должны безвылазно сидеть в Европе или, на худой конец, на узкой полоске Святой Земли. Им нечего делать в Империи, где хватает своих забот. Тем более нельзя позволить им протянуть на редкость цепкие руки к сокровищам далекого Востока и караванным путям, завершающимся в Багдаде, Иерусалиме или Константинополе. Пусть носятся по пескам, кичатся подвигами (по большей части выдуманными) и разыскивают потерянные в боях реликвии времен жизни Господа на грешной земле. Они же как неразумные дети: хватаются за все яркое и незнакомое. Хваленый Крестовый поход для них всего лишь очередная игрушка.

Однако привезенные гостем новости заставили базилевса по-новому взглянуть на вроде бы привычных франков. Неужели среди них появились люди, наделенные хоть каплей разума? Настоящего разума, подобного тому, коим одарены владыки Империи? Тогда дело принимает серьезный оборот.

– Акка остается в руках сарацин лишь потому, что армией заправляет это аквитанское ничтожество, – почтительно, но твердо возразил гость, упрямо наклонив темноволосую голову. – Ги не в состоянии даже присмирить собственную жену, подарившую ему вместе с короной Иерусалима рога, как у оленя-десятилетка, не то, что взять штурмом крепость…

Вестник мог позволить себе говорить подобным образом. В конце концов, он отдал три года своей жизни службе Империи и даже принес ей несколько шумных побед над турками и в очередной раз взбунтовавшимися армянами. Кроме того, именно по приказу нынешнего базилевса (хорошо, по намеку нынешнего базилевса) чья-то рука шесть лет назад оборвала жизни старшего брата гостя и его супруги. Подобное, знаете ли, так просто не забывается. Отомстить, конечно, невозможно, да и доказательств причастности Андроника к этим смертям не существует… Где помалкивает месть, там вовсю разглагольствует выгода. Отравленного брата не возвратишь. Но не отказываться же от безмолвно предлагаемого выкупа за пролитую кровь? Вдобавок, Рено сам виноват. Ввязался в драку за трон, так действуй, а не сиди, ожидая помощи.

Андроник снова беззвучно хмыкнул. О чем бы ни заходила речь, для его гостя все сведется к короне Святой Земли и к бессилию нынешнего правителя, Гвидо Лузиньяна. Гвидо, или Ги, как его называли франки, всегда был никудышным государем, а теперь стал королем лишь по названию: Иерусалим находится в руках арабов, и они не собираются так просто отдавать священный город. Большинство франков после поражения при Тивериаде покинуло Палестину; те же, что остались, укрылись в Тире и Триполи, боясь нос оттуда высунуть. Бездомный король и его супруга Сибилла стоят лагерем под крепостью Аккой и тщетно пытаются занять ее. Неудивительно, что в Святой Земле и в Европе все идет кувырком. Но устраивать новый крестовый поход?.. Базилевс на месте правителей франков отложил бы эту дорогую и длительную затею на пару десятилетий. Иерусалим стоял тысячу лет и простоит еще, никуда не девшись с прежнего места. Арабы не в силах сложить его в свои переметные сумы и увести в Багдад.

Гость перестал изучать коричнево-алый мрамор террасы, перевел взгляд оказавшихся неожиданно светлыми глаз на снова умолкшего правителя Византии и язвительно добавил:

– Как совершенно верно заметило ваше императорское величество, Акка все еще сопротивляется. Однако в мире существуют вещи, которые под силу одним людям и недоступны другим. Ги не справился, зато его покровитель и сюзерен, Ричард Плантагенет, стоит ему добраться до побережья Палестины и высадить свою армию, завладеет ключами от крепости через два-три дня. Но Ричарда нет, а Лузиньян топчется на месте. – И где же ныне пребывает король Ричард? – скучающим тоном, словно только из вежливости и для поддержания светского разговора, осведомился Андроник.

– В Марселе, то есть в Массилии, – с готовностью откликнулся его собеседник. – Собирает корабли и поджидает своего союзника, Филиппа Французского. Но мне почему-то кажется, что до конца нынешнего года мы не узрим их кораблей у берегов Святой Земли. Ведь на пути сюда лежат прекрасные и богатые острова. Сицилия, Крит, Кипр… Находящийся, кстати, под покровительством византийской короны. Я слышал, там распоряжается некто Исаак, принадлежащий к вашей благородной фамилии. Или Кипр уже стал его личным владением?

«Мог бы не напоминать, – слегка раздраженно подумал базилевс. – Потомство моего покойного братца до сих пор не угомонится… Значит, молодые волки, Ричард и Филипп, решили, что Европы им маловато и отправились на охоту. По дороге наверняка перегрызутся. Хорошо бы насмерть, но вряд ли небеса окажутся настолько благосклонны… Впереди Святая Земля, что поважнее, нежели дележ добычи и ссоры, сопутствующие любым предприятиям франков».

Гость вежливо кашлянул, напоминая о себе. Не для того он лично примчался из относительно спокойного Тира мимо полных непредвиденных опасностей островов греческого Архипелага в блистательный Константинополь, чтобы созерцать благостно размышляющего над судьбами мира правителя Византии. Он привез не только тревожные новости, о которых, похоже, здесь еще не слышали, но и предложение. Оно должно прийтись по вкусу базилевсу. Чтобы не твердилось проповедниками и лично папой Климентом про богоугодные и праведные деяния, явление крестоносной оравы в Святую Землю не слишком по душе тем, кто уже давно и прочно обосновался здесь, как европейцам, так и ромеям. Почему бы императору честно и откровенно не признаться в том, что ему меньше всего хочется узреть в Палестине Ричарда, Филиппа и иже с ними?

Правда, эти двое – угроза отдаленная, они прибудут не раньше следующей весны. Но есть Фридрих, старый, но все еще грозный Фридрих Барбаросса, император Священной Римской империи германской нации, и следующая за ним великая армия. Они отправились в путь в апреле; сейчас, если верить донесениям, войско пересекает гористые земли Болгарии. Конечно, Барбаросса и Андроник прошлым летом заключили через послов мирный договор, и крестоносцы пойдут через Византию как друзья, но какое разорение последует за их приходом! Нарушенная торговля, вытоптанные поля, недовольные крестьяне, и что в итоге? Фридрих известен тем, что дает обещания с такой же легкостью, как нарушает их. Кто поручится, что, следуя в Святую Землю, он не пожелает мимоходом захватить владения Византии? Вернув таким образом Римскую империю почти в первоначальные границы?

Свои соображения гость уже изложил в самом начале встречи, и, посеяв ядовитые зубы дракона, ждал урожая. Сейчас, наверно, ему не ответят ничего, разве что холодно и многословно поблагодарят. Не исключено, что базилевсу все давно известно, и он от души забавляется, выслушивая нерасторопного вестника. Недаром ромейские лазутчики считаются лучшими в мире…

– И вы, мессир, утверждаете, что располагаете возможностями и средствами направить усилия ваших соотечественников, стремящихся освободить Гроб Господень от рук неверных, в несколько, если так можно выразиться, иное русло? – Вопрос Андроника был составлен по всем законам византийской дипломатии: спрашивать, не спрашивая, но вынуждая собеседника невольно раскрывать свои намерения, как явные, так и тайные.

– Да, ваше императорское величество. – Гость облегченно перевел дух. Рыбка клюнула. – Но, если мне будет позволено уточнить, эти возможности находятся не в моих руках, и я вряд ли смогу лично прибегнуть к ним. Я все-таки верный подданный своего короля (он благоразумно не уточнил, какого именно) и обязан всемерно поддерживать его начинания…

Базилевс понимающе кивнул и знаком разрешил продолжать.

– Кроме того, мне не хотелось бы покидать побережье. Обстановка может в любой момент измениться и, боюсь, потребуется мое личное присутствие. Поездка же в Европу, где находятся необходимые документы, и переговоры с их владельцем займут не меньше трех или четырех месяцев. Конечно, мы располагаем неким запасом времени – скажем, до полугода. Но будет лучше, если бумаги окажутся в нужных руках не позднее Рождества. Тогда мы все сможем встретить светлый праздник, как положено честным людям – с радостной душой и чистым сердцем. У королей Европы и их вассалов появится множество иных забот, нежели война с сарацинами и Саладином.

«А корона Иерусалимского королевства наверняка сменит хозяина, – мысленно докончил горячую речь своего посетителя повелитель Византии. – Что ж, из двух зол – крестоносцы в Святой Земле или вот этот сорвиголова на престоле – надо выбирать меньшее. Но как он рвется к короне! Медом она, что ли, намазана? У него и так власти больше, чем у кого-либо на побережье, включая магистров франкских орденов… Или?.. Или корона Иерусалима – только первая ступенька?»

– Как же вы предполагаете осуществить свои замыслы, не расставаясь со столь любезным вам Тиром? – мягко поинтересовался Комнин. – Я подарю их вам, ваше императорское величество, – еле сдерживаемая ухмылка гостя стала откровенно глумливой и напоминающей морду готовой вот-вот заржать лошади. – За некое, чисто символическое, вознаграждение. Вам станет известно все, что с такими трудами удалось разузнать мне. Далее воспользуйтесь этим знанием по своему усмотрению. Вы, ваше величество, славитесь среди монархов Востока и Запада своей мудростью и предусмотрительностью, так что я целиком полагаюсь на вас. И, смею вас заверить, ваши посланники встретят в лице мэтра Лоншана, в отсутствие короля Ричарда управляющего делами Британии, человека, вполне разделяющего наши общие чаяния…

Глава тринадцатая

Праздник на чужой улице

Тулуза, столица графства Тулузского, 1–2 октября 1189 года

Святой Ремигий, коего во Французском королевстве именуют Сен-Реми, как ведомо всякому, дающему себе труд повнимательнее прислушаться к ежедневным чтениям житий святых, прославлен тем, что почти семьсот лет назад обратил в христианскую веру короля франкского племени сикамбров Хлодвига и его дружину. Хотя доселе неизвестно, кому в этом обращении принадлежит большая заслуга – собственно святому или жене короля Хродехильде Бургундке, истинной и верной христианке. Ибо именно Хродехильда (которую еще называли Клотильдой) заставила своего мужа, более занятого войной с соседними племенами и расширением собственных владений, прислушаться к словам посланника Рима и убедила, что союз с Церковью намного выгоднее войны и еще один друг намного лучше еще одного врага. Хлодвиг не выдержал двойного натиска со стороны жены и ее исповедника, но, дабы сохранить лицо и не заводить лишней ссоры со жрецами своих богов, заявил, что уверует, когда ему будет представлено неоспоримое доказательство могущества «Бога Хродехильды». Например, если в ближайшем сражении бог Рима дарует ему победу.

«Наверно, в прежние времена Господь внимательнее прислушивался к просьбам смертных, – мрачно размышлял Гай. – Теперь мы стали Ему неинтересны. Впрочем, кто я такой, чтобы рассуждать, что интересно Господу, а что нет?»

Сам сэр Гисборн, как ни старался, не мог найти в себе ни капельки любопытства к творившемуся перед его глазами действу, на которое вместе с ним глазела добрая треть населения Тулузы, вкупе с гостями столицы Лангедока, паломниками, солдатами гарнизона, семействами окрестных баронов, съехавшихся на праздник, и Бог еще знает кого.

На огромном помосте, завешанном трепыхающимися на ветру коврами и цветочными гирляндами, успевшими с утра слегка завянуть, разыгрывалась завершающая часть древней истории короля Хлодвига, его неугомонной супруги и святого подвижника Ремигия. Король собирался в поход на варваров, ослепительно блестели на ярком осеннем солнце надраенные кольчуги, мерно колыхалось окружающее помост шумливое пестрое море людских голов, ловя каждое слово, а мессир Гай из Ноттингама, что в королевстве Английском, пребывал в крайне раздраженном состоянии духа. Повинная в сем троица – Дугал, Франческо и присоединившаяся к ним мистрисс Изабель – наверняка совершенно не испытывала мук совести и в данный миг наслаждалась где-то хорошим днем, праздником и всеми грешными радостями жизни.

Началось все с утра, на постоялом дворе «Конь и подкова», когда развеселившаяся парочка в лицах Мак-Лауда и Франческо, пытаясь разбудить сэра Гисборна, не нашла лучшего способа, как перевернуть топчан, на котором спал помянутый сэр, затем опрокинуть на него таз с предназначенной для умывания водой и сбежать из комнаты прежде, чем Гай успел высказать все, что о них думает. Однако если они ожидали возмущенных криков на всю гостиницу, то просчитались. Сэр Гисборн успел вовремя напомнить себе, что сегодня праздник, который не годится портить руганью и шумным выяснением отношений, а кроме того – таковы уж его попутчики. Он не сомневался, что идея принадлежала шотландцу, но… А, пусть его! В конце концов, это всего лишь вода.

Праздники в Тулузе, как уже успел понять Гай, отличались заметным своеобразием: их начинали отмечать как можно раньше. Вот и сейчас снизу доносились оживленные перекликающиеся голоса, внезапно заглушенные разухабистой танцевальной мелодией. Пока Гай собирался, мелодия успела несколько раз смениться, хотя ее характер оставался прежним, а невнятный шум переместился из нижнего зала в обширный внутренний двор гостиницы, и к нему добавились частый топот и ритмичные хлопки в ладоши. Недовольство утренней выходкой спутников уже успело куда-то испариться, сменившись возбуждением и нетерпеливым ожиданием чего-то захватывающего и прекрасного, потому Гай решил пожертвовать завтраком и, прогрохотав по хлипкой лестнице, по здешним традициям лепившейся к галерее, соединявшей выходившие во двор комнаты постояльцев, очутился на краю яркого людского сборища.

Обитавшая в гостинице молодежь (как позабывшая о своих обязанностях прислуга, так и жильцы) решила, что лучший способ отметить начало праздничного дня – устроить танцы прямо во дворе. За музыкой далеко ходить не потребовалось: кроме Франческо нашлось еще несколько умельцев дергать за струны, и по вытершимся каменным плитам понеслись два смеющихся кольца – из молодых людей и девушек. Почти сразу вокруг них образовалось третье, из зрителей постарше, азартно хлопавших и выкрикивающих что-то подбадривающее.

Шумливые хороводы то разбивались на кружащиеся парочки, то вытягивались в бегущую цепочку, то создавали чинно выступающие шеренги. Гай запоздало сообразил, что девица, выступающая под руку с распоряжающимся сменой танцевальных фигур молодым человеком – не кто иной, как мистрисс Изабель. Она то ли успела вчера вечером навестить лавку готовой одежды, то ли захватила с собой и теперь извлекла из баула на свет новое платье, ярко-синее с розовой отделкой, соорудила замысловатую прическу и, похоже, веселилась от души, способности к чему сэр Гисборн за ней раньше не замечал. Ноттингамец еще успел подумать, что смотреть на принарядившуюся мистрисс Уэстмор довольно приятно, хотя благовоспитанной девице не пристало с самого раннего утра отплясывать в гостиничном дворе неизвестно с кем.

– Гай! – обрадованно заорали неподалеку. – Эй, Гисборн, вот ты где! Иди к нам!

Вопил, разумеется, Мак-Лауд, и Гай, раздвигая успевшую собраться изрядную толпу, направился к компаньону, стоявшему возле дверей конюшни. Впрочем, Дугала было трудновато не заметить в любом сборище – как из-за манеры одеваться, так и из-за врожденной способности привлекать всеобщее внимание. Однако сегодня шотландец наконец-то уделил внимание своей внешности, потрудившись не только вымыться и переодеться, но даже расчесать свою вечно спутанную шевелюру. Массивная серебряная фибула, которой Мак-Лауд закалывал на плече черно-желтый плед – переплетение диковинных растений и зверей, украшенная шлифованными аметистами – вспыхивала в солнечных лучах множеством сверкающих искорок.

Почти добравшись до цели, сэр Гисборн с легким изумлением узрел, что его спутник отнюдь не пребывает в гордом одиночестве. Рядом с ним стояла молодая женщина – высокая, темноволосая, в красно-зеленом платье, несколько откровенно облегавшем пышную фигуру. Шотландец что-то сказал ей на ухо, и девушка беспечно рассмеялась, запрокидывая назад голову и блестя зубами.

«Начинается, – обреченно подумал Гай. За время пути он уже привык к тому, что почти в любом городе и даже в самой крохотной деревушке, где они останавливались переночевать, Мак-Лауд незамедлительно находил такую вот, с позволения сказать, подругу из числа легкомысленных девиц, всегда готовых согрешить с заезжим рыцарем, или торговцем, или все равно с кем при условии, что потом им подарят какую-нибудь дорогую безделушку или просто заплатят. Все попытки сэра Гисборна заставить компаньона образумиться натыкались либо на искренне недоумевающий взгляд, либо на утверждение, что никто никого не принуждал и все происходило по обоюдному согласию. Надо отдать ему должное, Дугал умудрялся обстряпывать свои делишки, не попадаясь на глаза как попутчикам, так и разъяренной родне своих мимолетных приятельниц. Гай надеялся, что Мак-Лауд хотя бы ради праздника станет вести себя приличнее, но его помыслы, как выяснилось, не оправдались. – Ему что, не прожить спокойно хоть одного дня?»

– Это Розалин, – невозмутимо сообщил Дугал, а девица скромно опустила глаза и присела в поклоне. – Она здешняя, из Тулузы. Розалин, это мессир Гисборн.

– Очень приятно, – мрачно буркнул Гай, мысленно выругав сначала компаньона, а затем себя: собственно, чего он придирается? Пройтись по людной улице с девушкой – не грех и не преступление.

– Сейчас заберем Френсиса и отправимся, – продолжил шотландец. – Розалин, как у вас тут обычно празднуют?..

– Сначала все сходятся на Рыночную площадь, к собору Нотр Дам де Тор на общую мессу, – воркующим голоском неторопливо заговорила девушка, – если мы поспешим, то сможем занять места поближе. Потом начнется торжественный ход по улицам, и еще в этом году обещали дать представление о житии Сен-Реми. После девятого часа начинаются развлечения, танцы и угощение для всех желающих от нашего графа.

Умиротворяющая речь Розалин сделала свое дело: сэр Гисборн смирился с ее присутствием. В конце концов, она наверняка совершеннолетняя и понимает, что делает и с кем связывается. Не прогонять же ее, в самом деле?

Танец наконец завершился, пары замерли в финальном поклоне, не без признательности слушая благодарственные выкрики. Восседавший на огромной бочке Франческо убрал свою виолу в чехол, огляделся, разыскивая попутчиков, и обрадованно замахал рукой, показывая, что вот-вот придет.

Он действительно не заставил себя ждать, но, к тихому отчаянию Гая, явился в сопровождении сразу двух особ женского пола: Изабель и некоего хрупкого глазастого создания с копной золотистых кудряшек. Сэр Гисборн заподозрил, что создание рождено в тех же краях, что и Франческо, что подтвердилось спустя миг, когда незнакомая девица прощебетала, называясь:

– Кателла деи Маччо.

– Ее отец занимает соседние с нами комнаты, – объяснила Изабель, уловив недоумевающие взгляды господ рыцарей. – Мы с ним отчасти знакомы, по прежним торговым делам. Он отправляется на праздник со своими друзьями и потому доверил мне и мессиру Бернардоне присмотреть за его дочерью.

– Да, да, идемте, идемте скорее! – от нетерпения Кателла чуть ли не подпрыгивала на месте и произносила слова с ужасающим акцентом. – А то на площади будет не протолкнуться!

– Конечно, монна. – Дугал ловким движением согнал трех юных дам в хихикающий красочный табунок и подтолкнул к не верящему своему счастью Франческо. – Френсис и вы, леди, сделайте милость, подождите нас на улице, только не уходите далеко.

Изабель и Франческо недоуменно переглянулись, но, не задавая лишних вопросов, вместе с обеими девушками скрылись за распахнутыми воротами постоялого двора. Убедившись, что они ушли, Мак-Лауд резко повернулся к Гаю:

– Не с той ноги встал или живот пучит? Не понравилась Кателла? Да, у нее мякина вместо мозгов, но тебя никто не заставляет с ней разговаривать. Ее будет обихаживать Франческо, и уж поверь, у него это прекрасно получится. Или дело в Розалин?

– Мне не нравится, что за тобой вечно таскается какая-то юбка, – сдержанно ответил Гай. – Мог бы хоть сегодня угомониться. И еще мне не по душе тон, которым ты разговариваешь.

– Когда настанет время, я сам отвечу за свои грехи, – огрызнулся Дугал. – За тон, так и быть, извиняюсь. Но меня ужасно злит, когда кто-то начинает корчить из себя святошу и указывать мне, как жить. Если тебе настолько не нравятся женщины, шел бы в монахи или в тамплиеры – им вроде даже смотреть на слабый пол запрещается!

– Прекрати, – сердито оборвал разошедшегося приятеля Гисборн.

– Тогда сделай одолжение, не строй такую постную рожу, – потребовал Мак-Лауд. – Не хочешь идти с нами? Ступай один. Все-таки это город, а не дремучий лес. Даже если заблудишься, спросишь дорогу. Я не хочу с тобой ругаться, но не желаю, чтобы мне портили праздник.

Проходившие мимо постояльцы и слуги с опаской косились на двух молодых людей несомненно благородного происхождения, стоявших у дверей конюшни и зло глядевших друг на друга. В воздухе явственно ощущался горький запашок близкой ссоры. Первым не выдержал Гай:

– Прости. Не знаю, что на меня нашло. Я по-прежнему считаю твое поведение не совсем достойным, но лучше мы поговорим об этом в другой раз. Если ты полагаешь, что я как-то оскорбил мистрисс Розалин… – Извинения приняты, – каким-то чужим, холодным и ровным голосом проговорил Дугал. – Пожалуй, ты во многом прав, а я в последнее время позволил себе лишнего.

Он кривовато ухмыльнулся, снова превращаясь в знакомого Гисборну типа по имени Дугал Мак-Лауд, и вполголоса осведомился:

– Правда, она очень даже ничего?

– Лучше не бывает, – хмыкнул сэр Гисборн. – Только не говори, что собираешься захватить ее с собой в дорогу.

– Ни за что на свете! – Мак-Лауд очень похоже изобразил на физиономии выражение панического ужаса. – Так мы идем или будем торчать тут до вечера? Кстати, если нам повезет, мы сможем сегодня увидеть этих якобы потомков Меровея, о которых мы давеча наслушались. Они ведь местные и наверняка приедут на праздник. Только знаешь, чего я до сих пор не могу понять…

– Что? – Гай все еще не привык к манере Дугала перескакивать во время разговора с одной темы на другую, в зависимости от того, какая очередная мысль посещала его беспокойную лохматую голову.

– Зачем папаша Тардье, занятой по уши человек, тратил время, рассказывая совершенно посторонним людям долгую и весьма путаную историю про живших здесь древних королей и их наследников? – задумчиво поделился соображением Мак-Лауд.

– Мы же сами попросили, – напомнил Гай. – Франческо хотел услышать что-нибудь такое, о чем не говорится в летописях, мы ему поддакивали, только и всего. Меня куда больше заинтересовал этот чокнутый менестрель с его нелепицей про катящиеся или какие там камни.

– Он такой же чокнутый, как я или ты, – безапелляционно изрек Дугал. – Просто умеет хорошо прикидываться. Он почему-то хотел сказать нам, именно нам, эти слова… Ладно, забыли. Будем веселиться, пока можем. Загадки подождут, а сейчас надо спасти Френсиса – никто долго не продержится против трех болтливых девиц.

Мессир Бернардоне и порученные ему девушки успели приобрести у уличного разносчика кулек мелких оранжевых слив и в кратких паузах между сплетнями и новостями быстро расправлялись со своей покупкой. Спустя миг текший вниз по улице людской поток подхватил увеличившуюся на двух человек компанию и повлек за собой, то вверх, то вниз по склонам застроенных домами холмов, устремляясь к сердцу города – базилике Сен-Сернен, обители небесного покровителя столицы, святого Сатурнина.

* * *

Праздник катился по проторенной за несколько столетий дороге, а сэр Гисборн все больше погружался в темную пучину глухого недовольства. Он не собирался оспаривать права горожан отмечать нынешний день так, как заведено здешними порядками и обычаями, но не мог отделаться от ощущения неправильности происходящего. Слишком варварски роскошным, слишком языческим выглядело это празднество, слишком яростно надрывались жестяные трубы и вызывающе сияло золотое шитье на одеяниях здешнего епископа и его свиты. Недавно отремонтированные, еще не тронутые ни копотью, ни налетом времени мраморные стены и скульптуры собора Нотр-Дам де Тор отсвечивали такой первозданной, непорочной белизной, что глаза начинали слезиться. Осеннее солнце дробилось в витражах розетки над распахнутыми воротами главного портала и в полукруглых окнах. Теплый ветер перебирал ленты и кисточки на знаменах гильдий, заставлял трепетать узкие длинные язычки разноцветных баннеролей местного дворянства, уносил ввысь сизоватый дымок горящего ладана.

Довольно быстро Гай выяснил две неприятные вещи: во-первых, он не приметил, когда и как потерял в толпе своих попутчиков; во-вторых, от обилия ярких красок, запахов и звуков у него разболелась голова. Ему хотелось выбраться с зажатой между высокими и узкими домами площади, вдруг напомнившей ему загон для овец, однако он терпеливо дождался конца мессы, когда внимание публики перекинулось на начавшееся представление, и только тогда начал проталкиваться ближе к зданиям и темневшим между ними переулкам. Он не сомневался в том, что Франческо, например, не двинется с места, пока не прозвучит последнее «Amen» и последняя реплика с помоста, где идет представление, сознавал, что поступает не слишком хорошо для верного сына Церкви, но просто не мог оставаться дальше среди этой толпы.

Улица встретила его долгожданной тенью и манящим журчанием тоненькой струйки воды, льющейся из пасти позеленелого бронзового льва. С площади несся нестройный, но на редкость единодушный хор, распевающий «Gloria», которому в иное время он с удовольствием бы подпел.

– С непривычки здешние края кажутся просто наказанием, – сочувственно проговорили рядом. – Но потом привыкаешь.

Гай поднял глаза и без малейшего удивления обнаружил рядом мистрисс Изабель. Выглядела девушка слегка встревоженной.

– Все разбежались, – кратко объяснила она отсутствие своих спутников. – Я стояла поблизости от вас, подумала, что вам не слишком хорошо и пошла следом. Если мешаю, скажите, и я избавлю вас от своего присутствия.

– Вы не боитесь ходить одна? – Гай начал приходить в себя.

– Я не впервые в этом городе. – Изабель упрямо наклонила голову с парой уложенных в виде ручек амфоры темно-рыжих кос. – И знаю, каковы местные порядки. Не беспокойтесь, мне ничто не угрожает. Кроме того, сегодня праздник, когда прекращаются любые распри.

Она отступила на пару шагов, критически обозрела ноттингамца и заключила:

– Вам уже лучше, мессир? Послушайте доброго совета: если ищете тишины – не суйтесь в кварталы у подножия холмов, там даже в святые дни небезопасно.

– Подождите! – окликнул неспешно удалявшуюся девушку сэр Гисборн. – Вы возвращаетесь на площадь или куда-то уходите? Если да, то разрешите хотя бы проводить вас.

– Я собиралась навестить кое-кого из знакомых, – после мгновенного замешательства ответила Изабель. – Они живут недалеко отсюда, и я вполне могу дойти сама, но если вам угодно…

– Вы рискуете оказаться перед запертым дверями, – сказал Гай. – Неужели ваши друзья не посещают праздники?

– Кто-нибудь обязательно останется дома, – еле заметно и грустно улыбнулась девушка. – В конце концов, я не рассчитываю заводить долгий разговор, просто хочу сообщить, что добралась и хотела бы устроиться у них на зиму. И еще мне нужно как можно быстрее отыскать кого-нибудь из Риккарди – их золото скоро начнет обжигать мне руки. Я уже не могу думать ни о чем, кроме этих проклятых мешков!

– Они, наверное, будут вам очень благодарны? – предположил сэр Гисборн.

Изабель коротко хмыкнула:

– Пятнадцатая доля в возможных общих делах. Или двенадцатая – если мой собеседник будет в хорошем настроении, а я смогу убедить его в своей несомненной полезности. Не удивляйтесь, мессир Гай, благодарность торговцев чаще всего выражается в том, что способно приносить доход. Вы по-прежнему уверены, что ничего не хотите за свои труды?

Они остановились на углу перекрестка, пропуская маленькую, но на редкость шумную процессию, и сэр Гисборн после краткого размышления отрицательно мотнул головой:

– Это был наш долг, мистрисс Уэстмор. Кстати, почему вы собираетесь взвалить на себя все грядущие хлопоты? Разве ваш друг Франческо уезжает?

– Он думает, что нет, а я считаю, что да, – маловразумительно отозвалась девушка. – Я бы предпочла, чтобы он уехал и как можно скорее. Ему не стоит задерживаться в этом городе. Пусть едет домой или… – Она не договорила.

– Почему? – искреннее удивился Гай. За время пути у него сложилось твердое впечатление, что эту парочку не только не разольешь водой, но не растащишь даже упряжкой тяжеловозов. И вдруг мистрисс Изабель заявляет, что горит желанием расстаться со своим единственным попутчиком и надежным другом!

– Ему не нужно здесь оставаться, – непреклонно повторила Изабель и вдруг заговорила незнакомым, мягким и рассудительным голосом: – Видите ли, сэр Гисборн, Феличите оказался в довольно сложном положении. Он умный и способный мальчик, но не может решить, куда приложить имеющиеся способности. Лично я считаю, что надлежащее место ему – в Болонье, в тамошнем университете. Однако к этому имеются несколько серьезных препятствий. Во-первых, пять или шесть лет учебы вылетят семейству Бернардоне в приличную сумму, а мессира Пьетро заботит только собственное дело, а отнюдь не дарования сына. Он не даст Франческо ни флорина, а если тот будет настаивать, доказывая, что неспособен к управлению сукновальней и ведению торговли – выставит его из дома и проклянет. Его отец из породы тех людей, что предпочтут искалечить судьбу своих близких, но сделать все по-своему. Второе. Болонская школа, конечно, не парижское Сите, но в Италии при выборе будущих студентов тоже отдают предпочтение людям благородного сословия. И, наконец, третье. Королям Европы угодно позвать своих подданных в поход против неверных. Для таких, как Франческо – молодых и предприимчивых, – это серьезный шанс изменить не только свою жизнь, но и положение. Феличите мечтает заслужить дворянство, хотя никогда об этом не скажет, и я верю, что он вполне достоин такого звания. Но гербы, как известно, на простонародье с неба не валятся, а добываются с боем и кровью. Поэтому, как ни жаль, я хочу отправить Феличите в Марсель. Так я больше не буду ему постоянной обузой, а он получит возможность серьезно обдумать, чего хочет добиться от жизни. Если он задержится в Тулузе – зря потеряет год. Сейчас настали такие времена, когда все решает одно-единственное вовремя сказанное слово или совершенный поступок. Здесь он ничего не добьется, только будет сорить деньгами и пускать пыль в глаза. В Тулузе любят жить на широкую ногу, а мы не сможем позволить себе такого.

Гай посмотрел на мистрисс Уэстмор, будто увидел ее в первый раз. Ему не приходило в голову, что у Франческо, сына вроде бы процветающих родителей, могут быть такие сложности в жизни, но еще больше удивила и поразила неожиданная связь между возможностью попасть в университет и начинающимся крестовым походом. Сэр Гисборн с трудом понимал, как люди могут добровольно предпочесть радость жизни возне с замшелыми книгами и вонючими колбами. Ладно, монахи – это понятно, привычно и вполне объяснимо. Но с таким усердием рваться в студенты, тратить лучшие годы на зубрежку и пребывание в четырех стенах? Точно, неисповедимы пути Господни и причуды ближних твоих.

– Хотите, мы возьмем его с собой? – неуверенно предложил Гай. – В Марселе наверняка отыщется желающий заполучить в свою свиту еще одного оруженосца или пажа.

– Хочу, но не могу настолько злоупотреблять вашим хорошим отношением, – бледно улыбнулась девушка. – Нет, благодарю. Постараюсь отыскать иной способ отправить Феличите навстречу его собственной судьбе. Это дело не одного дня, ведь мне еще придется выдержать настоящее сражение, доказывая, что меня не похитят сразу после его отъезда… Ой, глядите! Вам, наверное, еще никогда не доводилось встречать такое?

Улица, по которой шли сэр Гисборн и Изабель, выводила на склон холма и резко обрывалась, завершаясь огражденной медными поручнями площадкой. Под ногами громоздилось скопление крыш – черепичных, сланцевых и соломенных, и всех оттенков розового и красного камня, из которого тут предпочитали возводить стены. Над ними возвышалось здание непривычного вида: серый куб, прорезанный черными щелями узких зарешеченных окон и выступами плоских колонн. Над ним поднимался удивительно плавно очерченный купол, выложенный крошечными синими и белыми кусочками мозаики, образовывавшими прихотливый узор и нестерпимо блестевшими. В самой верхней точке купола искрилось золотом некое украшение или символ, установленное на тонком, почти неразличимом штыре. По бокам строения возносились две остроконечные башенки, тоже украшенные мозаикой и похожие на наконечники копий, грозящих небесам.

– Что это? – полюбопытствовал Гай, внимательно осмотрев непонятное сооружение и придя к выводу, что оно напоминает маленькую крепость, которую очень трудно взять.

– Мечеть, – спокойно сказала Изабель. – Самая настоящая мечеть, дом детей Аллаха. Доберетесь до Палестины – узрите их во множестве. Эта принадлежит мавританскому кварталу. Знаете, многие называют Тулузу «Вавилоном наших дней». Ее построили римляне, захватили вестготы, потом она перешла к маврам, а сейчас принадлежит франкам, но я не рискнула бы пересчитывать все народы, обитающие в ней. Вон там, левее, начинается иудейский квартал, за ним лежит греческий, потом владения итальянцев, с ними соседствует еще кто-то, уже не помню кто именно… У всех – свои церкви, и знаете, что самое забавное? В Тулузе можно праздновать целый год, потому что на каждый день выпадает чье-нибудь торжество.

– Но разрешить неверным содержать посреди города языческое капище… – ошарашенно проговорил Гай, наконец разглядев, что макушку купола венчает повернутый рожками влево полумесяц. Как ни странно, зрелище мусульманского храма не вызвало в его душе ожидаемого отвращения, только смутное любопытство, что сэр Гисборн старательно попытался скрыть.

– Они точно так же платят налоги королю и правителю города, – пожала плечами Изабель. – Не заставляют никого насильно принимать свою веру и, насколько я помню, никогда не пытались вредить христианам. Если дело порой и доходит до драк, так не из-за веры, а потому что все мы люди, с одинаковыми слабостями и пороками.

– Все равно ее стоило бы разрушить, – недовольно буркнул ноттингамец.

– А по-моему, она очень красивая, – заметила девушка, явно намереваясь лишний раз подразнить своего спутника, что ей вполне удалось. – По крайней мере, гораздо красивее Нарбоннского замка, где живет здешний граф Раймон…

Изабель указала на возвышавшуюся над городом хмурую коробку, резиденцию правителя Лангедока.

– Следите за своими словами, мистрисс Уэстмор, – резковато напомнил сэр Гисборн. – Не все разделяют ваше мнение и, боюсь, многим оно покажется подозрительным.

– Возможно, – кротко согласилась Изабель и, бросив последний взгляд на пепельно-серое здание под лазурным куполом, зашагала дальше. – Но, надеюсь, вы согласитесь, что приятнее иметь собственное мнение, нежели не иметь вообще никакого или заученно повторять чужие слова?

– Отчего ж не повторить, если они верны и их говорит умный человек? – нашелся Гай.

Девушка хмыкнула, быстро глянула по сторонам, убедившись, что на улице нет лишних ушей, и внятно произнесла несколько фраз на совершенно незнакомом сэру Гисборну языке, полном гортанных, словно перекатываемых внутри горла согласных и долгих, протяжных «а». Очевидно, на его лице появилось до смешного озадаченное выражение, потому что Изабель непочтительно фыркнула и пояснила:

– Это стихотворение на фарси, языке персов. По нашему оно звучит так…

Она прищурилась и нараспев прочитала:

За мгновеньем мгновенье – и жизнь промелькнет…

Пусть весельем мгновение это блеснет!

Берегись, ибо жизнь – это сущность творенья.

Как ее проведешь – так она и пройдет.

– Как по-вашему, сэр, прав был тот старый неверный, что придумал эти строчки?

– В чем-то прав, – вынужденно признал Гай. – А вы умеете разговаривать на персидском?

– Вот! – Изабель торжествующе подняла тонкий указательный палец и покачала им перед носом собеседника. – Настоящая мудрость не ведает пределов и различий в вере… Мы пришли, и на прощание мне придется вас разочаровать – я не знаю фарси, просто мне однажды посчастливилось увидеть несколько стихотворений, записанных латинскими буквами, которые я запомнила. Каюсь, люблю производить впечатление образованной особы, хотя уверена, что половину слов произношу неправильно… Спасибо, что согласились меня проводить.

Не дожидаясь ответа, девушка легко взбежала по высоким ступенькам ничем не примечательного дома и несколько раз дернула увесистое кольцо, болтавшееся в пасти бронзовой лошадиной головы, стукнув им о прикрепленную снизу железную пластинку. Изнутри не донеслось ни звука, хотя удары получились достаточно громкими и отчетливыми. Гай колебался: уходить или подождать, пока знакомые Изабель отзовутся? Даже если хозяева ушли на праздник, в доме должен остаться кто-то из слуг или сторожей. Но, может, они опасаются открывать, увидев незнакомого человека, пришедшего вместе с девушкой?

Мистрисс Уэстмор в нетерпении переминалась на крыльце, поглядывая вверх, на маленькие окна с мутными слюдяными стеклами в свинцовых переплетах. Наконец, она не выдержала и протянула руку, собираясь постучать еще раз.

Она не успела даже притронуться к кольцу. Дверь распахнулась без малейшего скрипа. На мгновение сэр Гисборн увидел стоящего в полутемном коридоре человека, вернее, не человека, а просто очертание человеческой фигуры – довольно высокого и, кажется, молодого мужчины. Он вежливо отступил назад, пропустив нежданную гостью внутрь и не задав ей ни единого вопроса, из чего Гай сделал верный вывод – мистрисс Уэстмор здесь хорошо знают и ей нет нужды заранее предупреждать о своем визите.

Прежде чем войти, Изабель оглянулась, помахав оставшемуся на улице сэру Гисборну в знак того, что все в порядке и она больше не нуждается в сопровождении или защите. Впустивший ее человек резким движением захлопнул створку, и Гай услышал короткое лязганье вставляемого в скобы засова.

* * *

– Эй, пора вставать!

Малопонятное недовольное бормотание.

– Гай, проснись, надо поговорить. Гай!

К звучащему из клубов желтоватого тумана бесплотному голосу присоединилось нечто материальное – рука, цепко ухватившая сэра Гисборна за плечо и несколько раз ожесточенно встряхнувшая. Окружающий туман постепенно начал развеиваться. Из него выплыли стены, завешанные потертыми и изрядно выцветшими коврами, темно-коричневые балки потолка и распахнутое окно, через которое вливался оранжевый свет заходящего солнца, наполовину загороженное сидевшим на подоконнике человеком. Гостиница «Конь и подкова». Точно, она. Значит, раздраженный голос принадлежит Дугалу Мак-Лауду.

– Вставай, вставай, – повторил шотландец, для верности еще раз бесцеремонно тряхнув компаньона и убедившись, что тот открыл глаза.

Гай с трудом сел, справившись с приступом головокружения, огляделся, и, еле ворочая языком, спросил:

– Какой сегодня день?

– Второе октября, – ответили со стороны окна, и Франческо мягко спрыгнул вниз, на пол. – Только что звонили к повечерию.

– Держи, – в руки Гаю сунули приятно запотевший кувшин. – Пей и постарайся очухаться побыстрее.

– Как я сюда попал? – уже вполне вразумительно поинтересовался сэр Гисборн, наполовину расправившись с содержимым кувшина и мысленно поблагодарив неведомо кого за чистую и очень холодную воду. Виски немедленно заломило, зато голова окончательно прояснилась.

– Пришел или тебя притащили, – недовольно отозвался Дугал. – Я вернулся к полудню, а ты уже валялся на полу и храпел на весь этаж. Мы бы тебя и дальше не будили, но, кажется, у нас неприятности. Ты помнишь, что делал вчера? Меня интересует не весь день, только время после того, как мы потеряли друг друга на площади.

Гай открыл рот, чтобы сказать: «Ничего не помню», но вовремя спохватился. Память сохранила для него разрозненные пестрые обрывки вчерашнего праздника, оставалось только выстроить их по порядку. Вот он поднимается по залитой солнцем улице вместе с мистрисс Изабель, и сбоку из-за домов медленно, величаво выплывает голубой мозаичный купол, сливающийся по цвету с небом. Потом мистрисс Уэстмор куда-то пропала, а он наткнулся на компанию из десятка молодых людей и их подружек и пошел вместе с ними. Они, кажется, представлялись, но после третьей или четвертой кружки молодого вина любые имена перестали иметь значение. Кто-то назвал его «Альбо» – за белый цвет волос, и всем очень понравилось это прозвище.

Встреченная Гаем развеселая компания направлялась смотреть состязания для горожан, происходившие на одной из многочисленных площадей города. Он запомнил позеленевший фонтан посреди мощенной красным булыжником площади, и еще жутковатые местные ножи, похожие на маленькие мечи: выгнутые, с зазубринами у основания. Их метали в раскрашенные доски – десять шагов, двадцать шагов, тридцать, но блестящие лезвия по-прежнему неумолимо впивались в центр мишени. Бешеный перестук копыт – кто-то пытается усидеть на спине подпрыгивающей и лягающейся лошади, под седло которой насыпали колючих семян репейника. Кажется, по правилам требовалось продержаться, пока зрители хором не досчитают до десяти. Пляшущая женщина в развевающейся юбке, похожей на шатер, звон ее золотых браслетов. Потом – темнота.

– Тебя даже не обчистили. – Дугал небрежно указал на горку сваленных на столе вещей сэра Гисборна. – Твои неведомые друзья оказались честными людьми – не только довели тебя до гостиницы, но даже не взяли оплаты за труды. Верю, что ты хорошо повеселился, но постарайся вспомнить – когда и где ты расстался с Изабель? Сам я упустил ее из виду еще перед началом мессы, и Франческо говорит то же самое. Кателла по глупости своей вообще не обратила внимания, а спросить у Розалин… Ее родные не поймут, если я заявляюсь к ней домой. Вдобавок, я забыл выяснить, где она живет.

– Я ушел с площади перед собором после мессы, во время представления, – медленно проговорил Гай, борясь с внезапно нахлынувшим дурным предчувствием, имевшим почему-то прогорклый вкус давно свернувшегося молока. – Мистрисс Изабель пошла за мной, но представления не имею, как она сумела заметить меня в такой толпе. Она хотела навестить своих друзей, я предложил ее проводить. Мы прошли через несколько кварталов, вышли к площадке в конце улицы, откуда видна мечеть…

– Джума ал-Джами, – кивнул Франческо, перебивая. – Знаю, слышал и видел.

– Мистрисс Уэстмор постучалась в дом неподалеку, – продолжил сэр Гисборн, пытаясь собрать воедино все мельком увиденные мелочи. – Я бы сказал, что он принадлежит зажиточному горожанину – два этажа, в окнах настоящие стекла, дверь из мореного дуба. Ей открыли – не знаю кто, видел только, что мужчина и, кажется, еще не старый. Она помахала мне рукой, вошла… и все.

– Вошла сама? – уточнил Мак-Лауд. – Без принуждения, я имею в виду?

– Да, – растерянно ответил Гай. – Я еще подумал, что там живут ее давние друзья… А что случилось?

– Посмотреть с одной стороны – ничего. – Дугал уселся на придвинутый к стене сундук и задумчиво уставился на виднеющиеся в окно городские крыши. – С другой же… В общем, я решил, что надо растолкать тебя, чтобы ты выслушал и вынес решение. Френсис, излагай.

– Я боюсь, что с монной Изабеллой что-то случилось, – слегка запинаясь, начал Франческо, смотря на господ иноземных рыцарей тревожно блестящими глазами собаки, потерявшей хозяина. – Вчера утром, еще до того, как мы собрались уходить, она позвала меня к кладовым, где нас никто не мог подслушать, отдала мешок с какими-то вещами и велела как следует спрятать. Она показалась мне озабоченной, я спросил, что ее тревожит и что в мешке, в ответ она начала говорить странные вещи. Мол, она сегодня куда-то уйдет и мне не следует беспокоиться, если ее не будет целую ночь. Но если она не вернется к вечеру следующего, то есть сегодняшнего дня, мне нужно взять оставленные ею вещи и как можно скорее покинуть Тулузу. Я спросил, куда мне ехать, она ответила – в Марсель, к…

– Погоди, – остановил течение рассказа Мак-Лауд. – Если она называла тебе имена, лучше держи их при себе. Чего не знаешь, о том не проболтаешься. Дальше.

– …К одному человеку, – нашел выход из положения Франческо. – Там, как она утверждала, я смогу получить помощь в обмен на то, что привезу. Сейчас вечер, и ее нет. Если бы она пошла в итальянский квартал, где у нас действительно есть знакомые, ей не понадобилось бы проходить так близко от мечети – наш квартал совсем в другом конце города. Dolce Madonna, я совершенно не представляю, что делать. – Он беспомощно развел руками и понурился. – Искать ее? Где? Ждать до вечера? Вдруг с ней в это время что-нибудь случится?

– Если с мистрисс Изабель что-нибудь случится, ты все едино не сможешь этому помешать, – здраво высказался Дугал. – Скажи-ка мне лучше одну вещь… Ты давно с знаком с этой особой?

– С начала прошлой осени, – быстро ответил Франческо, прикинув что-то в уме. – Я тогда приехал во Францию и меня приняли в компанию мэтра Барди. Монна Изабелла жила в его доме, она знала моего отца по общим делам, мы подружились, и она стала моей patronessа – покровительницей.

– Значит, почти год, – протянул Мак-Лауд. Гай не мог взять в толк, к чему клонит его компаньон, но с каждым мгновением все больше верил в то, что тревога Франческо не беспочвенна. Его слова отчасти совпадали с тем, что говорила ему прошлым днем мистрисс Изабель, но только отчасти… – Она всегда предпочитает устраивать подобные игры в загадки?

– Монна Изабелла честная девушка, – мгновенно вспыхнул Франческо, однако тут же сник и неохотно добавил: – Хотя я не раз слышал, как ее украдкой называли мascalzonа – обманщица. Не подумайте плохого, чаще всего так говорили те, кто уступал ей в умении заключить выгодную сделку или договориться с нужным человеком. Она никогда не нарушала законов…

– Просто умела их обходить, – довершил фразу Дугал. – Не вижу ничего особенного, сам так выкручивался. У твоей приятельницы, Френсис, ум лисицы, но сдается мне, что она позабыла о старом мудром правиле: на каждую хитрую лисицу рано или поздно отыщется свой охотник… Ты не смотрел, что за сокровища она тебе поручила?

– Какая разница? – вмешался Гай. – Это не имеет ни малейшего значения! Важно лишь то, что женщина попала в беду!

– Не уверен, – невозмутимо отрезал Мак-Лауд. – Кроме того, мне всегда втолковывали, что в мире все имеет значение. Любой человеческий поступок или слово похожи на след на снегу и могут указать направление поиска, если только быть внимательным и не отвлекаться. Френсис, мистрисс Уэстмор ничего не брала с собой, когда уходила на праздник?

– Ничего, – покачал головой Франческо. – Только обычный кошель на поясе, но туда много не положишь.

– Значит, она заранее подозревала, что может не вернуться из того места, куда идет, и оставила то, что представляет ценность, тебе, – на физиономии Мак-Лауда появилось азартное выражение, и Гай подумал, что уже видел шотландца в подобном настроении – на берегу Эндра, во время краткой схватки с призрачным чудовищем. Тогда Мак-Лауд тоже смахивал на гончую, почуявшую долгожданный запах добычи. – Вряд ли ей что-то угрожает в данный момент, ведь единственное, чем она обладает, – знание. С покойником не поболтаешь по душам и не разопьешь кружку эля. Френсис, не надо ужасаться. Наоборот, в этом твое и ее спасение. Конечно, у нее попытаются узнать, где она оставила вещи. Она рассчитывала отмалчиваться в течение дня, этого самого дня. Потом она сдастся и проболтается, но к тому времени птичка улетит – ты уже должен нестись к Марселю. Остается один вопрос – что лежит в мешках? Надеюсь, теперь никто не будет возражать, чтобы мы туда заглянули?

– Я не буду, – со вздохом сказал Гай. – Хотя признаюсь честно: я по-прежнему не понимаю, что происходит.

– Не отчаивайся, я тоже, – хмыкнул Дугал. – Наша общая знакомая ведет на редкость запутанную игру, и я очень хочу в ней разобраться. Френсис, ты принесешь мешки или нет?

– Да, – обреченно сказал Франческо и поднялся. – Но рыться в чужих вещах – это грех.

– Обманывать своих друзей – еще больший грех, – немедленно возразил шотландец. – Кроме того, мы хотим только посмотреть и не собираемся прихватить что-нибудь на память. Может, эти вещи подскажут нам, в чем дело. А потом, как мне кажется, мы дружно отправимся разыскивать загадочный дом вблизи мечети, и никто не разубедит меня в том, что попутчик мистрисс Изабель понадобился с одной-единственной целью: запомнить, куда она пошла. Где барахло?

– В конюшне. – Франческо подошел к двери комнаты и в нерешительности остановился. – Я не знал, куда их спрятать в гостинице, ведь тут постоянно шастают жильцы и прислуга. Додумался только потихоньку отнести в сарай и зарыть поглубже в сено.

– Совершенно правильно, – одобрил Мак-Лауд. – Тебе помочь их притащить? Гай, мы сейчас вернемся.

Они ушли, оставив сэра Гисборна размышлять над странными изменениями в поведении его компаньона и подлинным смыслом действий мистрисс Уэстмор. Гай отчетливо слышал, как парочка спускается по лестнице с галереи во двор, а спустя несколько мгновений кто-то негромко постучал в дверь.

– Да! – рявкнул сэр Гисборн. – Входите, кто там!

В узкую щель между створкой и косяком сунулась незнакомая голова и до отвращения вежливо осведомилась:

– Мессир, вы приехали вместе с дамой из Англии? Такой рыженькой молодой леди? – Гай слегка кивнул. – Тогда это велено передать вам.

Ноттингамец встал, только сейчас отметив, что заснул одетым и теперь наверняка смахивает на изрядно помятое чучело, доковылял до двери и взял торопливо всученное ему послание – сложенный в несколько раз и запечатанный лист пергамента. Гонец, не дожидаясь положенной платы за труд, заспешил вниз по лестнице. Какое-то время Гай недоуменно разглядывал коричневатую поверхность, лишенную всяких надписей или имени адресата, затем нахмурился, запоздало проклял себя за несообразительность и, едва не сорвав дверь с петель, выскочил на галерею.

Франческо и Дугал шли через почти безлюдный двор – только у кухонной пристройки вертелась стайка мальчишек-поварят, через плечо Мак-Лауда свисал тяжелый по виду мешок. Принесший письмо человек торопливо спускался по шатким ступенькам и уже почти добрался до самого низа.

– Дугал! – крикнул Гай, перевесившись через хлипкое деревянное ограждение галереи и чуть не сломав его. – Останови его!

Он ткнул в замершего на лестнице гонца. Больше ничего добавлять не потребовалось. Мешок полетел к Франческо, едва не сбив того с ног. По двору пронеслось нечто вроде сильно уменьшенного, однако не ставшего от этого менее опасным вихря. Мак-Лауд вылетел вслед за бросившимся улепетывать незнакомцем на улицу, ошарашенный Франческо стоял, прижимая к себе драгоценный баул и растерянно глядя вслед сгинувшему попутчику. Гай метнулся к лестнице, но сразу понял, что не успевает – снаружи донесся шум короткой схватки, чей-то пронзительный вскрик и удаляющаяся дробь копыт по булыжникам. Захлопали двери – обитатели гостиницы по всегдашнему человеческому обыкновению торопились узнать, что стряслось.

Мак-Лауд вернулся во двор, разочарованно махнул рукой, и, подозвав словно остолбеневшего Франческо, поднялся наверх.

– Там его ждал второй с лошадью, – бросил он. – Кто это такой?

– Понятия не имею, – правдиво ответил Гай. – Он принес какое-то письмо и я решил, что надо бы его задержать и расспросить. Каюсь, опоздал с предупреждением.

– Ладно, – отмахнулся Дугал. – Со всеми случается. Что за письмо?

– Вот, – сэр Гисборн поднял в спешке брошенный на стол пергамент, лежавший рядом с плотным кожаным мешком, для сохранности обмотанным волосяной веревкой, сломал печать – обычная сургучная клякса без положенного герба отправителя – и развернул упруго хрустнувший лист. Он догадывался, каким может быть содержание этого послания, и ощутил краткое сожаление, когда понял, что его подозрения оправдались. Четыре коротких строчки, размашисто написанных прямо посредине листка, под ними – красный оттиск, на котором выделяется незнакомый символ: два сплетенных вместе треугольника.

«Мессиры, если вам угодно вновь узреть некую особу, обладательницу скверного характера, но острого ума, вас ждут завтра в часу третьем у начала дороги, что ведет в Фуа. Не забудьте взять с собой ее приданое».

– Теперь надо каяться мне, – бесстрастно заметил Мак-Лауд, когда Гай вполголоса прочел послание. – Не знаю, с кем мы имеем дело, но я его недооценил. Достойный противник, такому и проиграть не жаль.

Мистрисс Изабель для него не добыча, а приманка. Ему не понадобилось задавать ей никаких вопросов, он сам разузнал, где мы живем. Сейчас он наверняка уже уехал, а нам предоставлено право догонять, и он уверен, что мы приедем. Он не хочет решать вопросы в городе, где могут появится нежелательные свидетели, предпочитает собственные владения. Гай, тебе не кажется, что Марселю и Палестине придется немного подождать?

– Кажется, – мрачно согласился сэр Гисборн.

– Зачем я только потащился с вами? – горестно задал безответный вопрос Дугал, одновременно разрезая веревки на принесенном Франческо мешке. – Я-то обрадовался: ну, думаю, в кои веки угодил в приличное общество, не куда-нибудь еду, в Святую землю! Как же, размечтался! Господи, всю жизнь одно и то же: секреты, тайны, подметные письма…

Он с силой рванул не желавшую поддаваться лезвию ножа веревку, распахнул горловину мешка и нетерпеливо вытащил наружу три одинаковых предмета. Небольшие вместительные сундучки черного дерева, шириной в две ладони, высотой и глубиной в три, окованные по углам зеленовато-золотистыми веточками из потускневшей бронзы, с удобными ручками на крышках и замочными скважинами, окруженными ворохом металлических колосьев. Мак-Лауд, увидев их, рассеянно, точно следуя устоявшейся привычке, выругался, Франческо недоуменно поднял бровь и осторожно потрогал гладкую полированную стенку одного из ящиков, а Гай уныло спросил себя, не затянувшийся ли сон все происходящее вокруг?

Конец истории второй

Приложение

Комментарий от автора

Ниже я привожу алфавитный список важнейших исторических персонажей, задействованных в книгах цикла «Вестники Времен». Не стоит удивляться большому количеству одинаковых имен – как в Византии, так и в западной Европе выбор имен высшего дворянства был крайне ограничен, детей называли в честь великих предков или святых покровителей королевских/императорских семейств. В датах рождения могут встретиться неточности (прежде всего это относится к детям Элеоноры Пуату), ибо, к сожалению, я не располагал нужными материалами и приходилось делать собственные выводы на основе косвенных данных.

Многие имена даны в различных транскрипциях – от норманно-французской до латыни. Возраст персонажей указывается на 1190 год.

Главных героев книги я здесь не упоминаю – о них вы и так почти все знаете…

1. Аквитанская, Элеонора / Алиенора, Элинор Пуатье, Пуату (11221204, сейчас 68 лет) – дочь и наследница великого герцога Аквитании, ныне – вдовствующая королева Англии. До брака с королем Генрихом II (1152 год) была женой французского короля Людовика VII (с 1137 года). Ее дети: Вильгельм (1153–1160(?)), Генрих (1154–1183, умер во Франции), Жанна (1155), Годфри (1156–1183, погиб на турнире), Ричард (1157), Джон (1167). Дочери: Матильда – жена герцога Генриха Льва, Саксония; Элеонора – королева Кастильская.

2. Барбаросса (Рыжебородый), Фридрих фон Штауфен (1122–1190, сейчас 68 лет) – король Германии, император Священной Римской империи с 1152 года. Ранее – герцог Швабский. Прославился долгими войнами с итальянскими торговыми городами, неоднократно вступал в конфликты с Папой Римским, участвовал во Втором крестовом походе 1146–1147 годов. Ныне, собрав армию, движется через Балканы к Византии и далее, в Палестину. Фридрих – наиболее значительная фигура в политическом и военном отношении.

3. Беренгария (1172—73(?) – 1230, сейчас около 18 лет) – дочь короля Санчо Наваррского Мудрого; невеста, с 1190 года – жена Ричарда Львиное Сердце.

4. Бернардоне, Франческо Джованни (по версии автора – сейчас около 18 лет, по историческим данным годы жизни – 1182–1226) – итальянский торговец, сын главы цеха суконщиков города Ассизи, Умбрия. Через некоторое время (начало XIII века) прославился как один из выдающихся деятелей Церкви под именем Франциска Ассизского.

5. Борн, Бертран де (1160—62 (?), сейчас около 28–30 лет) – менестрель из Прованса, автор выдающихся стихов на старопровансальском.

6. Ибелен, Амори де (1158 (?), сейчас 32 года) – французский крестоносец, барон. Командовал обороной Иерусалима в 1187 году, торжественно сдал город арабам по соглашению с султаном Египта, несколько дней носил титул короля Иерусалимского. Женат на вдове короля Амори, племяннице византийского императора.

7. Капетинг, Филипп-Август II Французский (1161(?)—1223, сейчас 30), король Франции с 1180 года.

8. Климент III / Паоло Сколари (1110 (?)—1191, сейчас 79 лет). Папа Римский с 1187 года. Организатор Третьего крестового похода. До Климента Римский престол занимали соответственно: Григорий VIII (Альберто ди Морра, правил с октября по декабрь 1187), до него – Урбан III (Умберто Кривелли, понтификат – 1185–1187), Луций III (Убальдо Алючиньоли, понтификат – 1181–1185).

9. Клиффорд, Годфри / Годфруа, Джеффри, Жоффруа (1160 (?), сейчас около 30 лет) – незаконный сын короля Англии Генриха II от Розамунды Клиффорд. С 1189 года канцлер Англии и по совместительству – архиепископ Кентербери.

10. Комнин, Андроник (1120–1186, но по версии автора еще жив. Сейчас 70 лет) – император Византии с 1182 года.

11. Комнин, Мануил (1120–1180) – двоюродный брат Андроника, предыдущий император.

12. Комнин, Мануил (1160 (?) – 1190) – сын Андроника от второй жены Феодоры Иерусалимской, женат на ромейке Елизавете, у него двое маленьких детей-наследников – Алексей и Давид.

13. Комнина, Анна / Агнесса д’Эвре (1170–1171, сейчас 18–19) – императрица Византии (с 1183), жена Андроника, младшая сестра нынешнего короля Франции Филиппа-Августа.

14. Лоншан, Уильям (1150 (?) – кратковременный канцлер Англии (1189) при Ричарде Львиное Сердце.

15. Лузиньян, Гвидо / Ги де (1150(?)). Сын аквитанского барона де Лузиньяна. В 1178 году женился на Сибилле, дочери короля Амори Иерусалимского, с 1186 – король Святой Земли. Лишен титула и трона Иерусалима в 1192 году, но тут же избран королем Кипра.

16. Монферрат, Конрад / Коррадо ди Монферрато (1153–1192, сейчас 35–36 лет) – маркграф из смешанной итало-германской семьи Монферратов. Некоторое время командовал армией Византии с титулом кесаря. Правитель Тира с 1187 года. Женат на ромейке из семьи Ангелов, Елизавете, сестре Исаака Ангела. Один из его братьев (Вильгельм) был супругом королевы Сибиллы Иерусалимской (умер в 1177), другой (Рено, убит в 1182) – муж византийской кесариссы Марии (убита в 1182), дочери Мануила Комнина. Незадолго до смерти был избран Иерусалимским королем. Исторически – убит ассассинами.

17. Плантагенет, Генрих II / Анри, «Старый Гарри» (1131–1189) – король Британии, сын императрицы Матильды и Джеффри Анжуйца, по другой версии – незаконный сын короля Англии Стефана, с которым у Матильды была затянувшая война в 1142–1146 годах и столь же затянувшийся роман. Король с 1154 года, в 1152 женился на Элеоноре Аквитанской.

18. Плантагенет, Джон, принц / Иоанн I Безземельный (1167–1216, сейчас 23 года) – младший брат Ричарда, король Англии с 1199 года.

19. Плантагенет, Жанна / Иоанна, Джейн (1155 (?), сейчас около 35) – сестра Ричарда Плантагенета, вдова Вильгельма, предыдущего короля Сицилии, дяди Танкреда.

20. Плантагенет, Ричард / Риккардо «Львиное Сердце», «граф Риго», (1158–1199, сейчас 32 года) – король Англии с 1189 года. Умер бездетным, не оставив наследника.

21. Саббах, Хасан ибн / «Старец Горы» (1040(?) – 1124, по некоторым данным прожил до 100 лет). Основатель религиозного движения исмаилитов и крупнейшей в средневековье террористической организации ассассинов-гашишинов. Захватил крепость Аламут в северном Иране и значительное количество других укреплений (Ламасар, Шахриз и проч.) Широко практиковал метод тайных убийств по отношению к политическим и религиозным противникам. Наследовали ибн Саббаху комендант Ламасара Кийя Борзог Умид (1124), затем сын, Хасан-младший (1162) и внук Мухаммед (1166), продержавшийся главой секты до 1210 года.

22. Саладин / Салах ад-Дин, Юсуф ибн Айюб (1138–1192, сейчас 52 года) – сын курдского военачальника. С 1174 года султан Египта, основная противодействующая франкам сила в Святой Земле.

23. Тампль – духовно-рыцарский орден тамплиеров или храмовников. Основан в 1118 или 1119 году, основатель – либо Готфрид Бульонский, либо Гуго/Хью де Пейн (1118–1131). «Личное войско» Папы Римского, крупнейшая военная и финансовая организация средневековой Европы. Сейчас руководит Орденом Магистр Франсуа Жерар де Ридфор, смещенный в 1191 году, затем магистром избрали Жана де Жизора (продержался до 1220 года).

24. Танкред Гискар (1164 —?) – король Сицилии и земель южной Италии.

25. Транкавель, Бертран де (1140–1189, сейчас около 50) – граф Редэ, владелец замка Ренн-ле-Шато, предположительно – прямой наследник короля Дагоберта II из династии Меровингов. Дважды женат – на Беатрис де Плантар (1143–1166) и Чиетте де Хименес из Арагона (скончалась в 1173). После смерти Чиетты жил с неизвестной женщиной, от которой имеет незаконную дочь Бланку. Дети: Рамон (1162, сейчас 28), Тьерри (1164, сейчас 25–26), Хайме (1170–1189) и Терезия Бланка Маргарита Катрин (1174, сейчас 15).

26. Шатильон, Рено или Ренье / Шатийон, Райнольд де (1128—30 (?), сейчас около 58–60) – авантюрист по призванию. В 1147 или 1148 приехал в Святую Землю. С 1149 года – женат на Констанце Антиохийской, получил княжеский титул. В 1156 напал на Киликию Армянскую, союзное крестоносцам государство, и византийский остров Кипр. Затем захватил неприступный замок Крак де Шевалье (он же Керак Моабитский, Сирия). С 1160 по 1176 – находился в плену у арабов в Гамбе. С 1177 засел в Краке, откуда совершал постоянные вылазки. В 1181 – нападение на Сирию, 1182 – нападение на город Айлу, 1184 – неудачная осада Крака Раймундом Триполийским, 1187 – нападение на арабский караван, где ехала сестра Саладина, нарушение перемирия между франками и арабами, что привело к объявлению джихада. Исторически – убит после Тивериадского поражения (1187) лично Саладином.

Рождение апокрифа

Благодарности:

Марине Кижиной – за неоценимый вклад в создание цикла «Вестники Времен».

Сергею Казакову – за появление на свет одного из важных персонажей книги.

Славе Гончарову (Ульдору) – за помощь с переизданием циклаэ…И всем тем, кто вовремя подсказал нужные слова и мысли.

В тексте использованы стихи Лоры Бочаровой, Евгения Сусорова, Николая Гумилева, Иосифа Бродского. Спасибо им.

Апокриф – дополнение к официальному мифологическому циклу, сочиненное, как правило, позже; признаваемое, однако не почитаемое последователями указанной религиозной формации наравне с первоначальными источниками…

Словарь литературных терминов

Видя то, ученики Его Иаков и Иоанн сказали: Господи! Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа; Ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать.

Лука, 9: 54–56

Часть первая

Горькие воды Редэ

…Нам не страшны жестокость донатиста, самоубийственное безумие обрезанца, похотливость богомила, спесивая нищета альбигойца, кровожадность флагелланта, коловращение зла, проповедуемое братьями свободного духа. Мы знаем их всех и знаем, что у их грехов тот же корень, что у нашей святости. Эти люди нам не опасны. И мы прекрасно знаем, как уничтожать их, то есть как устроить, чтобы сами они себя уничтожали, упрямо доводя до зенита ту жажду гибели, которая зарождается в глубинах их надира. Более того. Я твердо убежден, что и само их существование необходимо, неоценимо, поскольку именно их уравновешиваем в Божием мироздании мы. Их греховность поощряет нашу добродетель, их поносные речи воодушевляют нас петь хвалы, их оголтелое покаяние умеряет нас, приучает к разумности в жертвованиях, их безбожие оттеняет нашу набожность, так же как и князь тьмы был потребен миру, с его протестом и с его безысходностью, дабы ярче всего сущего воссияла слава Господня…

Умберто Эко. Имя Розы.

Глава первая

По выжженной равнине…

8 октября 1189 года, около полудня, область Редэ, Лангедок

Никогда ранее сэру Гаю Гисборну, уроженцу Британских островов, не доводилось попадать в подобные места, завораживающие своей необычной красотой и пугающие одновременно. Золотое пламя осени, бежавшее с полуночи на полдень Европы, еще не добралось сюда, но вряд ли его появление внесло бы в окружающий пейзаж заметные перемены. Оставалось прежним голубоватое, словно вылинявшее от жары небо, рыжие охристые холмы причудливых форм, густые предгорные леса. По склонам холмов медленно перемещаются пыльные клочья шерсти – овечьи стада. Никуда не девались качающиеся желтые цветы дрока, скрюченные низкорослые дубы, укрытые от непрекращающегося холодного ветра в глубоких оврагах виноградники и неровные квадраты распаханных полей. Пыльная зелень лесов на холмах. И, завершающим стежком на гобелене из блекло-синего, светло-зеленого и всех оттенков красного и оранжевого цветов, – тоскливый свист ветра в скальных выступах да резкий, пронзающий душу клич одинокого ястреба, плывущего в воздушных течениях.

Таково было древнее графство Редэ, лежащее в предгорьях Пиренеев, вернее, его маленький кусочек, протянувшийся вдоль долины реки Од и представший взглядам своих гостей поневоле. Выжженный солнцем унылый край, населенный угрюмым и неразговорчивым народом, вся жизнь которого проходит в постоянной борьбе с засухами и стремлении вырвать у земли хоть немного плодов. Проводник, немолодой уже и равнодушный ко всему человек, ждавший господ рыцарей на обочине дороги, ведущей в графство Фуа, казался похожим на местные камни – источенные сетью трещин и намертво вросшие в сухую почву. В день он произносил не больше двух десятков слов, в число которых входили «подъем», «привал», «стой», да иногда, в виде большого одолжения, мог махнуть рукой в сторону реки, причудливой скалы или поселка, соизволив невнятно бросить их название. Попытки расспросить о конечной цели пути не имели успеха – возможно, проводник даже не понимал языка, на котором с ним пытались говорить. В здешних местах бытовало свое наречие: чудовищная смесь провансальского с языками горных племен, остатками диалекта вестготов и слов, чье происхождение совершенно не поддавалось опознанию. Оставалось только ехать по узкой, немощеной дороге вслед за неспешно выступающим мулом проводника, гадать о том, где завершится это странное путешествие, да смахивать небывало въедливую белую пыль, толстым слоем покрывавшую всадников и лошадей.

Унылые, хотя и не лишенные диковатого своеобразия земли начались как-то сразу, стоило путникам покинуть цветущие, плодородные угодья вдоль Арьежа и перебраться через цепочку невысоких, но неприветливых и усеянных следами недавних оползней холмов к руслу Од. Здесь словно начиналась иная страна, и она сразу же познакомила гостей с одной своей неприятной особенностью. На первом же привале Мак-Лауд неосмотрительно хлебнул воды из струившегося меж камней ручейка, на удивление прозрачного и чистого, тут же с гримасой отвращения сплюнул и разочарованно объявил:

– Горькая!

Не поверивший Франческо сунулся проверить, спустя миг подтвердив:

– Действительно, горькая… И кислая вдобавок.

Гай не решился последовать примеру попутчиков, доверившись наилучшим знатокам природы – лошадям, дружно отвернувшим морды от притягательного журчания, и мимолетной презрительной ухмылке проводника, исподлобья следившего за явственным огорчением своих подопечных. Водой для людей и коней, как выяснилось, в здешних краях надлежит заранее запасаться в поселениях, имеющих достаточно глубокие колодцы. Один такой источник принадлежал на равных правах городишке Авиньонэ и расположенному чуть выше него аббатству Сент-Илере – замкнутого вида маленькой крепости, обосновавшейся на вершине холма, напоминающей нос тонущего корабля. После Авиньонэ потянулись крутые темные скалы, за которыми поднималась неровная горная гряда, коричнево-пепельная на голубом фоне. Однажды вдалеке промелькнули смутные очертания небольшого замка, оседлавшего макушку почти отвесной горы, при виде которого Франческо сдержанно ахнул от восхищения, а проводник, обернувшись, нехотя процедил на лангед’ойль:

– Шато де Монсегюр. Владение графа Фуа.

Все попытки разузнать, что такое этот Монсегюр и какие умельцы смогли возвести крепость на совершенно неприступной горе, разбились о неприступную стену молчания. Исчезнувший вскоре замок так и остался в памяти – еще одной неразрешенной загадкой, таинственной и непостижимой. За несколько последних дней они хорошо научились отыскивать различные тайны, но пока ни к одной не подобрали решения. Расхотелось даже говорить о них – слишком жаркими и слишком неподходящими для доверительных бесед выглядели эти места. В них самих, казалось, заключены некие мрачные секреты, и Гай колебался, отвечая для себя на вопрос – хотел бы он их узнать или нет? Скорее всего, нет: ему, так же как и его спутникам, вполне хватало собственных неурядиц.

Замок Монсегюр, главная тайна Европы, проводил путников настороженно-безразличным взглядом и скрылся в тумане наползшей со стороны Испании белоснежной тучи…

* * *

Все началось еще в Тулузе, когда из перевязанного веревками кожаного мешка на стол в комнате гостиницы «Конь и подкова» явились три небольших сундучка черного дерева с окантовкой в виде бронзовых веточек лавра и пшеничных колосьев. Сэр Гисборн не мог в точности сказать, как долго они молча пялились на эти простые и изящные изделия рук человеческих, предназначенные для хранения мелкой утвари, а также различных бумаг или книг. Сундучки, как полагалось бессловесным и лишенным души созданиям, смирно выстроились в ряд, взирая на людей темными отверстиями скважин.

Первым лопнуло терпение у Мак-Лауда, всегда предпочитавшего решительные действия долгим размышлениям.

– Одно из двух, – заявил он, – или перед нами часть наследия моего погибшего хозяина, или мастерская, делающая такие игрушки, решила завалить своими изделиями всю Европу. Еще можно предположить, что мне мерещится, но тогда что видите вы?

– Три небольших сундука из мореного кедра с полировкой, – с готовностью ответил Франческо. – Сработанных, если не ошибаюсь, в Милане или в Генуе. Лично я не замечаю в них ничего необычного.

– Они похожи на те, которые мы пытаемся разыскать, – невнятно пояснил Гай, вспомнив, что их неожиданный попутчик представления не имеет о поручении из Англии, и, поколебавшись, решился: – Теперь я тоже склонен думать, что надо попытаться открыть их. Если кто-то сейчас заведет речь об обыскивании чужой собственности и попытке воровства, я согласен принять этот грех на себя.

Стремительно меняющиеся выражения лица Франческо убедительно доказывали, что ему нисколько не хочется подвергать своих новых знакомых опасности согрешить, но продолжать оставаться в неведении относительно содержимого сундуков тоже невозможно. Наконец он выдавил:

– Если монна Изабелла спросит, кто шарил в ее вещах, я скажу, что это моя вина… Но как мы их откроем? У меня нет ключей. Будем взламывать?

– Обещайте, что промолчите о моих скромных талантах, – с кривой ухмылкой потребовал Дугал. – Френсис, мистрисс Изабель останется в приятном неведении относительно судьбы своего достояния, так неосторожно доверенного тебе. Гай, сделай одолжение – как только я скажу «начали», медленно считай вслух.

– Зачем? – удивился странности просьбы сэр Гисборн.

– Увидишь, узнаешь, – с этими словами Мак-Лауд начал лихорадочно рыться в своем мешке, пока не отыскал тщательно завязанный кошель из темно-коричневой замши. В нем, как выяснилось, содержался завернутый в отдельные тряпки набор диковинного вида приспособлений, смахивающих на плоды союзов между различными ножами, шильями, крючками, похожими на рыболовные, и отвертками. Все они ярко блестели хорошо заточенными краями и попахивали маслом, что доказывало неустанную заботу владельца. Дугал с задумчивым видом разложил непонятные предметы на столе, по очереди поднял сундучки, выбрав наиболее легкий и кратко пояснив, что обычно люди складывают самое важное в одном месте, а этого «важного» вряд ли наберется много. После чего повернул сундук набок, неизвестно ради чего заглянул в скважину и скомандовал:

– Начали!

Гай послушно проговорил «один», «два»… сбился на счете «три», завороженный стремительный мельканием загадочных инструментов и быстро смекнув, что видит обыкновеннейшие отмычки для незаметного вскрытия дверных, сундучных и иных замков. Ящик сопротивлялся недолго, раздался щелчок, легкий сухой треск, и крышка отскочила.

– Семь, – со сдержанным уважением проговорил Франческо и подался вперед, с любопытством заглядывая внутрь сундука. Гай хмыкнул и сокрушенно покачал головой, что долженствовало означать: «С кем я только связался?»

– Между прочим, я редко злоупотребляю своими умениями, – точно оправдываясь, сказал шотландец. – Не портить же хорошую вещь, в самом деле?

Сэр Гисборн ничего не ответил, предоставив компаньону самому выяснять непростые отношения с собственной совестью. Его куда больше притягивала внутренность сундука, выложенная посекшимся лиловым бархатом, и десяток заключенных в ней свитков. Кроме бумаг, в ящике обнаружилась плоская резная шкатулка из желтоватой кости – судя по размерам, предназначенная для хранения какой-то книги.

– Глянем? – полувопросительно, полуутвердительно произнес Дугал и, не дожидаясь ответа, вытащил шкатулку, поставив ее отдельно, затем извлек свитки, ссыпав их в мгновенно раскатившуюся, похрустывающую горку. Почти на всех посланиях болтались привешенные на витых шелковых шнурках печати – тяжелые, зеленого или кроваво-коричневого сургуча, с глубоко вдавленными изображениям гербов. Каждое письмо посередине опоясывала тщательно завязанная несколькими узелками крученая нить.

Гай неожиданно понял (словно еле слышный печальный голос вкрадчиво прошелестел ему на ухо), что, как только они развернут и прочтут хотя бы один из свитков, ничто больше не станет прежним. Это тот самый поступок, который невозможно исправить или искупить, но который необходимо совершить, хотя твоя душа и твое воспитание отчаянно сопротивляются. После не будет никакой обратной дороги, но в какой-то мере это даже к лучшему. Сожженный мост – самое верное, хотя и безжалостное средство заставить армию двигаться вперед и только вперед.

Поэтому сэр Гисборн протянул руку, взял первое попавшееся письмо, с некоторым усилием распутал хитроумные узлы (краем уха слыша протестующий шепот Франческо) и развернул лист на столе, придавив края тяжелыми медными подсвечниками. Дугал немедленно перегнулся через стол, увидел ровные ряды строчек, выведенных ярко-красными чернилами, и озадаченно спросил:

– Слушайте, это на каком языке?

Подобных букв – округлых, напоминающих ряды бегущих волн – Гаю тоже раньше видеть не доводилось, но Франческо твердо сказал:

– На греческом. Нет, прочитать и перевести я не смогу. Мне просто довелось увидеть, как выглядит греческий алфавит в письменном виде – в Ливорно, там живут ромеи, а я оттуда отправлялся во Францию, – он помялся и нерешительно добавил: – Раз мы вскрыли одно послание и ничего не поняли, может, с другим повезет больше?

Следующее письмо вскрывал Мак-Лауд, и удача его не оставила – свиток заполняли привычные латинские буквы вперемешку с цифрами, однако разгадать смысл этого текста мог только осведомленный человек. Гай предположил, что перед ними долговая расписка или перечень отправленных куда-то и полученных сумм. Франческо, тщательно изучив записи на листке, согласился с ним, многозначительно отметив, что отправитель позаботился не указывать имена, названия торговых домов или городов, ограничившись незамысловатыми: «Пришло столько-то», «уплачено столько-то», «долг такой-то». На месте подписи стояла маленькая синеватая печать, скорее всего, небрежно оттиснутая кольцом – еле различимая птица с развернутыми крыльями.

Обозлившийся Мак-Лауд принялся вскрывать все письма подряд, однако ничего нового не нашлось – те же строчки сухих цифр, иногда датированных (Гай нашел пометки от сентября прошлого года до марта нынешнего), краткие сообщения о выполненных поручениях (здесь встречались имена, но ни сэр Гисборн, ни его компаньон не могли припомнить, чтобы слышали о таких людях), и, наконец, даже не письмо – второпях накиданная записка, принесшая некоторый ценный улов. В ней стояло имя адресата – «мэтру Уильяму Лоншану, передать лично», и сообщалось, что переговоры проведены успешно, противная сторона выразила согласие с большинством предложений, но опасается брать на себя какие-либо обязательства и предпочла бы отложить выполнение намеченного до наступления осени или зимы.

– «Писано на день святого Георгия, год 1189», – вполголоса прочел Гай. – Вторая половина апреля. Интересно, о чем и с кем договаривался покойный канцлер?

– Лучше спроси: этот договор отменили в день его смерти или нет? – посоветовал Дугал. Он небрежно отодвинул рассыпанные листы, облокотился на стол, положил подбородок на сдвинутые кулаки и вопросительно воззрился на компаньона глазами цвета недозрелых орехов. – Что теперь? Вскрывать остальные? Я могу…

– Верю, – кивнул Гай. – Но стоит ли? Допустим, мы найдем еще кипу бумаг, предназначенных непонятно кому и гласящих неизвестно о чем.

– Я мог бы попробовать разобраться в этих записях, – робко заикнулся Франческо, и оба рыцаря точно сейчас вспомнили, что рядом с ними находится представитель торгового сословия, рожденный и воспитанный среди закладных бумаг, счетов и доверенностей. – Даже по такой малости можно проследить пути упомянутых сумм. Но мне понадобится время, причем изрядное – от седмицы и больше, а также дополнительные сведения и возможность заглянуть в учетные книги некоторых торговых домов, за что придется заплатить…

– Думаю, это пока обождет, – рассудил Гай. – Подведем итоги наших невеселых размышлений и открытий. Как выражаются господа законники, главнейший вопрос таков: считать ли найденные нами пергаменты частью приснопамятного архива господина де Лоншана? Если считать, то возникает еще два вопроса: что нам с ними делать и как они попали к мистрисс Уэстмор?

– Три, – поправил Мак-Лауд. – Не два вопроса, а три. Куда подевался остальной архив? Впрочем, сейчас это не слишком важно. Неважно и содержимое других ящиков, и обстоятельства, при которых оно попало к нашей пронырливой Изабель. Я даже готов поверить, будто она не знала, что везет. Может, ее покойный дружок Ле Гарру передал ей не только золото, но и сундуки с бумагами. Честное слово, это не имеет значения.

– Как – «не имеет значения»? – опешил сэр Гисборн.

– А вот так, – ехидно хмыкнул шотландец. – Единственное обстоятельство, по-настоящему значимое в этой истории, таково: какой-то тип очень хочет заполучить эти бумажки себе. Я не сомневаюсь, как только мы прибудем… не знаю, куда, но куда-то нас должны привезти… первое, что мы услышим, будет: «Женщина против бумаг». И знаешь, что я на это отвечу?

– Что? – против воли заинтересовавшись, спросил Гай.

– Нет, – отчетливо выговорил Дугал. Я скажу – «нет», и ты меня всецело поддержишь. Потому что начинает действовать одно из правил игры, такой же древней, как этот грешный мир. Игра зовется: «Обмани ближнего своего» и выучиться в нее играть проще простого. Фрэнсис, я прав?

– В какой-то степени да, – осторожно подтвердил Франческо, терпеливо дожидавшийся новой возможности вступить в разговор.

– Отлично! Гай, как не жаль, но тебе придется позабыть про твое возвышенное воспитание вместе с прочей ерундой и начинать срочно осваивать азы сложной науки вранья. Иначе нам всем конец. Итак, запоминай: если дело складывается не в твою пользу, тебя зажали в угол и жизни тебе осталось от силы на сказать: «Господи, прости!», что надо делать?

– Вести себя так, будто главный здесь – ты, – вполголоса проговорил итальянец. – Делать вид, будто тебе известно все, о чем думают и говорят твои враги, и ты в любой миг можешь справиться с ними.

– Слушай мальчика, он изрекает совершеннейшую истину, – хохотнул Мак-Лауд. Гай закатил глаза, но вступать в спор не решился. – Теперь глянем на наше дело. К нам в руки угодила некая вещь, явно очень дорогая. Зато наши противники держат у себя человека, которого нам желательно видеть живым и на свободе. Они хотят получить то, чем владеем мы. Мы не хотим это отдавать, но не прочь вернуть нашего человека. Как поступить?

– Не знаю, – растерянно сказал сэр Гисборн. – Наверное, придется расстаться с бумагами… Да, но что мы скажем дома, в Лондоне? Выходит, сундуки, Лоншановы они или нет, отдавать нельзя. Как же тогда мистрисс Уэстмор?

– Придется крутиться, как червяк на крючке, – Дугалу, казалось, даже нравилось придумывать себе и компаньонам новые трудности вдобавок к имеющимся. – Надеюсь, вы поняли главное: мы не станем менять архив на женщину. Придется любым способом убедить наших соперников, что мы не шутим и, не моргнув глазом, пожертвуем мистрисс Уэстмор. Да не корчите таких страдальческих рож, ничего с ней не случится! В нынешней заварушке она теперь самый важный человек. Без нее невозможны никакие переговоры. Если нам немедля не предъявят ее, живую и здоровую, они и клочка бумажки из этих сундуков не получат, неужели не понятно? Когда мы ее увидим и побеседуем, тогда будем соображать, как быть дальше. В крайнем случае сунем им в зубы часть архива – авось подавятся.

– По-моему, будет лучше, если нам удастся создать впечатление, что мы не располагаем этими бумагами, – задумчиво проговорил мессир Бернардоне-младший, шестым или седьмым чувством угадав, что с этого мгновения его безмолвно включили на равных правах в компанию. – Например, что мы заранее спрятали их в определенном месте, которое откроем только при выполнении наших условий…

– Или не откроем. Правильно! – одобрил Мак-Лауд. – Для правдоподобия помашем у них перед носом несколькими листами… Гай? Эй, что с тобой?

– У меня от ваших коварных замыслов уже голова кругом идет, – честно признался сэр Гисборн. – Я понимаю, что вы правы и что иногда приходится действовать… скажем так, не вполне законно. Однако все эти рассуждения о допустимости лжи…

– Не бери в голову, – отмахнулся Дугал. – Понимаешь, если бы можно было обойтись без излишней словесной чепухи, я бы только порадовался. Но такое уж у нас везение. Придется потерпеть. Мне, сам понимаешь, особого доверия никто не окажет, так что большинство разговоров падает на тебя. Мистрисс Изабель трудно назвать прекрасной девицей, но вытащить из неприятностей ее необходимо.

– Не спорю, – вздохнул Гай. – Просто сомневаюсь, что у меня получится.

– Почаще напоминай себе, что в противном случае не видать нам никакой Палестины, как своих ушей, – с некоторым злорадством посоветовал компаньон. – Мы же тут, считай, никто. Чужаки в чужой стране, сгинем – ни одна живая душа не вспомнит. Я-то давно привык, что могу полагаться только на себя…

– Похоже, я скоро тоже начну привыкать, – мрачно сказал сэр Гисборн. Франческо посмотрел на них обоих извиняющимся взглядом, словно хотел попросить прощения за то, что невольно послужил причиной всех обрушившихся на компаньонов неурядиц, и начал собирать разлетевшиеся по всему столу пергаменты, снова перевязывая их шнурками и укладывая обратно в сундук. Гай рассеянно взял резную шкатулку, повертел в руках, открыл – ее выстеленная темно-лиловым фетром внутренность пустовала. Какую бы книгу ни предполагалось сюда поместить, сейчас она находилась где-то в ином месте. Не исключено, конечно, что шкатулка сама по себе представляла ценность. Еще бы, желтоватая кость диковинного животного из Полуденных стран, покрытая мелким резным узором из переплетающихся иззубренных листьев, тонких веток и цветочных головок могла быть очень высоко оценена любителями редкостей. Сэр Гисборн не знал, когда и где могли сделать такую вещь, и тихонько спросил Франческо. Итальянцу хватило одного пристального взгляда и нескольких быстрых поглаживаний по бокам и крышке:

– Ромейская работа, около пятидесяти или шестидесяти лет назад. Кость лишь слегка изменила цвет. В таких шкатулках иногда держат дорогие книги, но чаще используют под драгоценности.

– Она принадлежала мистрисс Изабель? – почему-то сорвалось с языка у сэра Гисборна. Франческо немного подумал, вспоминая, и покачал головой:

– Не знаю. Во всяком случае, раньше такой вещи я у нее не видел.

На следующее утро они покинули гостиницу «Конь и подкова», а вслед за ней и Тулузу, с ее домами розового камня, воздухом, в котором витал тающий аромат минувшего празднества, и неведомыми любителями подкидывать замысловатые загадки. Дорога в графство Фуа, как заранее выяснил Мак-Лауд, была одной их трех, что начинались от Старых ворот столицы. Раздумывать над тем, кто будет ожидать компаньонов в указанном месте, не пришлось: в жидкой лужице тени под старым искривленным тополем терпеливо скучали двое – пегий мул в сбруе с вылинявшими кисточками, и его владелец, казавшийся столь же неотъемлемой частью пейзажа, как растрескавшиеся от жары камни и чахлая зелень. Увидев явившуюся на место встречи компанию – троих верховых при трех заводных лошадях, он равнодушно и длинно сплюнул, взобрался на костлявую спину своей скотинки и потрусил вверх по пыльной дороге, даже ни разу не оглянувшись, чтобы проверить, следуют ли за ним остальные.

* * *

После Лиму потянулись ставшие уже привычными невысокие, изрезанные ветрами и прокаленные солнцем коричнево-охристые горы с гребнями, похожими на отточенные лезвия ножей. Вдалеке по правую руку воздвигся неприступный на вид пик со снежной вершиной, кратко поименованный проводником «Карду». Точно для соблюдения симметрии, впереди, в направлении полуденного восхода замерцали отблески на ледяных выступах еще одной горы, окруженной черными утесами – Бланшфор и соседствующих с ней отрогов Рокко-Негро. Путники миновали еще один городок, чьи приземистые домишки лепились к неприветливым рыжим скалам, Алье-ле-Бэн, который мог даже похвастаться такой роскошью, как бенедиктинский монастырь и резиденция здешнего епископа. Франческо, задумчиво обозрев теснившиеся под защитой каменистого холма неказистые здания, предположил, что тут, наверное, самое захудалое аббатство во всей области, куда сюда ссылают в наказание согрешивших священнослужителей. Гай мысленно с ним согласился: местечко в самом деле мало походило на воплощение земного рая. Летом жара, зимой пронизывающие холодные ветры с гор, и во все времена года – унылые окрестности, еле-еле оживляемые тусклой зеленью во впадинах гор.

– Кажется, я догадался, куда мы едем, – заявил Франческо на следующий день после ночевки в Алье-ле-Бэн. Путешествовать в этих краях, как выяснилось, можно только с рассвета до часа третьего, а затем с девятого часа до наступления сумерек, иначе рискуешь если не изжариться заживо, то замучить лошадей. Потому самое жаркое время дня отводилось под отдых, а если удавалось найти подходящее укрытие с тенью, то привал считался просто роскошным. Кстати, через два или три дня пути компаньоны начали привыкать к горькой воде местных ручьев, хотя лошади по-прежнему отказывались ее пить. – Мне повезло: я познакомился с монахом из Алье, сборщиком милостыни, и расспросил про здешние края. Он сказал, что лиг через пять в Од впадает ее восходный приток, Риальса, а выше по течению Риальса сливается с еще одной рекой, Бланш или Бланк. Между тремя реками тянется большое возвышенное плато, на полуночном восходе которого стоит гора Бланшфор. Тамошние места получше здешних, в них больше воды и зелени. Там расположены замки местной знати – около двух десятков укрепленных крепостей. Сдается мне, что именно туда мы и держим путь, потому что больше некуда, разве что через горы, в тамошние королевства мавров…

– Где мы нужны, как лошади пятая нога, – заключил Мак-Лауд. Компания сидела у входа в пещерку под скальным выступом и смотрела вниз, на участок относительно плоской земли, поросший серовато-зеленым бурьяном, где бродили расседланные лошади и мул проводника. Сам проводник, завернувшийся в изрядно облысевшую шкуру неведомого зверя, храпел под шелестящей на ветру дикой сливой. На первый взгляд, старик дрых как убитый, но путешественники уже усвоили, что он обладает чутьем дикого животного, безошибочно подсказывающего ему, когда наступает подходящее время для продолжения пути. – Нечто в этом духе я и предполагал. Жутковатые здесь места, правда?

– У вас, мессир Дугал, никогда не хватает терпения дослушать до самого интересного, – с легкой укоризной проговорил Франческо. – Знаете, кто сеньор этого края и его ближайшие соседи? Нет? Так вот, я поспрашивал, и мне сказали: тут правит граф Редэ, Бертран де Транкавель, вместе с родичами, которых за глаза именуют Бешеной Семейкой. Кажется, они родственники виконта Безьерского и герцога Нарбоннского… Честное слово, я ничего не выдумал! Я разговаривал с несколькими людьми – с монахами из аббатства на горе, с хозяином трактира и его гостями, с владельцем овощной лавки, что через дорогу от постоялого двора, и все повторяли: сердце здешнего маленького мирка – замок Ренн-ле-Шато, где заправляет Бешеное Семейство. Некоторые даже добавляли – Безумное. Их соседи и родственники – Бланшфоры из Фортэна, а по дороге дальше на полдень нам встретится замок Лавальдье и угадайте, кому он принадлежит? Семье по фамилии Плантар, вот так! Вам ничего не напоминают эти имена?

– Напоминают, – невесело сказал Гай. – Нам посчастливилось забраться именно в те края, о которых столь красочно повествовал блаженной памяти папаша Тардье из Муассака. Вот и говори, что в мире не существует случайностей.

– Не верю я в подобные совпадения, – бросил Мак-Лауд, но объяснять свое непонятное замечание не пожелал. В горячем воздухе, наполненном запахом увядающей травы и нагретых камней, повисло молчание, нарушенное Гаем:

– Хотите услышать еще одну прелюбопытнейшую вещь?

Попутчики кивнули: Франческо быстро и заинтересованно, Дугал – лениво, точно из вежливости. Сэр Гисборн продолжил:

– Пока вы рассиживались в трактире, я отправился прогуляться по этому Алье. Меня остановили по крайней мере пятеро человек вполне почтенного вида, и задали один и тот же вопрос, показавшийся мне довольно удивительным. Им весьма хотелось знать: мы, случайно, не собираемся поохотиться на волкодлака?

– Чего? – успевший задремать Мак-Лауд мгновенно проснулся, рывком сел, едва не свалившись с узкого карниза, и пристально уставился на Гая. – Ну-ка, повтори!

– Как утверждают горожане, в окрестных горах уже два или три года обитает волкодлак, волк-оборотень, – повторил сэр Гисборн, с величайшим удовольствием созерцая вытянувшиеся от изумления физиономии попутчиков. – Иногда благородные господа приезжают с намерением положить конец его безобразиям и растянуть шкуру зверя на главной площади Алье или Лиму, но пока никому не удалось даже мельком увидеть это существо. Оно крадет овец и порой нападает на людей: пастухов, охотников, детей из горных селений. Его также считают виновным в пропаже нескольких молодых женщин из Алье и соседних городков. Возможно, это работа самых обычных волков или других хищников, но поселяне убеждены, будто поблизости бродит волкодлак и очень хотели бы от него избавиться. В своих тревогах они дошли до того, что готовы заплатить любому, рискнувшему отыскать и уничтожить причину их бедствий.

– Знавал я одного парня, которого Господь слегка обделил мозгами и который убедил себя, будто он – оборотень, – рассеянно припомнил шотландец. – Этот тип жил в лачуге, подальше от людей, носил волчью шкуру, охотился на отбившихся от стада овец и мелких животных… В конце концов ему не повезло: он прикончил ребенка и не нашел ничего умнее, чем спрятать тело неподалеку от своей халупы. Родные начали искать пропавшего мальчишку с собаками, свора вывела их прямиком к могиле…

– И что произошло? – затаив дыхание, спросил Франческо.

– Известно, что, – пожал плечами Мак-Лауд. – Камень на шею, бултых в озеро, поминай, как звали. Еще легко отделался – могли бы спалить. Может, тут тоже шляется какой-нибудь недоумок? Или всего-навсего завелся обычный хитрый волчара со своим выводком. Устроили бы лучше облавную охоту, чем выдумывать каких-то оборотней.

– Может, скажешь, что их не существует? – осведомился Гай.

– Я пока ни одного не встречал, – отрезал Дугал. – Увижу – поверю. А подобных баек я сам могу сложить хоть сотню.

– Ваш друг – прирожденный скептик, – хихикнул Франческо. – Человек, доверяющий только тому, что можно увидеть глазами или потрогать руками. Но как же тогда насчет отвлеченных от бытности идей?

Гай недоуменно поднял бровь, пытаясь сообразить, что имеет в виду Франческо, и удивился еще больше, когда Мак-Лауд ответил, даже не задумываясь:

– Всякую идею можно превратить в действие и посмотреть, что получится. Слова и люди всегда проверяются делами, и только ими… Отвяжитесь от меня, я спать буду.

В подтверждение своих слов он заполз поглубже в тень пещерки и свернулся на песчаном полу, бросив рядом с собой поскрипывающее сплетение ремней амуниции. Франческо поднялся, старательно отряхивая одежду от набившейся в складки белой пыли, легко спрыгнул вниз и заявил:

– Я скоро вернусь. Хочу подняться во-он на тот холм, – махнул рукой в сторону пологой возвышенности, замыкавшей узкую долину и добавил: – Когда мы проезжали мимо, мне показалось, что там разбит сад или оливковая роща. Раз роща – значит, поблизости обязательно живут люди. Можно разузнать, далеко ли еще ехать до замка Редэ. Мне уже до смерти надоели эти лысые скалы, а вам?

– Тоже, – кивнул Гай. – Ладно, ступай, только не заблудись. Если в самом деле наткнешься на жилой дом, добудь у хозяев что-нибудь более съедобное, чем солонина и кислые лепешки, идет?

Итальянец согласно кивнул и запрыгал по склону с камня на камень. Спустившись на поляну, он задержался глянуть, как поживают лошади, и начал карабкаться вверх, пробираясь между торчащими из земли валунами. Вскоре он добрался до скошенного гребня холма, огляделся, прикрыв глаза ладонью от не по-осеннему яркого солнца, и пропал из виду. Сэр Гисборн не заметил никакой рощи, но решил, что Франческо просто хочет побыть в одиночестве. Может, он действительно отыщет человеческое жилье – он же Счастливчик, которому везет чаще, нежели остальным смертным. Место их стоянки выглядело уединенным, единственная серьезная неприятность, которая тут грозила – поскользнуться или по неосторожности наступить на задремавшую на теплом камне змею. Впрочем, Гай считал Франческо достаточно сообразительным, чтобы избежать и того, и другого. Россказням про волкодлака сэр Гисборн не слишком поверил, отнеся их к обычным суевериям вилланов, склонных повсюду выискивать происки нечистой силы вместо того, чтобы работать как следует.

* * *

Дремоту Гая – нечто среднее между бодрствованием, готовым вот-вот плавно смениться сном вполглаза – нарушил скрип щебенки и треск мелких камешков под приближающимися шагами. Гай приоткрыл один глаз, дабы удостовериться в благополучном возвращении одного из своих компаньонов… и вскочил, успев одновременно пнуть в бок недовольно заворчавшего Мак-Лауда. Он не мог в точности сказать, зачем так поступил. Просто в облике быстро поднимавшегося к их убежищу Франческо появилось нечто тревожащее и наводящее на мысли о близкой опасности.

– Идемте, – не дожидаясь расспросов, быстро проговорил Франческо. – Вы должны это увидеть.

– Да что опять стряслось? – сердито осведомился Дугал, но ответа не получил: убедившись, что его попутчики проснулись, Франческо немедля повернул обратно. – Гай, что там?

– Ничего особенного, насколько я могу судить, – откликнулся сэр Гисборн, озадаченно глядя вслед быстро уходящему итальянцу. – Ему понадобилось взобраться на соседний холм – он якобы углядел там рощу и чей-то дом.

– Рощу и я видел. – Мак-Лауд протяжно зевнул и начал собирать разложенное на полу снаряжение. – Здорово смахивает на заброшенную. Ладно, придется сходить, иначе ведь не угомонится. Не знаю, что он там отыскал, но, похоже, успел изрядно перепугаться. Может, наткнулся на логово волкодлака?

– Не говори глупостей, – огрызнулся Гай. – Скажи лучше, разбудить проводника или не стоит?

– Обойдемся без него, – решил Дугал. – Пошли.

Склон холма оказался довольно пологим, несмотря на усеивающие его камни с острыми краями, но все равно мало подходил для пеших прогулок. Безнадежно отстававшему сэру Гисборну уже на середине подъема пришлось остановиться и передохнуть, уныло провожая взглядом быстро поднимавшегося шотландца, для которого, похоже, не имело особого значения, идет он по ровной дороге или круто забирающему вверх каменистому откосу. К тому времени, как Мак-Лауд исчез из виду, Гай еле-еле добрался до гребня холма, отмеченного светло-желтыми метелками ковыля, пробившегося между камнями, и смог наконец заглянуть в загадочную соседнюю долину.

Оливковые деревья, померещившиеся Франческо, наличествовали – около десяти или двенадцати правильных рядов, выстроившихся под защитой охристо-бурых скал. Однако узкие дорожки между ними наглухо затянули буйно разросшиеся сорняки, а сами деревья выглядели неухоженными и больными. Приближение людей спугнуло стайку заполошно взвившихся в воздух птиц, безнаказанно склевывавших черные и зеленые шарики созревших ягод.

«Весь урожай нынешнего года достанется птицам, – с отстраненным равнодушием подумал Гай. – Тем самым, которые не сеют, не жнут, но собирают брошенное. Удивительно, как быстро приходит в запустение покинутое человеком место, и там немедленно появляется бурьян, селятся крысы и лисы, а по осени налетают птицы, подбирающие все крошки».

Резким движением ладони он стер налипшие на лицо песчинки и зашагал вниз, к ожидавшим его на окраине рощи компаньонам. Пока на глаза не попадалось ничего угрожающего, кроме запущенной и наводившей уныние группки пыльно-зеленых деревьев.

Уже преодолев половину расстояния, сэр Гисборн понял, какой важной детали недостает в окружающем пейзаже. Имеется роща, пускай и брошенная на произвол судьбы, но где тогда жилище ее бывших хозяев? Их дом должен стоять где-то поблизости, иначе как бы они ухаживали за своим хозяйством? Гай на ходу обшарил долину взглядом, размышляя, где самое выгодное место для постройки. Долго искать не потребовалось: он бы разместил небольшой дом подле сужающейся впадины пересохшего оврага, где даже отсюда виднелась тонкая блестящая жилка ручья.

Франческо, впавший в какую-то настороженную тревогу, поневоле начавшую передаваться его спутникам, торопливо повел их в обход бывшего сада, намереваясь выйти именно к замеченной Гаем лощине. Под ногами с неприятным чмокающим звуком лопались упавшие с деревьев перезрелые оливки, становясь растекающимися лужицами густого зеленоватого сока, посреди которых валялись пустые шкурки.

Кусты бурьяна неожиданно расступились, открыв аккуратно вымощенную гладко отесанными камнями тропинку. Франческо остановился и резко отступил в сторону – похоже, он привел своих попутчиков именно туда, куда намеревался, предоставив им право самим увидеть так напугавшую его вещь. Однако сэр Гисборн не заметил вокруг ничего особенного. Дорожка вела мимо обложенного известняковыми плитами колодца с покосившимся набок деревянным навесом, мимо чего-то, напоминающего остатки разрушенного небольшого строения, и заканчивалась… Собственно, ей надлежало заканчиваться возле боковой двери в предполагаемый дом, но тропка упиралась в густую поросль отцветающего кипрея – цветка, в изобилии произрастающего на заброшенных вырубках и местах недавних пожарищ.

Слегка опешивший Гай вдруг заметил, что заросли кивающих на ветру высоких стеблей словно вытянулись вдоль незримых границ, повторяющих очертания некогда стоявшего тут здания – довольно большого, окруженного хозяйственными пристройками. Приглядевшись, он увидел осязаемые подтверждения своим мыслям: то там, то здесь над шелестящей травой поднимались покрытые черной сажей камни, похожие на гнилые расшатанные зубы. Вон торчат несколько сколоченных между собой досок – останки бывших лестничных ступенек. В зарослях наполовину утонуло нечто, похожее на обугленную дверную коробку. Точно, сгоревший дом, погубленный пожаром не далее, как в начале этого лета, а после милосердно укрытый растениями. Что здесь настолько необычного, чтобы Франческо понадобилось непременно тащить их взглянуть на позаброшенные руины?

– Это же часовня, – вдруг проговорил Мак-Лауд, и Гай впервые расслышал в голосе компаньона растерянность. – Или мне кажется?

– Не кажется, – холодно уронил Франческо и сделал движение, будто хотел подойти ближе к развалинам, но не отважился. Мак-Лауд, мгновение поколебавшись, осторожно дошел до конца дорожки, наклонился, пристально разглядывая что-то, скрытое узкими листьями кипрея, затем медленно двинулся вдоль бывшей стены. Сэр Гисборн присоединился к нему, быстро глянув на итальянца и поняв, что того лучше оставить в покое и не лезть с расспросами.

Под защитой начавшей вянуть зелени в самом деле таились остатки каменного фундамента. Возведенные на нем деревянные стены прогорели дотла и обрушились внутрь здания, смахивая теперь на безжалостно переломанные кости. Если посмотреть сверху, здание в плане напоминало повернутый с востока на запад крест, и вполне могло некогда служить уединенной часовней. Но почему она сгорела? Что стало причиной пожара – неосторожность обитателей или простая случайность вроде горсти выпавших из очага углей?

Дугал снова остановился, подобрал обломок наполовину сгоревшей доски, раздвинул им густые заросли и угрюмо кивнул, точно отыскав подтверждение не слишком радостным мыслям.

– Им не повезло, – кратко сказал он, отбрасывая доску. – Плохое место и грязная история. Надо увести отсюда Френсиса.

– Собственно, в чем дело? – не понял Гай. – Это действительно сгоревшая часовня? Что ж, порой церкви горят также, как обычные дома и крепости…

Вместо ответа шотландец с размаху пнул носком сапога наполовину скрытую кипреем горку бесформенных предметов, мгновенно рассыпавшуюся на части и заблестевшую на солнце угольно-черными внутренностями. Пройдя дальше, он нашел еще один такой же холмик и тоже разрушил его, после чего выжидательно покосился на Гая, точно осведомляясь, нужны ли еще разъяснения. Сэр Гисборн медленно покачал головой влево-вправо: ему все стало ясно.

Весной этого года кто-то обложил здание часовни связками хвороста, наверняка щедро плеснув поверх масла, и поднес к ним факел. Никогда не утихающий ветер быстро раздул пламя, и вскоре на краю долины заполыхал высокий, издалека заметный костер. Неизвестно откуда пришло твердое убеждение, что пожар случился ночью, и вокруг охваченного пламенем строения, чьи узкие окна напоминали красные глаза агонизирующего зверя, кружил десяток всадников, сопровождаемый злобно кричащими людьми, а потом черепичная крыша обрушилась, выпустив наружу ревущий искристый вихрь и положив конец еще доносящимся изнутри пронзительным воплям.

– Г-господи всемогущий, – с трудом выговорил Гай, не удивившись, как хрипло прозвучал его голос. – Но почему?..

– Я предупреждал. – Дугал попятился в сторону, словно опасаясь наступить на ядовитую змею или увидеть что-то, никак не вяжущееся с солнечным осенним днем, например, бледную призрачную тень, возникающую над развалинами. – Я с самого начала предупреждал, что в здешних краях не все чисто… – Он вдруг подался вперед и вниз, почти нырнув в желтовато-бурую листву, и также стремительно шарахнулся назад. – Пошли отсюда, быстро!

– Что там такое? – с любопытством, показавшимся ему самому болезненным и противоестественным, спросил сэр Гисборн.

– Ничего, – отрезал Мак-Лауд, шаг за шагом отступая к дорожке и, ухватив Гая за край плаща, с силой потянул его следом. – Там ничего нет. Пойдем. Уже не так жарко, пора ехать.

– Что ты нашел? – упрямо повторил Гай. Ему одновременно хотелось и не хотелось услышать ответ, и он дождался зло брошенного:

– Череп там, понятно? Хорошо прокопченный человеческий череп и вдобавок не один. Не вздумай проболтаться Френсису. – Он чуть слышно добавил: – Может, кому-то удалось сбежать…

Франческо ждал их там, где остановился в первый раз. Он сидел, привалившись спиной к покрытому расплывшимися белесыми пятнами выгоревшего мха камню и безучастно смотрел в землю прямо перед собой, точно пересчитывал трещины на засохшей глине. Дугал легонько потряс его за плечо:

– Вставай. Мы уходим.

– Кто мог сделать такое? – ошеломленно вопросил сэр Гисборн, когда оставшаяся без хозяев роща и обгорелые руины остались за гребнем холма. Итальянец молча шагал впереди, точно позабыв о своих спутниках и вообще обо всем мире. Гай подумал, что надо бы поговорить с ним, сказать что-нибудь успокаивающее, но в голову не приходило ничего путного. – Зачем?

– Чем чаще всего доказывается правота в споре? – раздраженно фыркнул Мак-Лауд и сам ответил: – Насколько я знаю людей, начинается все с разумных слов, но заканчивается одинаково – кулаками. Помнишь того парня из Муассака, что прикидывался безумным? Так вот, он прав – тут, в Лангедоке, спор о вере растянулся на десятилетия, и, как водится, вся тяжесть пала не на спорщиков, а на невинных, оказавшихся в плохое время в ненужном месте. Я же говорил тебе – здесь земля катаренов…

– Они называют себя катарами, – еле слышно бросил через плечо Франческо. – Они всегда жили тут – в краю горькой воды и безжалостного солнца. Вода отравила их мысли, а солнце выжгло души. Я не знаю, что ожидает их в конце пути, но Мадонна свидетельница, мне хотелось бы понять, почему они избрали для себя дорогу, завершающуюся тупиком и лишенную всякой надежды на спасение?

Он прибавил шагу, благо спускаться по склону всегда легче, нежели подниматься. Гай проводил его слегка растерянным взглядом и вопросительно повернулся к компаньону. Тот покачал взлохмаченной головой, блеснув тонкими посеребренными шнурками на концах заплетенных от висков косичек:

– Поговорим чуть позже, идет? Я надеялся, что нам не придется столкнуться с местными традициями, но сам видишь, как получилось… Мне известно немногое, Франческо, кажется, чуть побольше, тебе же вообще ничего. Это мой промах, и я его исправлю, однако не сейчас. Сказать по правде, мне слегка не по себе.

– Мне тоже, – признался Гай, почувствовав безрадостное облегчение при мысли, что не ему одному пришлось сегодня испытать ощущение близости к чему-то непонятному и отталкивающему. Он не хотел знакомиться с «местными традициями», как их назвал Мак-Лауд, но понимал: знания необходимы, даже те, что вызывают брезгливость и смутное отвращение. Он внимательно выслушает все, что ему скажут, и задаст необходимые вопросы, однако изо всех сил постарается забыть услышанное в тот миг, когда границы Лангедока останутся позади.

Но имелась еще одна вещь, в которой Гай не хотел признаваться даже себе. Витающий повсюду дух темного, манящего очарования, дух неразгаданных таинственных загадок, манящий приоткрыть запертые двери и увидеть спрятанное за ними. Сэр Гисборн всегда полагал себя обыкновенным человеком, пытающимся честно выполнять свое предназначение на земле, и внезапная, нездоровая тяга к здешним мрачным чудесам пугала его до глубины души.

Глава вторая

Универсум альбигойцев

8 октября 1189 года, середина дня,

область Редэ, Лангедок

– Здешние края всегда считались неспокойными. Конечно, «всегда» – не слишком подходящее слово, скажем так: с времен Рима здесь постоянно случалось что-то неладное. Войны с варварами-вестготами, мятежи колоний против Империи, потом – войны с маврами, приходившими из-за Пиренеев, и снова какие-то непонятные перешептывания, книги, которые вроде бы никогда не существовали, реликвии непризнанных святых, загадочные предзнаменования грядущих перемен, и снова тишина. Невозможно схватить кого-то за руку, обвинить в поклонении языческим богами или в том, что он ставит под сомнение слова отцов Церкви. Ничего! Только невнятные разговоры с оглядкой, темные секреты, хранимые и передаваемые из поколения в поколение, а поглядеть со стороны – тишь да гладь.

Говорил Франческо, и говорил непривычно медленно, тщательно произнося каждое слово. Гай, успевший немного изучить характер итальянца, догадывался – мессир Бернардоне до крайности взволнован, а его кажущееся спокойствие грозит рухнуть в любой миг. Потому сэр Гисборн старался не перебивать рассказчика без нужды, решив отложить подробные расспросы на потом. Обычно разговорчивый Дугал тоже помалкивал, иногда вставляя словечко-другое. Идущие шагом кони пофыркивали, выбивая копытами фонтанчики белой пыли. Ширина дороги как раз позволяла трем всадникам ехать в ряд, и, когда долина с печальными руинами осталась далеко позади, находившийся посредине Франческо без малейшего намека со стороны попутчиков завел разговор о суевериях, распространенных на полудне Франции и в последнее время все больше приобретавших черты какой-то зловещей новой веры.

– Не рискну утверждать, будто мне известно нечто особенное. Скорее всего, я знаю даже меньше, чем обычный местный житель. Я все лишь пересказываю собранные слухи, которые попытался выстроить по порядку и придать им вид завершенной истории. Начинать придется издалека и не отсюда. Давным-давно… Похоже на начало сказки, но ничего лучше мне не придумать. Так вот, давным-давно, однако уже после рождения Спасителя, но до того, как Истинная вера распространилась повсюду, жил в Персии человек по имени Мани, Маисе или Манихеус – в Европе его называют по-разному. Персия тогда принадлежала Римской империи, и, как я понимаю, дела – как политические, так и религиозные – обстояли там не лучшим образом. Империя разрушалась, каждая провинция норовила урвать себе владение побольше, города наполняли беженцы, мошенники и проповедники тысячи и одной веры, среди которых явился и Мани. Возможно, он искреннее верил в то, что говорил; возможно, сознательно обманывал пошедших за ним. Думаю, сейчас, спустя почти семьсот или восемьсот лет, это не имеет большого значения.

– Не имеет, – на редкость дружным хором согласились Гай и Дугал, а шотландец немедленно спросил: – Чем же прославился этот перс? – Он создал веру. – Франческо пристально смотрел куда-то вперед, на затянутые колеблющимся маревом холмы. – Вернее, не создал на пустом месте. Он взял издавна существовавшие верования персов, слегка переиначил и стал проповедовать, для начала объявив, что к нему явился некий посланник Небес и велел нести людям божественное слово. Дальше я могу перепутать, потому что я – человек не слишком ученый…

– Извиняться будешь потом, а сейчас рассказывай, – потребовал Мак-Лауд.

Франческо кивнул и продолжил, отчасти справившись с собой и заговорив более сдержанно:

– Мани, конечно, был язычником, человеком, верующим в существование многих богов. Из них он выделял двух – бога света и бога тьмы. У них наверняка есть имена, но мне, к сожалению, они неизвестны. Эти боги вечно сражаются между собой, используя силы природы и поклоняющихся им людей. В конце концов бог света одержит победу, потому что правитель тьмы – всего лишь одно из его созданий, некогда взбунтовавшееся и пожелавшее само править миром. Отчасти похоже на то, что говорится в Писании о Господе и павших ангелах, верно? Однако Мани все переиначил. Он утверждал, что владыки света и мрака изначально равны между собой, их спору не суждено разрешиться, а если суждено, то совершенно необязательно победой светлых сил…

– Ему, наверное, в детстве частенько доставалось от приятелей, потому он и невзлюбил всех людей скопом, – чуть слышно пробормотал Дугал и разочарованно хмыкнул. – Вот так всегда – заявится какой-нибудь обиженный и начинает вопить: «Мне было плохо, но теперь я сделаю так, чтобы вам стало еще хуже!..»

– Учение Мани привлекало многих. – Франческо сделал вид, что не заметил язвительных комментариев. – Наверное, в те времена человеческая жизнь и достояние постоянно находились под угрозой, и люди, не встречая надежды в своих духовных наставниках, шли за тем, кто оправдывал все их поступки – как хорошие, так и плохие. Если добро и зло равны в небесах, значит, равны и на земле, так?

– Ты в богословы случаем не готовился? – вопросом на вопрос ответил Мак-Лауд. Франческо озадаченно нахмурился и покачал головой:

– Нет. Мне повезло – я выучился читать и всегда хотел узнать больше, чем сейчас. Продолжать или вам не слишком интересно?

– Конечно, интересно. – Гай перебил компаньона прежде, чем тот успел сказать хоть слово. – Дугал, сделай милость, помолчи. Помнится, мне пытаются растолковать, что здесь к чему.

– Уже заткнулся, – с подозрительной готовностью отозвался шотландец.

– На некоторое время манихейство стало чуть ли не общепризнанной религией распадающихся римских колоний. Даже такой мудрый человек, как святой Августин, поддался его речам и хотел объединить творение Мани с христианством, делавшим тогда свои первые шаги, однако понял, что ничего хорошего подобный союз не принесет. Конклав священнослужителей в Константинополе вскоре признал манихейство ересью, а создатель учения погиб, убитый жрецами-соотечественниками, опасавшимися его растущего влияния на людские умы. Так было положено начало нынешним разногласиям.

Франческо остановился перевести дух, а Гай с легким удивлением подумал, что ни ему, ни кому-либо из его знакомых как по Ноттингаму, так и по Лондону меньше всего приходило в голову копаться в истоках религии, тем более – вызнавать происхождение ересей и суеверий. Разве не достаточно просто верить, и, как положено любому рыцарю, служить преданным мечом Церкви? Для Франческо и людей со складом ума, подобным его, требовалось нечто иное – укрепление веры знаниями. Мистрисс Изабель говорила сущую правду: подлинное место Франческо – в каком-нибудь университете, а не за грязным прилавком торговца.

– Со смертью основоположника учение, конечно, многое потеряло, – вновь зазвучал голос, выговаривавший слова с мягким, слегка присвистывающим акцентом уроженцев Полудня, – однако не кануло в безвестность. Странствующие проповедники из Персии и окрестных земель понесли его дальше, на закат, в Европу, и в конце нашего тысячелетия оно внезапно возродилось, теперь уже под множеством иных имен. Место персидского бога тьмы занял дьявол, добавились новые постулаты, то есть утверждения, и постепенно из языческого верования родилась еретическая вера.

– Мессир Бернардоне, простите неотесанного английского рыцаря, но я не уловил разницы, – признался сэр Гисборн. – Разве язычество и ересь – не различные названия одной и той же вещи?

– Отнюдь. – Франческо мог сколько угодно твердить о собственной неучености, но стоило лишь попросить его о разъяснении какого-либо сложного вопроса, молодой итальянец тут же преображался и начинал говорить не хуже (а порой, как казалось Гаю, намного лучше) многомудрых клириков из Кентербери или колледжа Святой Марии в Оксфорде. Лет через пять-шесть, иногда размышлял Гай, из Франческо, особенно если судьба окажется к нему благосклонна и он попадет-таки в какую-нибудь хорошую школу, получится весьма непростой человек – образованный, красноречивый и способный увлечь людей за собой. Вопрос только, куда?.. – Ересь – ошибочное, преднамеренное и последовательное противодействие человека истине, установленной Святой нашей Матерью-Церковью. Сарацины, с которым вам предстоит сражаться, никогда не относились к католической Церкви, и потому зовутся «неверными», людьми, исповедующим иную религию, нежели мы. Язычники же веруют в существование многих богов, в то, что их божества живут рядом, в возможность напрямую разговаривать с ними…

– Умник, – с отвращением проворчал Мак-Лауд, – побывал бы у нас, узнал на собственной шкуре, что такое Народ Холмов. Посмотрим, как бы ты тогда запел… И вообще, ты начал про этих, как их… фатаренов.

– Прошу прощения, господа, я слегка отвлекся, – с высокомерным видом делающего величайшее одолжение ученого мужа ответствовал Франческо. – Allora, фатарены, патарины, катарийцы, катары – всего лишь разные произношения одного и того же слова, означающего «просветленный» или «очистившийся». После суда, проведенного над несколькими из их вожаков, если я ничего не путаю, в 1165 году в городке Альби, что в десяти лигах к полуночному восходу от памятной всем нам Тулузы, они еще получили прозвище «альбигойцев». В сущности, они наследовали учение Мани, однако переменили его в соответствии с нынешними временами. Мне рассказывать, что оно собой представляет, или можно обойтись?

Дугал покосился на ноттингамца, получил в ответ решительный кивок, вздохнул и скорбно проговорил:

– Излагай. Только попроще, если можно.

– Попроще, так попроще. – Франческо задумался, видимо, собирая воедино все скопившиеся у него обрывки знаний и последовательно располагая их одно за другим. – Начну с того, что самый известный проповедник последних десятилетий, Бернар из Клерво, которого теперь называют святым, около сорока лет назад приезжал в Тулузу, на диспут, устроенный предводителями катаров, и, проехавшись по краю, назвал их веру… Погодите, сейчас вспомню, как в точности записано, – он зажмурился, кивнул и четко выговорил, сначала на латыни, затем на привычном норманно-французском: «Нет более христианских проповедей, чем у них, и нравы их чисты».

– Именно так и сказал? – поразился Гай. Имя Святого Бернара, аббата знаменитой клюнийской обители и вдохновителя второго из Крестовых походов, на Острове знал любой человек, хоть немного прислушивавшийся к новостям из-за Пролива. Мнение такого авторитета среди отцов Церкви имело нешуточный вес.

– Эту фразу я прочел в сборнике его проповедей, – пояснил Франческо. – Еще там говорится, что святого неприятно удивила продажность и распущенность, бытовавшая среди католического клира, и задуманный диспут с еретиками в итоге обернулся расследованием многочисленных прегрешений местных священников.

Рассеянно прислушивавшийся Мак-Лауд отвернулся в сторону и зафыркал.

– Не вижу ничего смешного, – с легким возмущением заметил Франческо.

– Зато я вижу, – фырканье перешло в слабо приглушенные смешки. – Не обращай внимания, давай дальше.

Гай знал, чем вызвано желчное веселье компаньона: подобно большинству его соотечественников, Мак-Лауд считал, что содержание приходских священников частенько обходится пастве неоправданно дорого, и собираемые деньги уходят не туда, куда надлежало бы. Обвинение имело под собой веское и неоспоримое доказательство: достаточно бросить взгляд на любой из процветающих монастырей Франции или Италии, а после задать себе поистине торгашеский вопрос: «Во сколько обошлось это великолепие?»

Франческо недоуменно поднял бровь, однако его больше привлекала возможность делиться имеющимися знаниями, чем причины загадочного поведения спутника.

– Лично у меня сложилось о катарах двоякое мнение. С одной стороны, любое послание из Рима яростно клеймит их как вероотступников, нечестивцев и закоренелых еретиков. С другой стороны, к ним примыкает все больше и больше народу, и я не верю, чтобы простой люд, не слишком разбирающийся в вопросах богословия и предпочитающий цветастым словесам что-нибудь простое и понятное, мог скопом променять веру своих отцов на нечто непривлекательное. Думаю, большая часть тех, кого называют «катарами», вообще мало смыслит в том, в что якобы верует. Они идут за тем, кто указывает им путь, и повторяют его слова, не слишком вдумываясь в их смысл. Они довольны, что больше не приходится отдавать десятую часть плодов своего тяжкого труда в ближайший монастырь. Многие втайне рады возможности безнаказанно спалить уединенную обитель, разумеется, предварительно ограбив ее под предлогом возвращения неправедно нажитых богатств тем, кому они должны принадлежать. Отсюда и разоренные храмы, и взаимное подозрение, и шепотки о потаенных тайнах, ведомых только избранным. Но, если вдуматься, получается замкнутый круг: сегодня горит христианская часовня, завтра в назидание прочим гибнут люди, заглазно объявленные катарами, хотя они могут совсем ими не являться, послезавтра одна из сторон хватается за оружие, другая тоже не сидит сложа руки и что же получается? – Франческо оторвал взгляд от убегающей под ноги лошадям пыльной дороги, поглядев на притихших спутников внимательным и чуть печальным взглядом. – Приходит война, кровь стекает в канавы, и в охваченном беспощадном пламенем мире не остается места призывам остановиться и выслушать друг друга.

– Я не понимаю, – жалобно сказал Гай. – Мессир Франческо, вы что, на стороне этих еретиков?

– Мне всегда хотелось быть на стороне Господа и справедливости, – несколько смущенно, однако решительно проговорил Франческо после затянувшегося молчания. – Знаю, необычно слышать такое от человека, чьи соотечественники повсюду славятся, как первейшие пройдохи и обманщики, но это так.

– Тогда тебе здорово не повезло, – с откровенно фальшивым сочувствием заявил Мак-Лауд. – Во-первых, если ты заикнешься вслух о подобных мыслях, к тебе тут же пристанет клеймо «подстрекатель» и «сочувствующий еретикам». Во-вторых, я знавал нескольких таких радетелей за справедливость – не самих, конечно, их учеников – и всякий раз повторялась одна и та же история. Сначала проповеди о мире и всеобщей любви, затем – банды разбойников, убивающих всех, кто не желает примыкать к ним или просто оказался на пути. Необязательно тратить десяток лет на протирание задницей скамеек в Сорбонне или Гейдельберге, чтобы понять простую вещь – помалкивай, пока тебя не спрашивают.

– Мессир Дугал, позвольте узнать: почему вы сами не следуете этому мудрому правилу? – с невинным видом отпарировал Франческо. Гай довольно хмыкнул, Мак-Лауд открыл и закрыл рот, не находя достойного ответа, и, наконец, раздраженно буркнул:

– Так получилось. Ремесло у меня такое – соваться во все заварушки.

– Давать советы другим, конечно, несравненно легче, – не удержался от подначки сэр Гисборн, и, помня о пристрастии компаньона к бесконечным перепалкам по любому поводу, торопливо обратился к Франческо: – Хорошо, кое-что о катарах я усвоил. Однако мне до сих пор неясно, в чем, собственно, заключается их учение и его расхождение с Истинной верой?

Франческо весь подобрался, точно собираясь прыгнуть в холодную воду, несколько раз глубоко вздохнул и заговорил, стараясь не частить:

– Они, как и последователи Мани, утверждают, будто существуют две изначальные и взаимосвязанные великие силы – Света и Тьмы. Первые сотворили и отдали свою частицу бессмертным душам ангелов и людей, вторые же – весь видимый мир, который по-гречески называется materia – «осязаемое», и столкнули их между собой в вечной схватке. В этом и заключается главнейшая разница. Наши святые отцы, проповедники и ученые из университетов говорят: зло мира происходит от дьявола и присных его, однако проявляется через поступки людей. Катары считают, что зло изначально присуще миру, оно принадлежит к числу его естественных свойств, такому же, как устремление падающей воды вниз или теплого воздуха – вверх. В таком случае единственный способ противостояния этому разлитому повсюду злу – обдуманный отказ от любых мирских благ и потребностей, стремление к совершенству через аскезу…

– Спаси нас, Господи, от многоумных болтунов, – вполголоса, однако очень искренне высказался Мак-Лауд. Увлекшийся Франческо пропустил его слова мимо ушей, говоря все быстрее и быстрее:

– Правда, существует другой путь – исправление и одухотворение материального мира силой человеческого разума. Однако, следуя подобным рассуждениям, поневоле додумаешься до жутковатых выводов: раз мир и живущие в нем люди изначально греховны, Спаситель не мог воплотиться в тело человека и остаться при этом Сыном Божиим. Значит, Христос – всего лишь один из пророков, в Распятии нет ни капли божественного, если оно вообще происходило, таинства церкви лживы и не нужны, проповедовать может каждый, на коего снизошло откровение, священников, епископов и прочий клир давно следует согнать в кучу и выставить из страны… А Святой Крест – орудие убийства, поклоняться коему грешно.

– Остановись, пожалуйста, – взмолился Гай. В голове плавал немолкнущий тихий гул, напоминавший рокот отдаленного прибоя, среди которого островами поднимались отдельные разрозненные слова, лишенные всякого смысла. – Если все обстоит именно так, как ты рассказываешь, почему никто ничего не предпринимает?

– Что можно предпринять, мессир Гай? – спросил итальянец, требовательно уставившись на сэра Гисборна блестящими темными глазами. – Лангедок и соседствующий с ним Прованс только недавно стали частью Французского королевства. До того они сохраняли независимость и изрядное время пробыли под властью мавров. Здешние правители не торопятся подчиняться приказам из Парижа, и в пику королю оказывают катарским общинам свое покровительство. В университетах Тулузы и Нарбонна, насколько я знаю, есть факультеты, где открыто преподают учение Мани. Кстати, если вы рассчитываете воочию узреть «катарский храм» или попасть на «катарскую мессу», можете забыть о своих надеждах. Ни того, ни другого не существует, ибо катары отвергают Крест как символ убийства и считают ритуал общего моления порочащим истинное представление об общении человека с Небесами. Собственно последователей учения мы тоже вряд ли увидим. Есть определенное число проповедников, так называемых perfecti, «совершенных», живущих по правилам отказа от мирских благ, и полно credentes – обычных людей, от крестьян до знати, всячески помогающих и поддерживающих этих самых «совершенных» в надежде обрести перед смертью духовное очищение… – Он сосредоточился и почти по буквам выговорил длинное сложное название: – Consolamentum. Кроме того, среди тех, кого именуют общим словом «катары», существует множество течений, придерживающихся различных, иногда прямо противоположных взглядов. Как вы предлагаете с ними бороться – как с сарацинами, огнем и мечом? Выжечь весь край, не различая правых и виноватых, надеясь, что Господь признает своих и накажет грешников? Погубить цветущие земли, старательно возделываемые в течение сотен лет, и ради чего? Вам не кажется, что цена за попытку очищения веры неоправданно высока? Каюсь, я всегда полагал, что если за спиной проповедника торчит вооруженная орава, то многого ли стоит проповедь мира, принесенная на остриях мечей?..

* * *

С каждой последующей фразой, произносимой все громче и громче, Франческо впадал в необъяснимое, возраставшее яростное возбуждение. Может, он впервые получил возможность открыто, ничего не опасаясь, высказать давно наболевшее, когда любое произнесенное слово влечет за собой следующее, и говорящий не в силах остановиться, как не в силах один-единственный человек смирить течение быстрой реки. Гай в тревоге оглянулся на компаньона, Мак-Лауд понимающе кивнул и, как обычно, нашел самый действенный из возможных выходов – поравнялся с Франческо, протянул руку и без особых церемоний потряс заговорившегося сверх меры попутчика за воротник, возвращая в обычный мир. Франческо оборвал свою горячую речь на полуслове, очумело затряс головой и робко спросил:

– Я опять сделал что-то не так?

– Всего лишь запутался в собственных умствованиях, – едко сообщил Дугал. – Хотя, к моему большому удивлению, тебе удалось сказать две-три разумные вещи. Наверное, по чистой случайности. Гай, ты понял что-нибудь?

– Отныне любую встретившуюся по дороге школу я буду объезжать за лигу, – серьезно пообещал сэр Гисборн. – А если попадется университет – за две. Мессир Бернардоне, можно дурацкий вопрос – к чему вам знать все это?

– Во-первых, интересно, – Франческо обернулся, поправляя неудачно притороченный за седлом и постоянно съезжавший набок вьюк. – Во-вторых… Даже не знаю, как сказать. У любого человека есть мечта, к исполнению которой он стремится всю свою разумную жизнь. Мне, например, хотелось бы хоть немного изменить существующее положение вещей в мире к лучшему. Однако прежде чем затевать перемены, необходимо добраться до истоков того, что собираешься менять…

– Еще тебе нужна луна с неба и пара звездочек – приколотить над дверью, – поддержал Мак-Лауд, не обращая внимания на предостерегающее шиканье Гая.

– Да ладно, можете смеяться, сколько хотите, – обреченно махнул рукой итальянец. – Я понимаю, со стороны подобные разглагольстования наверняка до ужаса нелепы.

– Ничуть, – возразил Гай. – Скажем так, непривычны. Мессир Бернардоне, мне показалось, что вы – противник войн, или я ошибаюсь? – И да, и нет, – задумчиво отозвался Франческо. – Я понимаю, что нет другого способа разрешать споры между государствами, но мне горько думать: неужели Господь создал людей лишь ради того, чтобы они уничтожали друг друга? Мне жаль край, через который мы едем – христиане и катары, доказывающие свою правоту, погубят его. Если бы существовало какое-нибудь иное средство, позволяющее доказать истину, не проливая при этом рек крови…

– Френсис, ты хочешь несбыточного, – убежденно заявил шотландец. – Мечты хороши до тех пор, пока остаются мечтами. Кстати, если мне не изменяет память, твои соотечественники недавно выдумали якобы надежнейшее средство распознавать истинно верующих и скрывающихся еретиков. Это, как его?.. Inquisitio.

«Расследование», – мысленно перевел сэр Гисборн латинское слово и нахмурился, пытаясь вспомнить, где ему уже доводилось слышать подобное. Кто-то из придворных принца Джона, вернувшихся с материка, рассказывал о небольших собраниях ученых монахов, разъезжавших по поручению папы Римского по полуночным областям Италии и устанавливающих подлинность обвинения в еретичестве или колдовстве. Помнится, рассказчик высмеял святых отцов, утверждая, что в суде, на котором он присутствовал, обвиняемый без труда доказал свою невиновность, и выставил священников совершенно неспособными к словесному поединку.

– Единственное, за что я благодарен покойному Старому Гарри, в кои веки сумевшему прислушаться к чужим советам – он не допустил явления этих inquisitios к нам на Остров, – продолжал разглагольствовать Мак-Лауд. – Дела Англии – только дела Англии, и никого более они не касаются.

– Кто такой Старый Гарри? – подал голос Франческо.

– Король Британии Генрих Второй, что умер осенью прошлого года, – объяснил Гай. – Теперь у нас правит его старший сын, Ричард. – Про короля Риккардо я слышал, – кивнул Франческо и осторожно добавил: – Говорят, он хороший воин, однако в делах политических ему пока не удалось отличиться. Я не сказал ничего, задевающего ваше достоинство? Если да, то прошу прощения. В моей стране как-то не сложилось преклонения перед королевской властью. Скорее всего потому, что у нас пока не нашлось человека, способного объединить всю страну под своей рукой. Хотя Фридрих Германец последние двадцать лет отчаянно пытается стать новым императором единой Римской Империи.

– Вы, не зная того, едины с его сородичами, – недовольно сказал Гай, ткнув большим пальцем в компаньона. – В его стране, насколько я знаю, борьба за власть и насильственная смена правителей тоже относится к излюбленным занятиям. Когда же их бешеным кланам надоедает грызться между собой, они немедленно затевают небольшую войну с нами.

– Должны же мы как-то развлекаться, – с наигранным возмущением отозвался Дугал и многозначительно погладил торчавшую из-за правого плеча рукоять клейморы. Франческо переводил растерянный взгляд с одного попутчика на другого, решая, вспыхнет ли сейчас серьезная ссора или господам рыцарям угодно таким образом подшучивать друг над другом. – Впрочем, я давненько уже не показывался домой, и не знаю – вдруг мои сородичи смирились с такой вещью, как подчинение сассенахам?

– Зря надеешься, – буркнул Гай. – У вас теперь имеется ваша драгоценная независимость, пользуйтесь ей, сколько влезет… если только Ричард не надумает отменять решения покойного Лоншана.

– На ближайший год-два Ричарду и без нас вполне хватит забот, – самоуверенно заявил шотландец. – Новый канцлер, Годфри Бастард, и принц Джон кажутся достаточно сообразительными, чтобы не пинать спящую собаку. Так что еще посмотрим, кто останется победителем в этой битве.

– Посмотрим, – согласился сэр Гисборн, решив не продолжать спор, грозивший затянуться до бесконечности. – Расскажи лучше, где тебя угораздило познакомиться с последователями еретических учений и что из этого вышло?

– В Италии, конечно. – Мак-Лауд состроил искреннее недоумевающую физиономию и злорадно добавил: – Самый цветущий рассадник ересей именно там, а не в Лангедоке.

– Зря вы так, мессир Дугал, – протянул обидевшийся Франческо. – Да, моих соотечественников трудно назвать смиренными овечками, но… – Кто у нас самый прославленный возмутитель спокойствия за последние полсотни лет? – перебил его Мак-Лауд и сам ответил: – Арнольд из Брешии, само собой. Ты же не будешь спорить, что он итальянец?

– Да, родился он в Брешии, итальянском городе, но учился во Франции, – возразил Франческо. – Если же вы собираетесь припомнить Вальденса, так он из Лиона, который к Италии не имеет ни малейшего отношения!

– Однако началось все с вас, – стоял на своем Дугал и, повернувшись к слегка недоумевающему попутчику, разъяснил: – Самого знаменитого Брешианца я, конечно, уже не застал, о чем немного сожалею – говорят, он мог своими речами убедить даже камень. Его вздернули в Риме ровно тридцать пять лет назад, труп спалили, пепел развеяли над Тибром, дабы последователи не устроили из могилы места паломничества… В общем, дело обстояло так: однажды к отряду, в котором мне довелось служить, примкнуло несколько десятков человек, называвших себя учениками Арнольда. Мы тогда воевали с Фридрихом, и эта компания почитала германского императора за своего кровного врага – мол, именно его усилиями их дорогой наставник отправился на виселицу. Эти оторвиголовы непременно грабили каждый встреченный на пути монастырь, а коли удавалось, то поджигали, утверждая, что существование монахов оскорбляет порядок вещей в мире и что достояние обителей должно быть поделено между неимущими. Воевали они хорошо, никто не спорит, но я заметил – от них старались держаться подальше, в точности как от больных какой-нибудь заразой. Когда они ушли, в лагере стало легче дышать. А ведь Арнольд, насколько я знаю, не призывал к истреблению священников и уж точно не заставлял никого против воли следовать за ним, хотя говорил, что Церкви не годится тянуться за светской властью и роскошествовать на деньги прихожан.

– Даже самое праведное учение искажается до неузнаваемости, попав в руки неразумных последователей, – с грустью заметил Франческо. – Хотя Арно Брешианский сам был не без греха и, возможно, заслужил столь суровое наказание. Когда его учителя, Абеляра из Клюни, призвали раскаяться в проповедуемых им заблуждениях…

– Не того ли Питера Абеляра, которого столь невзлюбила семья его дамы сердца? – Гаю довелось слышать обрывки сей печальной истории, хотя упоминаемые Франческо события происходили добрых пятьдесят лет назад, как раз перед началом Второго крестового похода.

– Именно того, – утвердительно кивнул Франческо. – Так вот, Абеляр признал свое учение ошибочным… или, по крайней мере, сделал вид, что признал – кому хочется на старости лет испытать на себе неприязнь Церкви? Лучший же из его воспитанников, Арно, предпочел остаться при своем мнении, с шумом покинул Клюни и вернулся на родину. Там его вынудили смириться, но ненадолго – в Риме вспыхнуло восстание против тогдашнего папы, Арно оказался в числе вожаков, для подавления мятежа из Германии спешно призвали императора Фридриха… Чем все закончилось, объяснять, думаю, не надо. Что же до Вальдеса…

– Что же до Уайльденса, – перебил Мак-Лауд, – то вкратце суть его истории – на мой незамысловатый взгляд, самого яркого подтверждения тому, что любые изначально благие намерения не приводят ни к чему хорошему – такова. Лет двадцать тому жил в славном городе Лионе ничем не примечательный купец, торговал тканями, слыл процветающим и уважаемым человеком. В один прекрасный день он вдруг решил заделаться знатоком Писания, а поскольку не слишком разумел грамоте, нанял свору бедствующих студентов, быстренько переложивших для него Библию с латыни на понятный язык, и принялся изучать написанное вдоль и поперек. Завершилось его чтение тем, что он бросил свое дело, разделил имущество между женой и детьми, взял посох и отправился призывать мир к апостольской бедности. Вскоре за ним таскалось изрядное количество сброда, гордо именовавшего себя «лионскими бедняками». Они даже добрались до Рима и потребовали от папы грамоты на дозволение создать свой собственный орден и проповедовать по городам. Прелат, беседовавший с ними, назвал их невеждами, посоветовал разъехаться по домам и не морочить более головы честным людям. Никакой грамоты они, разумеется, не получили. Уайльденс смертельно оскорбился тем, что его лишили возможности стать новым Святым Бенедиктом, заявил, что отныне порывает с отвергнувшей его Церковью, и подался в горы Полуночной Италии. Я слышал, там до сих пор полно его сторонников и последователей, вальденсов, что убедительно доказывает: возня с книгами не доводит до добра. Послушай доброго совета, Френсис, бросай свои мечтания об университетах, и вперед, сражаться с неверными!

Франческо искоса глянул на развеселившегося попутчика, явно обдумывая острый ответ, но сдержался и промолчал. Гай счел необходимым вмешаться:

– Мессир Бернардоне, вы же понимаете, что на самом деле мы так не считаем. Только, по-моему, изучение книг лучше оставить монахам и ученым докторам, потому что вряд ли в них отыщется нечто, полезное для нас, обычных людей. Купец Уайльденс решил стать книжником и закончил жизнь с позорным клеймом ересиарха. Неужели вам хочется повторить его путь? Нет, я не говорю, что человек не должен добиваться от жизни чего-то большего, и что вы обязаны всю жизнь проторчать за прилавком или в разъездах по делам какого-нибудь торгового дома. Но, как мне кажется, учеба – не самый лучший способ сделать карьеру и прославить свое имя.

– Когда-нибудь я смогу с легкостью купить ваше владение, – со странной интонацией, бесцветной и саркастичной одновременно, проговорил Франческо. – И мои доходы будут не сравнимы с вашими. Возможно, я даже заполучу какой-никакой захудалый титул – без необходимости заживо жариться в Палестине, убивая людей, виновных только в том, что верят иначе, нежели мы. Золото порой намного сильнее стали, мессир Гай, но при любом раскладе наших жизней такие, как вы, никогда и ни за что не признают равным такого, как я. За вами – поколения благородных предков, громкие имена, прославленные гербы. За мной – ничего, кроме собственного ума и стремления пробиться туда, на сияющую вершину, поближе к вам и солнечному свету. Да вот беда – на этой вершине только ветер, снег и холод.

Он наотмашь хлестнул поводьями обиженно взвизгнувшего коня, тяжелой рысью поскакавшего вперед, обогнал плетущегося нога за ногу мула проводника, и скрылся за поворотом дороги, оставив на память о себе клубы медленно оседающей белой пыли. Брошенная на произвол судьбы заводная лошадь Франческо подняла голову, гулко фыркнула и привычно застучала копытами вслед своим товаркам.

Компаньоны озадаченно переглянулись. Шотландец нагнулся с седла, подхватывая волочащийся по земле длинный повод оставленной лошади.

– О чем это он? – удивился Гай. – Мы чем-то его обидели? Может, стоит догнать и поговорить?

– Не думаю. – Мак-Лауд немелодично засвистел. – Он прав, твое сословие и его никогда не смогут понять друг друга. Френсис и его родня живут по иным законам, чем мы, вот и все. Вдобавок Френсис умный мальчишка и пока не в силах смириться с тем, что заповедовано от века. Я тоже когда-то не хотел и здорово поплатился… Потом привык, хотя мою жизнь не назовешь удачно сложившейся. Допустим, вот я еду в Святую Землю, спрашивается – зачем? Говоря по правде, мне наплевать на сарацин, но не хочется упускать хорошую возможность заработать, а еще лучше – найти хорошего покровителя и самому стать владельцем хотя бы крохотного клочка земли. Сколько я еще смогу шляться из страны в страну и ввязываться во все войны подряд – десять лет, пятнадцать? Когда-нибудь придется искать тихое местечко, чтобы осесть и заняться чем-нибудь мирным. Разочарованы, мессир Гай? Можешь не отвечать, за лигу заметно, что да.

– Не слишком. – Сэр Гисборн приподнялся на стременах, втайне мечтая о вечернем привале. – Возможно, я соображаю медленно, зато, как меня убеждали, верно. Тебе нужны деньги, собственное владение и имя, которое можно будет передать по наследству. Что недостойного в этом желании? Я отправился в путь, потому что считал участие в походе своим долгом и полагал само мое намерение достаточным вознаграждением. За десяток последних дней я повидал и узнал многое, о чем раньше не задумывался, и кое-что понял: золото в самом деле значит больше, чем представляется на первый взгляд. Пожалуй, теперь меня влечет не только слава, но и…

– Кругленькие блестящие монетки, – с ухмылкой подхватил Дугал. – Гай, ты впадаешь в грех алчности.

– На себя посмотри, – беззлобно огрызнулся ноттингамец и тяжело вздохнул, признавшись: – Вы с Франческо мне совсем голову заморочили. Катары, вальденсы, вероотступники всех мастей, не поймешь, кто прав, кто виноват, а кто просто заблуждается по слабости душевной. Но самое главное – что мне делать?

– Обратись к братьям из Inquisitio, они тебе быстро растолкуют, что ты и есть самый закоснелый и злостный еретик на всем белом свете, – авторитетно посоветовал Мак-Лауд. Гай мученически возвел глаза и вопросил, обращаясь к проплывающим мимо коричнево-желтым скалам:

– Слушай, у тебя в жизни осталось хоть что-нибудь святое?

– Да, – с гордостью заявил Дугал. – Я его всегда ношу с собой. Сказать, где?

– Тьфу! – Сэр Гисборн намеревался как следует выругаться, но вместо этого невесело рассмеялся. – Я с самого начала подозревал, как здорово мне не повезло с попутчиком, но только теперь окончательно в этом убедился. Ладно, отныне начинаю воспитывать в себе смирение. Как думаешь, долго нам еще глотать пыль во имя спасения прекрасной девицы?

Ответа не понадобилось. Путники обогнули выступ скалы, и перед ними точно распахнулись ворота, скрывавшие за собой иную землю.

Колыхалась на слабом ветерке темно-зеленая листва деревьев, едва тронутых осенней желтизной, шелестела между камней вода реки Од и впадающего в ее притока, в укрытой от ветров долине раскинулся довольно большой и, судя по всему, процветающий городок, а в полулиге за ним, на вершине безлесной горы, похожей на косо срезанное птичье крыло, поднимался замок – серовато-золотистая громада обработанного камня, молчаливая и высокомерная.

Глава третья

Назойливые гости и радушные хозяева

8 октября 1189 года, ближе к вечеру.

Замок Ренн-ле-Шато, предгорья Пиренеев

В маноре Локсли, расположенном неподалеку от английского города Ноттингама, владении семейства Гисборнов, издавна хранился некий фолиант, вместо обычного кожаного переплета забранный в тяжелую деревянную обложку, окованную по углам медными пластинами, и почитавшийся мужской частью фамилии едва ли не наравне с Библией. Некогда прадед сэра Гая Гисборна отвалил за книгу кругленькую сумму, равную почти половине дохода с имения, однако никому из потомков не приходило в голову упрекнуть предка в неподобающей расточительности. Гай сам не раз перелистывал похрустывающие страницы, разглядывал на редкость хорошо сохранившиеся цветные рисунки и подумывал о необходимости как-нибудь отвезти драгоценный манускрипт в Ноттингамское аббатство и попросить монахов-скрипторов перенести текст на новенькие листы.

На форзаце книги красовалось вычурно выписанное золотом и киноварью название – «Трактат о военном искусстве». Его создателя, римского архитектора, жившего восемь веков назад, звали Вежесом или Вегиусом, и, как следовало из заглавия, фолиант повествовал об искусстве возведения, усовершенствования и обороны крепостей любого вида, а также о постройке метательных машин – баллист и катапульт, и хитроумном искусстве сооружения подземных ходов. Принадлежавший Гисборнам том вдобавок имел несколько десятков страниц, подшитых гораздо позже и раскрывающих тайны создания замков в нынешние времена. Гай здраво полагал, что его доходы никогда не дадут ему возможности выстроить по всем правилам хоть небольшое укрепление, но порой не отказывал себе в удовольствии представлять возвышающееся среди лесистых холмов Срединной Англии сооружение, основой для планирования которого послужат наставления «Трактата» и которое будет его законным владением.

В Локсли, конечно, имелась крепость, больше напоминавшая творения предков-норманнов: вал, высокий частокол в два ряда со слоем земли и камней посредине и деревянные стены с башенками. Отец сэра Гисборна недавно решил облицевать часть стен камнем, но, когда Гай года три назад перебирался из родительского дома в Лондон, работы еще велись и близкого конца им не предвиделось.

Замок над цветущей долиной, спрятавшейся меж безжизненных скал, соответствовал всем канонам и строгим требованиям мэтра Вежеса. Глядя на него, Гай невольно вспомнил соответствующую картинку из «Трактата», изображавшую строительство крепости с использованием особенностей природного рельефа. Мэтр Вежес утверждал: строитель обязан обращать себе на пользу все возможные преимущества окружающей местности – морские и речные полуострова, утесы и холмы, скалистые пики и горные седловины. Создатели бежево-золотистого великолепия, похоже, штудировали творение Вежеса до тех пор, пока не затвердили его наизусть, и старательно воплотили в жизнь каждую строчку древней книги.

– O, il grande castello, – со смесью восхищения и испуга пробормотал Франческо, терпеливо ожидавший попутчиков за поворотом и не отрывавший взгляда от величественной крепости на скале. – Неужто нам сюда?

– Хорошо они устроились, – с неохотой признал Мак-Лауд. – Намучаешься, пока возьмешь эдакую громадину. Скорее всего, глянешь, сразу поймешь, что с его владельцами не стоит связываться, и потопаешь дальше, искать добычи полегче. Интересно, как называется это чудовище?

– И кому принадлежит, – добавил Гай. Неизвестная крепость подавляла и устрашала, но одновременно строителям удалось придать ей ощущение легкости, сделать почти парящей над окрестными рыжеватыми скалами. К замку вела еле различимая темная извилистая ниточка дороги, обрывавшаяся у подъемного моста и массивных, приземистых башен входного укрепления. Над черным провалом въезда трепетал яркий лепесток знамени – то ли белого, то ли светло-желтого.

Проводник остановил мула, тут же повесившего голову и задремавшего, в первый раз за все путешествие оглянулся, смерив притихшую компанию равнодушным взглядом утонувших в глубоких морщинах выцветших глаз, и проскрипел, указывая корявым пальцем вначале на городок, затем на крепость:

– Куиза. Ренн-ле-Шато. Вам – наверх.

– А… – заикнулся сэр Гисборн, но внезапно оживший мул бойко засеменил вниз по незаметной узкой тропинке, пробитой между густых зарослей терновника, и вскоре пропал из виду.

– Пусть его, сами доберемся. – Дугал тронул коня с места и вполголоса пробормотал: – Совпадения, совпадения… Почему их случается гораздо больше, чем требуется человеку?

Городок Куиза не выделялся ничем особенным среди сотен и тысяч таких же городков, рассыпанных по землям Французского или Английского королевств. Старый каменный мост через Сальсу, приток реки Од, застава с мающимися бездельем стражниками, не рискнувшими требовать с господ рыцарей чрезмерную мзду за право въезда на земли города. Маленькие одноэтажные домики из побеленного известняка, с внутренними дворами и охристо-коричневой черепицей на крышах, средоточие деятельной жизни – рыночная площадь, на краю которой примостилась аккуратная приходская часовня. Общинный источник, согласно местной традиции забранный в камень и украшенный позеленелой бронзовой статуей некоего святого. Трактир «Наполненная кружка» с раскачивающейся на цепях цветастой вывеской, весьма схоже изображающей упомянутый сосуд. Горожане, спешащие по своим делам и замедляющие шаг, чтобы бросить любопытствующий взгляд на диковинных заезжих гостей.

Несмотря на предупреждение Франческо о том, что последователи любой ереси в обычной жизни, как правило, ничуть не отличаются от обычных людей, Гай поначалу упорно пытался распознать тайных вероотступников, но быстро признал свои старания тщетными. Если среди прохожих в самом деле имелись еретики, они ничем себя не выдавали, и сэру Гисборну показалось нелепым подозревать каждого встречного. Вдобавок он не сумел толком разобраться в ворохе сведений, щедро вываленных на него разговорившимися попутчиками, и твердо решил в будущем постараться избегать любых споров, хоть немного затрагивающих вопросы религии. Дело рыцаря – верное служение короне, а богословие с превеликим удовольствием предоставим ученым клирикам, студентам и проповедникам.

Троица неспешно пересекла город по главной улице, в Англии непременно бы получившей название «Мэйн», и выбралась на хорошо мощеную дорогу, по спирали взбиравшуюся по склону крутого холма. Лошади недовольно пыхтели, поскальзываясь и царапая подковами гладкие булыжники, пригнанные вплотную друг к другу. Замок приближался, нарастал, в точности как медленно поднимающаяся над горизонтом серо-стальная грозовая туча. Вечернее солнце висело над горизонтом, неспешно сползая все ниже и ниже к изломанной линии гор. – Все запомнили, что нужно делать? – в бессчетный раз осведомился Мак-Лауд. – Держимся как можно увереннее, ибо спасение теперь только в нахальстве. Скорее всего, нас с Гаем сразу же потащат под грозные взоры хозяев… Френсис, не взыщи, на тебя падает тяжкая доля высматривать, вынюхивать и шнырять по углам. Поговори со слугами, со стражей, отыщи какого-нибудь любителя потрепать языком… Не мне тебя учить, сам сообразишь.

– Что именно я должен разузнать? – деловито уточнил Франческо, словно ему не впервой доводилось натягивать шкуру соглядатая: ремесло путешествующего торговца накрепко связано с умением замечать полезные мелочи, а затем продавать эти знания заинтересованным людям.

– Дай подумать. – Дугал рассеянно побарабанил пальцами по луке седла. – Как только решат, в какую дыру нас сунуть, отыщи подходящее место для сундуков, чтобы не попадались лишний раз на глаза. Потом ступай прогуляться, только не привлекая внимания. Вряд ли твое везение поможет сразу отыскать потайной ход из замка, но будет очень неплохо, если ты выяснишь, где там что находится. Нам здорово пригодятся любые сплетни и слухи об обитателях крепости, чем они живут и дышат. Мы ведь даже не знаем, к кому явимся в гости!

– К потомкам короля Дагоберта, – внушительно проговорил Гай, припомнив вечер на постоялом дворе в Муассаке. Дугал и Франческо дружно и недоверчиво хмыкнули.

– С тех времен минуло пятьсот лет, – напомнил итальянец. – Кроме того, история короля Дагоберта и чудесного спасения его сына больше напоминает местную легенду, нежели истинное изложение событий. Вам известна хоть одна династия, которая не прерывалась бы на протяжении почти пяти сотен веков?

– Шести или семи, – поправил сэр Гисборн. – Нам ведь сказали, что Дагоберт был одним из последних королей этого рода, значит, истоки его родословной кроются намного глубже. Не думаю, что отыщется хоть один человек, могущий с полным правом именовать себя прямым потомком древних королей Франции. Побочные линии – да, не спорю, но прямое наследование?.. Дугал, я знаю, что ты намереваешься сказать. Я не сомневаюсь, ты в состоянии перечислить всех своих предков до пятидесятого колена вкупе с близкими и дальними родственниками, но лучше ты сделаешь это в другой раз.

– В другой, так в другой, – неожиданно покладисто согласился Дугал. – Просто мы приехали.

Компания остановилась, в некоторой растерянности сообразив, что за разговорами не заметила окончания пути. Шагах в пяти от них тесаные булыжники дороги сменялись ровными досками подъемного моста, висевшего над глубоким сухим рвом. Привратные башни отсюда выглядели двумя желтовато-серыми глыбами в низко надвинутых зубчатых коронах, подозрительно изучавших новоприбывших черными трещинами бойниц. Ветру наконец удалось полностью развернуть тяжелое полотнище флага, окрашенного в блекло-соломенный цвет. На знамени, как и положено, красовался герб владельцев замка, простой по форме и непривычный по исполнению – два сплетенных воедино равносторонних треугольника, черный и белый, образовывавших шестиконечную звезду. Тот же символ, выбитый в граните, украшал замковый камень арки барбикена, и он же, оттиснутый на красном сургуче, заверял краткое послание, столь необычно переданное компаньонам в Тулузе.

– По крайней мере, одно теперь известно точно – нас приглашали именно сюда, – с натянутой бодростью в голосе заметил сэр Гисборн, коротким движением головы указывая на герб. Попутчики согласно кивнули, не проявляя особого стремления первыми пересечь мост и довериться гостеприимству хозяев замка, носившего имя Ренн-ле-Шато. Неловкое топтание на месте нарушил Мак-Лауд, пнув каблуками приплясывавшего серого жеребца и устремившись вперед. Конь и послушно следовавшая за ним заводная лошадь прогрохотали по толстым, еле заметно пружинящим доскам, поравнялись с охранявшими ворота стражниками, ничуть не удивленными прибытием незваных гостей, и канули в сумрак предвратного укрепления. Обратной дороги и возможности повернуть назад отныне не существовало.

* * *

Непрошеные визитеры, конечно, не рассчитывали на торжественную встречу с герольдами и парадом гарнизона крепости, однако сразу уяснили, что их здесь ждали. Причем ждали довольно давно, начав терять терпение и до неприличия сократив традиционную церемонию приветствия. Догадка Мак-Лауда оказалась безошибочной: стоило иноземным рыцарям очутиться в обширном внутреннем дворе замка, как их сразу захватил круговорот возникших непонятно откуда слуг, быстро и умело принявших поводья лошадей. Царивший во дворе обыденный шум на несколько мгновений затих, Гай ощутил на себе десятки настороженных, оценивающих взглядов, а затем, точно повинуясь неслышимому приказу, население замка вернулось к обыденным хлопотам. Сэр Гисборн на глазок прикинул число обитающих в крепости людей, придя к неутешительному выводу: только на охрану стен требуется не меньше полутора сотен гвардейцев. Добавим к ним примерно такое же количество работников и слуг, и поймем – хозяев Ренн-ле-Шато смело можно назвать самыми богатыми и процветающими лордами в округе.

– Даже не думай бежать отсюда, – почти беззвучно проговорил Дугал, заставив Гая заподозрить компаньона в умении подслушивать невысказанные мысли. Вертевший головой по сторонам Франческо покосился на них и безрадостно скривился.

Они спешились у ворот конюшни, украшенных позолоченной подковой таких размеров, что она вполне могла подойти какому-нибудь сказочному великанскому коню. Из-за приоткрытой двери долетал приглушенный топот копыт по толстому слою соломы и фырканье многих лошадей. На конюшню падала глубокая тень от вознесшегося на сотню с лишним футов округлого донжона, заставляя компаньонов испытывать тревожащее чувство беззащитности и сознания, насколько порой бывает мал человек по сравнению со своими творениями. Казалось, стены крепости сложены не из обычных камней, но из прошедших мимо лет.

– Да простится мне подобная откровенность… с каждым мгновением я все больше хочу очутиться подальше отсюда. – Франческо поежился и виновато дернул плечом.

– Не ты один, – ободряюще сказал Гай. – Будем надеяться, нам не придется долго злоупотреблять расположением здешних хозяев. Через два-три дня мы наверняка отправимся дальше. Разумеется, вместе с мистрисс Изабель.

Франческо уныло кивнул, но сэр Гисборн отчетливо понял: из него никогда не получится хорошего лжеца – он не убедил ни попутчика, ни себя самого.

– Мессиры, – перед встрепенувшейся компанией предстал человек с настолько затверженно-любезным выражением равнодушного лица, что в нем безошибочно узнавался если не управитель замка, то его ближайший помощник. – Мессиры, граф Редэ передает вам свое наилучшие пожелания, просит располагать всем достоянием замка и хотел бы узнать – не могли бы благородные господа нанести ему краткий визит, дабы засвидетельствовать свое взаимное почтение?

На протяжении краткой, составленной по всем правилам куртуазии речи управитель подчеркнуто не замечал почтительно отступившего назад Франческо, словно молодого итальянца здесь вообще не существовало, преимущественно обращаясь к пустому пространству между настороженным Гаем и хмурым Мак-Лаудом. Франческо не раз повторял, что его соотечественники, независимо от достатка и происхождения, не пользуются уважением сильных и слабых мира сего за пределами своей страны, однако только теперь Гай смутно понял, каково жить с постоянным сознанием той мысли, что тебя относят к иному, низшему, разряду людей. Впрочем, Франческо не выглядел чрезмерно огорченным – видимо, свыкся или научился не выдавать своих переживаний.

– Прошу вас. – Голос распорядителя походил на тающую льдинку, завернутую в лоскут бархата. Пересекая двор, сэр Гисборн бросил взгляд назад: оставшийся в одиночестве мессир Бернардоне-младший переминался с ноги на ногу и тоскливо глядел им вслед.

– Ничего с ним не случится, – на миг задержавшись и украдкой наградив компаньона болезненным тычком под ребра, прошипел Дугал. – Спорю на фартинг: когда мы вернемся, Френсис разузнает все обо всех, включая кличку любимой собаки хозяина и давно ли он изменял своей жене.

Вход в главную башню Ренн-ле-Шато располагался на верхнем дворе, куда поднимались по крутой лестнице, и походил на маленькое дополнительное укрепление внутри замка. Проходя через массивную арку и быстро поглядев вверх, Гай успел заметить ряд темнеющих отверстий – наверняка предназначенных для смолы и кипятка, щедро выливаемых на головы возможным врагам. Тяжелые двери, окованные для крепости полосами железа и меди, гулко и протяжно хлопали, закрываясь за идущими гостями и заставляя трепетать язычки пламени в масляных лампах, расставленных по коридорам на высоких треножниках. Они несколько раз сворачивали, потом долго взбирались по каменным ступенькам с глубокими вмятинами посредине, свидетельствующими о частой беготне людей вверх и вниз по проложенной внутри донжона лестнице. На маленьких площадках между пролетами торчало по стражнику, провожавшему посетителей взглядом вышколенного сторожевого пса, не получившего приказа нападать, но в любой миг готового прыгнуть и намертво вцепиться. Поневоле затосковавший Гай безучастно подумал, что творится на душе у его компаньона. Конечно, Мак-Лауд не умеет бояться, но такой прием никого не оставит равнодушным.

Провожатый замер возле низкой и глубокой ниши, скрывавшей внутри небольшую дверь, нагнулся, чтобы приглушенно стукнуть костяшками пальцев по темно-красным, поблескивающим от воска доскам, и отступил в сторону, пропуская гостей. Сэр Гисборн мысленно посочувствовал спутнику – сам он слегка не дотягивал до того, что считается «средним ростом», а вот долговязому шотландцу придется согнуться в три погибели, чтобы войти, да еще постараться не зацепиться рукоятью меча за косяк.

Позади раздалось недовольное ворчание. Гай не стал оглядываться, дабы не усугублять без того пострадавшее самолюбие Дугала. Им предстоит серьезный разговор, ради которого они проделали долгий путь, изрядно отклонившись от первоначальной цели путешествия, и не стоит отвлекаться на всякие мелочи. Короткий взгляд по сторонам заставил его подавить завистливый вздох – обитателям замка точно не приходилось держать на счету каждую монетку.

Гобелены на стенах, новенькие, еще не успевшие почернеть от осаждающейся на них многолетней копоти свечей и факелов. Камин, где дотлевает одинокое полено, исходящая тонкими ленточками голубоватого ароматного дыма бронзовая жаровня на львиных лапах – вполне достаточно, чтобы обогреть небольшую комнату. Стол, накрытый багрово-золотистой скатертью, опускающейся до самого пола, не привычно-каменного, а забранного маленькими дощечками. Под ногами никакой соломы или сухой листвы, сохраняющей тепло, но еще один ковер – толстый, ворсистый, непривычно ярких красных и оранжевых оттенков. Узкие окна в форме наконечника стрелы, мелкие разноцветные стекла в свинцовых переплетах; высокие, в рост человека, ниши в стенах, занятые статуями черного то ли дерева, то ли камня.

И, наконец, человек. Мужчина, явно миновавший рубеж пятидесятилетия, уже почти седой, однако наверняка еще способный провести весь день в седле и держащий всех домашних в беспрекословном подчинении. Он удобно расположился за столом в кресле с высокой резной спинкой, изучая гостей взглядом, в котором снисходительная вежливость в равных долях смешивалась с врожденной надменностью и тщательно скрываемым любопытством.

«Он похож на короля Генриха, – безотчетно подумал Гай, хотя ему не слишком часто доводилось видеть вблизи ныне покойного правителя Британии. – Не внешностью, иным, тем, кроющимся внутри, даже тем, как он сидит и смотрит на нас. Господи, неужели мы всерьез намереваемся его провести? Да он же видит людей насквозь! А если заподозрит, что его обманывают, расправится с нами – быстро и без колебаний. Похоже, в Муассаке и в Алье нам говорили истинную правду: здешние хозяева ставят себя превыше всех в этом мире».

Сэру Гисборну очень хотелось бросить взгляд назад, узнать, как там компаньон, однако он не решился. Молчаливый человек за столом заставлял его чувствовать себя нашкодившим мальчишкой, схваченным наставником за руку и строго призванным к ответу. Гай чуть слышно откашлялся, лихорадочно соображая, должны ли они дожидаться слов владельца замка или им надлежит заговорить первыми – накрепко затверженные с детства правила поведения вдруг канули в бездонную черную прорубь.

– Итак, чем обязан? – Голос владельца Ренна оказался иным, нежели ожидал Гай. Вместо приглушенного львиного рыка – бархатистое журчание дорогого вина, льющегося в чеканный серебряный бокал. Человеку с таким голосом можно доверить самую сокровенную тайну… или прикусить язык и трижды обдумывать сказанное, даже ответ на безобиднейший вопрос, хороша ли сегодня погода. – Мы рады всем гостям, но предпочитаем заранее знать, кто к нам пожалует. Вы, мессиры, похоже, прибыли издалека… Я хотел бы узнать, с какой целью и можем ли мы вам чем-то помочь?

– Мы… – Сэр Гисборн замялся, ощутив ужасающую растерянность. Вдруг они стали жертвами чудовищно нелепой ошибки, неверно истолковав загадочное послание и явившись со своими требованиями к людям, совершенно не имеющим отношения к непонятным событиям в Тулузе? Да, герб замка и герб на письме одинаковы, но Гай на собственном опыте убедился, насколько человеческая жизнь полна совпадениями. Он сглотнул и попытался начать заново: – Мы…

– …Приносим свои глубочайшие извинения за столь неожиданный визит, однако нас пригласили. – Гай не сразу сообразил, что ровный, почти лишившийся оттенков и оттого ставший более внушительным голос принадлежит не кому иному, как его компаньону. – Мы приехали за женщиной, которую насильно удерживает здесь либо кто-то из ваших родственников, либо человек, имеющий право использовать печать с гербом ваших владений.

– О какой женщине идет речь? – Хозяин замка насторожился, но не особенно, точно заранее предвидел все происходящее и не находил достойных поводов для волнения. – И не будете ли вы столь любезны пояснить, на основании чего вы полагаете себя приглашенными в Ренн? – Женщину зовут Изабель Уэстмор, – тем же бесстрастным тоном продолжал Мак-Лауд, а Гай сконфуженно принялся копаться в болтавшемся на поясе кошеле в поисках листка пергамента, украшенного красной печатью с изображением двух треугольников. – Она подданная Британской короны, свободная горожанка из Бристоля, и, как мы подозреваем, седмицу назад во время праздников в Тулузе была увезена против ее воли. От вероятных похитителей мы получили вот это, – Гай наконец извлек сложенный в несколько раз листок и, сделав шаг, положил его на середину стола. – По настоятельной просьбе весьма обеспокоенных друзей этой дамы (сэр Гисборн едва не брякнул «Каких друзей?», но вовремя догадался: ссылка на несуществующих покровителей прозвучит внушительнее и многозначительнее, а также даст понять, что затянувшееся отсутствие посланников может вызвать подозрение и розыски) мы решили наведаться сюда и лично выяснить, правдиво ли столь нелепое обвинение.

Господин Ренна бросил короткий взгляд на пергамент – похоже, из чистой вежливости, так как отлично знал его содержание – и невозмутимо кивнул:

– Кажется, я понял, что вы имеете в виду… Присаживайтесь, господа. Кстати, позвольте узнать, с кем имею честь? Я – Бертран де Транкавель, граф Редэ.

– Гай Гисборн, из Ноттингама, – запнувшись, пробормотал Гай, осторожно опускаясь на скамью, накрытую серебристо-рыжим покрывалом из беличьих шкурок.

– Дугал ап Кодкелден Мак-Лауд, из Глен-Финнана. – На сей раз шотландец изменил своей обычной манере представляться в соответствии с дошедшей с древних, еще языческих времен традицией, употребляя обходное выражение «меня называют так-то», и вдобавок использовал полное имя, которого сэру Гисборну ранее слышать не доводилось. С подобным обычаем, когда вместе с личным именем перечислялись имена родственников по мужской линии, он уже сталкивался – так именовали себя уроженцы Эрина и Уэльса, такое обыкновение сохранялось и в Шотландии.

– Вы англичане? – уточнил мессир Бертран. Гаю послышался обреченный вздох компаньона, неизменно впадавшего в ярость, когда приходилось долго и нудно растолковывать разницу в их происхождении, а в итоге звучало недоуменное: «Но ведь Англия – это одна страна, почему же вы не считаетесь соотечественниками?» Услышав подобное высказывание, Дугал стервенел и начинал вкрадчиво интересоваться, составил ли любопытный болтун завещание или еще не успел.

– Да, – мрачно сказал сэр Гисборн. Хвала всем святым, Мак-Лауд решил оказать компаньону снисхождение и промолчал.

Дверь позади них протяжно грохнула, в тихую комнату, принеся с собой горьковатый запах полыни, нетерпеливо ворвалось нечто яркое, неудержимо-стремительное, похожее на несущийся над горными склонами ветер, замедлило свой бег у стола и со слабым намеком на почтительность осведомилось:

– Мне передали, ты хотел меня видеть?.. О, у нас сегодня гости? Добро пожаловать в Ренн-ле-Шато, чувствуйте себя, как дома!..

* * *

Первый же взгляд на новоприбывшего позволял почти безошибочно представить внешность графа Редэ годков так двадцать тому назад. Гай без колебаний решил, что перед ними наследник Ренна собственной персоной, и поразился тому, что природа, создавая столь замечательные образцы человеческой внешности, никогда не забывает уравновесить их с прочим смертными, наделив хотя бы одним недостатком. В случае де Транкавеля-младшего почти совершенная красота породистого лица и хорошо сложенной фигуры вместо ожидаемого восхищения производили действие прямо противоположное, наводя на мысль о статуе, оживленной неким мрачным колдовством. Мысль мелькнула и бесследно сгинула, уничтоженная искреннее приветливой улыбкой, блеском глубоко посаженных агатовых глаз и низким, но чистым голосом:

– Судя по всему, мой призыв не канул впустую. – Молодой человек ловко подхватил со стола запечатанный пергамент, одним плавным движением зашвырнул его в камин и в нарушение всех правил уселся на краю столешницы. – Вообще-то мы ждали вас несколько позже, но лучше опередить, чем опоздать, не так ли? Отец, это же друзья нашей уважаемой гостьи, мадам Изабеллы. Она много о вас рассказывала, поэтому можете считать, что мы уже знакомы… Ах да, меня зовут Рамон де Транкавель. – Он вежливо наклонил голову, тряхнув блестяще-вороными прядями, необычно длинными для мужчины и гладко стянутыми на затылке в хвост.

Сэр Гисборн не без оснований считал себя тугодумом, но вот память на лица, пусть увиденные случайно и мимолетно, его подводила редко. Он поспешно вообразил открывающуюся дверь, стоящий в полумраке и подающийся назад силуэт, краткое мгновение, когда незнакомец из дома в Тулузе закрывал створки за вошедшей мистрисс Изабель и на него упали солнечные лучи… Или мессир Рамон самолично наведывался на праздники в столицу провинции, или у него имеется брат-близнец. Только как ему, Гаю Гисборну, быть с открытием, непреложно свидетельствующим, что обширнейший круг знакомых мистрисс Уэстмор включал и семейство из Ренн-ле-Шато?

– Где она? – Сэр Гисборн, позабыв о наставлениях компаньона, задал вопрос напрямую.

– Кто, мадам Изабелла? – переспросила воплощенная любезность по имени Рамон де Транкавель. – Здесь, в замке. Вы хотите ее повидать?

– Да. – Крайне озадаченного Гая сбивала с толку открытость человека, которого он заранее считал противником, полнейшее невмешательство де Транкавеля-старшего, раздражали собственное неумение задавать верные вопросы и молчание, внезапно поразившее Мак-Лауда. – С ней все благополучно?

– Разумеется. – Похоже, Рамон слегка оскорбился подобным предположением или очень удачно изобразил быстро подавленную обиду. – Вы, мессиры, кажется, приняли случившееся за коварное похищение беззащитной женщины? Позвольте мне попробовать вас разубедить. В силу некоторых обстоятельств мадам Вестьеморри сама выразила желание отправиться в Ренн, оставив вам письмо с указаниями, как и где ее найти. Текст послания целиком и полностью на ее совести. – Он с обескураживающей улыбкой развел руками: – Я предупреждал, не нужно представлять все в столь зловещем свете, но вы же знаете эту даму… Она заявила, будто в противном случае письмо не примут всерьез.

«Если он говорит правду, я не знаю, что сделаю с этой вертихвосткой!» – мысленно пообещал себе сэр Гисборн, а вслух проговорил:

– Значит, вы не станете препятствовать нашему отъезду вместе с мистрисс Уэстмор?

– Препятствовать? – Отец и сын вопросительно переглянулись. Старый граф озадаченно нахмурился, а его наследник состроил виноватую физиономию и сник, точно уличенный в некоем неблаговидном поступке. – С какой стати? Мессир Рамон, извольте объясниться. Неужели рассказ этих господ соответствует истине?

– Не совсем. – Рамон мягко спрыгнул со стола и отошел к камину. – Да, мне пришлось увезти мадам Изабеллу из города, но я сделал это только ради сохранения ее жизни. Теперь, когда вы прибыли, я с величайшим удовольствием доверю ее вашему попечению. Вы собираетесь уехать сегодня или окажете нам любезность и переночуете в Ренне?

– Э-э… – замялся с ответом Гай. Де Транкавель-младший поспешно воспользовался его нерасторопностью:

– Да, нам известно, что вы направляетесь в Марсель и далее, к Святой Земле. Благородная цель и достойное стремление. Однако, да будет мне позволено заметить, один-два дня отдыха вам ничуть не помешают, зато даруют нам возможность загладить невольно причиненные вам хлопоты. – И, не меняя интонации радушного хозяина, донельзя обрадованного явлением долгожданных гостей, он продолжил: – Вдобавок понадобится некоторое время, дабы разрешить кое-какие спорные вопросы и прийти к взаимовыгодному соглашению.

Сэр Гисборн от души понадеялся, что сберег внешнее спокойствие и ничем не выдал своей тревоги, услышав этот многозначительный намек. Его компаньон, напротив, оживился и слегка подался вперед, словно дождавшись неслышного сигнала, означающего завершение пустячной болтовни и начало серьезной беседы.

– Какие такие вопросы? – осведомился он, нарочито растягивая слова и говоря со столь ужасающим акцентом, что Гая передернуло, а Рамон удивленно склонил голову набок, явно затрудняясь пониманием сказанного. Мессира Бертрана выходка гостя оставила совершенно равнодушным, он невозмутимо уточнил:

– Для начала – о документах, которые вас просили доставить.

«Только не запутаться! – прикрикнул на себя сэр Гисборн. – Выходит, им обоим известно об архиве – может, от мистрисс Уэстмор, может, от кого другого. Лгать у тебя все равно не получится, так старайся хотя бы убедительно поддакивать».

– Прежде любых обсуждений мы хотели бы побеседовать с мистрисс Изабель, – теперь произношение Мак-Лауда звучало почти безупречно, и Гай в бессчетный раз спросил, доведется ли ему узнать, какое обличье является для его спутника истинным.

– Вы настолько дорожите ее мнением? – недоуменно поинтересовался Рамон. Ему не стоялось на месте, он непрерывно передвигался по комнате, от камина к окнам, вокруг стола, оттуда – к дверям, и обратно, напомнив сэру Гисборну леопарда из королевского зверинца в Лондоне, денно и нощно мерившего шагами углы своей просторной клетки. – Нет, я не спорю, она намного сообразительнее представительниц своего пола, но позволять женщине вмешиваться в неподобающие ей дела… Или вы желаете убедиться, что ей оказан надлежащий прием? – И то, и другое. – Дугал на редкость удачно передразнил снисходительную интонацию наследника рода де Транкавель.

– Сомневаюсь, что мадам Изабелла захочет вас видеть, узнав, что вы не выполнили ее просьбы. – Рамон с видом искреннего сочувствия покачал головой.

– Тогда нам придется воспользоваться вашим любезным приглашением и задержаться до тех пор, пока она не изменит своего решения, – безмятежно сказал Мак-Лауд. – Времени у нас в обрез, и денька через два мы поневоле вынуждены будем вас покинуть. Надеюсь, общество мистрисс Изабель не покажется вам навязчивым. Она умеет быть миленькой, если захочет, но вся беда в том, что она ничего не знает.

– Не знает о чем? – Пришла очередь Рамона насторожиться.

– О том, куда девались интересующие вас злополучные бумаги, – охотно разъяснил Гай. Поскольку он говорил правду, то прозвучала она вполне весомо, заставив мессира Бертрана, с затаенным удовольствием созерцавшего разыгрывавшуюся перед ним битву, и его отпрыска обменяться подозрительными взглядами.

– Допустим… – протянул Рамон, однако уже не столь уверенно, и сэр Гисборн с удивлением отметил, что де Транкавель-младший изрядно встревожен и даже не пытается это скрыть. – Однако, если она пребывает в неведении, кто же знает?

– Мы, разумеется. – Сэр Гисборн решил закрепить достигнутый успех. – А чтобы вы не испытывали сомнения в наших словах… – Он снова полез в кошель, краем глаза заметив ободряющий кивок Дугала и мысленно похвалив себя за вовремя принятое решение сделать маленький шажок навстречу собеседникам.

Они обдумали все заранее, во время ночевки в Алье, когда Мак-Лауд предложил снова вскрыть один из сундуков, выбрать письмо, содержащее побольше ценных сведений, и вручить его противной стороне, подтвердив тем, что архив имеется на самом деле. Рыться в бумагах выпало безотказному Франческо, прокорпевшему над ворохом свитков до глубокой ночи. Смотревшему на его работу Гаю пришлось согласиться с тем, что ремесло торговца ничуть не легче прочих, а мессир Бернардоне начал пространно жаловаться на судьбу, настойчиво возвращавшую его к тому, от чего он пытался бежать – к банковским книгам, денежным расчетам и мудреным понятиям вроде debeto, rimborso, deposito, казавшимся господам рыцарям чем-то наподобие каббалистических заклинаний. Наконец, Франческо отложил в сторону четыре листа, пробормотал, будто эти послания кажутся ему наиболее подходящими, зевнул и улегся спать прямо за столом, положив голову на крышку черного сундучка.

Желтоватый пергамент, исчерченный рядами черных строчек, перешел из рук в руки. Владельца замка, похоже, настиг старческий порок дальнозоркости, и он удерживал лист как можно дальше, прищуренными глазами разглядывая слова и цифры. Сына бумага почти не заинтересовала – мельком покосившись на нее, он перенес свое внимание на черную статую в нише. Сэр Гисборн подумал, что Рамон де Транкавель обладает весьма неуравновешенным характером, делающим его опасным противником в любого рода поединках, как словесных, так и с применением оружия. От таких никогда не знаешь, чего ожидать. К подобным людям относился и Мак-Лауд, однако странности компаньона стали для Гая вполне привычными.

– Весьма любопытно, – вынес свое решение мессир Бертран, положив пергамент перед собой. – Однако я вижу только disjecta membra[35] некоего целого. Где остальное?

– Это все, что мы можем предложить, – вежливо, но непреклонно отрезал Дугал, и уточнил: – Как знать, вдруг после разговора с мистрисс Изабель к этому клочку телячьей шкуры добавятся его собратья? – Спуститесь вниз, пересечете верхний двор, увидите дверь, выкрашенную в синий цвет, с молотком в виде львиной головы, – Рамон щелкнул статую по носу и круто развернулся на каблуках. – Столь дорогая вам особа проживает именно там. Полагаю, завтра мы продолжим нашу занимательную беседу? – он сопроводил свой вопрос ослепительной улыбкой, за блеском которой Гаю померещилось нечто иное, зыбкое, как отражение луны в заросшем ряской бездонном омуте. – Кстати, нынешним вечером моя жена устраивает небольшой quodlibet[36], и мы будем рады видеть вас. Вас всех, – он выделил это слово голосом. – Вместе с мадам Изабеллой… и вашим спутником. Мне сказали, он trobaro, певец?

– В какой-то мере да, – осторожно ответил Гай.

– Тогда не позабудьте захватить его с собой, – не попросил, а скорее распорядился наследник семейства, небрежно пояснив: – Здешняя жизнь больше смахивает на размеренное бытие военного гарнизона, и наши дамы скучают без развлечений. Мы собираемся после заката солнца, в этой башне, в нижнем этаже – там побольше места и тепло.

– Благодарим и придем, – кивнул сэр Гисборн, присвоив себе право говорить от лица своих компаньонов, и поднялся со скамьи, здраво рассудив, что встреча – удавшаяся или нет – подошла к концу. Надо полагать, на вечеринке их представят остальным членам фамилии де Транкавель, можно будет раззнакомиться с хозяевами Ренна поближе, и украдкой выслушать новости Франческо – наверняка за время их отсутствия он сумел набрать изрядное количество местных сплетен.

Мак-Лауд, словно не замечая, что его напарник начинает выбираться из-за стола, продолжал сидеть, изучая переплетения темно-красных и золотистых нитей скатерти. Гай поневоле встревожился: такая вот задумчивость обычно не предвещала ничего хорошего. Спустя миг его подозрения оправдались – Дугал поднял голову и как ни в чем не бывало отчетливо произнес:

– Да, чуть не забыл. Нас просили узнать, все ли благополучно с lapis exillis[37].

– Кто просил? – Вот теперь в голосе де Транкавеля-старшего прорезалась тревога, зато младший с совершенно равнодушным видом пожал плечами, проворчав:

– Что ему сделается…

– Тот, кто заинтересован в вашем успехе, – многозначительно ответил Мак-Лауд, и Гаю захотелось крикнуть: «Замолчи! Не дразни их!» Он не понимал, о чем идет речь, догадываясь, что компаньон отвечает наобум, только благодаря удивительному стечению обстоятельств удерживаясь на тонкой грани между правдой и обманом.

– Да? – недоверчиво переспросил мессир Бертран, явно намереваясь что-то уточнить, но сын перебил его:

– Думаю, не случится большого вреда, если они взглянут, как продвигается работа. Сегодня уже не успеете – там все заперто на ночь. Приходите завтра после полудня. Старик, разумеется, поднимет крик, но вы не обращайте внимания, сошлитесь на меня. – Он вдруг резко наклонился вперед, опираясь обеими руками о столешницу, мгновение пристально разглядывал опешивших компаньонов (Гаю снова привиделось гибельное, влекущее мерцание, некая скрытая, неустанно расширяющаяся червоточина) и еле слышно осведомился: – Там… там готовятся?

– Вовсю, – тоже шепотом откликнулся Дугал.

– Почему вы сразу не сказали? – требовательно повысил голос Рамон.

– Разве можно кому-то доверять в этом царстве продажных святых, где правит лживый пророк? К тому же это не наше дело, нам нужно забрать женщину и убедиться в твердости ваших намерений.

«Пропали, – тоскливо подумал Гисборн. – Что он несет? Какой лживый пророк, какие намерения?»

– Мы не повернем, – раздельно, почти по буквам, произнес де Транкавель-младший. Прежде чем гости успели опомниться, он выскочил из комнаты, даже не потрудившись закрыть дверь. Помрачневший хозяин замка смерил притихших визитеров крайне неодобрительным взором, сдержанно извинился, сославшись на врожденную неуравновешенность своего первенца, и пожелал гостям хорошо провести время вечером. Два латинских слова, походя брошенных Мак-Лаудом, изменили отношение к заезжим иноземцам: если поначалу их восприняли как досадную неприятность, от которой следует побыстрее избавиться, то теперь Гаю показалось, будто их принимают за союзников. Подозрительных и держащихся в стороне, но все же союзников. Сэр Гисборн не мог сказать, хорошо это или плохо, знал только одно – он не хотел бы считаться единомышленником семейства де Транкавель в любом, пусть самом невинном предприятии. Они вызывали в нем безотчетный страх, и он не понимал, в чем кроется причина столь внезапной боязни. Так, наверное, люди пугаются змей, даже видя, что животное не в силах причинить им вреда. Само зрелище чешуйчатого, ярко окрашенного тела, гибко скользящего меж камней или травянистых стеблей, наводит на мысли о близкой опасности.

Он размышлял о змеях и владельцах Ренн-ле-Шато, спускаясь вниз по лестнице внутри донжона и одновременно пытаясь сообразить, принес ли нынешний краткий разговор что-то полезное, кроме поверхностного знакомства. На верхнем дворе их встретил наступающий вечер, оранжевый свет заходящего солнца и длинные густо-сиреневые тени, отбрасываемые зубчатыми бастионами крепости и внутренними постройками. Оглядевшись в поисках двери, ведущей в нынешнее жилище мистрисс Изабель Уэстмор, Гай разглядел ее на противоположном конце площадки, возле лестницы, ведущей на стену, и остановился, поджидая компаньона. Необходимость постоянно сохранять в памяти россыпь противоречивых мелочей, похоже, изрядно вымотала Мак-Лауда – он грузно привалился к стене, уставившись себе под ноги и не замечая ничего вокруг.

– Я ничего не испортил? – виновато спросил Гай. – Извини, что я поначалу не сумел заговорить. Этот мессир Бертран… Сказать по правде, я его испугался.

– Прощаю, – устало отозвался Дугал. – Такой тип кого угодно заставит поджать хвост. Единственная твоя ошибка – ты едва им не поверил. И я, кстати, тоже. Ладно, в следующий раз будем умнее. – Он невесело засвистел и бросил: – Не бери в голову. Они, конечно, хитрюги еще те, но неужели мы их не перемудрим?

– Еще как перемудрим, – бодро согласился сэр Гисборн и нетерпеливо спросил: – Послушай, с какой стати ты вдруг решил ввернуть словечки про катящиеся камни?

– Сам не знаю. – Мак-Лауд несколько раз с силой провел по лицу ладонями. – Точно изнутри толкнуло, а когда такое происходит, нельзя колебаться. И ведь неплохо получилось!

– Неплохо, неплохо, – проворчал Гай. – Только я все равно не понял, куда мы завтра должны пойти и к какому старику обратиться, чтобы посмотреть на этот самый lapis exillis. Интересно, что он хотя бы представляет из себя?

– Вот завтра и узнаем, – беспечно отмахнулся шотландец. – Думаю, какая-то местная реликвия. Кстати, ты опять перепутал значимое с ерундой. Сам догадаешься, где дал маху, или растолковать?

Несколько мгновений сэр Гисборн добросовестно перебирал все, сказанное им и компаньоном, вертел так и эдак, вопиющих нелепостей вроде не обнаружил, в чем и признался, в очередной раз убедившись: логические построения – не его конек.

– Так вот, – голосом, полным яда, начал Дугал. – Где мы в первый раз услышали про камни с неба? В Муассаке, от бродячего певца по имени Лоррейн. Спрашивается, откуда он, человек, нигде подолгу не задерживающийся и вряд ли пользующийся доверием здешних хозяев, мог их узнать? Это раз. Почему в ответ на эти слова нам тут же предложили самолично пойти и убедиться, что с этим камнем или камнями все в порядке? Значит, фраза служит условным знаком для определенного круга людей, и нас сочли если не принадлежащими к этому кругу, то служащим ему. Это два.

– Три: кто и где занимается подготовкой к некоему событию, чье приближение весьма радует мессира Рамона и в котором он собирается принять самое рьяное участие? – внезапно сообразил Гай, заслужив одобрительное хмыканье компаньона и повод втихую погордиться собой. Осмелев, он рискнул высказать предположение: – Что, если Лоррейн… скажем, имеет некое отношение к этому кругу?

– Умнеешь на глазах, – отметил Мак-Лауд. – Я тоже об этом подумал, а потом спросил себя – тогда зачем ему понадобилось передавать эти слова нам? Подходящего ответа, такого, чтобы смахивал на правду, я пока не отыскал. Может, его знает Изабель.

– Она-то здесь при чем? – не понял сэр Гисборн.

– Она любит прятать правду среди золы, – ушел от прямого ответа Дугал, но, заметив недоумевающую физиономию компаньона, уточнил: – Эта леди знает больше, чем кажется, и еще немного сверх того. Поэтому сейчас мы обрадуем ее нашим появлением… только сперва надо отыскать Френсиса, иначе он обидится на всю оставшуюся жизнь, что его бросили. Вдобавок у нас есть для него замечательная новость – господа хозяева ждут от него развлечений. Сам виноват: незачем цеплять чехол с виолой на седло и надеяться, будто никто ее не заметит. Пусть теперь расплачивается.

– Мы для них сами по себе – развлечение, – грустно сказал Гай, представив, как их потрепанная компания будет выглядеть в здешнем, наверняка изысканном, обществе. – Слушай, я есть хочу, а на quodlibet, насколько мне известно, ничего существеннее болтовни не подают.

– Если мы прибыли сюда спасать мистрисс Изабель, пусть она и заботится о нас, – рассудил шотландец, стремившийся из всего в первую очередь извлекать выгоду. – Неужто во всей этой громадине не сыщется куска хлеба для голодного человека?

– Для трех голодных человек, – уточнил сэр Гисборн, слегка возмутившись: – Почему ты всегда думаешь только о себе?

– Привычка, – кратко ответил Мак-Лауд, отталкиваясь от стены. – Идем.

Далеко уйти не удалось – на деревянной галерее, опоясывавшей второй ярус донжона, послышались легкие шаги, какой-то человек перегнулся через перила и негромко окликнул:

– Эй! Это вы иноземцы, которые приехали сегодня?

– К вам так часто наведываются иностранцы? – желчно поинтересовался в ответ Дугал.

Гай невольно усмехнулся. Наверху растерянно примолкли, затем донеслось:

– Нам надо поговорить. Подождите, я сейчас спущусь.

Звук шагов удалился в сторону лестницы, но, вместо того, чтобы подобно всем прочим людям, сойти по ступенькам, примерно на середине пролета незнакомец мгновенным и, похоже, давно заученным движением махнул через перила. Приземлился безупречно – звонко стукнув каблуками о гладкие плиты двора, не шелохнувшись ни назад, ни вперед. Так он и остался стоять, покачиваясь на слегка согнутых ногах, готовый в любой миг улизнуть, и опасливо косясь на компаньонов.

Интермедия-I

Где император Андроник Комнин принимает решение, а маркграф Конрад надеется на лучшее…

Полосы света, косо лежавшие на плитах террасы, приобрели мягкий шафрановый оттенок, свидетельствуя, что день перевалил за середину. Гость базилевса недавно ушел. По коридорам дворца еще разносилось резкое, отрывистое лязганье его позолоченных шпор. Еще до заката он отправится домой, к побережью Святой Земли, как будто никогда не появлялся в шумном Константинополе, Втором Риме, столице могущественной Империи. Он уедет довольным, выгодно сбыв свои новости и не зря потратив время. Казна Палатия не обеднеет, щедро расплатившись с вестником. В наступающие тяжелые времена пригодятся любые союзники и любые средства.

Над террасой повисла тишина, нарушаемая лишь доносившимся с залива хлопаньем парусов и редкими поскрипываниями старой виноградной лозы, обвившей тонкие колонны. У двух закрытых дверей блестящими истуканами вытянулись стражники. Для полного сходства со статуями они, кажется, даже прекратили дышать и моргать.

Базилевс взвешивает и тщательно обдумывает каждое слово, небрежно обороненное франком. Базилевс хмурится и недовольно морщится. Слишком многое сплелось в причудливый клубок из родственных связей, вассальных присяг, невыплаченных долгов, династических притязаний и честолюбивых планов. Слишком многое брошено на весы политики, чтобы торопиться с решениями. Слишком опасные игры затеваются нынешней осенью на берегах прекрасного Средиземного моря и возле Пролива.

Придя к каким-то выводам, правитель Византии делает левой рукой небрежное движение, толкая причудливо наклоненный крохотный столик черного дерева. Столик вздрагивает, роняет в установленный рядом узкий желоб медный шарик, и тот катится, весело сверкая на солнце начищенными боками. Путь шарику преграждает серебряный диск, еле заметно покачивающийся на тонких цепях между двух мраморных столбиков. Ударившись о его край, шарик падает к собратьям, уже выполнившим свой долг. Над террасой повисает тягучий мелодичный звон. Так звенели бы солнечные лучи, обладай они способностью испускать звук.

Почти одновременно с ударом шарика о диск распахнулась дверь. Вернее, в облицованной темно-желтыми и коричневыми кусочками мозаики стене возникла темная щель, пропустила юркую человеческую фигуру, и снова неразрывно слилась с общим узором.

Нового визитера, занявшего место предыдущего, с первого взгляда можно было принять за подростка – невысокого, угловатого в движениях, странно подпрыгивающего при ходьбе, точно от избытка сил. Когда же он присел, стало очевидно, что ему никак не меньше пяти десятков лет, что он успел изрядно облысеть и что костистое, узкое лицо обтягивает сухая, собирающаяся в складки кожа. Вошедший производил странное впечатление: прошедшие годы словно стерли с него все краски, оставив взамен лишь кремнистый холодный блеск небольших, глубоко посаженных глаз.

Эти маленькие глазки, как шептались в Палатии и за его стенами, замечали все происходящее в Империи и вокруг нее. Ибо Констант Дигенис, занимавший должность эпарха-управителя великого города, ведал не только торговыми делами, но и огромной сетью лазутчиков, доверенных людей, надзирателей, доносчиков и шпионов, рассыпанных по всем провинциям Византии, а заодно и ее ближних и дальних соседей. Кое-кто украдкой именовал Дигениса «вторым базилевсом» и утверждал, что Андроник не сделает шага, не посоветовавшись сперва с достопочтенным господином эпархом.

В какой-то степени это было правдой. Старому императору, живущему в постоянном недоверии к роду человеческому, требовался надежный собеседник. Дигенис отлично подходил на эту роль. Никто не умел лучше хранить тайны и понимать недосказанное, а также расправляться с теми, кто забывал о необходимости держать язык за зубами.

Прибывшего еще ранним утром франка с его новостями пришлось нарочно задержать в приемной зале, дабы предоставить эпарху возможность незримо присутствовать при беседе. Теперь два человека, облеченных правом вершить судьбы государств, в молчании сидели на террасе, наблюдая за привычной суетой гавани и прилегающих к ней торговых кварталов на другой стороне узкой бухты. Наконец палец базилевса, украшенный тяжелым золотым кольцом с зеленым камнем, несколько раз стукнул по гладкой ручке кресла, разрешая собеседнику заговорить.

– У господина Коррадо на уме только одно, – слегка растягивая слова, произнес Дигенис, произнося имя ушедшего франка на греческий лад, – с кем бы сговориться, чтобы поскорее взобраться на трон Фалийстийяны. Дай ему волю, он собственными руками придушит Ги Аквитанца… Так значит, следующей весной нам следует ожидать в гости не только орду германцев, но и обвешавшийся крестами сброд со всей Европы? Нечего сказать, хороший выдастся год…

– Пусть цепляет на свою голову любую корону, лишь бы не вздумал нас надуть, – бесстрастно заметил правитель Византии. – Ты слышал, что он предложил?

– Конечно, царственный. – И без того небольшие глаза эпарха превратились в пару хитро блестящих щелочек. – Однако позволю себе сделать одну крохотную поправку. Сегодня утром мне принесли некое, весьма любопытное известие. Ни до Тира, ни до франкских городов на Побережье эта новость, видимо, еще не дошла. Она неизвестна даже королю Ричарду… который не слишком обрадуется, услышав ее. Человек, на помощь коего так рассчитывает господин Коррадо, этот самый управитель Англии Лоншан – мертв.

– Вот как? – заинтересовался базилевс. – Когда же произошло сие прискорбное событие?

– Две седмицы назад. По приказу принца Иоанна, младшего брата Ричарда, господина наместника, позволившего себе считать казну страны своей собственной казной и самочинно присвоившего права короля, вздернули. В гавани города… – Дигенис заглянул в одну из принесенных с собой бумаг и по буквам прочел непривычное ромеям название: – В гавани города Дувра, откуда он пытался бежать в Массилию, под защиту своего короля.

Андроник выразил свое отношение к делам далекого европейского острова презрительным фырканьем:

– Слишком медленно бежал, раз попался. Ричарду стоит тщательнее подбирать слуг. Его покойный отец, Анри, никогда бы не допустил подобного. Что ж, выходит, все далеко идущие замыслы нашего друга Коррадо рушатся, да и наши надежды тоже.

– Ни в коей мере. – Эпарх неспешно свернул пергамент. – Напротив, теперь мы находимся даже в более выгодном положении. Не спорю, правитель Англии еще слишком молод и частенько совершает ошибки, а поставленный им наместник был крепко нечист на руку. Однако бумаги, на которые ссылался господин Коррадо, весьма любопытные бумаги, из-за которых собираемый Крестовый поход вполне может быть отложен или вовсе позабыт… Они существуют и около десяти дней назад покинули Лондиниум. Несколько человек, всецело преданных царственному и своей родине, в суматохе вывезли их.

Базилевс в легком удивлении чуть приподнял брови. Дигенис мельком упоминал, что на всякий случай содержит при английском дворе нескольких соглядатаев, однако умудриться похитить из-под носа правителей франков целый архив, да не чей-нибудь, а королевского наместника? Должно быть, там подобрались весьма незаурядные и достойные всяческого поощрения люди.

– Если все пройдет успешно, через полтора-два месяца эти бумаги окажутся в руках царственного, – невозмутимо продолжил эпарх Константинополя. – Он один сможет решить, каковой станет их дальнейшая судьба.

«Как много иногда зависит от совершенно неизвестных и неприметных личностей, – отстраненно подумал Андроник. – Кто-то из моих подданных сейчас мчится через владения франков, увозя с собой вещь, способную изменить судьбу мира. А я должен сидеть и ждать. Впрочем, Коррадо в своем Тире тоже придется несладко. Мы все обречены на временное бездействие. Что ж, не в первый раз. Выигрывает тот, кто окажется терпеливее».

Правитель Византии взглянул на расстилавшуюся внизу сияющую гладь залива, переливавшуюся светло-голубым и зеленоватым цветами, с желтыми отметинами мелей и яркими пятнами парусов. Он подождет. Разве не в этом умении кроется сила Империи? Дождаться подходящего момента и изо всех сил обрушить свой удар на ничего не подозревающего противника. Месяц или два? У него есть полгода. Германская армия еще топчется по горам Болгарии, молодые короли Англии и Франции застряли на берегах Европы или островах Средиземноморья. Они спешат в Святую Землю? Что ж, вскоре им придется резко переменить свои планы. Лишь бы там, в далекой и загадочной варварской Европе, не случилось непредвиденного. Тогда все переменится. Переменится согласно желаниям Византии, как это происходило уже не первое столетие.

* * *

«Все переменится! – Широкая плоскодонка-хеландион, шедшая под зарифленным парусом, подпрыгнула на волне и устроившегося на носу человека обдало дождем теплых соленых брызг. – Никто даже не догадывается, насколько все переменится!»

Он оглянулся назад, на поднимающиеся из воды темно-серые мрачные крепостные стены и башни, стерегущие с моря Палатийский дворец базилевсов, на вырастающие за ними разноцветные черепичные крыши в зелени садов, позолоченные купола и тонкие башни колоколен. Владения Палатия занимали почти весь далеко выдающийся в Мраморное море обширный полуостров, господствуя над Проливом и заполненной кораблями бухтой Золотого Рога. Он напрасно пытался отыскать взглядом в толчее разномастных корпусов принадлежавшее ему судно – вытянутый стремительный одномачтовик серо-голубого цвета под непривычным для европейского глаза скошенным парусом. Дангия, как называли такие корабли их создатели арабы, не слишком годилась для боя или перевозки груза. Зато мало кто мог тягаться с ней в быстроте хода и маневренности.

Рулевой хеландиона заставил свое суденышко снова вильнуть в сторону, пропуская низко сидевшего в воде и неповоротливого «купца» под трещащим на ветру флагом торгового союза Венеции. Длинная, глубоко врезавшаяся в берег гавань напоминала ярмарку в разгар торговли, но человек не отвлекался на разглядывание пестро разукрашенных кораблей. Он и так извел целое утро, разливаясь перед старым базилевсом. Новости доставлены, можно вздохнуть спокойно. Через семь, самое большее десять дней дангия «Ларисса» ворвется в защищенную и надежную гавань Тира. А дальше? Дальше – посмотрим! Дожить хотя бы до конца осени!

Гость базилевса негромко засмеялся. Иногда ему казалось, что весь огромный мир стал его личным владением. Безумие, конечно, и непомерная гордыня, да кто из нас безгрешен?

Лично он, мессир Коррадо Ди Монферрато, как его называли ромеи, или Конрад, маркграф Монферратский, спаситель Тира от неверных и нынешний правитель этого древнего и богатого города, кем он был для европейцев, полунемец-полуитальянец, тридцати с небольшим лет, наследник одной из самых старых и знатных фамилий Европы, человек, почти заполучивший единоличную власть над королевствами Святой Земли, отнюдь не считал себя ангелом во плоти или рыцарем без страха и упрека. В отличие от большинства соплеменников, он точно знал, чего хочет от жизни, и шел к своей цели напролом. Крестовый поход? Отлично, при необходимости он примкнет к нему. Даже приведет с собой армию. Не слишком большую, но такую, чтобы заставить считаться с собой. Он встанет под знамена… тут следует хорошенько поразмыслить. Скорее всего, он присоединится к кому-нибудь из родственников из Германии. А может, к Филиппу Французскому. Или, на худой конец, к Ричарду, при условии, что поблизости не будет маячить унылая физиономия Ги Лузиньяна. Все равно без его участия ничего не получится. Он, а не Ги – некоронованный правитель Святой Земли, к которому прислушиваются и в Константинополе, и в Багдаде.

Но если Андроник свяжется с Англией, получит необходимые бумаги и решится действовать…

Тут даже такой отчаянный выдумщик и авантюрист, как Конрад, не рисковал загадывать наперед. Он сам в точности не знал, что заставило его со всей возможной поспешностью броситься в великий город на берегах Пролива. Тревожные известия из Европы, принесенные безотказными голубями? Собственное дурное предчувствие? Он ведь намеревался самостоятельно завязать отношения с мэтром де Лоншаном, начал потихоньку переписываться с друзьями в Англии, выясняя обстоятельства, и вдруг ни с того, ни с сего щедрым жестом подарил все императору Византии. Конечно, христианскому рыцарю вроде как не пристало строить козни, мешая такому великому деянию, как Крестовый поход. Но крестоносцы приходят и уходят, не добиваясь особенного толку и только разрушая все с таким трудом созданное. Арабы же остаются, как и богатства, текущие с далекого Восхода. Неужели он допустит, чтобы бесценные сокровища достались кому-то другому? Ги, например…

Да никогда в жизни! Лучше делиться доходами с ромеями, хоть они и схизматики с накрепко запертыми сундуками вместо сердец! Если Крестовый поход неотвратим, пусть он пойдет согласно его, мессира маркграфа Конрада, замыслам и принесет пользу!..

Парус хеландиона с шумом опал, разогнавшаяся плоскодонка с размаху ткнулась задранным носом в дощатую пристань по соседству с одномачтовым парусником, выкрашенным в светло-серый цвет. «Ларисса», чья команда нетерпеливо ожидала владельца, могла хоть сейчас отправляться в обратный путь.

– Все переменится, – повторил сам себе Конрад, поднимаясь на борт дангии. Эти слова звучали для него самой обнадеживающей и приятной из молитв. – Очень скоро все переменится!

Глава четвертая

Устами младенца

8 октября 1189 года, ближе к вечеру,

замок Ренн-ле-Шато, Предгорья Пиренеев

Франческо ничуть не огорчился, когда на него взвалили обязанности прислуги за все и вежливо дали понять, что его присутствие при разговоре с хозяевами замка нежелательно. Его отец и многочисленные родственники всегда твердили: «Помни, для всех, кто живет за пределами нашей страны, мы, итальянцы, немногим лучше крещеных евреев. Особенно это относится к людям благородного сословия, которые с удовольствием берут в долг наши деньги, но не пустят нас даже на порог своего дома».

Как ни грустно, приходилось признать, что умудренная опытом родня по большей части права, хотя исключения случаются из любого правила. Франческо твердо верил, что ему опять неоправданно повезло и на его дороге встретилось даже не одно, а целых два исключения. Потому он собирался как можно тщательнее проследить за вещами попутчиков и тем, где их разместят – ведь им наверняка предстоит задержаться тут не меньше чем на два-три дня. Он надеялся, что в скором времени им удастся повидать монну Изабеллу (Франческо никому бы не признался, как скучает по своей покровительнице) и что переговоры закончатся успешно. Ему не нравилось это место – угрюмо-торжественное, вознесенное к холодному небу и продуваемое всеми ветрами.

Гостям отвели комнаты в одной из башен полуденной стороны, чьи нижние ярусы переделали под жилые помещения. Франческо втайне обрадовался, когда выяснилось, что не придется лично таскать имущество спутников из конюшен вверх по крутым лестницам: за него это проделали здешние слуги. Он прошелся по новому жилищу и хмыкнул, сравнив себя с обнюхивающей углы незнакомого дома собакой.

Им достались две соединенные вместе комнаты – гостиная и спальня, имевшие один выход в узкий, лепившийся к стене башни коридор. В его дальнем конце начиналась витая лестница на следующий этаж, по другой такой же лестнице жильцы спускались вниз. Комнаты показались Франческо темноватыми и холодными, хотя в очагах трещали сухие поленья, а развешанные по стенам ковры должны были сохранять тепло. Даже не задумываясь о подоплеке сделанного, незваный гость с усилием приподнял край ковра и пожал плечами, узрев ожидаемое: белесые пятна плесени, расползающиеся по давно не подновлявшейся штукатурке. Ковры тоже показались ему не бог весть чем: хоть и привезенные из Арраса, города на полуночи Франции, известного своими ткачами, но не лучшего качества и уже начавшие кое-где протираться. Странно. Если хозяева замка – богатые люди, могли бы себе позволить обзавестись хорошими вещами. Или в этих комнатах обычно никто не живет и сюда складывают отслужившие свое предметы обстановки?

Из любопытства он передвинул тяжелый стул, взобрался на него и выглянул в забранное толстой решеткой окно, больше смахивающее на бойницу, но увидел только массивные зубцы тянувшихся понизу крепостных стен и плавную линию далеких зеленоватых холмов.

Спрыгнув на пол, Франческо продолжил осмотр, одновременно возясь с небрежно сваленной у порога кучей пожитков и раскладывая их по надлежащим местам. Большую часть он оттащил в спальню, решив заняться ими попозже. Драгоценный мешок с загадочными ящичками Франческо, поразмыслив, затолкал в самую глубину пустующего хозяйского сундука, предоставленного гостям, завалив несколькими наиболее тяжелыми вьюками. Вряд ли кто рискнет в первый же день обшаривать имущество гостей, а ежели его компаньоны поведут себя достаточно убедительно, этого вообще не случится. Но предосторожность никогда не помешает.

Работая, Франческо вполголоса болтал сам с собой. Он с детства не мог избавиться от этой привычки и потому никогда не забывал следить, чтобы поблизости никого не оказалось. Звук собственного голоса придавал ему уверенности, особенно когда он находился в незнакомом и вызывавшем смутные опасения месте. Франческо слегка завидовал своим попутчикам, хотя отлично сознавал, что зависть – отвратительное и грешное чувство. И все же он ничего не мог с собой поделать. Он завидовал их уверенности в себе, решительности и целеустремленности, далекой и возвышенной цели их путешествия и даже умению ладить между собой при всей несхожести характеров. Какой-то частью души ему хотелось стать хоть немного похожим на них, но другая часть, более приземленная и рассудочная, откровенно посмеивалась, назойливо напоминая: «Помни свое место. Ты – торговец из Италии, они – дворяне и рыцари. Монна Изабелла совершенно верно говорила: мы ходим разными путями. Так заповедовано от начала времен, так и останется».

Кроме застенчивой, слабой зависти вторым преобладающим чувством Франческо в последние дни стала благодарность. Ничто не обязывало его неожиданных спутников отправляться вслед за ним сюда, в этот странный и пугающий замок среди каменистых холмов. Ничто, кроме данного слова, и Франческо мысленно пожелал им успеха в беседе, ведущейся сейчас где-то в другом конце крепости. Его воспитывали в убеждении всегда возвращать любые долги, от денежных до тех, что относятся к взаимоотношениям меж людьми, и с самого первого дня столь неожиданного знакомства с английскими рыцарями он решил, что когда-нибудь с лихвой возместит им все сделанное ради него и монны Изабеллы. Они убедятся, что даже презренным торговцам известна такая вещь, как признательность. Франческо смутно представлял, каким образом он это сделает, но не сомневался, что рано или поздно выполнит свое обещание.

Комнаты постепенно приобретали все более жилой и уютный вид. Закончив с вещами, Франческо хозяйственно проверил оба огромных очага, выложенных плитами желтоватого гранита, подкинул в них поленьев, зажег пару свечей в стоявшем на столе медном шандале и уселся на низкой скамеечке возле пасти камина в гостиной, смотря на огонь. Ему всегда нравилось созерцать домашнее, прирученное пламя и размышлять о том о сем. Отец бы непременно разозлился, застав его за ничегонеделаньем, но Бернардоне-старший пребывал слишком далеко, чтобы задать сынку-мечтателю очередную заслуженную трепку.

Сегодня у него имелось множество предметов для обдумывания, но кое-какие из них Франческо сразу же загнал в самый темный угол сознания. Ему не хотелось вспоминать о разоренной часовне, о загадочных бумагах и том, удастся ли им добиться своего и поскорее выбраться отсюда. Он подумал о монне Изабелле, тщетно попытался убедить себя, что мессир Дугал прав и ей ничто не угрожает, но в итоге встревожился еще больше. Зная свой характер, он мрачно подумал, что если не сможет быстро успокоиться, то навоображает невесть чего, начнет метаться по комнатам, вздрагивая от каждого шороха, и, когда господа рыцари вернутся, их взорам предстанет издерганное, готовое вот-вот удариться в панику существо. А им в ближайшее время понадобится вся имеющаяся в их распоряжении сообразительность и изворотливость.

– Разузнать, чем дышат обитатели замка, – вслух произнес Франческо. – Думаю, можно начать прямо сейчас. Вряд ли кто обратит слишком пристальное внимание на прогуливающегося гостя, а я наверняка наткнусь на что-нибудь полезное.

Дверь в комнаты – толстая, обшитая для крепости полосами слегка потемневшего от времени железа – запиралась изнутри на пару хитроумно соединенных засовов. Франческо посмотрел на выданный ему ключ, тяжелый и больше смахивавший на странную разновидность оружия, нежели на мирный предмет домашнего обихода. Он может закрыть дверь и ненадолго уйти. Главное, чтобы его спутникам не пришлось торчать перед запертыми створками, вот тогда у них вполне может испортиться настроение и нетрудно предугадать, кто окажется виноватым.

– Я быстро, – заверил сам себя Франческо. – Только туда и обратно.

Уже выбравшись в коридор и с усилием провернув застревающий ключ в скважине, он понял, что именно собирается искать и какое «туда» навестить. Ему нужно найти крепостную часовню. Найти и немного побыть там, в тишине и покое, привести в порядок разбежавшиеся по углам мысли… может, попросить о помощи. В глубине души он надеялся когда-нибудь услышать ответ – как, наверное, надеется каждый живущий в этом мире человек – и иногда ему мнилось, что он различает тихий, твердый голосок, говорящий с ним из немыслимого далека. Монна Изабелла, когда он решился рассказать ей об этом голосе, назвала его «предчувствиями» и посоветовала не болтать о нем лишний раз с теми, кого недостаточно хорошо знаешь или не доверяешь. «Ты не можешь быть уверенным в том, чей именно это голос, – сказала она. – Вдруг это всего-навсего твое собственное воображение или шепот твоей души? Следуй за ним, коли полагаешь его советы разумным, но все же будь осторожен и никогда не забывай, что люди частенько становятся куда опаснее придуманных ими демонов, особенно когда сталкиваются с чем-то, чего они не понимают».

Франческо с силой дернул за ручку двери, убеждаясь, что она надежно закрыта, и огляделся, решая, куда пойти. Наверху делать нечего – наверняка он сразу напорется на караульных, которые быстренько его выставят, чтобы не путался под ногами. Значит, вниз.

Ступеньки трещали так, будто лестница собиралась немедленно рухнуть. Преодолев завершающий пролет, Франческо облегченно вздохнул, приоткрыл вставшую перед ним дверь и осторожно выбрался наружу. Он очутился на одной из деревянных галерей, нависавших над постройками внутреннего двора. До него долетели звуки, обычные для любого людского поселения, будь то деревня, процветающий город или крепость: частый звон молота в кузнице, скрип вращающегося колодезного колеса, ржание выгуливаемых лошадей, болтовня и смешки остановившихся как раз под галереей служанок и солдат здешнего гарнизона…

«Чего ты перепугался? – недоуменно спросил Франческо и сам ответил: – Наверное, потому, что не слишком часто бывал в замках. Не знаю, каковы здешние хозяева, но в самом этом месте нет и не может быть ничего страшного. Это всего лишь большой дом, обнесенный стенами. Его построили обычные люди, чтобы защищать здешние земли и чтобы жить в нем. Потому сделай одолжение – впредь не забивай себе голову всякими глупостями. Ты собирался найти часовню, так что не стой, разинув рот, а действуй!»

Франческо огляделся, перевесившись через деревянные поручни галереи. Он не слишком хорошо разбирался во внутреннем устройстве замков, однако быстро сообразил, какое строение предназначено для каких целей. Слева – нижний двор с хозяйственными постройками, конюшнями и казармами, упирающийся в низкую стену с воротами, через которые они въехали не далее как сегодня утром. Снаружи, как бы уже за пределами замка, поднимаются остроконечные башенки и зубчатый верх предвратного укрепления – барбикена. Ворота сейчас стоят открытыми, все заградительные решетки подняты, по мосту над сухим рвом неспешно движется воловья упряжка, тянущая за собой плавно колыхающийся воз сена. Справа – мрачноватая на вид громада донжона, центральной башни, отбрасывающей густую тень на всю крепость. Где-то внутри этой серовато-желтой каменной глыбы, прорезанной черными щелями окон-бойниц, находились его спутники, а в одной из комнат содержали монну Изабеллу. Франческо сомневался, что его деятельная попутчица будет тратить время на бессмысленное глазение в окно, но все-таки присмотрелся к стрельчатым проемам в обрамлении красного кирпича. Конечно, отсюда не разглядеть, есть ли кто внутри, но, может, произойдет счастливая случайность, монна Изабелла заметит, что он здесь, и поймет, что ее не бросили?

Башня оставалась такой же молчаливой и неприступной, ни в одном окне не затрепетало ожидаемого белого платочка. Франческо хмыкнул, мысленно обозвав себя пустопорожним мечтателем, и прикинул, где искать замковую часовню. Наверное, ему придется снова подняться наверх, на верхний ярус галерей, потом разыскать проход вон на тот открытый балкон и, по возможности не попадаясь на глаза страже, могущей вполне законно поинтересоваться, почему он тут шастает, пройти по смотровой площадке вдоль зубцов стены. Тогда он попадет в верхний двор крепости и, если его не выставят, отыщет требуемое.

Легко взбегая по ступенькам, Франческо вдруг остановился, озадаченно склонив голову набок и только сейчас осознавая странную вещь:

ни в одной из комнат, где их поселили, на стенах не висело положенного распятия. Он еще мог с трудом допустить, чтобы гостиная обходилась без священного символа, но в спальне-то он должен находиться обязательно!

«Возможно, помещения так давно пустовали, что хозяева сочли нужным убрать оттуда все полезное, – пришла не слишком уверенная, однако правдоподобная мысль. – Мы приехали так неожиданно…»

Однако Франческо слабо верил в такое притянутое за уши объяснение, и его собственный недавний рассказ о ересях Лангедока теперь показался ему зловещим предзнаменованием вроде тревожного крика ворона в холодной, ветреной ночи.

* * *

Он самоуверенно полагал, что доберется без особенных трудов, но просчитался. В какой-то миг он ошибся в выборе поворота, торопливо спустился по подвернувшейся лестнице, рассчитывая очутиться в нижнем дворе, а вместо этого угодил в длинный полутемный коридор, пустой и запущенный. Под потолком торчали потемневшие от многолетней копоти толстые балки, через крохотные окна, прорубленные на высоте двух человеческих ростов, падали тусклые солнечные лучи. Сюда не долетал шум людских голосов и перекличка стражников на стенах, и Франческо не мог отделаться от ощущения, будто это место заброшено несколько десятков лет назад.

– Не удивлюсь, когда встречу призрак гостя, заблудившегося тут в позапрошлом столетии, – пробормотал он, мимолетно удивившись, какое гулкое эхо порождают даже самые тихие звуки. – Спрошу, где выход. Если он не знает, будем искать вместе…

Идти через пустынную галерею не хотелось. Не хотелось, и все. С другой стороны, возвращаться тоже не имело смысла, а в дальнем конце коридора маячило нечто, весьма напоминавшее дверь.

– Не будь глупцом, – сделал он попытку уговорить ту часть своего разума, которая отчаянно противилась самой мысли шагнуть вперед. – Ты не ребенок, в конце-то концов! Тут ничего нет, кроме десятка дохлых пауков и тебя. Иди!

Франческо покосился на свою правую руку и ничуть не удивился, обнаружив, что пальцы непроизвольно сложились в «рожки», защищающие от нечистой силы.

Несколько первых шагов дались на удивление легко. Мимо проплыла пара наполовину утопленных в стене колонн с осыпавшейся побелкой, из-под которой выступали красновато-бурые обожженные кирпичи. Франческо мысленно прикинул оставшееся расстояние – получалось не меньше хорошего перестрела. Интересно, в какой части замка расположен этот непонятно для чего предназначенный огромный узкий зал? Вроде бы он не заметил ни одной постройки, способной вместить в себя подобное сооружение. Остается предположить, что, как положено во всех страшных сказках, внутри крепость больше, чем снаружи, или…

«Галерея находится под землей, – прозвучал в ушах чей-то еле различимый голосок. Не тот, что приходил во время кратких, белоснежных вспышек «предчувствия», а другой – приглушенный, немного вкрадчивый, пришептывающий. – Она под землей, и ты – наш гость. Мы рады тебе. Мы рады всем, кто заглядывает сюда».

– Кто здесь? – Франческо замер, тревожно оглядываясь по сторонам, и потянулся за болтавшимся на поясе широким кинжалом. Он прошел уже почти треть пути и теперь боролся с нарастающим желанием плюнуть на все и помчаться бегом, ни на что не обращая внимания. Добежать до двери, рвануть ее, может быть, даже сломать дверную ручку, но выскочить отсюда.

Голосок неразборчиво залепетал, к нему присоединились другие. Над темными очертаниями стропил шумно захлопала крыльями влетевшая в окно птица, вниз с легким шорохом потекли струйки сероватой пыли. Франческо попятился, вытянув левую руку назад и нащупывая стену. Ее надежная шероховатость успокаивала и придавала уверенности, которой ему так не хватало.

– Нет никаких голосов. – Он очень старался произнести эти слова как можно тверже. – Ты их вообразил. Это всего лишь старый заброшенный коридор. Чем быстрее ты его пройдешь, тем скорее…

Убеждения не действовали. На поверхность души неумолимо всплывал якобы давно изжитый детский страх перед прячущимися в темноте чудовищами. Во рту пересохло, кончики пальцев словно оледенели. Показалось или нет, но сумерки в галерее сгустились и стало гораздо холоднее. Падавший из окон свет мерк, словно там, за толстыми каменными стенами, наступала ночь. Бестелесные голоса зазвучали громче, но Франческо по-прежнему не мог разобрать смысл их разговора. Голоса бормотали, спорили, умоляли, требовали, обещали… Обещали открыть секрет – внезапно понял он. Им известна тайна, настоящая, жуткая, ты ведь любишь истории с нераскрытыми тайнами? – допытывались они. Мы расскажем, только открой нам дверь. Это будет замечательная история, самая лучшая история в твоей жизни, она целиком достанется тебе, но сначала открой дверь, чтобы мы смогли поговорить.

– Какую дверь? – сонно проговорил Франческо. Он вдруг перестал бояться, вместо страха пришло равнодушное оцепенение. – Ту, что в конце коридора?

«Нет-нет, другая дверь, иная дверь», – зашелестели голоса, и Франческо увидел так волнующую их преграду – не глазами, в воображении. Створка высотой не больше двух локтей, обложенная дикими, необработанными валунами. Ее отлили из бронзы неведомо когда, и с годами она приобрела отвратительный даже на вид цвет застарелой трясины. Он видел ручку в форме причудливо изогнутой звериной лапы – осклизлую, покрытую патиной, со свисающими неопрятными клочьями не то мха, не то ошметков какого-то живого существа, с размаху схваченного этой лапой и задушенного. Дверь слегка покачивалась вперед-назад, и расположенная прямо под ручкой скважина тоже сжималась и разжималась, как маленькая голодная пасть.

«У меня нет ключей», – хотел сказать он. В глубине сознания лениво махнула хвостом проплывающая рыба-мысль: «Зато знаю, у кого они могут быть! – Я не могу открыть дверь без ключа…»

«Можешь, ты можешь, – наперебой загалдели голоса. – Ты – можешь. Подойди и открой, а потом мы расскажем тебе все истории мира, да-а, и много других…»

– А ну, заткнитесь! Заткнитесь все! Замолчите!

Спугнутое наваждение рывком отпрыгнуло в быстро съежившуюся тень, в узкие окна хлестнули солнечные лучи, а вновь получивший возможность разговаривать и двигаться Франческо завопил, шарахнулся в сторону и больно врезался плечом в непожелавшую ради него сдвинуться с места стену. Верно служившие почти два десятка лет ноги разом отказались поддерживать его в подобающем человеку положении, согнулись, и Франческо шумно съехал по стене вниз, обдирая спиной уцелевшую штукатурку.

– Летом они обычно помалкивают, но с приближением зимы начинают болтать без умолку, – задумчиво сообщил некто, спасший его от незаметного соскальзывания к безумию, если не к чему похуже, но при этом напугавший до полусмерти. Франческо не слишком понимал, что ему говорят. Его занимали более важные вещи – он дышал и приходил в себя. – Болтают, болтают, и к ним поневоле начинаешь прислушиваться. Потому сюда никто не заглядывает. Даже Гвиго, хотя он слишком глуп, чтобы бояться… Мессир, вы живой?

– Кажется, – наконец сумел выговорить Франческо. Колебавшиеся перед глазами смутные очертания вдруг рывком сложились в фигурку самой обыкновенной девочки-подростка, лет четырнадцати-пятнадцати от роду, угловатой и длинноногой. На фоне темного платья и угольно-черных волос маячило бледное овальное пятно лица с двумя блестящими капельками глаз. Девочка пристально, изучающе смотрела на него, заложив руки за спину, и казалась необычно высокой. Через миг Франческо сообразил, почему. Разумеется, он ведь сидит на корточках, а она стоит.

– Они просили открыть дверь? – спросила маленькая незнакомка и, не дожидаясь ответа, кивнула. – Они всегда хотят только этого. Не понимают, что раз их заперли, то лучше им оставаться там, где они есть. – А-а… кто такие «они»? – непроизвольно икнув, спросил Франческо и мельком подумал, что его смерть наверняка наступит от чрезмерного любопытства.

– Старые. Очень старые и живут в стенах, – серьезно и не слишком понятно ответила девочка. – Там, внизу, – для наглядности она постучала кожаной туфелькой по пыльным плитам, – другая крепость. Римская. И развалины капища. Тьерри, мой брат, однажды сказал – там церковь мертвого бога подземного мира. Ты, наверное, не понимаешь, о чем я говорю?

– П-понимаю, – Франческо переупрямил свой не желавший ворочаться язык. – Этот замок выстроен на месте римского укрепления. В подвале сохранилось капище. Только при чем здесь голоса?

– Не знаю, – огорченно призналась девочка и присела рядом, взмахнув черным подолом и белыми оборками нижних юбок. – Мне кажется, это души прежних жителей этого места. Они не хотят отсюда уходить. Папа все собирается когда-нибудь нанять рабочих, разрушить этот коридор и построить что-нибудь другое. Тогда, наверное, голоса пропадут. Рамон против – ему нравится их слушать. Он думает, что я не знаю, а я видела. Он ходит сюда, надеется, они расскажут ему свой секрет. – Девочка состроила злорадную гримаску и невозмутимо пояснила: – Вы не удивляйтесь, я всегда за всеми подсматриваю и подслушиваю. Это так интересно! Ведь ребенку никто ничего не расскажет, правда?

– Правда, – согласился немного обалдевший Франческо и поинтересовался: – Прости за невежливость… ты кто?

– Терезия-Маргарита-Бланка-Катрин, – важно назвалась девочка, вскочила, чинно поклонилась, а затем снова устроилась на грязном полу, засыпанном толстым слоем осыпавшейся щебенки и пыли. – Или Катрин-Бланка-Маргарита-Терезия. Но чаще всего – Бланка. Бланка де Транкавель. Я дочка хозяина замка. Только не совсем законная.

– Не совсем, – растерянно повторил Франческо, осторожно поднял руку и дотронулся до головы, пытаясь убедить себя, что кружится всего лишь его голова, а замок никуда не движется.

Девочка по имени Терезия-Бланка-Катрин-Маргарита озабоченно посмотрела на него и спросила:

– Послушайте, с вами действительно все в порядке? Мне показалось, вы заслушались голосов, и я прикрикнула на них. Мне не надо было этого делать?

– Со мной все замечательно, – отчетливо выговорил Франческо, и его неудержимо понесло течением словесного потока: – Как только мы уберемся из этой галереи, я сразу же начну ценить окружающий мир и свою никчемную жизнь гораздо больше обычного. Если бы не вы, монна Бланка, боюсь, наша поучительная беседа никогда бы не состоялась. Чем могу служить? Что пожелаете принять в знак моей величайшей признательности: голову дракона или золотое ожерелье с изумрудами?

– Как ты смешно разговариваешь, – хихикнула Бланка. – Я бы предпочла ожерелье. Ты откуда? Я видела, как вы приехали утром – ты и еще двое.

– Вернее, еще двое и я, – поправил Франческо. – Вам суждено испытать величайшее разочарование: в отличие от моих спутников, я всего лишь скромный торговец из Италии. Меня зовут Франческо Бернардоне, и, кажется, с нынешнего дня мне придется добавлять: «Я отлично умею встревать в неприятности».

Девочка звонко рассмеялась, мотая длинными черными локонами. – Ты забавный, – решила она, встала и протянула Франческо руку, перехваченную в запястье тонкой ниткой серебряного браслета. – Вставай, пойдем отсюда. Голоса могут вернуться. Зачем ты вообще сюда забрел?

– Искал дорогу в часовню, – честно сказал Франческо и с усилием поднялся, цепляясь за стену.

– Тогда будет лучше, если я тебя провожу, – решительно заявила Бланка. – А то снова заблудишься. Ренн очень старый и с характером. По-моему, даже папа, Рамон и Гвиго в точности не знают всего замка. – Папа, надо полагать, граф Редэ, владелец всего этого великолепия? – осторожно заикнулся Франческо.

Шагавшая рядом девочка небрежно кивнула:

– Ага. Рамон – мой старший братец, наследник фамилии и первый воображала во всей округе. Еще есть Тьерри и Хайме. Рамон и Тьерри – родные братья, они родились от первой жены моего папочки, благородной госпожи Беатрис де Плантар. Матушка Хайме – из-за гор, из Арагона, ее звали донья Чиетта да Хименес. Я – самая младшая. А Гвиго всего лишь командует гарнизоном крепости. Он как сторожевой пес – глупый, но преданный.

* * *

Они беспрепятственно дошли до выхода из галереи, которую незваный гость недавно считал недосягаемой. Бланка толкнула дверь, самую настоящую и привычную, сколоченную из потрескавшихся сосновых досок. Франческо остановился передохнуть, увидев, что впереди их ждет подъем по крутой лестнице, закрученной по спирали вокруг толстого кирпичного столба опоры. Значит, он в самом деле умудрился не заметить, как спустился вниз. Он оглянулся на галерею – теперь она выглядела, как ей и полагалось: заброшенным помещением, нуждающимся в хорошем ремонте или перестройке.

– Монна Бьянка, – окликнул он уже поднявшуюся на несколько ступенек девочку, замялся, представив, насколько глупо прозвучит его вопрос, но все же решился: – Скажи, дверь, которую просили открыть эти… голоса, она действительно существует? Мне кажется, я ее видел… – Бронзовая, вся в патине и засиженная пауками? – Бланка присела на ступеньку, внимательно глядя на своего собеседника. – Нет, ее на самом деле нет. Я и Хайме облазили весь замок сверху донизу и не нашли ничего похожего. Но мне кажется, – она заговорщицки понизила голос и покосилась по сторонам, – эта дверь здесь и не здесь одновременно, понимаешь?

– Нет, – признался Франческо. – Дверь либо есть, либо ее нет. Почему твой отец ничего не сделает с этими голосами? Вдруг это демоны пытаются вырваться на свободу?

– В Ренне много странных вещей, с которыми приходится мириться, если хочешь прожить долго и счастливо, – как о само собой разумеющемся сказала девочка. – Ты говоришь: «Дверь либо есть, либо ее нет», а знаю тут такие двери, которые никуда не ведут и всегда закрыты. Что же до голосов… Папе все равно, он занят другими делами. Рамон хочет, чтобы они остались, а после отца Рамон здесь главный. Остальные просто обходят это место стороной. Да и как от них избавиться?

– Позовите священника, – уверенно предложил Франческо и удивился, когда Бланка откровенно расхохоталась и сквозь смех выговорила:

– Какого, нашего капеллана Уриена, что ли? Ой, нет, лучше епископа из Алье! От него, когда он приезжает, всегда слышишь только одно: «Да, милорд граф», «Будет исполнено, милорд граф», «Всегда к вашим услугам, милорд граф!» Наверное, если бы отец велел ему почистить наши конюшни, он бы побежал вприпрыжку. Он трус, больше всего на свете он боится моего отца и Рамона.

– Как ты можешь так говорить? – возмутился Франческо и осекся под спокойным, недоуменным взглядом:

– Но ведь это правда. Епископ сделает все, что ему прикажут. Этой весной его преосвященство попытался возразить отцу – то ли не отдал ему часть церковной десятины, то ли наложил лапу на налоги с рудников. Папа, конечно, возмутился, но ничего не сказал: он считает, что недостойно заводить свару из-за такой вещи, как золото. К несчастью епископа, на беседе присутствовал Рамон. Через седмицу Рамон вкупе с Тьерри подняли людей в окрестных деревнях и спалили одну из часовен епископства – ту, что звалась «Обитель Святого Креста на Пустошах», лигах в трех отсюда к полуночи. С тех пор епископ прячется в Алье, как мышь в норе. Извини, но я представила, как смешно будет выглядеть этот подлиза в мантии, крича на наших призраков: «Изыди!» Честное слово, он перетрясется от страха, но не рискнет даже носа сунуть в галерею.

– Твои братья сожгли часовню? – Франческо решил, что он ослышался. Бланка невозмутимо кивнула:

– Рамон там точно был, Тьерри – наверняка. Где Рамон, там поблизости околачивается его верный прихвостень Гиллем. У моего старшего братца нравы в точности как у мавританского султана – он женился сразу на двоих. На госпоже Идуанне де Бланшфор и ее братце Гиллеме… Мессир Франсиско, вам нехорошо?

– Я посижу тут немного, ладно? – Франческо давно привык, что его имя постоянно коверкают на подходящий для языка собеседника лад, но легкомысленная болтовня девочки не желала укладываться в его голове. Бланка погрустнела:

– Я слишком много говорю, да? Хайме всегда повторяет, что я сую нос не в свои дела. Вы, наверное, слышали прозвище нашей семьи?

– Бешеная семейка, – онемевшим языком выговорил Франческо, снова начиная сползать вниз по стене. Бланка подняла указательный палец и горделиво поправила:

– Безумная. «Безумное семейство» – вот как нас называют в долине, и это тоже отчасти правда. Не спорю, неприглядная правда, но разве правда когда-нибудь бывает красивой? То, что я наговорила… Оно известно всякому, кто живет здесь – от наших родственников до вилланов. Извините, я не подумала, что вы, люди из другой страны, могли ровным счетом ничего о нас не слышать. Вы не сердитесь? Вам не понравилось, что я сказала? Но мне так скучно все время сидеть одной!

Раньше Хайме часто разговаривал со мной, но недавно ему исполнилось восемнадцать, он уже взрослый человек, и теперь я ему мешаю.

– Ни капли не сержусь. Скорее я здорово озадачен, – оторопело признался Франческо. – Понимаете, монна Бьянка, я человек иного сословия. Ваши традиции…

– Скажи уж откровенно: ты не можешь решить, верить мне или нет, – сердито бросила девочка. – Верь, если хочешь… только не во всем. Я ведь тоже де Транкавель и, когда вырасту, наверняка стану ничуть не лучше моих братьев. Отец говорит: нам можно все, потому что… Потому что мы – это мы. Идем! – Она рывком поднялась на ноги и побежала вверх по лестнице, нарочито громко стуча каблуками.

Франческо поковылял следом, не забыв тщательно закрыть дверь в галерею и тоскливо подумав, что многое бы отдал за умение с такой же легкостью прекращать размышлять над услышанным. Кажется, ему снова повезло – он наткнулся на единственного человека в замке, готового в обмен на капельку внимания и терпения ответить на любые вопросы о замке и его обитателях. Франческо умел быть хорошим собеседником, это признавали все. Вопрос в том, хочет ли он слушать, что ему говорят? Девочка ему нравилась, мысленно он сравнивал ее с ночной фиалкой, растущей в самых тенистых уголках лесов и расцветающей в поздних сумерках. Но ее речи, если вдуматься, сильно отдавали безумием и чем-то, чему Франческо пока не мог подобрать названия. Она говорила о призраках так, будто они приходились ей лучшими друзьями, об отце и братьях – как о врагах, с которыми вынужден жить рядом, смеялась над тем, что Франческо с рождения полагал незыблемым и достойным всяческого уважения, и, кажется, считала свое жилище живым существом с собственным характером.

С последним Франческо был склонен согласиться. Замок Ренн, хотя он успел повидать только его малую часть, отнюдь не заслуживал наименования «обычного строения» из камня, металла и дерева. Так же как и монна Бьянка де Транкавель ничуть не походила на «невинное дитя», каким вроде представала на первый взгляд.

– Мы кажемся тебе странными? – через плечо спросила Бланка. – Эдакими надменными и самовлюбленными типами, что взобрались на вершину горы и знать не желают остальных смертных?

– Не думаю, что я вправе справедливо судить о вашей семье на основании того немного, что я узнал, – как можно дипломатичнее ответил Франческо, вовремя вспомнив никогда не подводившие заветы многих поколений своих предков: «Знай свое место!» и «Человеку, дорожащему своей шкурой, незачем без особой нужды встревать в дела аристократов». – Однако кое-что в ваших порядках и взглядах на мир действительно звучит для меня… скажем так, непривычно и неприемлемо. Похоже, ваш отец и братья – весьма своеобразные люди.

– «Своеобразные» – еще вежливо сказано, – не по-детски жестко хмыкнула девочка. – Спасибо за честный ответ. Не знаешь, почему взрослые увиливают или отмалчиваются, если их о чем-то спрашивает ребенок?

– Наверное, из опасения, что ребенку будет трудновато правильно истолковать их слова, – предположил Франческо. – Или потому, что знают – ответь на один вопрос, за ним посыплется еще десяток других, и вдобавок придется растолковывать такие вещи, о которых сам отвечающий старается лишний раз не задумываться. Причем отвечать нужно по возможности правдиво, а, как ты сама догадываешься, правда не только частенько непривлекательна внешне, но и утомительна.

– Красиво сказано. – Бланка остановилась на крохотной площадке, тускло освещенной падающими из узкой бойницы лучами, и задумчиво наклонила голову. – Ты сам придумал такую фразу или где-нибудь прочитал?

– Если скажу, что выдумал сам, получится, что солгу, но если скажу, что прочитал – это тоже будет неправдой, – бодро отчеканил Франческо. Личико девочки приобрело настолько озадаченно-растерянное выражение, что ему пришлось спешно подыскивать иной оборот речи: – Скажем так: эта мысль есть объединенный плод моих раздумий над прочитанным. Можно двигаться дальше?

– Можно… – Бланка стала подниматься по крутым ступенькам медленнее, погрузившись в сосредоточенные размышления над услышанным. Воспользовавшись моментом, Франческо поспешно спросил:

– Монна Бьянка, о какой тайне упоминали эти ваши… голоса?

– Не знаю. – Ответ последовал настолько стремительно, что только глупец не распознал бы откровенной лжи. Однако Франческо предпочел довольствоваться услышанным. – Никто не знает. Рамону кажется, будто рано или поздно он сумеет завоевать доверие призраков и вынудит их проболтаться, но я думаю – он обманывает сам себя. Для голосов не имеет значения, с кем они разговаривают. Если у них есть разум, то в нем застряла одна-единственная мысль, и они повторяют ее на все лады… Мы почти пришли.

Девочка изо всех силенок навалилась на низкую, целиком обитую железными пластинами дверь, и вопросительно оглянулась на замешкавшегося Франческо. Общими усилиями им удалось отжать створку от косяка на расстояние, достаточное, чтобы по очереди проскользнуть наружу. Франческо шел вторым, вежливо пропустив свою маленькую даму вперед, и в очередной раз замер на месте, пораженный новыми чудесами замка. Ему хотелось дать себе слово больше не удивляться, однако он всерьез подозревал, что еще до заката успеет повидать больше, чем за все прожитые годы.

Они стояли на крохотной площадке, неизвестно как втиснутой строителями между закругленной кладкой сторожевой башни и зубцами бастиона. Площадка насквозь продувалась ветром, превратившимся в подобие невидимой, но ощутимо теплой, упругой стены, мягко отталкивающей человека назад. Ветер заунывно насвистывал, выдувая из камней протяжный, ноющий звук, похожий на отголосок звона порвавшейся струны.

– Красиво? – с видом щедрой хозяйки, показывающей гостю сокровища своего дома, осведомилась Бланка.

– Очень, – согласился Франческо, с опаской косясь вниз. Он всегда недолюбливал высоту, а под площадкой насчитывалось не меньше сотни футов обработанного камня, сменяющегося затем местными оранжево-желтыми скалами с гранями, острыми как лезвие ножа. Похоже, Бланка решила сделать ему небольшой подарок и привела на самое высокое место в замке, откуда открывался вид на всю округу.

Девочка с любопытством покосилась на своего собеседника, осталась довольна произведенным впечатлением и, в один прыжок преодолев короткую деревянную лестницу, ведущую вниз, ловко подтянулась и пролезла между двумя соседними крепостными зубцами. Франческо растерянно поглядел ей вслед, перед его мысленным взором полыхнула безумная картина, наверняка порожденная шепотом призрачных голосов: Бланка невозмутимо говорит «Смотри, я умею летать» и сигает вниз, на миг обернувшись небывалой черной птицей с переломанными крыльями…

– Ты куда? – в панике выкрикнул он.

Девочка недоуменно оглянулась:

– Я всегда тут сижу. Это место называется «балкон Мануэля». Позапрошлым летом один из солдат гарнизона, этот самый Мануэль, побился с Тьерри об заклад на двадцать цехинов, свое жалованье за месяц, что сможет спуститься отсюда и подняться наверх, не используя никаких веревок и крючьев. По-моему, тогда весь замок разделился на два лагеря – одни ставили за Мануэля, другие против. Я поставила «за» и выиграла. Он смог сделать то, о чем говорил, хотя на спуск и подъем у него ушел почти целый день. Потом он рассказывал: мол, стена только кажется гладкой и ровной, за столько лет от ветров и дождей в ней образовалась уйма трещин и выбоин, почти как лестница. Кое-кто, наслушавшись, пытался повторить его успех, но больше ни у кого не получилось. Скорее всего, потому, что Мануэль – баск, в здешних горах живет такой небольшой народ. Этим людям достаточно царапины на скале, чтобы зацепиться и подтянуться. Как ящерицы, которые бегают по потолку и не падают. Тьерри потом целую седмицу злился, что пришлось расплачиваться за проигрыш… Залезай, не бойся. Я хочу показать тебе наши земли. Отсюда их видно лучше всего.

* * *

Стараясь не отрывать рук от теплой поверхности камня и не смотреть вниз, Франческо добрался до своей провожатой. После короткой борьбы с собственным воображением, услужливо нарисовавшим ему картину человека, карабкающегося, как паук, по неприступной скале, и взбунтовавшимся желудком, ничуть не испытывавшим желания висеть над пропастью, он неуклюже взобрался на стену. Здесь он почувствовал себя увереннее – с двух сторон его защищали от падения сложенные из толстых плит зубцы, а впереди расположилась Бланка. Он даже рискнул бросить короткий взгляд через ее плечо, увидев раскинувшуюся внизу просторную долину с ее полями и виноградниками, блестящие ленты рек и россыпь крыш выросшего под защитой замка городка Куизы, через который они проезжали днем. Отсюда, сверху, становилось заметно, что замок, город и разбежавшиеся вокруг деревушки лежат на плоской возвышенности, ограниченной руслами бегущих с окрестных склонов рек и замыкающейся сверкающим великолепием белоголовой горы.

– Бланшфор, – произнесла Бланка, указывая на скалистый пик и соседствующие с ним темные холмы. – Рядом – Рокко-Негро. Бланшфор у нас зовут «Белой королевой на черном троне». К полуночи от нее начинается полоса лесов, и тянется большой песчаный откос, над ним еще поблескивает. Это крепость Фортэн, владение семьи мадам Идуанны. Большой поселок левее и выше замка – рудники. Там добывают свинец, медь и немножко золота. Я всегда думала, что золото лежит под землей в виде таких… – она сделала неопределенный жест рукой, – вроде как больших кусочков или лепешек, а оказалось – оно похоже на крупинки, которые нипочем не заметишь. Надо собрать много земли, промыть ее, тогда, может быть, отыщешь парочку… Гора на полдень от нас называется Безье. Рядом с ней стоит городок Безье, единственная тамошняя достопримечательность – командорство ордена Храма. Непонятные люди: никуда не ездят, никого к себе не пускают, зато твои сородичи наведываются к ним почти что каждый день.

– Торговые дела, наверное, – уверенно заявил Франческо, знавший, что большинство итальянских торговых домов, особенно генуэзских и венецианских, имеют самое прямое и непосредственное отношение к золоту и закладным письмам рыцарей-храмовников. – А это что за развалины? – Он ткнул в непонятное скопление огромных валунов, явно носивших следы прикосновения человеческой руки и находившееся примерно на полпути от Ренна до Безье.

– Кустасса, – с некоторым затруднением выговорила девочка. – Еще одна древняя крепость, только не римская, а вестготская.

– Королева Гизелла из Разеса случайно была не оттуда родом? – серьезно спросил Франческо, и Бланка покосилась на него с искренним удивлением:

– Ты слышал о Дагоберте и Гизелле? Да, кое-кто утверждает, что Кустасса – все, что осталось от владений предков Гизеллы. Ладно, смотри дальше, на полдень и чуть к восходу. Видишь плес, где сливаются две реки? Это Бланш и Сальса. Вы, наверное, пробовали по дороге сюда воду из наших ручьев? Горькая, правда? Зато целебная, потому что течет под горами и уносит с собой всякие полезные соли земли – так мне объясняли. Так вот, возле устья Сальсы, той реки, которая поменьше, расположена Кропильница Магдалины. Она такая древняя, что вся заросла осевшими из воды кристалликами меди. На солнце они переливаются зелеными искрами, я никогда не встречала ничего красивее. По праздникам туда съезжается народ со всей округи, и кое-кто даже в самом деле излечился.

– Почему источник назвали в честь Магдалины? – Франческо восхитила очаровательная манера девочки рассказывать о краях, где она выросла, точно представляя давних знакомых.

– Так повелось, – задумчиво протянула Бланка. – Есть предание, что сама Мария Магдалина побывала здесь. Не знаю, правда или нет, но я видела в библиотеке много старых mappas – чертежей окрестных земель, и на всех отмечена либо «Купальня Магдалины», либо «Кропильница Магдалины». Наша замковая часовня тоже носит ее имя. Ты все еще хочешь наведаться туда?

– Конечно. – Франческо невольно насторожился. Он не считал себя большим знатоком Писания, однако никак не мог припомнить эпизода, где бы упоминалось о визите святой в крохотный гористый край между Пиренеями и Средиземным морем. – В вашей крепости есть библиотека?

– Разумеется, – несколько обиженно передернула плечом Бланка. – Она даже больше, чем у монастыря в Алье. Ты интересуешься книгами?

– Очень, – честно признался Франческо. – Правда, мне никогда еще не доводилось толком побывать в каком-нибудь настоящем хранилище. Разве что быстренько заглянуть. Там, где я учился, имелась библиотека, но маленькая, не больше двух десятков книг.

– Думаю, отец Ансельмо не будет против, если мы наведаемся к нему в гости. – Бланка хитровато улыбнулась и пояснила: – Отца Ансельмо прислали к нам из Сент-Илере. Он заведует библиотекой – даже не помню, сколько лет. Он учил разным наукам моих братьев и заодно меня, хотя благородной девице вроде как не положено много знать, а тем более возиться с рукописями. Послушайте, мессир Франсиско, вы не против заключить маленькое соглашение?

– Смотря какое. – Франческо немедленно подстроился под невинно-лукавый тон собеседницы, изобразив на физиономии самое честное из доступных ему выражений.

– Мы пойдем в часовню. – Бланка поерзала, устраиваясь поудобнее на жестком камне. – Я познакомлю тебя с отцом Уриеном. Увидишь, он похож на суслика – такой же суетливый и пугается собственной тени. Под часовней есть крипта, где хранятся всякие любопытные вещицы. Трофеи предков моего отца, еще с времен первого похода в Святую землю, и несколько самых настоящих реликвий. Отец Уриен трясется над ними, как курица над цыплятами, перебирает несколько раз за день, начищает до блеска, и никого не пускает внутрь. Особенно меня. Думает, я что-нибудь сломаю. Но ты – гость, и если он поверит, что ты важная персона, он откроет крипту. Сможешь его убедить? Тогда я обещаю сводить тебя в нашу библиотеку и уговорю отца Ансельмо, чтобы тебе разрешили посмотреть любые книги.

– У меня может не получиться, – коварно намекнул Франческо.

– Ну-у… – Бланка нахмурилась, потом махнула рукой и рассмеялась: – Тогда пойдем в библиотеку просто так. Но мне очень хочется глянуть, что спрятано под часовней!

– Приложу все мои скромные силы, дабы ваше желание исполнилось, – торжественно и слегка высокопарно пообещал Франческо. Девочка восторженно взвизгнула и захлопала в ладоши, едва не вывалившись из тесного пространства между зубцами бастиона. Франческо вовремя поймал ее за подол платья и как можно беспечнее спросил:

– Послушай, тебе ничего не известно о молодой даме, которая несколько дней назад приехала сюда?

– Иностранка, с рыжими волосами? – уточнила Бланка. Франческо быстро кивнул, опасаясь раньше времени поверить в удачу. – Конечно, я про нее знаю. Я тут все знаю. Ее поселили в башне Марро… – Девочка не договорила. Ее рот округлился, в темных глазах полыхнуло азартное выражение, и Франческо обреченно понял, что угодил прямиком в расставленную ловушку и сейчас его уподобят вытряхиваемому ковру, только вместо пыли предстоит сыпаться сведениям. Что ж, если он сумеет повести беседу так, как необходимо ему, то заполучит ценного союзника и советчика. – Вы приехали за ней, да? Я так и думала, что Рамон ее похитил! Он уезжал на праздники в Тулузу, а вернулся вместе с этой дамой и с тех пор прячет ее от всех! Она сестра кого-то из тех двоих молодых господ? Или невеста? Ой, как здорово! Может, Рамону наконец-то достанется!..

– Тихо, тихо! – Франческо с преувеличенным вниманием выглянул наружу и огляделся, хотя площадка вопиюще пустовала и вряд ли кто подслушивал их разговоры. – Монна Бьянка, мне придется довериться вашему благоразумию…

– Никому ни слова, ни полслова, ни даже звука, – горячо заверила его девочка. – Я, конечно, болтлива, но отнюдь не глупа. Считай, что я внезапно онемела и оглохла. Я все сделаю, только… только расскажи хоть немножечко! У нас так редко случается что-нибудь интересное! Кто она? Рамон действительно украл ее?

– Полагаю, что да, – сказал Франческо, в душе поразившись горячности ребенка и обозвав себя распоследним проходимцем за решение использовать снедающее Бланку любопытство в своих целях. Он мог понять девочку, наверняка умиравшую здесь от скуки. Братья пренебрегали ей, полагая слишком маленькой для бесед; отец, похоже, вообще не обращал внимания на последнего из четырех своих отпрысков, да вдобавок, как упомянула сама Бланка, ее происхождение считалось не совсем законным. Разумеется, она ухватилась за первую же подвернувшуюся возможность внести в свою жизнь хоть немного ярких красок. – Эту даму зовут Изабелла, и я сомневаюсь, чтобы она по доброй воле поехала куда-либо вместе с твоим братом. Кроме того, она с ним незнакома – это я знаю точно.

«Ой ли? – мелькнуло в голове. – Что ты вообще знаешь о монне Изабелле, кроме того, что второй такой нет на свете?»

– Изабелла, – мечтательно повторила Бланка и деловито поинтересовалась: – Она принадлежит кому-то из твоих спутников?

– Знаешь, – осторожно подбирая слова, начал слегка ошарашенный подобной прямотой Франческо, – монна Изабелла, как мне кажется, не относится к числу женщин, о которых можно сказать, будто они кому-то принадлежат…

– Чем дальше, тем интереснее, – восхищенно протянула Бланка. – Если она не подруга и не родственница кого-то из этих двоих, то почему… А, поняла! Она обещана одному из них?

– Нет, насколько я знаю, – растерянно пробормотал Франческо.

– Неужели они приехали спасать ее просто так? – не на шутку опешила девочка. – Разве такое еще случается в жизни, а не в сказках и балладах? Тогда мне здорово повезло… – Она требовательно подергала собеседника за рукав. – Рассказывай дальше! Кто эти господа, твои друзья? Я видела, как они въезжали в замок и отправились разговаривать с отцом. Они красивые, особенно тот, высокий, на сером коне. Как его зовут? И почему он так странно одевается?

«Она всего лишь ребенок, не по годам умный и наблюдательный ребенок, воспитанный странными людьми, больше занятыми собой, нежели ей, – напомнил себе Франческо. – То, что для тебя – вопрос жизни или смерти, для нее всего лишь игра. Она не виновата в том, что не знает жизни за пределами крепости. Не разочаровывай ее – это к ней еще придет. Сложи историю, такую же захватывающую, как слышанные ею легенды. Она уже знает, как неприглядна бывает правда, так обмани ради ее же блага. Хотя ты можешь припомнить случай, когда ложь, даже ложь во спасение, становилась благом? Господи, почему твои дети вынуждены постоянно прибегать к хитрости и одурачивать ближних своих? Не обижайся на меня, монна Бьянка-Терезия-Катрин-Маргарита, я с удовольствием оставался бы честным, да никак не получается…»

Глава пятая

Многие знания – многие печали

8 октября, поздний вечер– 9 октября 1189 года, ночь,

замок Ренн-ле-Шато, предгорья Пиренеев

«Удивительно, как здесь много красивых лиц, – мессир Гай вновь пробежался взглядом по расположенному на первом ярусе донжона круглому залу, убеждаясь в истинности своего наблюдения. – Только почему все они кажутся ненастоящими? Не лица, а личины, за которыми… За которыми самое страшное – пустота».

Quodlibet – вечеринка, где лакомым блюдом почиталась хорошо рассказанная история или песня, неизвестная большинству присутствующих – чинно докатилась до своей второй половины. Иноземным гостям, вопреки мрачным ожиданиям Гая, уделили ровно столько внимания, сколько надлежало отмерить по выверенным канонам вежливого гостеприимства, после чего предоставили их самим себе. Господа рыцари из королевства Английского ничуть не возражали против такого обращения, позволявшего им рассматривать местное аристократическое сообщество, держась от него на почтительном удалении. Единственным из приезжих, кто волей-неволей оказался на виду, стал Франческо, однако, насколько мог судить Гай, их молодой попутчик пока держался безупречно. Пусть он стыдился своего происхождения и будущего ремесла, однако у него имелось нечто, позволявшее ему держать голову высоко поднятой – он умел играть на виоле, и, что немаловажно, делал это хорошо.

«Сдалось ему это учение. – Сэр Гисборн исподволь переместился вдоль закрытой гобеленами стены вправо, подальше от ревущего каминного зева, больше похожего на жерло вулкана. – Он вполне может сделать себе имя песнями. Возможно, я немного понимаю в музыке, однако я слышал игру де Борна, считающегося лучшим в этом деле, и слышал никому не известного мессира Бернардоне. Первым восхищаются все, начиная от короля Ричарда, да только восхищение это несколько натянутое, зато второй, если захочет, может заставить людей радоваться и плакать по своему желанию. Надо будет спросить у Франческо, не подумывал ли он избрать иную дорогу, нежели заканчивающуюся у врат какого-нибудь университета».

– У него замечательно получается, правда? – спросили рядом, и, оглянувшись, Гай увидел неслышно подошедшую мистрисс Уэстмор. Девушка выглядела на удивление спокойной, но сэр Гисборн счел это невозмутимое спокойствие родственным затишью перед близкой грозой или бурей.

– Правда, – согласился он и озабоченно спросил: – Ты Мак-Лауда не видела? Как бы опять чего не натворил…

– Стоит в другом конце зала. – Изабель махнула рукой, указывая направление. – Увлеченно обсуждает с мессиром Рамоном то ли преимущества рубящего удара перед колющим, то ли бурную историю замка Ренн, а также слегка пугает дам своими варварскими манерами. Впрочем, дамам нравится – я имею в виду не только манеры мессира Дугала, но и его самого. Не стоит беспокоиться, он знает правила здешней игры и отлично понимает – неприятности нам сейчас нужны меньше всего, – она ободряюще улыбнулась и полушепотом спросила: – Вам здесь не по душе?

– Да. – Сэр Гисборн кивнул и попытался объяснить свой ответ: – Я никак не могу отличить, когда они говорят правду и когда лгут. Что кроется за их любезными улыбочками и расшаркиваниями? Иногда мне мерещится – дай им волю, они бросятся на нас и растерзают на кусочки, а потом начнут убивать друг друга.

– Вы преувеличиваете, – мягко сказала мистрисс Уэстмор. – Де Транкавель и их приближенные – самые обычные люди. Высокомерные – да, кичащиеся древностью своего рода – вполне возможно, слегка презирающие всех остальных – кто из нас без греха? Вы совершенно напрасно полагаете здешних обитателей закоренелыми обманщиками. Мы для них – никто, проезжие гости, вдобавок с подозрительным поручением. Разумеется, никто и не подумает знакомить нас с местными тайнами и подробностями жития семейства из Ренна. Настанет следующий день, нас церемонно попросят вон и к вечеру уже позабудут.

– Это так, – вынужденно признал Гай. Разумные суждения девушки успокаивали и внушали надежду на благополучный исход запутавшихся событий, однако часть его разума продолжала упорно твердить: пребывание в Ренн-ле-Шато, пусть даже в течение одного-двух дней, не сулит ничего доброго.

Песня закончилась, зал наполнил приглушенный ропот беседующих голосов, шуршание длинных женских одежд и шарканье подошв по каменному полу. Изабель, кратко извинившись, улизнула, намереваясь перемолвиться с Франческо. Посмотрев ей вслед, Гай решил, что на сей раз мистрисс Уэстмор не повезет – у ее попутчика уже имелась внимательная собеседница, не собиравшаяся уступать своего места. Именно эта девочка (поначалу сэр Гисборн ошибочно принял ее за не вышедшую ростом молодую женщину, и только в следующий миг сообразил: перед ним подросток четырнадцати-пятнадцати лет) привела мессира Бернардоне на вечеринку, и бесцеремонно прикрикнула на молодых людей из свиты Рамона де Транкавеля, рискнувших высказать недовольство соседством с простолюдином. Молодые люди поспешно удалились и весь вечер старательно избегали случая вновь столкнуться с решительно настроенной девицей.

Сию молодую даму, ни на шаг не отходившую от Франческо и смотревшую на него преданным взглядом, звали, как вскоре выяснилось, Бланкой де Транкавель. Она приходилась графу Редэ четвертым, самым младшим отпрыском, отличалась крайне неугомонным характером, безмерным любопытством и умением заставлять окружающих испытывать к ней невольное уважение. Гай представления не имел, когда и как Франческо успел с ней познакомиться, а мимоходом глянувший на трогательную картину восседающих рядом наследницы Ренна и заезжего менестреля Мак-Лауд оскорбленно провозгласил:

– Вот так всегда! Сначала ноет, будто его не допускают в приличное общество, а не успеешь оглянуться – он уже там и вовсю любезничает, пока ты топчешься у дверей и робко спрашиваешь: «Можно войти?..» – после чего удалился на поиски достойной компании.

Убедившись, что с попутчиками все обстоит благополучно, Гай поискал в пестром круговороте необходимого ему человека, обнаружил его среди слушателей Франческо и недовольно подумал: «Стоило нам здесь появиться, как все сразу же возжелали втянуть нас в свои темные дела. Неужели они не могли решить все сами, без постороннего вмешательства? И какая от нас может быть помощь – мы же понятия не имеем о творящемся здесь, если не считать имен хозяина замка и его детей да моего личного смутного ощущения, будто в этом великолепном Ренне не все ладно».

Человек, интересовавший сэра Гисборна, словно услышав его размышления, обернулся и еле заметно кивнул в сторону двери – не входной, а другой, спрятанной за занавесями в самом темном углу зала и позволявшей очутиться на лестнице, выводящей в верхний двор. Что ж, обещания надо выполнять, кроме того, Гая крайне интересовало, какими секретами намерен поделиться с ним и Дугалом один из братьев де Транкавель, носивший весьма непривычное для английского слуха имя – Хайме.

…Он поджидал их на деревянной галерее, опоясывающей второй ярус донжона, спрыгнул с высоты человеческого роста и безукоризненно приземлился, слегка рисуясь своей ловкостью. Звонко щелкнули каблуки о гладкие плиты двора, неизвестный замер, покачиваясь на слегка согнутых ногах, похожий на опасного хищного зверька, готового при любом движении как улизнуть, так и осторожно подойти поближе. Выглядел он не старше Франческо, и даже в наступающих сумерках Гай с удивлением разглядел, какой настороженный взгляд устремлен на них. Взгляд уже немолодого человека, привыкшего жить с чувством постоянного страха за свою жизнь и наполненного подозрением ко всем людям мира.

– Хайме де Транкавель, – отрывисто представился незнакомец, внятно произнося каждое слово, как свойственно лишь недавно освоившим чужой язык людям.

– Простите, а сколько вас всего? – с издевательской вежливостью осведомился Мак-Лауд. – Кого тут ни встретишь, сразу заявляет, мол, я – де Транкавель…

– Семеро, вместе с женой Рамона и ее братом. – Хайме принял вопрос всерьез, то ли не заметив, то ли не обратив внимания на скрытый намек. – Отец, Рамон, Тьерри, я, наша сестра Бланка, мадам Идуанна и Гиллем де Бланшфоры. Вас я знаю. Вы из Англии, едете в Палестину.

– Просто удивительно: мы тут не знакомы ни с кем, зато нас знают все. – На шотландца опять напал стих болтливости. – Гай, вдруг мы уже успели прославиться на весь белый свет и не заметили этого?

– Уймись, – посоветовал компаньону сэр Гисборн и обратился к снедаемому нетерпением Хайме: – Допустим, вы нас знаете, мы вас теперь тоже. О чем вы хотели поговорить?

– Не сейчас. Не здесь. – Молодой человек резко оглянулся, раздраженно смахнув упавшие на лицо длинные черные пряди («Неужели они до сих пор соблюдают традицию Меровингов? – мельком подумал Гай, вспомнив легенду о древних королях франков. – Не стригут волосы, дабы не потерять могущества?») – Вас пригласили на это сборище, которое они именуют quodlibet, да?.. – Он вдруг сбился, дернув углом рта, и с внезапно прорезавшимся акцентом пробормотал: – Cerdo de mierda, почему я должен вам верить? Вы ничем не отличаетесь от всех прочих… – Он попятился к всходу на галерею. – Я не знаю… Если это ловушка, мне не можно…

– Нельзя прожить жизнь, не доверяя никому, – без обычной насмешливости сказал Дугал. Хайме пристально уставился на гостя, точно услышав некое откровение, и вдруг торопливо зачастил, путая норманно-французские слова с выражениями из незнакомого Гаю языка:

– На вечере смотрите за мной. Ближе к завершению я выйти – там есть лестница наверх, никто не заметит. Идите следом. Мне надо сказать – я не хочу быть среди того, что задумывает сделать Рамон. – Он беспомощно глянул на иноземных рыцарей, еле слышно выдохнул: – Но мне так страшно… – и, сорвавшись с места, исчез, почти беззвучно взлетев вверх по ступенькам, прежде чем они успели осознать услышанное. – Чего это он такой пуганый? – удивился Мак-Лауд. – Кстати, ты заметил: он брат Рамона, но не родной. Сын другой матери. Может, потому и мечется, как курица с отрубленной головой? Младшие всегда завидуют старшим, и наоборот. Пожалуй, я бы сходил потолковать с этим боязливым любителем тайн – вдруг он в самом деле знает нечто полезное?

– Тебе не кажется, что мы слегка перестарались? – озабоченно спросил сэр Гисборн. – Хозяин Ренна и его наследник твоими усилиями отныне убеждены, будто мы участвуем в их непонятных замыслах, а теперь еще этот мальчик… Как мы будем выглядеть, если раскроется, что нам ровным счетом ничего не известно?

– Смоемся раньше, чем нас заподозрят в надувательстве, – беспечно отмахнулся Дугал. – За что мне нравятся всякие устроители заговоров – они шарахаются от каждой тени, никому не доверяют и больше всего опасаются предательства собственных союзников. Умный человек способен без особенного труда прикинуться одним из них, разузнать нужное и преспокойно удалиться, пока они будут с пеной у рта обвинять друг друга. И вообще, довольно предаваться греху уныния, когда на белом свете имеется множество иных, более приятных грехов. Выберемся как-нибудь, не впервой.

«Тебе, может, и не впервой, – подумал Гай, шагая через просторный верхний двор замка и прислушиваясь к перекличке часовых на башнях. – А я словно брожу по тонкому льду и жду – затрещит под ногами или нет? Успею я добежать до берега или отведаю холодной водички?..»

Он подозревал, что каждый из его спутников на свой лад задает себе этот вопрос и не находит ответа. Четыре человека, не по своей воле втянутых в хитросплетения чужих секретов, долгов, ненависти и привязанности. Франческо говорил истинную правду: с каждым прожитым мгновением все больше хотелось очутиться подальше отсюда и никогда не возвращаться.

Задумавшийся сэр Гисборн внезапно осознал, что шепотки и болтовня собравшихся прекратились, уступив место новой мелодии, а Хайме пропал. Вернее, не пропал, а перебрался в другую часть зала, поближе к потайной лестнице и выжидал подходящего момента, чтобы скрыться. Он вполне мог не прикладывать таких стараний – почти все приглашенные, числом около трех десятков, внимали струнным руладам и не обращали внимания на творящееся позади них. Гай уже несколько раз замечал, как кое-кто из гостей (чаще всего молодые парочки) украдкой выскальзывал наружу, пребывая в уверенности, что прочие закроют глаза на их невинные проделки.

Сэр Гисборн неспешно двинулся в обход зала, искреннее и безмолвно умоляя, чтобы никто не пристал к нему с расспросами и не втянул в вежливо-пустой светский разговор. Он удачно миновал хозяйку вечеринки, мадам Идуанну де Транкавель, в девичестве де Бланшфор, хорошенькую блондинку лет двадцати пяти в ярко-алом платье, с обманчиво рассеянной улыбкой и хитроватыми голубыми глазами. Поблизости от жены наследника замка неотлучно пребывал весьма схожий с ней обликом молодой человек, постарше возрастом на год или два – ее брат, Гиллем де Бланшфор. Этих двоих Гай счел наиболее безобидными среди присутствующих: они не помышляли ни о чем, кроме заботы о гостях и поддержании в обществе надлежащего блеска.

Краем глаза сэр Гисборн заметил мессира Рамона, окруженного шумливой компанией, и вовремя отодвинулся в тень, высматривая Мак-Лауда. Убедившись, что напарник обратил внимание на его настойчиво перемещение в сторону двери, Гай облегченно перевел дух. Когда возникала необходимость, шотландец мог бесследно затеряться в самом многолюдном сборище. Он все понял и наверняка объявится на месте встречи даже раньше его самого.

Несколько последних шагов – и Гай наконец поравнялся с небольшим гобеленом, прятавшим за собой нишу в стене и дверную створку. На всякий случай он оглянулся, проверяя, не пришло ли кому-нибудь в голову присмотреть за действиями иноземного гостя. Вроде бы он не удостоился ничьего пристального внимания… если не считать равнодушно-отрешенного взгляда Тьерри де Транкавеля, среднего из трех сыновей мессира Бертрана, выглядевшего так, будто давно уже отошел от мирских забот. Сэр Гисборн вспомнил, что даже не слышал голоса этого человека, когда всю их компанию представляли здешнему обществу. В сравнении со своими братьями и младшей сестрой Тьерри явно проигрывал, не отличаясь ни яркой внешностью, ни живостью характера. Гай не мог даже с уверенностью сказать, видел ли Тьерри его поспешный рывок за занавеси и, если видел, какое объяснение дал этому довольно странному поступку. Мессир Тьерри смотрел сквозь него, и ноттингамец невольно подумал: «Он как камень на дне реки – созерцает бегущую мимо воду, ничего не ждет, ни о чем не сожалеет. У него нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее, которое его не слишком задевает. Господи всеведущий, неужели Тебе в самом деле угодно видеть среди созданий Твоих подобное семейство?»

* * *

Снаружи окончательно стемнело, и, покинув уютный мирок вечеринки, компаньоны угодили прямиком в неласковые объятия приближающейся ночи – стылой, до краев насыщенной тоскливыми посвистами ветра и шуршанием гоняемых по камням маленьких песчаных вихрей. Глянув вверх, Гай увидел вырезанные в темно-синем небе бездонные черные провалы, и вздрогнул, не сразу догадавшись, что смотрит на башни замка. Из-за зубцов стены неторопливо выползла луна – огромная, почти идеально круглая, призрачного бледно-зеленоватого цвета.

– Завтра или через день настанет полнолуние, – задумчиво протянул Мак-Лауд и чуть потише добавил: – Придет охотничья луна.

– Угу, – согласился сэр Гисборн. – Она самая.

«Охотничьей луной» на Британских островах издревле звали первое октябрьское полнолуние, и предки Гая, явившиеся на Остров вслед за герцогом Гильомом Завоевателем, восприняли наименование от саксонских и кельтских племен. Появление охотничьей луны завершало сбор урожая и открывало время осенней охоты на любую дичь – бегающую по земле и парящую в воздухе, покрытую шерстью или перьями. С поражающей воображение четкостью сэр Гисборн вдруг представил, как такая же луна плывет в неподвижном воздухе над убранными полями манора Локсли, над облетающей дубравой и темной полосой реки Трент… В поместье съедутся гости, окрестные леса задрожат от пронзительного лая гончих и звука рожков, олени поднимут украшенные ветвистыми рогами головы и замрут, насторожив уши и втягивая черными ноздрями холодный, терпкий воздух, огненным клубком покатится под ногами лошадей перепуганная лисица… Каждый вечер станет состязанием на лучшую охотничью байку, управляющий потеряет счет опустошенным бочонкам и махнет на все рукой, опьяневшая от свободы молодежь будет носиться верхами по багряно-золотистым лесам, провожаемая снисходительными взглядами старших, и на миг ты поймешь, каким прекрасным может быть этот мир…

– Гай, – укоризненно сказали рядом, – проснись. Мы сюда зачем пришли?

– Я не сплю, – буркнул смутившийся Гай и огляделся.

Обширная площадка, примыкавшая к донжону и освещенная дымным колеблющимся пламенем десятка факелов, пустовала. Мак-Лауд не поленился подняться наверх, на деревянную галерею, никого там не обнаружил и, усевшись на ступеньках, с досадой сплюнул, пробормотав:

– Перетрусил, что ли… Я только нашел, с кем поболтать по душам…

– С ним или с ней? – дотошно уточнил сэр Гисборн.

– Женщины обычно знают больше секретов и совершенно не умеют их хранить, – пожал плечами Дугал, и от этого движения серебряная фибула блеснула в темноте россыпью крохотных искр. – Жаль, мы не успели поговорить с мистрисс Изабель. За время, пока она здесь сидит, можно разузнать все про всех. У Френсиса, когда он заявился под ручку с этой чернявой малявкой, тоже был хитрющий вид – наверняка пронюхал что-то интересное. Хотел бы я знать, что именно?

– А я хотел бы знать, как он умудрился познакомиться с хозяйской дочкой? – недовольно заметил Гай.

– Вот сам у него и спроси, – с готовностью посоветовал Мак-Лауд. – Может, он тебя научит, как нужно разговаривать с девушками… Тихо!

Они замолчали, пытаясь различить среди невнятных ночных шорохов звук приближающихся человеческих шагов. Ничего не заметивший Гай уже хотел сказать, что компаньону послышалось, и спросить, как долго он намерен здесь торчать. Если их отсутствие затянется, это вызовет подозрение и расспросы: не видел ли кто, куда ушли иноземные гости? Кто-нибудь обязательно глазел по сторонам, и быстро выяснится, что мессиры из Англии самым подозрительным образом изволили покинуть вечеринку. Они, конечно, придумают оправдание, но завоеванное с таким трудом шаткое доверие все равно будет подорвано. Затея с ночной встречей все больше и больше казалась сэру Гисборну не слишком замечательной идеей. Секреты Хайме вполне могли потерпеть до завтрашнего дня. Скажите на милость, неужели он так долго хранил свою тайну только для того, чтобы выболтать ее первым встречным, да еще приезжим, да еще…

Додумать Гай не успел – от стены напротив отделилась тень, медленно, точно колеблясь, приблизилась, и обернулась Хайме де Транкавелем, выглядевшим так, будто он миг назад скрылся от долгого изнурительного преследования, а не поднялся по лестнице, насчитывавшей от силы два десятка ступенек.

– Меня заметили, – выдавил он. – Меня наверняка заметили. Они придут сюда.

– Ну и что? – с полнейшим равнодушием спросил Мак-Лауд, и не подумавший встать при появлении одного из владельцев замка. – Мало ли по какой причине людям захотелось выйти и подышать свежим воздухом. Кого ты так боишься?

– Отца. Рамона. – Хайме быстро провел языком по узким губам и еле слышно добавил: – Вас.

– Тогда зачем тебе понадобилось вытаскивать нас сюда, если ты такой пугливый? – вполне дружелюбно, отчего каждое произнесенное слово звучало намного оскорбительнее, поинтересовался Дугал. – Заперся бы в подвале и дрожал там потихоньку.

Внутренне сэр Гисборн уже приготовился к вспышке ярости и долгим извинениям (в которых предстоит изощряться ему, ибо компаньон напрочь лишен как чувства такта, так и понятия, какие границы в разговоре с определенными людьми можно переходить, а какие нет), но Хайме виноватым и каким-то детским голосом произнес:

– Мне с ними жить дальше. Они моя семья, но если они узнают, что я разговаривал с вами…

– Тебе здорово достанется, – закончил фразу шотландец. – Это мы уже поняли. Что дальше?

– Уезжайте отсюда, – без всякой надежды на успех произнес Хайме. – Берите вещь, которую вы привезли для моего отца, и уходите. Стража на воротах вас пропустит. Если вас начнут искать, я скажу, что видел вас и вы ушли к себе. До утра никто ничего не заподозрит. Держитесь направления на полдень и чуть к восходу, наткнетесь на дорогу на Безье. Скачите по ней и не оглядывайтесь.

– Даже так? – с легким удивлением осведомился Мак-Лауд. – А наши спутники останутся здесь?

Молодой человек скривился:

– Вас так беспокоит их судьба? Их отпустят – они никому не нужны. И потом, речь идет всего лишь об итальянском купчишке и женщине. – Последнее слово он произнес с нескрываемым отвращением. – Вас что, всерьез тревожит участь какой-то торговки? Лукавого и суетного творения с обманными речами и лживым взором?

– Мы обещали им наше покровительство, – вмешался Гай. – И учтите на будущее, мессир Хайме – мне весьма не по душе, когда о моих знакомых высказываются в подобном тоне.

– Вы ничего не понимаете, – горько сказал Хайме. – Ничего!

– Тогда объясните нам толком, в чем дело, вместо того, чтобы ходить вокруг да около. – Сэр Гисборн ощутил нарастающую злость на этого косноязычного мальчишку, никак не могущего принять решение.

– Оставаясь здесь, вы подвергаете своих… знакомых еще большей опасности, – вытолкнул из себя Хайме. – Отцу необходимо заполучить то, что вы привезли. Он не остановится, достигая своей цели. Он посулит вам все, что угодно, но в день расплаты не даст ничего. Он захочет оставить вас здесь. Навсегда. Сделать такими же, как мы. И вам это понравится. – Он вдруг улыбнулся, хотя улыбка куда больше смахивала на оскал. – У него есть возможность воплотить любое ваше желание. Вы останетесь. Весь мир превратится в пустой звук, только Ренн будет иметь смысл…

– Перестань нести чушь, – брезгливо сказал Мак-Лауд, и малопонятные речи Хайме тут же оборвались, словно молодой человек разучился говорить или ему заткнули рот. – Ничего толкового, похоже, от тебя не добиться, потому сделаем проще – я буду спрашивать, а ты отвечать. Если, конечно, не хочешь и дальше оставаться маленькой перепуганной крысой из мокрого подвала, которая не решается пищать, даже когда ей оттяптывают хвост.

Хайме дернулся, словно от удара, но промолчал. Луна поднималась все выше, заливая площадку неясным голубоватым светом. Забранные в железные решетки факелы трепетали на нескончаемом ветру, мотая оранжево-черными гривами. Звучавшие в тишине голоса вдруг показались Гаю нестерпимо громкими, хотя Дугал и Хайме разговаривали полушепотом. Он разрывался на части между любопытством, требовавшим внимательно слушать и запоминать, и осторожностью, докучливо зудевшей о необходимости смотреть по сторонам. Наконец сэру Гисборну показалось, будто выход найден: он встал в почти непроглядной тени у подножия донжона, откуда хорошо видел всю площадку, и отчетливо слышал напряженно-быстрый разговор, чем-то напоминавший поединок на ножах. Именно на ножах, когда противники сходятся лицом к лицу и малейшее движение может стать роковым.

– Откуда твой отец узнал, что мы приедем и привезем бумаги?

– Рамон сказал, – ответил Хайме и, точно испугавшись, добавил: – Ему пришло письмо – с голубем. Он уехал на праздники в Тулузу, вернулся с вашей женщиной и стал ждать. Говорил: «Они явятся за своей подружкой».

– Почему мессиру Бертрану так нужны эти документы?

– В них – власть. Она притягивает его. И Рамона тоже.

– Зачем? У вас без того есть владения, и немаленькие…

– Они хотят власть только для себя. И чтобы никого над ними. Ни короля, ни Бога. Больше ничего не знаю. Они убьют меня, если я расскажу. Им все равно, они никого не боятся. Тьерри мог бы разубедить их, но ему ни до чего нет дела.

– Ты можешь рассказать, что они задумали?

– Нет. – Хайме замотал головой – испуганно и непреклонно.

– Не знаешь или боишься?

– Боюсь, – честно признался молодой человек. – Я думал – может, уговорю вас уехать и сам сбегу. Не могу я больше здесь. В Тулузе собирают отряд из молодых рыцарей, в конце месяца они спустятся по Гаронне к побережью и поплывут к Иерусалиму, я хотел уйти с ними. Но наступает новый день, я говорю себе – сделаю завтра, а завтра никогда не наступает… Пожалуйста, уезжайте. Без вас и ваших бумаг отец и Рамон не рискнут начать действовать. Может, они задумаются и отложат все. – Он умоляюще посмотрел на Мак-Лауда («Снизу вверх, – удивленно отметил Гай. – Как такое может быть? Дугал ведь сидит, а Хайме стоит»). – Пройдет время, все изменится. Но сейчас… Для них все слишком удачно складывается. Иногда я думаю – может, это дело рук их покровителя… – Не договорив, он захлопнул рот с такой силой, что лязгнули челюсти.

– Какого покровителя? – Обмолвке не удалось проскочить незамеченной. – Кто помогает твоим сородичам? Где находятся эти люди? Здесь, или в Тулузе, или еще где-то?

Молчащий Хайме пристально разглядывал змеящиеся трещины на серо-желтоватых плитах у себя под ногами. Наконец он еле слышно попросил:

– Я хочу вернуться обратно.

– Никто тебя не держит. – Мак-Лауд рывком поднялся на ноги. – Беги, только не думай убежать от самого себя. Твои сородичи не настолько всесильны, как ты думаешь. За пределами вашего Редэ о них никто и не слышал. Если ты полагаешь, что должен их остановить – ради них самих – то решись наконец! Никто не станет делать это за тебя.

– Мне… мне надо подумать, – медленно проговорил младший из сыновей мессира Бертрана.

– Так думай поскорее, – зло бросил Дугал. – Мы не собираемся околачиваться тут до скончания времен, поджидая, когда ты изволишь собраться с духом. Если ничего не надумаешь до завтра – что ж, оставайся при своих секретах. Но имей в виду – мы могли бы помочь тебе. – Завтра, – как завороженный, повторил Хайме и уже тверже добавил: – Хорошо, пусть будет завтра.

Он обошел стоявшего у него на дороге шотландца, намереваясь подняться вверх по лестнице на галерею, и тут Гая посетила внезапная, ослепительная в своей неожиданности мысль. Вспомнив совет компаньона о том, что в подобные мгновения надлежит, не сомневаясь, действовать в согласии с подсказками внутреннего голоса, он негромко окликнул:

– Мессир Хайме, вам доводилось слышать такое название – lapis exillis? Ходят слухи, будто сей предмет хранится в вашем замке.

Хайме обернулся – не оглянулся через плечо, а развернулся на громко скрипнувших каблуках – и несколько мгновений внимательно изучал ноттингамца, точно не мог понять, откуда здесь взялся этот человек и о чем его спрашивает. Затем растерянно развел руками:

– Lapis exillis – предание, не имеющее под собой никакой основы. Полагаю, если вещь, о которой вы говорите, и обретается на грешной земле, то наверняка не в таком проклятом месте, как Ренн. Сходите к хранителю нашей библиотеки, он собирает местные легенды и сможет рассказать вам больше, нежели я.

Он постоял, ожидая новых вопросов, и, не дождавшись, скрылся в темноте. Гай слышал стук его шагов вверх по ступенькам и мельком подумал – зачем, собственно, Хайме понадобилось идти туда, если он горел желанием вернуться в зал? Разве что ему известен другой вход. – Приехали, – разочарованно протянул сэр Гисборн. – Одни говорят: идите и посмотрите своим глазами, другие – нет такого и никогда не было. Кому поверим?

– Никому. – Мак-Лауд предвкушающе ухмыльнулся. – Завтра этот красавчик все нам выложит. Будет разливаться, как птаха соловей по весне.

– Зря ты с ним так, – упрекнул напарника Гай.

– Интересно получается! – возмутился шотландец. – Он предлагал нам бросить Френсиса и Изабель в настоящей змеиной яме, а самим сбежать, и я еще должен относится к этому маленькому плаксивому ничтожеству с уважением?

– Ты мог просто разговаривать с ним повежливее, – твердо сказал сэр Гисборн. – В конце концов, он сам изъявил желание встретиться с нами…

– И мне пришлось едва ли не выкручивать ему руки, чтобы он заговорил, – презрительно фыркнул Мак-Лауд. – Правда, под конец он брякнул одно полезное словечко.

– Библиотека, – кивнул Гай. – Тогда нам понадобится мессир Франческо – в отличие от нас с тобой, он вроде неплохо разбирается в книгах. Вдруг «Lapis exillis» – название рукописи?

– Все может быть. – Дугал отступил на несколько шагов и, прищурившись, всмотрелся в слабо разгоняемую отсветами факелов полутьму на галерее. – Слушай, что-то мне неспокойно. Я поднимусь наверх, а ты подожди здесь, ладно?

– Хорошо, – недоуменно согласился сэр Гисборн, привыкший за время пути доверять чутью компаньона. Шотландец затопал по ступенькам, успев одолеть половину пролета, когда на перила рывком навалилось нечто темное. Загадочный предмет (Гай вскинул голову, чтобы рассмотреть его, и от резкого движения в затылке отчетливо хрустнуло) два или три удара сердца раскачивался, точно заваливающийся набок мешок с мукой, затем с булькающим звуком полетел вниз. Послышался неприятный чавкающий удар, словно с большой высоты уронили корзину с яйцами. Гаю не понадобилось много времени, чтобы узнать этот звук – так разбивается о камни человеческое тело.

Он и Мак-Лауд успели к незнакомцу одновременно. Им не пришлось его переворачивать и ломать головы над вопросом «Кто это?».

Перед ними лежал их недавний собеседник, Хайме де Транкавель, с начинающим стекленеть взглядом и глоткой, перерезанной от уха до уха. В лунном свете кровь, толчками вытекающая из глубокой и узкой раны, казалась черной и блестящей, как некий драгоценный камень.

Гай судорожно сглотнул – его не пугало зрелище смерти, но всегда ужасало, с какой легкостью можно лишить человека жизни. Вдобавок он еще помнил звук голоса Хайме, его отчаянное стремление сохранить верность семье и недоверие к чужеземцам, и, может быть, первое самостоятельное принятое решение, которое он не смог осуществить…

– Что же такое ты знал? – пробормотал сэр Гисборн и запоздало понял, что обращается к пустоте – компаньон исчез. Скорее всего, бросился обратно на галерею в надежде если не догнать убийцу, то хотя бы найти какие-нибудь оставленные им следы. Гай не думал, что Мак-Лауду повезет, однако любой поступок, имеющий целью установление виновного, лучше бездействия.

«Что мы скажем его родным? – явившаяся мысль заставила ноттингамца тревожно оглянуться по сторонам и выдержать короткую борьбу с перепуганным внутренним голосом, твердившим, что нужно оставить все как есть и по возможности незаметно вернуться в зал. Пусть караульные замка найдут тело и принесут хозяевам печальное известие. Зачем искушать судьбу? – Граф или его наследник обязательно захотят учинить розыск и конечно же заинтересуются, о чем мы тут беседовали. Но тогда… тогда получается, что кто-то прятался на галерее, слышал весь наш разговор от первого до последнего слова, испугался, что Хайме проболтается, и прикончил его. Это наверняка кто-то числа из обитателей замка, и, вне всякого сомнения, он успел скрыться. Сдается мне, сэр Гисборн, вы со своим приятелем изрядно влипли».

Словно подтверждая эту догадку, поблизости взвизгнула открываемая дверь, пропустив через светящийся проем несколько человеческих фигур, блеснул огонек масляной лампы, и рассерженный голос, весьма похожий на голос Рамона де Транкавеля, окликнул:

– Хайме! Хайме, ты где?

– Я своими глазами видел – он поднялся сюда, и эти иноземцы с ним, – вмешался спутник наследника Ренна, в котором Гай после некоторого размышления узнал Гиллема де Бланшфора. – Мессир Хайме, отзовитесь! Может, они уже ушли?

«Один точно ушел, – невесело подумал Гай. – В страну, откуда нет возврата».

– Мы здесь, – негромко сказал он, и поднял руку, загораживая глаза, когда на него упал луч света, в сумерках показавшийся ослепительно ярким. – И ваш брат тоже здесь.

* * *

Последующие часы невероятно затянувшейся ночи с восьмого на девятый день октября еще долгое время с пугающей неотвратимостью приходили Гаю на ум, стоило его собеседникам упомянуть «безвыходную ситуацию» или «отчаянное положение». Именно такой представала нынешняя обстановка. Гостям (единодушно утверждавшим, что увидели Хайме де Транкавеля только в последний миг его земной жизни, когда он в буквальном смысле свалился им на головы), не бросили в лицо никакого обвинения, однако самый недогадливый человек мог различить эти, еще не произнесенные вслух слова, носившиеся в разреженном холодом воздухе. Гай не сомневался: им суждено прозвучать, но лишь когда хозяева Ренна сочтут нужным прибегнуть к этому безотказному средству и не мгновением раньше.

По здравому рассуждению, не имелось ни малейшего повода, чтобы заподозрить в свершившемся заезжих визитеров. Они не сталкивались с Хайме на quodlibet, не разговаривали с ним и никогда не встречали его до прибытия в Ренн-ле-Шато. На их оружии и одежде не осталось пятен крови (очевидно, что при подобном ранении убийца не сумел бы увернуться от разлетевшихся во все стороны зловещих брызг), и единственное, что вызывало подозрение – их почти одновременный с Хайме уход из зала и то, что именно они, а не кто-то иной, находились подлетела.

Вечеринка, как выяснилось, уже закончилась, и большинство участников разошлись. Именно поэтому слегка обеспокоенный Рамон вкупе с Гиллемом и несколькими приятелями отправился на поиски запропавших невесть куда младшего брата и иноземных гостей. Теперь на долю наследника Ренна выпала нелегкая обязанность разбираться с обстоятельствами насильственной гибели родственника и, насколько мог судить Гай, справлялся он довольно быстро и разумно. Призванные на помощь караульные, на скорую руку соорудив из копий и плащей подобие носилок, переложили на них тело Хайме и унесли в замковую часовню, привлеченных шумом любопытных личностей вежливо, но непреклонно разогнали. После краткого и ничего не разъяснившего разговора с невольными виновниками происшествия Рамон жестом подозвал одного из стражников, велев проводить английских господ в отведенные им комнаты, и напутствовал их брошенным вскользь обещанием (в котором прозвучала смутная угроза) побеседовать завтра всерьез. Рамон также собирался поручить замковой страже обшарить укромные места Ренна, но сэр Гисборн подумал, что большого успеха они не достигнут. У убийцы, особенно если он подготовился заранее, имелось достаточно времени, чтобы спрятаться, переодеться и успешно сделать вид, будто он ни при чем.

– Они его не поймают, – мрачно предсказал Мак-Лауд. – Перевернут весь замок кверху дном и ничего не найдут. Они даже не представляют, кого искать!

– Ты тоже не представляешь, – огрызнулся Гай. Он устал от многочисленных загадок, туманных намеков и недосказанных слов, и больше всего хотел спокойно вздремнуть до утра, без необходимости вскакивать посреди ночи и куда-то мчаться.

Дугал ничего не ответил. Следуя за молчаливым стражником и раскачивающимся светляком фонаря, они спустились в нижний двор, пересекли его, вошли в нижние помещения одной из башен (если Гая не обманывало чувство направления, расположенной на полуденной стороне замка) и, поднявшись по узкой лестнице, остановились перед запертой изнутри дверью. На стук немедленно откликнулся встревоженный голос Франческо, загремел отодвигаемый засов, и впервые за весь день компаньоны осознали, что больше не находятся под ненавязчивым присмотром хозяев Ренна.

– Монна Изабелла ждала вас после вечеринки, но не дождалась. Ей пришлось уйти вместе с остальными дамами, – доложил Франческо. Внимательнее присмотревшись к своим попутчикам, он нахмурился и осторожно спросил: – Что-то случилось, да? Вы выходили поговорить с мессиром Хайме, младшим из семейства, мы думали – вы быстро вернетесь…

– Его убили, – раздраженно бросил Мак-Лауд. – Он собирался рассказать нам что-то о делах, творящихся в замке, и ему заткнули рот самым верным способом – перерезав горло. А потом скинули с галереи донжона. Удивительно, почему мы ночуем здесь, а не в подвале, по обвинению в убийстве члена семьи де Транкавель. Впрочем, они еще успеют навесить завтра на нас всех дохлых собак…

Он ушел в спальню, продолжая сердито бормотать себе под нос, но теперь из-за толстых стен его голос доносился невнятно и неразборчиво. Гай и Франческо переглянулись, мессир Бернардоне озадаченно склонил голову набок, негромко сказав:

– Упокой, Господи, его душу… Как это произошло? Вернее, почему?

– Кто-то испугался возможного разоблачения. – Гай тяжело опустился на застеленный овечьими шкурами сундук и привалился к стене, полузакрыв глаза. Франческо понятливо смолк и начал бесцельно перебирать вещи, разложенные в идеальном порядке. Его наверняка грызло любопытство пополам с желанием поведать о собственных открытиях, и сэр Гисборн, вздохнув, спросил: – Как прошел день? Удалось что-нибудь узнать?

– «Странно» будет наиболее подходящим словом, – Франческо уселся на низкую скамейку перед камином, поворошил кочергой багрово вспыхнувшие угли, продолжая говорить: – Как мне и велели, я пошел осматриваться. Вообще-то я хотел найти часовню, а вместо этого познакомился с монной Бьянкой, дочкой здешнего хозяина. Мы погуляли по замку, поболтали…

– Только поболтали? – язвительно крикнул подслушивавший Мак-Лауд. – Не верю! Она слишком хорошенькая, чтобы развлекать ее одними разговорами!

– Ей еще шестнадцати нет, – укорил нахального скотта Франческо. – Кроме того, кто она и кто я? Так вот, монна Бьянка сводила меня посмотреть на графство Редэ с восходного бастиона – там есть совершенно неохраняемое местечко, прямо над обрывом. Года два назад какой-то местный умелец спустился по стене и вскарабкался обратно, безо всяких веревок и крючьев. Потом я попросил сводить меня в местную capella, часовню. Между прочим, вы знаете, что в окрестностях замка разбросана уйма мест, связываемых с именем Марии Магдалины? У них имеется «источник Магдалины», «скала Магдалины» и замковая церковь тоже называется «часовней Магдалины», но, как мне показалось, хозяева не слишком о ней заботятся.

– Почему именно Магдалина? – Заинтересованный Гай проснулся и заерзал, усаживаясь в подобающем человеку положении.

– Они верят, будто евангельская святая некогда побывала здесь, – объяснил Франческо. – Однако я не помню, чтобы в Писании встречалось такое предание.

– Я тоже не помню, – после вдумчивого размышления согласился сэр Гисборн.

– Нам разрешили заглянуть в крипту под часовней, – продолжил Франческо. – Там хранятся… – узкое, точеное лицо приобрело задумчиво-сосредоточенное выражение, – любопытные вещи. Правильнее называть их «реликвиями», однако, да простится мне подобное сравнение, их сокровищница больше смахивает на лавку процветающего иудейского старьевщика.

Мак-Лауд высунул голову из дверного проема и непочтительно заржал, уточнив:

– В самом деле? А обломков Истинного Креста у них нет? Или наконечника копья Лонгина вкупе с его же верхней челюстью, лишенной половины зубов? Интересно, что получится, если собрать все хранящиеся по Европе «ногти Спасителя» да сложить их вместе?

– Дугал, заткнись, – не выдержал Гай.

– А что я такого сказал? – оскорбился шотландец, однако не ушел, как втайне надеялся сэр Гисборн, оставшись подпирать косяк. Почуявший нарастающее раздражение Франческо поспешил вмешаться:

– По большей части тут собраны предметы, якобы принадлежавшие Магдалине и Лазарю. Еще я видел меч короля Дагоберта и, по-моему, он настоящий. Во всяком случае, откованный во времена, когда жил Дагоберт. Монна Бьянка также собиралась показать мне библиотеку замка, но отец капеллан столь долго распространялся о каждом сокровище в своих владениях, что мы не успели.

– Если завтра уцелеем, наведаемся в здешнее хранилище знаний, – обрадовал попутчика Гисборн. – Хайме намекнул, будто сведения о lapis exillis можно раздобыть у здешнего библиотекаря. Я склонен думать, будто так называется некая книга.

– При чем тут Небесные камни? – не понял Франческо. Гай мстительно ткнул пальцем в сторону компаньона:

– Все вопросы к нему. Сидим, беседуем со старым графом и его наследником, а шевалье Мак-Лауд возьми и брякни: «Как, мол, поживает lapis exillis?» Знаешь, что мы услышали в ответ? «Пойдите и сами полюбуйтесь на него!» Правда, не сказали, куда идти, рассудив, что нам и так должно быть известно. Когда же мы попробовали разузнать что-нибудь у Хайме, он убежденно заявил: такой вещи вообще не существует. В общем, с какой стороны ни посмотри, все равно придется заглянуть в библиотеку. – Он понизил голос и спросил: – Как тебе показалось семейство?

– Среди моих знакомых, как вы понимаете, насчитывается не так много аристократов, чтобы было с чем сравнивать, – наполовину в шутку, наполовину всерьез ответил Франческо. – Как я понял, власть в Ренне постепенно переходит от пожилого и усталого отца к наследнику, и монна Бьянка отзывалась о нем не самым лучшим образом…

– Смазливая физиономия, хитрые мыслишки и темная душонка, – высказал свое мнение шотландец. – Слушайте, давайте поразмыслим над нашими бедствиями утром, когда выспимся и будем лучше соображать. Лично у меня уже голова раскалывается, и если кто-нибудь сейчас скажет еще хоть слово, я за себя не ручаюсь.

…Франческо, заранее облюбовавший себе место на сундуке в гостиной, прежде чем улечься, немного постоял перед высоким окном, смотря на отражающиеся в мутном черном стекле огоньки свечей и прислушиваясь к порывам бившегося в неприступные стены крепости ветра. Он пытался сосредоточиться на мыслях о завтрашнем дне, но вместо этого снова и снова перебирал в памяти визит в часовню. Ему казалось, он упустил нечто важное, увиденное мельком и сохраняющееся непонятым в ожидании своего часа.

Как и говорила Бланка, произвести впечатление на капеллана оказалось проще простого – немного скучающего любопытства, проявленного заезжим гостем, пара небрежно брошенных флоринов и настойчивость монны де Транкавель быстро решили исход дела. Решетчатая дверь в крипту отворилась без малейшего скрипа, доказывая, сколько масла израсходовано на ее петли, отец Уриен (в самом деле похожий на хлопотливого и трусоватого суслика, при малейшей опасности скрывающегося в норе) повел их по низкому, холодному помещению, заставленному множеством сундуков, ларцов и шкатулок, склянок с полуистлевшими костями и обрывками некогда ярких тканей внутри, золотых и серебряных дарохранительниц, распятых на стенах древних доспехов – проржавевших и рассыпающихся. Капеллан говорил, не закрывая рта, Бланка поддакивала, юркая по всему подвалу и умудряясь везде бросить свой любопытствующий взгляд, а мессир Франческо поймал себя на том, что, не слишком внимательно разглядывая реликвии, ищет некий определенный предмет. Он не представлял какой, просто шел по невидимому следу, как загоняющая добычу собака-ищейка.

Завершились его поиски в самом дальнем углу крипты, плохо освещенном и пыльном, куда, похоже, давно никто не заглядывал. Франческо непонимающе уставился на огромный, потемневший от времени дубовый сундук, поставленную на его крышку серебряную часовенку, тоже окутанную налетом черной патины, и выглядевший совершенно здесь неуместным обеденный прибор – несколько тарелок различного размера, небольшая чаша, круглое блюдо для дичи… На изготовление вещей пошли не привычная глина или металл, а дерево. Желтоватое мягкое дерево, вроде липы или клена, покрывшееся сетью трещин и рассохшееся от старости.

«Когда-то, возможно, эти предметы имели некую ценность. – Франческо рассеянно провел пальцем по краю тарелки, смахнув мелкую серую пыль и ощутив выпуклость плохо сохранившегося узора. – Теперь о них забыли и они превратились в обычный хлам. Все, собранное здесь, на самом деле бесполезный хлам, напрочь лишенный малейшего отсвета небесного благословения».

Бланка нетерпеливо окликнула его, и, испугавшись собственных мыслей, он поспешил на ее голос. Однако, выходя из крипты, он задержался, чтобы глянуть на массивный дверной замок и понять: он мог бы открыть его. Не подбирая ключей, с помощью куска обычнейшей гнутой проволоки, наподобие той, что валяется на дне одного из его мешков. Только зачем? Он же не собирается в самом деле еще раз явиться сюда?..

– Иди спать, – шепотом посоветовал сам себе Франческо. Подбросил в камин поленьев, задул почти догоревшие свечи на столе и забрался на приготовленное лежбище, уверенный – ему приснятся крипта под часовней, вкрадчивый шепот голосов в заброшенной галерее и девочка-подросток по имени Бьянка, похожая на бледный ночной цветок.

Часть вторая

Сколько стоит крестовый поход?

Глава шестая

Джентльмен в поисках десятки

1–2 октября 1189 года, вечер и ночь,

Мессина, королевство Сицилийское

Вдоволь наобщавшиеся с августейшими особами Гунтер с Мишелем отбыли к Роже де Алькамо. Бессонная ночь и напряженное утро отнюдь не способствовали бодрости духа, а предстояло пережить мероприятие, которое, по мнению Гунтера, вполне соответствовало заседанию совета Лиги Наций где-нибудь в Цюрихе, совмещенному с грандиозной попойкой в лучшем средневековом стиле. Ему пришлось побывать на банкете, устроенном в Лондоне принцем Джоном и увидеть, как это происходит – вино, песни, потом опять вино и никому не видимые интриги. Однако в гостях у Танкреда и народу соберется побольше, и личности позначительнее, а к тому же приглашены прекрасные дамы и благородные девицы, каковые на лондонских, сугубо мужских, посиделках отсутствовали.

Обуянный тленной гордыней сэр Мишель, который впервые после нормандской истории с Генрихом II приблизился к трону на расстояние буквально одного шага, помялся, но все-таки решил обойтись без своего желто-сине-красного герба и вытребовал у запасливых камеристок Элеоноры, отвечавших за гардероб королевы и свиты, омерзительно-пышные одеяния. По покрою – обычнейшее блио, эдакая длинная хламида с короткими, до локтя рукавами и четырьмя разрезами до пояса – два спереди и сзади, еще два по бокам. Однако ткань, вышивка и украшения переступали, по мнению германца, все мыслимые пределы яркости и хорошего вкуса. В гербе Элеоноры присутствовали детали символов Аквитании, французские лилии, английские леопарды, ирландская лира, шотландский чертополох, два щитодержателя в виде единорога и льва… Выставка тщеславия. Или знак величия королевы?

Ворот, рукава и подол украшала вышивка металлической нитью, в основном золотом, к блио полагалась парадная перевязь, а венчала вызывающую зубную боль картину непременная круглая шапка из плиссированного бархата с брошью и ярким перышком. В общем, Гунтер предположил, что вечером ему придется нацепить на себя не парадный костюм монаршей свиты, а огромную кучу денег – такое роскошество обошлось казне не в один фунт.

(Казаков недавно посчитал соотношение средневековой и современной ему валюты, основываясь на цене за унцию золота и стоимости основных товаров. Когда выяснилось, что английский фунт, соответствующий двадцати пенсам или двенадцати шиллингам (кстати, и монеты в фунт еще не чеканили – слишком большая единица), приблизительно равен тысяче тремстам пятидесяти американским долларам, Сергей пришел в экстатический ужас. Значит, сэр Мишель, поделивший между собой и оруженосцами поровну взятые с собой деньги (пришлось по триста фунтов на каждого), за здорово живешь отдал Казакову сумму, через восемьсот лет составившую бы порядочное состояние – четыреста с лишним тысяч долларов. Да здравствует Средневековье!)

Рыцарь вместе с германцем пообедали в кабаке, не желая отягощать хозяев. К счастью, на сей раз обошлось без драк и непринужденного мордобития. Все таверны Мессины были переполнены, но хозяева, чуя большую прибыль, из кожи вон лезли, пытаясь достойно обслужить господ крестоносцев. Затем последовал отдых у де Алькамо – хозяин и его младший братец Гильом, как сообщила прислуга, уже давно уехали к королю.

Казакову пришлось несколько труднее. Во-первых, вскоре заявилась аббатиса Ромуальдина и закатила тихий скандал. Мужчина в женской обители, да еще в жилище королевы и принцессы, где же благочиние и целомудрие?.. Элеоноре пришлось снова проявить характер и вполне недвусмысленно намекнуть преподобной гарпии, что в делах мирских она разбирается лучше, приносит извинения, однако этот мессир останется здесь. Во-вторых, королева-мать, угостив Сергея обедом (и очень неплохим, надо сказать), долго пыталась выяснить, как нынче живут земли восточнее Польши и как мессир Серж вообще очутился в Западной Европе? Известно, что дружины Киевского или Новгород-Северского «герцогств», как называла Элеонора русские княжества, служили императорам Византии. Сестра киевского князя Владимира Мономаха Ефросиния, в католичестве Адельгейда, вышла замуж за маркграфа Бранденбургского Оттона, а князья Всеволод Большое Гнездо и Владимир Галицкий поддерживали тесные связи с Фридрихом Барбароссой и польским королем Казимиром Справедливым – как дружеские, так и династические… Но во Франции и Италии русские появлялись крайне редко – купцы, монахи и не более.

Обманывать королеву и на ходу выдумывать красивую легенду не имело смысла – ложь моментально раскроется, а говорить правду невозможно тем паче. Поэтому Казаков сослался на плохое знание языка (вполне справедливо) и сообщил, что дал обет не раскрывать своей подлинной истории.

– А, поняла, – воскликнула королева-мать. – Вы, наверное, изгнанник? Натворили что-нибудь предосудительное? Проиграли сопернику? Или замешана некая привлекательная девица, неразделенная любовь? Ну-ну, не обижайтесь, я только фантазирую. Если вы не хотите говорить, я не имею права спрашивать. Но, Боже мой, как интересно! Никогда доселе не встречала дворян из Киева, если не считать скучных и угрюмых паломников, которых видела в Палестине!

«Отвязалась бы ты поскорее, – подумал Казаков, старательно изображая на лице любезность. Получалось плохо из-за особенностей этого самого лица. Какое выражение ни выкраивай, все равно физиономия глумливая. – Ах, твое величество, знала бы ты истинную подоплеку, погнала бы меня поганой метлой да еще и инквизиторам заложила бы!»

Элеонора обернулась на стук в дверь и, по обыкновению, экспансивно всплеснула руками. Видимо, это был ее излюбленный привычный жест:

– Ангерран, снова вы?

– Я, госпожа, как фальшивая монета – всегда возвращаюсь.

Величественный пожилой рыцарь с седыми волосами и аккуратно постриженной бородкой вновь поглядывал на королеву с веселым и забавляющимся выражением голубых глаз.

– Я же сказала, что смогу принять вас только ближе к вечеру!

– Ближе к вечеру, – ухмыльнулся мессир Ангерран, – все начнут копошиться, будто тараканы, а к вам будет невозможно пройти из-за комариного роя фрейлин, камеристок и служанок, которые станут обряжать вас в отвратительное платье всех цветов радуги. У Танкреда мы поговорить не сумеем – меня туда не звали.

– Я вас приглашаю! – гостеприимно заявила Элеонора.

– Нет-нет, – Ангерран прошел в комнату и, не спросив разрешения, уселся на ближайший к Казакову стул, – мне такие развлечения уже неинтересны. Возраст, жизненный опыт и плохой желудок. Вы, как я погляжу, не скучаете?

Седой бросил развязный взгляд на Сергея и надолго его задержал. Казакова чуть покоробило. Сложилось впечатление, будто Ангерран его очень серьезно и тщательно оценивал, пытаясь по виду определить, что перед ним за человек. Но хуже было другое: в небесно-синих очах мессира де Фуа прослеживалось узнавание. Нет, вовсе не потому, что они познакомились не столь давно в разгромленном кабачке Джарре. Казакову почудилось, что Ангерран сейчас пытался ему сказать нечто наподобие: «Сударь, может, нам стоит обговорить незаконченные прежде дела?»

– Давайте я вас представлю, – прощебетала Элеонора, но Ангерран перебил. Перебил королеву так, словно отмахивался от надоедливой любовницы:

– Мы знакомы. Госпожа моя, мне крайне неприятно нарушать ваш тет-а-тет, но у меня новости…

«Может, он бывший ее любовник? – почему-то решил Казаков. – Или очень уж доверенное лицо, позволяющее себе обращаться с Элеонорой чересчур вольно? Забавный старикан… Мишель вроде говорил, что он из малоизвестного рода…»

– Мессир Серж, по вашему усталому взгляду я вижу, что после трапезы вы отяжелели, утомились и хотите отдохнуть, – вымолвила королева-мать. – Пойдите в соседнюю комнату, там есть небольшая, но удобная постель. В вашем возрасте необходимо поспать несколько часов днем. Я вас разбужу, как только это станет необходимо.

«Тайны Мадридского двора. То есть не Мадридского, а Мессинского. – Сергей встал, весьма неуклюже поклонился и пошел к двери, но не захлопнул ее до конца, а как бы невзначай оставил небольшую щелку. – Конечно, чем меньше знаешь, тем крепче спишь, но, поскольку „клопов“ здесь нет и быть не может, придется банально подслушивать. Ведь интересно! Если уж мы замешаны в столь чудесной авантюре с королями и таинственными незнакомцами, то лучше знать правду, чем потом расхлебывать последствия своего незнания».

Ничего не вышло. Устроившись на жестковатом ложе, Казаков попытался вслушаться, но не понял из речей Элеоноры и мессира Ангеррана ни единого слова. Они перешли на абсолютно непонятный язык, по произношению отчасти похожий на французский и в то же время изобилующий более приличествующими испанскому гортанными звуками. Оставалось только спать.

* * *

Глупые изобретения цивилизации, вроде пригласительных билетов, нагрудных бейджей или визитных карточек в двенадцатом веке благополучно отсутствовали. Единственной визитной карточкой являлся родовой герб, а роль билета с пометкой «VIP» выполнял твой сюзерен.

Вполне естественно, что молодой сицилийский король Танкред не мог пригласить к себе всех до единого дворян, явившихся на Сицилию вместе с королями-крестоносцами. Танкреду было достаточно позвать на праздник, посвященный дню святого Ремигия и венценосным гостям острова, только Ричарда, Филиппа и Элеонору, а уж сами монархи имели право выбрать тех, кто будет сопровождать августейших особ на королевский пир. Каждый мог привести с собой весьма ограниченную, но блестящую свиту, по негласным уложениям составлявшую от двадцати до полусотни человек. Впрочем, богатство и значимость хозяина только подчеркивалось большим количеством гостей – это значило, что он может накормить и приветить всех. Сицилия не столь уж богатое королевство, но ради особого случая Танкред ухлопал на обустройство праздника не меньше половины собранных за год налогов и добычи, взятой его пиратами на побережье Берберии.

Присутствовало не меньше трехсот гостей. Под грандиозное пиршество заняли огромное помещение мессинского замка, в другие времена обычно выполнявшее роль тронной залы. Трон пришлось вынести, а на возвышении поставить стол для монархов. Папу Римского Климента тоже приглашали, но более из вежливости, нежели с надеждой – святейший понтифик все равно отказался бы участвовать в светских увеселениях. Зато приехали два куриальных кардинала из тех, что помоложе – монсеньоры Синибальдо де Монтичелло и Пьетро Орсини.

Основное пространство было занято кóзлами, на которые положили широкие доски, укрытые скатертями. Посреди зала оставалась довольно широкая площадка для представлений и танцев. А уж на украшения Танкред не поскупился: на особых постаментах разместились «живые фигуры» – одетые в римские костюмы молодые люди и девицы, призванные изображать нечто аллегорическое, пол, в обычное время застланный соломой, усыпали сплошным ковром цветов, титанические шандалы горели тысячами длинных свечей, способных не гаснуть всю ночь, курились ароматницы, исторгая к потолку сизоватый дымок, пахнущий ладаном, опием или розовой водой, у стен громоздились бочонки с винами для тех, кто не мог дождаться начала ужина и желал как можно скорее поднять настроение… Праздновать собирались с размахом и наибольшим тщанием.

После повечерия, когда значительная часть гостей уже собралась, однако садиться за стол еще никто не хотел и господа дворяне либо беседовали между собою, либо оценивали достоинства сицилийских вин, прибыла королева Элеонора со свитой. Рядом шествовала Беренгария – принцесса исполнила свое желание и к платью цвета морского пурпура одела купленные сегодня драгоценности. Никакого золота, только серебро, хранящее единый стиль во всех украшениях. По мнению Казакова, смотрелось чудесно. По мнению общества – необычно.

Сопровождаемые поклонами и расшаркиваниями, королева-мать, свитские и принцесса прошли через весь зал, герольд указал места, где могут расположиться за столом Элеонора и Беренгария, а прочие члены свиты – шесть пожилых дам, сэр Мишель и Гунтер – устроились за длиннющим столом справа и чуть в отдалении: ближайшие к монархам сиденья заняли герцоги. За креслом королевы-матери осталась лишь особо доверенная мадам де Борж – пятидесятилетняя аквитанская вдова. Тыл Беренгарии прикрывал молодой невозмутимый шевалье в костюме наваррского двора.

– Ждем Филиппа-Августа, – громко сказала Элеонора своей верной камеристке и Казакову. – Ричард где-то в зале, но я его не вижу, слишком много людей. Так и мельтешат. Шевалье, пока Танкред не объявил начало праздника, можете пойти и развлечься. Познакомьтесь с кем-нибудь, выпейте вина… За принцессой я пригляжу.

Казаков бросил взгляд на Беренгарию и, увидев, как та кивнула, соглашаясь с Элеонорой, побрел искать Гунтера с Мишелем.

С ним раскланялись только Роже де Алькамо и Гильом, мгновенно узнавшие оруженосца сэра Мишеля. Остальные просто не обращали внимания на незнакомого дворянина в наваррских цветах.

– Простите, сударь. – Казакова вдруг окликнул бородатый господин в желто-красном. – Мы не знакомы?

– Не имею чести, – процедил сквозь зубы Сергей.

– Педро Барселонский, – представился бородач, выглядевший лет на сорок. – Дядя принцессы Беренгарии. Я прежде никогда не видел вас в свите моей племянницы.

– Спросите обо мне у Элеоноры Аквитанской, – быстро ответил Казаков и поскорее нырнул в толпу, не желая развивать разговор. Дон Педро все-таки был графом и наперечет помнил всех приближенных своего брата Санчо. Нет ничего хуже, чем нарваться на заботливого дядюшку, который мигом начнет выяснять, что за верный паладин появился у любимой родственницы?

Мелькнули режущие глаза красно-сине-золотые одежды аквитанских вассалов – вот и Гунтер с Мишелем. Стоят в пестром кругу господ, столпившихся рядом с тем самым смазливым юношей, что сопровождал Ричарда в церкви. Ну конечно, и Львиное Сердце здесь.

Только сейчас Казаков сумел рассмотреть легендарного английского короля во всех подробностях. Высок, не меньше метра девяносто, и без сомнений невероятно силен. Волосы схвачены золотым шнурком, в цвет кудрей – такие обычно называются «соломенными». Черты лица крупные и резковатые, что, правда, отнюдь не убавляет своеобразной диковатой красоты. Женщинам такой рыцарь должен безумно нравиться. Потому и сгрудился вокруг короля целый сонм девиц на выбор: француженки, сицилийки, бургундки… Казакову пришло в голову сравнение с появлением на людях кинозвезды. Все то же самое, только автографы не просят, зато в один голос канючат: «Мессир Бертран, ваше величество! Спойте, мы вас умоляем!»

Казаков, желая подтвердить свои подозрения, протолкался к Гунтеру, невежливо распихивая локтями восхищенных поклонников, и, потянув германца за рукав, спросил:

– Это кто с королем?

– Бертран де Борн, европейская знаменитость, – по-английски ответил Гунтер, не желая, чтобы его поняли окружающие. – На мой взгляд, редкостный вертопрах, но, как говорят, чертовски талантлив. Если он перестанет ломаться, это утверждение можно будет проверить.

Ричард, приобняв Бертрана за плечи, насладился восторгом гостей, окруживших первого рыцаря и первого менестреля, и наконец что-то зашептал на ухо фавориту. Бертран де Борн снова покривил тонкие губы, однако вытянул из-за спины роскошную кипарисовую виолу.

– О чем? О чем должно гласить новое лэ мессира Бертрана? – Голос короля оказался излишне глубок – грубоватый бас лондонского пивовара, способного и поговорить на философические темы, и прикрикнуть на разбуянившихся в трактирном зале оксфордских вагантов. – Куртуазная любовь? Древние легенды? Битвы в Святой Земле? Или нравоучительная баллада?

Общество заколебалось. Куртуазная любовь – замечательно, но старo, предания ушедших лет известны всем и давным-давно, к чему слушать новый перепев баллад Кретьена де Труа? Нравоучений же хотелось меньше всего.

– Про Святую Землю! – вдруг выкрикнул осмелевший сэр Мишель. Его шумно поддержали – тема крестового похода в этом году пользовалась наибольшей популярностью.

– Show must go on, – очень тихо высказался Казаков и добавил по-русски, чтобы даже Гунтер его не понял: – Вообще-то Ричарду не мешало бы узнать, что привело к безвременной кончине Фредди Меркьюри…

Бертран де Борн осмотрел длинный гриф двенадцатиструнной виолы и наконец соизволил взять первый аккорд. Звук получался глуховатым – металлических струн в эти времена не знали и выделывали их из бараньего кишечника. Песенка же оказалась вполне неплоха: мэтр Бертран подтвердил свое право именоваться одним из лучших менестрелей Европы.

К стенам, где кладку серых камней

Плавит тепло лучей,

Мы направляем своих коней

И острия мечей.

Шелк моего плаща – белый саван

Проклятой Богом орде…

Ave Mater Dei!

Есть два пути – либо славить свет

Либо сражаться с тьмой.

Смертью венчается мой обет,

Как и противник мой.

Крест на моей груди ярко ал,

Как кровь на червленом щите…

Ave Mater Dei!

Лица – в темницах стальных забрал,

Сердце – в тисках молитв.

Время любви – это лишь вассал

Времени смертных битв.

Взгляд Девы Пречистой вижу я

В наступающем дне…

Ave Mater Dei!

«Вдохновенно, – подумал Гунтер, который, в отличие от Казакова, в точности понимал текст. – И голос у Бертрана хороший. Профессионал остается таковым даже в двенадцатом веке. Жаль только, инструменты не слишком добротные».

Благородные дворяне внимали, затаив дыхание, молодежь смотрела на трубадура самыми восторженными глазами, а король Ричард улыбался, но улыбка его выглядела несколько натянутой. Ричард и сам сочинял куртуазные лэ и героические баллады, однако великой славы Бертрана пока не достиг, предпочитая держать при себе знаменитого поэта и складывать песни вместе с ним. Однако разделять с кем-то славу – еще не значит владеть ею полностью. Зато приближенный к королю Англии песнопевец бросает тень своего величия и на трон…

Бертран де Борн взял более низкие аккорды и начал петь потише, явно показывая контраст между первой и второй частями баллады.

Если я буду копьем пронзен

И упаду с коня,

Ветром мой прах будет занесен

С павшими до меня.

Нет, это не смерть, а только

Ангельских крыльев сень…

Ave Mater Dei!

Время смешает наш общий тлен,

Пылью забьет уста.

Буду лежать я в Святой Земле

Так же, как гроб Христа.

И время обмануто —

Vivat Вифлеемской звезде!

Ave Mater Dei!

Ave Mater Dei!

Финальный жест был красив и, судя по всему, отработан долгим опытом: Бертран в последний раз прошелся пальцами по струнам виолы, завершил песню тишайшим и очень грустным аккордом и картинно уронил голову на грудь, тряхнув темными волосами.

Аплодисментов не последовало – радостно хлопать в ладоши в нынешние времена еще не научились. Поощрением поэту служили долгие вздохи благородных девиц и воодушевленные вопли молодежи, превратившиеся в слитное «У-у-у!».

– Идемте же к столу, господа! – пресек Ричард попытки собравшихся потребовать новую песню. – У нас полная ночь впереди!

– А вас, ваше величество, – вполголоса и довольно язвительно буркнул де Борн, – ждет очаровательная невеста…

* * *

Началось действо, в последующих эпохах получившее наименование «торжественной части». Гости расселись по местам. В центре королевского стола конечно же восседал Танкред Гискар, повелитель Сицилии. С лица молодого, но уже побывавшего в самых серьезных битвах короля не сходило озабоченное выражение, даже длинный шрам на правой щеке побагровел. Надо полагать, Танкред беспокоился: всех ли гостей устроили, всем ли достались места за столами, хватит ли угощения?..

Танкред оказался не только заботливым хозяином, но и отличным дипломатом. Почетное место по правую руку занимала женщина – принцесса Беренгария Наваррская. Слева восседала самая уважаемая дама европейского материка, Элеонора Пуату. Ричарда усадили рядом с дочерью короля Санчо (все-таки их помолвка состоялась, а значит, вскоре следует ждать свадьбы). Сразу за Элеонорой сидел лысоватый толстячок Филипп-Август – как близкие родственники, они имели право находиться рядом. Еще стол украшали собой вдовствующая королева сицилийская Иоанна, оба кардинала и шотландский принц. Словом, никто не остался в обиде.

Далее все пошло по наезженному сценарию. Краткая речь Танкреда, ответные спичи гостей, Беренгарию наконец-то представили Ричарду (утренний инцидент, как принцесса ни боялась, умолчали, хотя на физиономиях некоторых англичан было либо написано сочувствие принцессе, либо светилась едва заметная насмешка). Английский король вел себя учтиво и даже умудрился выдавить из себя какой-то неуклюжий комплимент. Взгляд Ричарда скользнул по сопровождавшему Беренгарию липовому наваррцу, но Казаков углядел в нем только безразличие.

Ричарду пришлось показать всем, что он не только монарх, но и рыцарь, верный последователь культа Прекрасной Дамы – днем гонец Элеоноры доставил ему весьма обстоятельное послание матери, возмущенной происшествием в гавани. Все вышло бы гораздо хуже, вздумай Элеонора приехать сама и устроить сыну громкую сцену – характер у обоих был вспыльчивый, но королева всегда побеждала любимое дитя в словесных баталиях (взять хотя бы историю ее приезда в Марсель, когда она целый вечер в голос орала на несговорчивого Ричарда, убеждая прогнать канцлера Лоншана и поставить на его место Годфри Клиффорда).

Беренгария сухо процедила все положенные слова, приняла, склонившись в реверансе, подарки короля – ларец с пышными византийскими побрякушками (как всегда, как всегда – масса золота, камней и безвкусия…), несколько отрезов драгоценнейшего шелка (это могло хоть на что-то сгодиться) и еще один презент, при виде которого Казаков раскрыл рот, а все находившиеся в трапезной зале дамы начали втихомолку завидовать Беренгарии. В клетке из серебряных прутьев на бархатной подушке свернулась самая обыкновенная, ничем не примечательная рыжая желтоглазая кошка, каких в веке двадцатом можно набрать на любой помойке двенадцать на дюжину.

Кот – загадочный египетский зверь – был в Европе невероятно редок и столь же немыслимо дорог. Дворянки содержали дома в качестве милых пушистых любимцев самую разную живность – хорьков, ласок, собачек, маленьких ланей, белок. Те, что побогаче, могли позволить себе приобрести обезьянку или яркую птичку. Породистая кошка считалась безумной роскошью, покупали их в Александрии у сарацин за огромные деньги, а содержатель пары мог сделать состояние на котятах. Так что завсегдатаи свалок, подвалов и мусорных бачков далекого будущего ныне являлись символом королевского престижа. Подобным щедрым жестом Ричард вполне заслужил частичное прощение, но наваррская принцесса никогда и ничего не забывала.

К рыжей кошке прилагались, как уже упомянуто, клетка, мягкий кожаный ошейник и серебряная цепочка-поводок, так что Беренгария немедля извлекла прибывшую из Египетского султаната тварь из заточения и посадила на стол. Шкодливый независимый зверь дернул хвостом и отправился пробовать все имеющиеся блюда. Плевать ему было на королей или принцесс.

Разносили жаркое и прочие вкусности, Казакову пришлось подливать вино в кубок Беренгарии (неизвестно, сколько положено наливать даме, и он выбрал простейшее решение – наполнять тяжеленный золотой бокал до половины), а также иногда бегать за котом, который порывался удрать со стола в зал. Господин оруженосец ощущал себя законченным кретином, хотя его напряженные эволюции никого не интересовали – с точки зрения гостей, ничего особенного не происходило.

Интересности начались, когда возгласы и смешки стали громче, голоса утратили твердость, а винные запасы Танкреда были истреблены почти наполовину – если угодно, банкет перешел в неофициальную стадию. Вначале собравшихся развлекали как местные, так и привезенные с собой гостями уродцы и карлики – громовой хохот вызвала инсценировка рыцарского турнира, когда лилипуты, устроившись на спинах больших собак, похожих на мастифов, колбасили друг друга тростинками и набитыми соломой длинными матерчатыми валиками. Торжественно избрали королеву турнира, наибезобразнейшую карлицу, вполне подошедшую бы Иеронимусу Босху в качестве натурщицы, посадили ее в обвешанный парчой и лентами паланкин, сделали круг почета по залу и унесли прочь. Казакова начало слегка мутить – зрелище было редкостно непривычное и уродливое, способное довести до истерики и последующего обморока любого пламенного борца за права человека. Но карликам явно нравилось выступать перед гостями Танкреда…

Впрочем, о политкорректности королевские дворы нынешней Европы и слыхом не слыхивали. Что, впрочем, к лучшему. В противном случае сэр Ланселот и король Артур непременно оказались бы инвалидами афро-американской национальности с нестандартной сексуальной ориентацией, вдобавок еще и больными СПИДом умственно-отсталыми круглыми сиротами с волчьей пастью и заячьей губой. Исповеданием – обязательно Свидетели Иеговы или Мормоны какие-нибудь… Тьфу!

Нет уж, нам куда больше нравится сугубо католическое и не обремененное политкорректностью Средневековье. По крайней мере, здесь не возводят уродство и откровенную шизофрению в ранг нормы.

Далее стало поприличнее: появились мавританские танцовщицы, фокусники и выдыхатели огня, ничем не отличавшиеся от своих коллег в позднейших эпохах. И наконец, распорядитель из сицилийцев объявил, что можно приступать к танцам. Кто еще держался на ногах, отправился из-за стола в середину зала. Сидевший на хорах оркестрик заиграл медленные, но красивые мелодии, первые пары сошлись… Выглядело однообразно, но эффектно – две длинные шеренги, справа женщины, слева мужчины. Встретились, церемонно поклонились, повернулись, разошлись в стороны, потом снова…

– Не составите ли мне пару? – Ричард соизволил обратить внимание на принцессу, Беренгария вздрогнула и ответила утонченно черствым голосом:

– Извольте, мессир жених мой.

Казаков уловил настолько недвусмысленный взгляд Элеоноры, что схватил поганого котяру за шиворот, бесцеремонно затолкал возмущенно мяукающий подарочек в клетку, дабы не смылся окончательно (расплачивайся потом, жизни не хватит!) и тенью отправился вслед царственным обрученным. Беренгария сделала несколько фигур с королем и вдруг, весьма натурально побледнев, заявила Ричарду, что у нее разболелась голова и она больше не хочет танцевать. Это услышали все, кто находился рядом, но Ричард не унывал – место принцессы с удовольствием заняла бы любая другая дама. Впрочем, к королю моментально подбежал Бертран де Борн, и они отправились в уголок – беседовать о поэзии, надо полагать.

– Давайте танцевать. – Беренгария стояла перед Казаковым и томно улыбалась. – Вы ведь мне не откажете, мессир Серж?

– Ох… Вы же сказали королю, будто дурно себя чувствуете… – заикнулся оруженосец.

– В его обществе кто угодно станет ощущать себя нездоровым, кроме… Впрочем, указывать прямо неприлично. Так вы согласны?

– Я не умею, – отбрыкнулся Казаков.

– Все очень просто! – Беренгария взяла его за руку и потянула на свободное место в самом конце выстраивающейся к новому танцу цепочки. – Следите за другими мессирами и ступайте в такт.

Действительно, все оказалось очень несложно. Человеку, обладающему внимательностью и хоть немного умеющему владеть своим телом, было достаточно минуты, чтобы понять основные фигуры. Шажок назад, шажок вперед, вытянуть руку, коснуться пальцами ладони принцессы, разворот, два шага в сторону, потом вновь приблизиться к даме… Это даже не танец, а, скорее, куртуазный ритуал, состоящий из десятка самых простых движений. Главное – поддерживать осанку и, как советовал Остап Бендер, надувать щеки для значительности. Универсальная рекомендация.

Следующий танец выглядел чуточку посложнее, но Казаков уловил ритм и вошел во вкус. Благородные господа теперь менялись местами в цепочке, переходя от одной дамы к другой. Глаза оруженосца встретились со взглядом новой партнерши – о, да это же госпожа из рода де Валуа! Такой герб узнает любой, кто читал Александра Дюма: три лилии с перевязью. Потом попалась какая-то местная девочка, потом полноватая бургундская мадам в возрасте… И все, как одна, оглядывали Казакова со странной заинтересованностью. Ему это не понравилось. Внимательные уши светских львов и львиц различили, как Беренгария отказала Ричарду и тотчас вышла к танцу с невзрачным и не особо привлекательным оруженосцем. Положеньице… Остается только делать морду валенком и продолжать.

Ближе к полуночи музыка становилась все веселее, танцы – более раскованными, гости накачались вином, разбившись на группки, а за столами велись громкие разговоры. Те, кто постарше, вспоминали минувшие войны, Второй крестовый поход, давно умерших королей и рассказывали друг другу последние новости из Палестины. Молодежь либо флиртовала, либо отправилась к героям вечера – Ричарду и де Борну. Танкред, убедившись, что праздник идет как надо, пошел танцевать, его примеру последовал Филипп-Август, которого едва не насильно оторвала от тарелки герцогиня Бургундская. Неожиданно появилась Элеонора, встав рука об руку с совсем молодым неизвестным рыцарем. Ее тоже уговорили, а для любого дворянина сделать несколько па с самой Элеонорой Аквитанской… Этим можно гордиться до старости. За королевой-матерью тянулся целых хвост поклонников от семнадцати до семидесяти, но пожилая дама явственно отдавала предпочтение тем, кто помоложе. Впрочем, она быстро утомилась и вернулась к столу.

Казаков устал удивляться. Начитавшись Дюма, Эко и Дрюона, он был убежден в том, что в раннем Средневековье, хотя бы при королевских дворах, блюдется достойная монархов чопорность, но действительность разбила все, даже самые смелые, предположения о местных нравах. Конечно, к венценосцам относились с необходимой вежливостью и почтением, но на приеме у Танкреда никто не вел себя подобно королю-неудачнику Людовику XIII Бурбону из «Трех мушкетеров» и его подданным, метущими шляпами перед королем, почитаемым в качестве едва ли не полубога. И уж конечно Ричард или Филипп никогда не додумаются до формулы «Государство – это я», потому как здесь все еще действует закон «Король – лишь первый среди равных».

Веселье продолжалось и после того, как на башне мессинского замка отзвонили полунощницу[38]. Гости Танкреда развлекались, кто-то ссорился и вызывал обидчика на поединок завтра с утра, юная парочка спряталась за колонной и увлеченно целовалась, другие слушали песенное состязание, устроенное фаворитом Ричарда, бросившего вызов всем желающим – откликнулись немногие, включая менее известного, но тоже одаренного трубадура Робера де Монброна. Мишель танцевал, в паузах бегая послушать певцов, а Гунтер, обнаружив случайно затесавшегося в англо-французско-норманнскую компанию немецкого рыцаря, расспрашивал его о жизни в Священной Римской империи.

Львиное Сердце исчез из поля зрения как поклонниц, так и тщательно охраняемой мессиром Сержем Беренгарии.

* * *

Как бы Элеонора ни жаловалась на возраст, усталость или появившиеся к старости болезни, она оставалась той, кем и была всегда: королевой, способной заметить все, услышать всех и использовать свое привилегированное положение во благо семьи и государства. С шестнадцати лет она, тогда еще неискушенная в тайнах большого света аквитанская принцесса, находилась при королевских дворах, училась, приобретая незаменимый опыт, находить союзников и стравливать друг с другом врагов, одним коротким словом разрешать, казалось бы, безвыходные ситуации и нежными нашептываниями соблазнять монархов. Сейчас Элеонора Пуату, поглядывая на веселящихся дворян, среди которых было множество ее родственников, друзей молодости и отпрысков господ, когда-то испытывавших к очаровательной королеве самые нежные чувства, ничуть не жалела о прожитом.

Первый брак Элеоноры не заслуживал названия удачного. Людовик VII, набожный, угрюмый и вечно недовольный всем миром король Франции, за которого она вышла замуж в 1137 году, не сумел стать ее любимым и даже не являлся другом: многие династические браки заканчивались тем, что супруги растрачивали лирические чувства на любовников и любовниц, но были верными союзниками в политике. С Людовиком не получилось даже этого.

Странный договор, заключенный между Элеонорой и сумрачным французом, гласил: если в ближайшее время родится наследник трона, она остается королевой Франции. Если на свет появится девочка – Людовик обратится к Папе Римскому с просьбой о разводе. Элеонора родила дитя женского пола, Папа одобрил расторжение брака, а уже через два месяца влюбленная в английского принца Генриха великая герцогиня вышла замуж за последнего, принеся ему в приданое всю Аквитанию. Элеонору и Генриха разделяло девять лет разницы, но это ничуть не мешало их высоким чувствам.

Умер король Англии Стефан, Генрих занял трон и вроде бы можно было прожить жизнь в счастье и согласии, но не судьба… О последних годах правления «Старого Гарри», как прозвали короля англичане, Элеонора предпочитала не вспоминать. Бесконечная череда Генриховых любовниц, обвинение в государственной измене, уединенный Винчестер, ставший для нее тюрьмой на полтора десятилетия… Более всего честь Элеоноры задевали наветы, позволявшие усомниться в ее преданности стране – она могла предать кого угодно, вплоть до венчанного мужа, но только не свое королевство и не свою страну!

Это прошлое. Пока еще есть силы и не затуманился разум, надо думать о будущем. Ричард может жить сегодняшним днем, а королева-мать обязана помнить о дне завтрашнем и всех последующих. Короли уходят, государство остается.

– …Маменька, вы, часом, не притомились?

Из омута размышлений Элеонору вырвал басок любимого сына. Ричард, незаметно покинувший общество, присел на свободное сиденье рядом с матерью. И выглядит он крайне озабоченно. Неужели из-за Беренгарии? Тогда все идет, как надо.

– Ничуть, мессир сын мой, – самым ласковым голоском отозвалась Элеонора. – Вспомнились былые дни. Если бы вы, Ричард, видели, какие торжества устраивал ваш батюшка Генрих после завоевания Ирландии! Вы тогда были совсем-совсем маленьким и не могли запомнить.

– Э-э… – протянул Ричард. Он никогда не знал, какой правильный тон следует избирать в разговоре с королевой-матерью. – Я рад, что вы довольны, ваше величество.

– Разве вам грустно? – невинно вопросила Элеонора. – Здесь столько прелестных девушек, ваша обворожительная невеста… Почему вы не уделяете Беренгарии должного внимания?

– Ну… При ней крутится какой-то шевалье. Не думаю, что наваррка скучает.

Элеонора подавила вздох. Ричард интересовался девушками только в весьма юном возрасте, и то не особо. По сравнению с отъявленным волокитой – принцем Джоном, король выглядел просто монахом, давшим обет целомудрия. И, к сожалению, наделенным некоторыми предосудительными монашескими пороками.

– Она любит вас, – бросила Элеонора. – И вы, сир, обязаны…

Ричарда перекосило. Более всего он ненавидел нравоучения, с какой стороны они бы ни исходили – от личного исповедника или престарелой матери.

– Безусловно, я на ней женюсь, – раздраженно перебил король Элеонору. – Вы ведь занимались сватовством? Назначьте срок венчания, и я полностью к услугам госпожи Беренгарии.

– Мы назначали сроки дважды, – напомнила недовольная Элеонора. – Всякий раз вы, мессир сын мой, занимались другими делами и не могли приехать. Скоро над вами начнут смеяться. Если уже не начали.

– А что с приданым? – пытаясь сохранить спокойствие в голосе, поинтересовался Ричард. – Наварра не столь уж богатое королевство… – Потому я и выбрала Беренгарию. – Теперь Элеонора говорила раздраженно. Если зашел разговор о деньгах, ей придется сильно огорчить возлюбленного отпрыска. – Наследницу древнего, но скромного рода, а отнюдь не дочерей герцога Бургундии или короля Казимира Польского, владеющих прекрасными землями и многочисленными доходами… По крайней мере вы, сир, не сможете разорить отца Беренгарии, как разорили меня и себя…

– Матушка! – обиделся Ричард.

– Что «матушка»? – повысила голос королева. – Я ваша матушка уже тридцать два года! А вы остаетесь ребенком! Если вам интересно, приданое составляет сто пятьдесят тысяч безантов. Это хорошие деньги, но пойдут они в казну. В казну Англии, подчеркиваю, а не в вашу. – Интересно, кто здесь король? – недобро вопросил светловолосый богатырь.

– Король – вы, а я мать короля. Или вы забываете заповеди Святого Писания? Почитай мать и отца своих?

– Мне нужны деньги, – твердо сказал Ричард, не желая вспоминать отца. – И ради этого я готов обвенчаться с принцессой Беренгарией прямо здесь, на Сицилии.

– Какое самопожертвование! – картинно возвела очи горе Элеонора. – Любопытно, а что вы скажете Бертрану де Борну?.. Пожалуйста, я готова обустроить свадебные торжества в ближайшие же дни. Но если вы тронете приданое, которое отправится в Лондон, к канцлеру Годфри – пеняйте на себя. Кстати, ваше величество! У меня есть чудесная новость из Англии.

Ричард, проглотив обидные слова матери, касавшиеся мессира Бертрана, насторожился. Все «чудесные новости» Элеоноры оборачивались для него новыми бедами. Иногда он втихомолку жалел, что стал жертвой собственной репутации, и никогда не сможет по примеру отца отправить вдовствующую королеву куда-нибудь в монастырь. Если он не станет уважать мать, и так изрядно настрадавшуюся при Генрихе (и ради освобождения которой тот же Бертран де Борн сочинил известную сатиру на Старого Гарри), от него отвернется дворянство всей Европы, а прежде всего он потеряет поддержку Аквитании, где Элеонору боготворили. Ричард не тиран – он рыцарь. Хотя быть рыцарем так сложно!

– Мэтр де Лоншан повешен по обвинениям в казнокрадстве, измене государству и королю, мздоимству и злоупотреблением своими обязанностями, – безмятежно сообщила Элеонора.

– Повешен? – оторопел король. – Вы сами меня уговорили два месяца назад просто заменить канцлера, но отнюдь не… Кто посмел?

– Назначенный вами канцлер и одобренный святейшим апостольским престолом архиепископ Кентербери. Ваш сводный брат, Годфри Клиффорд. Умнейший юноша. А ваш родной брат, Джон, его поддержал. Как и все британские бароны.

– И что же дальше? – раскрыл рот король. Лоншан для Ричарда оставался единственным человеком, исправно присылавшим деньги для обеспечения армии и похода в Палестину. Только вот расплывались они неведомо куда. Заплати генуэзцам за корабли, графу Тулузскому за продовольствие, жалованье войску… Один турнир под Марселем обошелся почти в шестьсот фунтов! А Святая Земля еще далеко.

– Дальше? – поджала губы Элеонора. – Как мне известно, казна разорена бесчестным человеком, которого вы столь опрометчиво поставили управлять страной. Англия на грани бунта, но, надеюсь, Годфри сумеет все уладить. Денег нет. Поэтому постарайтесь обойтись своими запасами. Насколько я знаю, Лоншан за минувший год отправил вам миллион и еще миллион вы получили в наследство от отца.

– Я… Я… – Ричард побледнел настолько, что казалось, сейчас потеряет сознание, и выпалил: – Я все потратил!

– Два миллиона? Два миллиона фунтов? За несколько месяцев?! – задохнулась Элеонора, хотя прекрасно знала, насколько быстро утекают деньги сквозь неловкие пальцы ее сына. – Доход казны почти за десять лет? Сир, смею напомнить, что ваш кузен и союзник Филипп-Август собрал армию, равную вашей, за сумму, ровно в десять раз меньшую! Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему наваррское приданое будет перевезено в Лондон?

– Что же мне делать? – Ричард обмяк на стуле и словно бы постарел лет на несколько. – Я обещал! Я обязан платить армии! Ломбардцы предоставили свои корабли в долг, а срок оплаты подходит! Вы понимаете, какой произойдет скандал?

– Впредь не кидайтесь обещаниями направо и налево, – жестко посоветовала Элеонора. – Хотя бы потому, что королю всегда приходится их сдерживать. Бог мой, ну почему женщина не может заниматься организацией военного похода! Поверьте, я сумела бы распорядиться средствами гораздо лучше… Хорошо, я помогу вам, сир. Советом. Если вам не хватает денег, одолжитесь. К примеру, у тамплиеров. Насколько я знаю, некоторые командоры ордена Храма находятся на Сицилии.

– Они требуют гарантий, – уныло протянул Ричард. – Либо под королевские домены в Англии и Аквитании, либо под передачу нескольких замков и ленов Ордену. Не могу же я им подарить, к примеру, Шотландию! Вдобавок я должен девяносто тысяч безантов командорствам Тулузы и Безье!

– Тогда не удивительно, что тамплиеры требуют обеспечения долга. – Элеонора усмехнулась и про себя подумала, что ее любовь к сыну начинает охладевать с быстротой бутылки вина, положенной на ледник. Король не имеет права быть столь вопиюще безответственным! – Ломбардцы, как я полагаю, тоже не хотят дать кредит?

– Не хотят, – огорченно кивнув, подтвердил король. – Они и так разорились, помогая крестовому воинству.

– «Разоренный ломбардец» – такой же нелепый эвфемизм, как «Его католическое величество султан Саладин». Вероятно, они ждут, когда вы поглубже увязнете в долгах, чтобы положить на стол векселя и захватить всю английскую торговлю в свои руки. Попросите, наконец, у Папы Климента! Рим не откажет – благородное дело освобождения Гроба Господня требует значительных средств, а апостольский престол располагает огромными деньгами. Сами знаете, десятина со всей Европы, пожертвования, милостыня…

– Святейший Папа подарил мне двести тысяч, – нехотя признался Ричард. – Они истрачены наполовину.

– На что? – Элеонора рявкнула так громко, что некоторые гости обернулись. – Английские два миллиона! Девяносто тысяч долга тамплиерам! Двести тысяч от папы! Сколько-то там еще долгов ломбардцам и всем прочим! Вы безумны, мессир сын мой! Куда вы подевали деньги?

– Не знаю, – честно признался Ричард и ничуть не лукавил. Самостоятельно распределяя финансы, он не предполагал, что его обманывают все и каждый. Королю, по его мнению, надлежало быть воином, а не презренным купчишкой. Если бы Ричард догадался нанять управляющего-итальянца из какого-либо уважаемого торгового дома, например, Риккарди, Толомеи или Грациано, его дела пошли бы гораздо лучше. По крайней мере, опытный в денежных оборотах ломбардец не позволил бы себе покупать гнилой лес, старых лошадей за молодых или мгновенно ломающиеся сосновые стрелы вместо тисовых. Но увы, иметь дело с итальяшкой не дворянского происхождения было ниже достоинства английского короля. А потому, вовсе не разбираясь в мерзком торгашестве, Ричард выбрасывал золото в бездонную яму. Филипп-Август, в отличие от англичанина, доверил руководство своими сбережениями, отложенными на крестовый поход, крещеному еврею испанского происхождения Фердинанду Либру, и одному из управляющих дома Риккарди, отчего не потерял и единого золотого.

– В таком случае я не знаю, где достать требующуюся вам сумму, – отрубила королева и отвернулась, показывая, что разговор окончен. Пускай Ричард денек помучается от безысходности. Затем королева-мать достанет ему деньги, которых хватит на то, чтобы уплатить самые срочные долги и как можно быстрее отправиться в Святую Землю.

Элеонора решила провернуть примитивнейшую интригу, до которой додумался бы и младенец. Когда будет объявлено, что золото нашлось и достала его именно она, Элеонора, Ричард припадет к ее ногам, а авторитет королевы-матери поднимется в глазах правящего монарха на недосягаемую высоту. Потом Элеонора вынудит его немедленно обвенчаться с Беренгарией.

Остается самое простое.

Шевалье Мишель де Фармер сообщил, будто в казне Тауэра наличествуют восемьсот тысяч фунтов, прибереженные канцлером Лоншаном. Отлично! Англия может безбедно существовать по меньшей мере два года, пока принц Джон не улучшит налоговую систему, расшатанную ставленником Ричарда. Из казны можно безболезненно изъять сотню или полторы сотни тысяч, которые компенсирует приданое Беренгарии.

Завтра же следует навестить командора Парижской прецептории Ордена Храма, мессира Анри де Шатодена, прибывшего на остров вместе с французским королем, взять у храмовников деньги и выписать верительное письмо, по которому английские тамплиеры получат у Джона и Годфри соответствующую сумму с надлежащими процентами. Тамплиеры, с которыми у Элеоноры были неплохие отношения, поверят старой повелительнице Англии.

А уж присмотреть за тем, чтобы Ричард снова не потратил все на глупости, королева-мать сможет не хуже самого экономного ломбардца.

Дуновение Ханаана-I

О том, как Конрад Монферратский получил письмо из Аквитании

Тир, большой город на побережье Средиземного моря, возник в самые незапамятные времена, еще при ветхозаветных пророках. Владели им и греки, и фараоны Египта, и филистимляне, оставившие свое имя в нынешнем названии Святой Земли – Палестина, и финикийцы, и вавилоняне. Потом пришли войска римских цезарей, подняв над башнями Тира багровые штандарты своих легионов, затем власть вернулась на краткое время к иудеям, еще позже утвердили свое имперское право византийцы.

В 610 году по Рождеству Христову город захватила армия персидского царя Хосрова. Через восемнадцать лет базилевс ромеев Ираклий возвратил империи утерянные владения, но спустя десятилетие окончательно уступил Палестину пришедшим из Аравии армиям знаменитого арабского халифа Омара. Больше двухсот лет Тир входил в состав багдадского халифата, позднее перешел в руки к сельджукам, а в 1099 году с запада явились франки-крестоносцы, которые с налету взяли стены, перепутав Тир с Иерусалимом… Город, помнивший тысячи завоевателей всех народов, рас и обличий, принял новых господ с фатальным спокойствием – не таких вояк видывали, и этих переживем. Франки тоже люди, им, как и арабам, хочется торговать и получать прибыль, переправляя в Европу ценнейшие восточные товары, приходящие на средиземноморские берега по Великому Шелковому Пути.

Две с лишним тысячи лет Тир был купеческим городом и ничуть не беспокоился за свою судьбу – войны рано или поздно заканчиваются, завоеватели превращаются в мирных хозяев, а торговля не прекращается ни на мгновение с самого дня сотворения мира. Так было и будет. Закон мироздания.

1187 год принес новые изменения. Султан Салах-ад-Дин как-то удивительно быстро сокрушил Иерусалимское королевство, отобрав у крестоносцев почти все гавани – Яффу, Бейрут, Акку, Кесарию, Газу… В руках христиан осталось всего три города – Триполи, управлявшийся престарелым графом Раймундом, расположившийся неподалеку от Иерусалима Аскалон и Тир. Вдохновленная Джихадом и невероятно легкими победами арабская армия подступила к стенам города, уже начались переговоры с воинственным султаном о почетной сдаче, как вдруг…

Положение дел внезапно спас Конрад Монферратский. К причалам Тира подошли четыре византийских корабля, на которых находились сто лучников, восемь рыцарей со своими копьями и их предприимчивый сюзерен. Конрад быстро взял власть в городе в свои руки, а сарацины, предприняв унылую попытку штурма, нежданно ушли, словно испугавшись маленького военного отряда маркграфа. Конрад тут же прослыл победителем Салах-ад-Дина и спасителем Святой Земли – весть о том, что Тир держится, облетела всю Палестину.

Безусловно, Монферрат умел воевать. Несколько последних лет он был наиболее приближенным к императору Византии человеком и командовал армией – странно, что подозрительные ромеи даровали титул «кесаря»[39] франку, ибо европейцы почитались греками за варваров. И вдруг Конрад покинул Константинополь ради того, чтобы обосноваться в занюханном (по сравнению с блистательной столицей империи) Тире, да еще во времена, когда город постоянно находился под угрозой сарацинского нашествия. Странно. Хотя… Родственники деятельного маркграфа жили в Палестине и прежде – его отец занимал должность бальи Иерусалима целых восемь лет, рано умерший старший брат Вильгельм был первым мужем Сибиллы, дочери короля Амори, другой брат, Ренье, сумел породниться с семейством византийских базилевсов… Блестящий рыцарь и талантливый военный, Конрад был как раз тем человеком, который мог прижиться в Святой Земле.

Два года на Тир никто не нападал. Сарацины пытались взять Триполи, держали в осаде лагерь нынешнего короля Иерусалимского Гвидо де Лузиньяна под Аккой, но Тир обходили стороной. В глазах европейцев Монферрат приобрел славу несокрушимого – если уж тирского владетеля боится сам Салах-ад-Дин, значит, есть чего бояться.

Город еще больше усилился, когда Конрад принял христиан, ушедших из Иерусалима, занятого египетским султаном. Теперь маркграф владел самым крупным войском, которое вроде бы следовало использовать по прямому назначению – ну хотя бы помочь недотепе Гвидо снять арабское окружение с его лагеря. Но Монферрат берег силы. Зачем – непонятно. Может, дожидался, когда прибудут крестоносные короли, дабы влиться в их могучую армию?

Ничего подобного.

Конрад ждал совсем другого.

Ему требовалась корона. И желательно – не одна.

* * *

Маркграф пребывал в своей любимой комнате тирского дворца – именно дворца, не замка. За время беспрерывных войн, начавшихся со времен Первого похода крестоносцев в Палестину девяносто лет назад, город почти не пострадал от пожаров и разрушений, сохранилось множество зданий, возведенных арабами. Дворец когда-то принадлежал местному эмиру, и европейцы – тирские графы, ничуть не брезгуя, поселились в большом красивом здании с витражами, мозаиками и ажурными решетками, позволявшими сквознякам разгонять дневную палестинскую жару. Пышное строение два года назад перешло в наследство Конраду в несколько облагороженном виде: здесь имелась европейская мебель, ковры с вытканными картинами битв, охот, галантных сцен и прочих развлечений франков, подвалы были полны вина, а очень глубоко под землей находился предмет гордости всех владетелей Тира – самый настоящий ледник, где можно было хранить продукты.

Принятые в архитектуре халифата стрельчатые окна выводили на море. Справа гавань, слева кедровые рощи и длинная песчаная полоса, уводящая на юг, в сторону Акки. Бриз, пахнущий водорослями и солью усиливался, но это было даже приятно – после восхода в городе стало не продохнуть, видно над Средиземным морем собиралась гроза.

Казалось, живи и радуйся. Мирный город в твоей власти, купцы исправно платят в казну проценты с прибылей, тебе принадлежит роскошный дворец, титул маркграфа и весьма недурное по нынешним временам состояние. Самый страшный враг всех окружающих – султан Саладин – является твоим другом, его войско не подойдет к Тиру даже на десяток лиг… Конрад имел полное право почитать себя человеком, на котором лежит Божье благословение и печать удачи.

Но сейчас маркграф сидел перед столом-конторкой со многими ящичками и секретными отделениями с видом самым обескураженным и потерянным. Явившись после мессы, выслушанной в храме, переделанном в христианскую церковь из мечети, Конрад обнаружил на столе почту, с утра доставленную из Европы неаполитанским торговым кораблем.

Депеша из северной Италии, от родственников. Сообщение из римской курии для епископа Тира Алинарда – надо будет передать его преосвященству! – какие-то пергаменты от торгового дома Риккарди, вероятно счета. И сложенный вчетверо лист с малоразборчивой восковой печатью, на котором просто и без экивоков начертано:

«В город Тир, что в королевстве Иерусалимском. Графу Коррадо ди Монферрато. Отослано из Пуату, Аквитания».

Монферрат быстро взломал печать и пробежал глазами по латинским строчкам, выведенным уверенной, но быстрой рукой:

«К величайшему сожалению старых и новых недругов, я пока не собираюсь укладываться в могилу. Ценности сохранены, однако разделены на части. Вокруг них околачивается излишне много желающих погреть руки над чужим костром. К Рождеству предполагаю добраться до Констанца – если на то будет воля Господня и дозволение ближних, почему-то проникшихся ко мне сильнейшей неприязнью. Помолись за нас всех и надейся на лучшее. Лично я надеюсь – как, впрочем, и всегда».

Подпись отсутствует, однако дата проставлена: «17 сентября 1189 года по Р. Х. Пуату».

– Объявился, – сокрушенно выдохнул Конрад, аккуратно положив пергаментный листок на стол. Сжечь бы его и поскорее. – Так, сегодня пятое октября, из Иерусалима я приехал два дня назад, значит… Он уже вполне мог погрузиться на корабль, идущий в Константинополь. При удаче путь из Аквитании до Византии занимает месяц. Тогда почему речь идет о Рождестве? Святой Бенедикт и все отцы Церкви! Он же сорвет наши планы! Опять придется откладывать… Или нет? Короли прибудут в Палестину через три-четыре седмицы, если Ричарда не задержит его несостоятельность или глупость…

Конрад, заметив, что разговаривает сам с собой вслух, умолк. Безусловно, во дворце находятся только самые преданные люди, но, как выражался Салах-ад-Дин, «и ветер может услышать тайну, после чего разнесет ее по свету».

– Барона Ибелена ко мне! – в голос рявкнул маркграф, уверенный, что приказ будет исполнен тотчас. У входа в комнату сторожили два грека-византийца – вернейшие телохранители, заведенные по примеру наученных горьким опытом мусульманских владык. Ассассины Старца Горы за минувшие годы перебили не меньше двух десятков эмиров, визирей и наместников, зарезали триполитанского графа Раймунда-старшего и умудрились ухлопать трех багдадских халифов. Осторожность и осмотрительность на Востоке – закон выживания.

Амори д’Ибелен, выходец из бедной баронской семьи, имевшей лен во Франции, пришел скоро. Он доводился Конраду почти ровесником: маркграфу исполнилось тридцать пять, Ибелену – тридцать два года. Невысокий, плотный человек со светлыми прямыми волосами уже несколько лет считался ближайшим помощником повелителя Тира.

Ибелену однажды в жизни крупно повезло, если, конечно, можно так назвать историю с падением Святого Города – неизвестный никому барон несколько дней являлся коронованным патриархом Ираклием королем Иерусалимским с титулом «Спасителя веры». Потом короны его лишили, но факт остался таковым – Ибелен теперь имел некоторые призрачные права на престол. История давняя, но забытая еще не всеми.

– Ваша светлость? – окликнул задумавшегося Конрада барон. – Что произошло?

Маркграф молча передал Ибелену письмо. Тот прочитал текст два раза и осторожно поднял спокойные водянистые глаза на покровителя. – Это от него? Отлично… Если ваш поверенный вывезет самые важные свитки, мы получим возможность управлять ходом событий с бoльшим успехом. Я могу сам встретить его в Константинополе.

– Этот сумасшедший прислал эпистолу, выведенную собственной рукой и не скрытую шифром. Он либо паникует, либо настолько уверен в успехе, что перестал скрываться. Плохо то и другое.

– Ваша светлость, придется согласиться с тем, что мы ничего не можем поделать в обоих случаях… Остается, как написано в депеше, надеяться. Он весьма изворотлив.

– Знаю, – кивнул маркграф, – все варвары изворотливы. Вот что, Амори… Вы пока требуетесь здесь, в Тире. Отошлите двоих людей в Константинополь, пусть ожидают появления нашего друга. Место условлено. Если он приедет раньше, документы будут немедленно переправлены в Тир, если же нет – к Рождеству вам доведется наведаться в Византию.

– К тому времени, – бесцветным голосом ушедшего на покой интригана произнес Ибелен, – армия кайзера Фридриха подойдет к Босфору. И нам придется немедленно действовать. Разумеется, я постараюсь сам встретиться с Рыжебородым…

– Замечательно. Барон, отправьте письмо на Сицилию, пускай Танкред готовится. Идите, сударь.

Конрад вновь остался в одиночестве. Из садика под окнами доносились приглушенные голоса и женский смех. Жена маркграфа, византийка Елизавета Ангелина, которую на итальянский лад звали Лизеттой ди Анджело, беседовала с явившимися ко двору тирского повелителя неаполитанскими купцами – торговцы привезли новые товары и надеялись, что госпожа графиня и ее свита сделают покупки.

Последний раз посмотрев на аквитанское письмо и навсегда запечатлев в памяти несколько ровных строчек, Конрад поднес пергамент к огню масляной лампы и стряхнул жирный пепел на каменную мозаику пола.

«Если он приедет, – подумал маркграф, имея в виду автора депеши, – я буду спокоен хоть за часть дела. Он знает, на что идет и каково окончание пути. Отлично, что другого выхода у него нет…»

…Абсолютно неизвестный Конраду Монферратскому человек, находящийся сейчас за сотни лиг от Палестины и утверждавший, будто происходит родом из Киевского герцогства, был непогрешимо прав, заявляя своему приятелю Гунтеру фон Райхерту, о том, что тайные службы существовали всегда и во все времена. Эпоха крестовых походов не составляла исключения.

Соглядатаев при дворах соперников держали и аквитанские герцоги, и короли, и просто состоятельные графы. Конкурирующие между собой торговые гильдии ломбардских городов засылали друг ко другу лазутчиков, обязанных выяснить планы соседей, чтобы получить прибыль от своевременных и зачастую бесчестных оборотов. Нанятые канцлером де Лоншаном люди пристально следили за событиями во Франции, верные шпионы наваррского короля – в основном иберийские евреи – надзирали за тайнами дворцов халифа Кордовы… Но никто из европейцев или арабов не мог превзойти в изощренности, остроте мысли, дальновидности и нешуточным возможностям две тайные организации, каждая из которых представляла собой сложную, запутанную и скрытую паутину из осведомителей, шпионов и людей, нанятых для особо деликатных поручений.

Первая служба возникла еще при Константине Великом в блистательной Византии и доселе почиталась весьма могучей. Ныне ее возглавлял столичный эпарх Констант Дигенис – неприметный серенький человечишка, обладавший в то же время властью басилевса и влиянием патриарха.

Дигенис знал почти все и почти обо всех. Скольких наемных убийц отправил в Палестину шейх Аламута – наследник Старца Горы – и кем окажутся жертвы? Кто из купцов Ломбардии владеет векселями королей франков и на какую сумму? Каковы планы Ордена тамплиеров, собирающегося прибрать к рукам новые ленные владения?..

…Базилевсу Андронику было достаточно позвать константинопольского эпарха, задать ему любой из приведенных вопросов или сформулировать новый, как Дигенис своим тягучим низким голосом начинал объяснять господину хитросплетения европейских политических или торговых связей. Эпарх мог устроить (или предотвратить…) покушение на знатную особу, нанять через своих конфидентов в халифате аламутских ассассинов (или наоборот, арестовать прибывших в Византию убийц), перекупить долговые обязательства немецкого графа у ростовщиков и сделать приближенного Фридриха Барбароссы полностью зависимым от Византии человеком. Мог выкупить у сарацин знаменитого пленника или продать захваченного агентами империи дворянина его врагам. Могущество Константа Дигениса не нуждалось в излишних подтверждениях. Единственно, оно разбивалось о неприступный утес другой тайной службы – первейшего соперника византийцев.

Кто правит Европой? Короли? Да ничего подобного! Действительной, великой и незыблемой с течением столетий властью обладает Римский Апостольский Престол. Десятки кардиналов, епископов и архиепископов, сотни аббатов, многие тысячи священников и монахов не подчиняются никому, кроме наместника апостола Петра – Папы Римского. Церковь стоит выше любых королей и баронов, она обладает колоссальными богатствами, обширными землями и собственной немаленькой армией – магистры духовно-рыцарских Орденов тамплиеров и иоаннитов подчиняются непосредственно Папе. В руках Церкви находится самое сокрушительное оружие – от финансовых рычагов (одни банки Ордена Храма держат чуть меньше трети всех европейских денег!) до отлучения, когда на подвергнутых интердикту землях закрываются храмы, людей хоронят за оградой кладбищ, умирающие не получают причастия и отпущения грехов, а значит, их души погибают в геенне огненной…

Церковь обязана защищать себя и христианскую веру. Именно поэтому во времена правления великого Папы Григория VII[40] в римской курии и была создана неприметная конгрегация, возглавляемая особо доверенный кардиналом-префектом. Называлось это учреждение длинно и вроде бы весьма безобидно: Congregatio pro Negotiis Ecclesiasticis Extraordinariis – конгрегация по чрезвычайным церковным делам. Входящие в нее священники выполняли особые приказы Папы: занимались секретной перепиской, ездили с важными визитами к мирским владыкам (это зачастую было опасным трудом – в 1157 году легата и кардинала Роландо Бандинелли, явившегося в Безансон отстаивать интересы Рима перед съездом германских князей, едва не зарубил вспыливший Оттон Виттельсбахский: император Фридрих Барбаросса чудом успел перехватить руку графа, уже занесшую меч) или разрешали споры о назначении на вакантные должности новых епископов.

Мало кто знал, что в чрезвычайной конгрегации служат и люди светские.

Вот хотя бы несколько примеров.

Еретик и мятежник Арнольд Брешианский, на краткое время захвативший власть в Риме, вскоре был изгнан из города и отправился за поддержкой к кайзеру Фридриху. Появившегося в германском военном лагере Арнольда схватили люди Папы и тайно доставили в обратно Рим, где его казнили, а тело сожгли. В 1165 году были арестованы и преданы суду в городе Альби некоторые предводители катаров, а через три года таинственно погиб ересиарх Никита – глава балканских богомилов, пытавшихся установить связь с альбигойцами. Позже, в 1170–1172 годах, специальные вооруженные отряды куриального ведомства охотились на последователей отступника Пьетро Вальденса… И это далеко не все истории, к которым приложили руку агенты конгрегации по чрезвычайным делам. Следствием – по-латыни называвшимся «inqisitio» – занимались особо назначенные священники, а вот «грязную» работу приходилось выполнять мирянам, умевшим слушать, смотреть, делать выводы и, конечно, управляться с клинком.

Человек, написавший Конраду Монферратскому странное короткое письмо, трудился, как знал маркграф, на римскую курию с 1181 года и весьма отличился своими подвигами. Однако после победы аристократической партии, избравшей Папой нынешнего понтифика Климента III, герою пришлось спешно покинуть Рим – он поссорился с новым префектом тайной службы Ватикана и, зная слишком многое, оказался в списке «нежелательных» – сие означало, что его жизнь висит на волоске.

Конрад знал этого человека под самыми разными именами, но предпочитал прозвище – «Данни». Как однажды объяснил его конфидент, так в горах на севере Британии, где вроде бы находилась родина Данни, называли маленьких потусторонних существ, отчасти похожих на домовых – сообразительных, неуловимых и коварных.

Данни родился дворянином, но, как и все кельты, был преизрядным варваром. Благородное происхождение не поднимало его в глазах цивилизованных европейцев выше конюха или золотаря. Прошлое Данни оставалось темным и загадочным, однако из определенных намеков Конрад сделал вывод, что его знакомый принимал какое-то участие в шотландском мятеже 1180 года, когда король Генрих II вынудил скоттов принести вассальную присягу короне Англии. Потом он каким-то образом перебрался в Рим, был замечен молодым кардиналом Пьетро Орсини (наверное, получив рекомендации) и вскоре – не позже наступления 1182 года – начал выполнять поручения службы, занимавшейся особыми делами…

Опала всегда приходит нежданно. Через пять лет Данни с помощью Орсини спешно покинул Рим, а поскольку старинная латинская семья кардинала поддерживала дружеские отношения с Монферратами, монсеньор Пьетро порекомендовал своему порученцу на время, пока буря не утихнет, укрыться в замке маркграфа Конрада. Там они и познакомились. Умевший подбирать себе верных сторонников Конрад тогда же предложил Данни пойти к нему на службу: Монферрат понимал, что этот человек многое умеет, располагает весьма опасными секретами и, что немаловажно, умеет изобразить из себя как благороднейшего дворянина, так и разбитного наемника. Его долго учили, как не вызывать подозрений.

Данни отличался сдержанной циничностью, в равных долях перемешанной с изрядным презрением к человечеству, хладнокровием, самоуверенностью и абсолютным бесстрашием – если он брался за дело, его не могло оставить никакое препятствие и никакие враги. Конрад еще не встречал второго подобного бойца, правда, на турниры его выпускать не стоило: тут бывший посланник Ватикана не признавал никаких правил и стремился убить своего противника – быстро и незамысловато.

Риск, конечно, оставался. Доверить малознакомому человеку величайшую тайну, которой владели лишь очень немногие, Конрад не мог. Но выяснилось, что варвар смыслит не хуже самого мудрого ритора из Сорбонны – выполняя отдельные поручения Монферрата, Данни меньше чем за год сам докопался до сути. И почему-то полностью поддержал невероятный замысел честолюбивого маркграфа. Видимо, сыграла роль извечная кельтская тяга к авантюрам, причем чем безумнее выглядел план, тем лучше. Конрад получил вернейшего сподвижника, трудившегося, однако, не просто ради идеи – Монферрату пришлось клятвенно пообещать, что в случае успеха он обеспечит Данни все: деньги, титул, земли и защиту от прежних врагов.

Но до этого еще предстояло пройти длинной дорогой, ведущей по краю бездонной пропасти.

– Ты мне нужен здесь, – тихо обратился Конрад к хлопьям пергаментного пепла, разлетевшимся по полу, – и с бумагами. Правильно сказал Ибелен: остается лишь надеяться… И я надеюсь.

Глава восьмая

Откровенные беседы на лоне ночи

2 октября 1189 года, глубокая ночь и далее.

Мессина, королевство Сицилийское

Праздник завершался.

Часть гостей, в основном люди пожилые, устроились ночевать в замке и пристройках. Их благородные наследники продолжали кутить вовсю, благо еды на столах оставалось более чем достаточно, винная река не иссякала, да и ночь являлась самым чудесным временем суток для легких заигрываний, душевных разговоров и составлений планов на будущее.

Слегка выбившаяся из сил Беренгария подсела к Элеоноре, поделиться впечатлениями о гостеприимстве короля Танкреда, а Казаков наконец-то получил возможность нормально поесть. Торжественные церемонии благополучно остались в прошлом, а посему новый оруженосец сэра Мишеля безо всякого смущения прихватил с королевского стола копченого цыпленка, немного зелени и тушеных овощей, после чего уселся на специально поставленные за креслами венценосцев невысокие сиденьица и заработал челюстями, отправляя обглоданные косточки в кошачью клетку. Удивительная египетская скотинка, перешедшая в собственность наваррской принцессы, принимала подношения с благосклонностью и величием особы, приближенной к трону.

– За хвост бы тебя потягать, чтоб не воображала, – сквозь набитый рот обратился Казаков к кошке, но та лишь лениво зевнула и, задрав ногу, принялась вылизывать розовый зад.

Крайне недовольный разговором с матерью Ричард Львиное Сердце отрешенно фланировал по залу, небрежно кивая пытавшимся завести с ним разговор девицам, на лицах которых мелькало крайне озадаченное выражение. Все видели, что невеста короля полный вечер отдавала предпочтение неизвестному никому мессиру, выглядевшему по сравнению с Ричардом совершеннейшим заморышем. Ростом не особо вышел, худощав, лицом походит на сарацина. Что особенного нашла в этом наваррце принцесса?

Уже вовсю разгуливали пущенные неизвестно кем слухи. Будто бы верный спутник Беренгарии – ее сводный брат, незаконный сын короля Санчо, или, еще чище, вдохновенный влюбленный, который завтра вызовет Ричарда на поединок ради обладания сердцем благородной девицы… Впрочем, подобные сентенции более относились не к реальной жизни, а к сюжетам «Песни о Роланде», но как же занятно было наблюдать столь бросающуюся в глаза привязанность госпожи Беренгарии к таинственному молодому человеку, даже имени которого никто не знал!

– По-моему, наш приятель влип, – сообщил Гунтер сэру Мишелю, выслушав очередную невероятную историю о наваррке и ее паладине. – Тебе не кажется, что все слишком показушно? Меньше чем за сутки Беренгария ну никак не могла в него влюбиться! Не в королевских это правилах. Да и влюбляться-то, честно говоря, не во что. Ричард куда привлекательнее.

– М-м-м… – глубоко и очень нетрезво кивнул рыцарь. – Не беспокойся. Элеонора знала, что делала. Не забивай себе голову всякой ерундой.

– Ерундой? – ахнул Гунтер. – И ты вот это называешь ерундой?

Изрядно опьяневший норманн не видел, как Беренгария, шествуя рядом с мессиром оруженосцем, приблизилась к большому, но тесному кольцу дворян, следивших за песенным состязанием. Собственно, оно заканчивалось несомненной победой Бертрана де Борна – он сумел вспомнить наибольшее количество баллад и исполнял их весьма прочувствованно, в то время как шевалье де Монброн более упирал на свой красивый голос и аффектацию.

Перед принцессой расступились, Бертран поклонился Беренгарии, низко опустив лицо, дабы скрыть ухмылку самого гадкого вида, а Робер де Монброн припал к ногам принцессы и поцеловал краешек ее платья. – Позвольте мне поучаствовать, – громко сказала Беренгария, иронично поглядывая на мессира де Борна. – Даже в отдаленной Наварре девиц учат играть на виоле. Правда, я сама отнюдь не сочиняю лэ, но помню многие чудесные песни…

– Ваше королевское высочество доставит всем собравшимся райское наслаждение своим отточенным умением, – пропел Бертран де Борн. Галантные слова из него вылетали, как болты из арбалета. Где-то справа маячил огорченный Ричард, заинтересовавшийся речами будущей жены, способной принести ему сто пятьдесят тысяч безантов приданого. Самое время поухаживать, после эдаких-то новостей!

Кто-то из молодых приволок тяжелый дубовый стульчик с бархатной подушечкой, Беренгария приняла виолу из рук блистательного де Борна, пробежалась пальчиками по светлым полупрозрачным струнам и вдохновенно обвела взглядом поклонников божественного искусства. – Это лэ сочинила сорок лет назад светлейшая королева Элеонора Аквитанская, – начала Беренгария. Принцесса говорила чистейшую правду – королева-мать во времена ветреной молодости частенько писала неплохие стихи, единственно, ее песни не получили широкой известности. Истинный дар менестреля признавался только за мужчинами. – Я слышала, будто мадам Элеонора посвятила свою канцону нескольким близким ей людям, среди которых, как гласит легенда, имелся даже сарацин, султан Конийского княжества.

Толпа, окружившая Беренгарию, замерла в предвкушении. Истории о похождениях английской королевы в молодые годы давно отошли в разряд романтических преданий, которые хорошо рассказывать впечатлительным девушкам в зимние вечера.

Сама легендарная личность по-прежнему восседала за столом и хитровато улыбалась.

Беренгария, вполне умело сыграв на виоле вступление, начала петь глубоким, мелодичным голосом, сделавшим бы честь любому истинному трубадуру.

Весенний вечер был таинственен, как дым,

Когда ласкал меня ты взглядом сладострастным,

Ты мне любовь свою дарил,

О вечном счастье говорил,

Что будет мир принадлежать лишь нам двоим.

Но твой соперник был решителен и строг,

Меня он вырвал из пленительных объятий,

Беречь поклялся, словно брат,

А в небесах горел закат,

Зачем, мой милый, ты меня не уберег?

С Судьбою нет силы бороться,

Пришел расставания миг…

А сердце хотело любви без господства

Прозрачной, как горный родник.

Сладко шокированное общество затаило дыхание. Лэ оказалось не то чтобы слишком вольным, но притягательно-несдержанным. К тому же Беренгария во время исполнения постоянно смотрела на одного-единственного человека – того самого смуглого оруженосца, с раннего вечера неотступно следовавшего за принцессой.

Казаков понимал одно слово из десяти, ибо в песне использовались и норманно-французские, и аквитанские фразы, однако заметил, что на него начали поглядывать не без интереса. Особенно старались сопровождавшие кавалеров расфуфыренные красотки.

«Да в чем дело-то? – сдвинул брови оруженосец. – Песенка явно про любовь и такое впечатление, что обращена в мой адрес. Беренгария совсем свихнулась, или я каких-то местных традиций не знаю? Вон же Ричард стоит! Мрачный, что туча грозовая».

Ричард постепенно начинал ревновать. Будучи человеком крайне импульсивным, он решил как можно быстрее поговорить с Беренгарией – извиниться за безобразную сцену, разыгравшуюся прошлым утром в гавани. Наверное, принцесса вбила себе в голову, что будущий муж заранее терпеть ее не может, и осталась верна своему прежнему избраннику – у любой незамужней девицы непременно обнаружится пламенный воздыхатель. Либо же наваррка намеренно изводит Ричарда невниманием и любезностью к какому-то деревенщине, не умеющему даже правильно носить перевязь! Король на протяжении песни то краснел, то зеленел и подумал, что с мессиром в одежде наваррского двора следует выяснить отношения. Причем немедленно!

Беренгария старалась. Ее голос становился все более проникновенным, черные глаза буквально пожирали Казакова, а осанка, для человека, знакомого с языком жестов, выражала доселе тайные, но вдруг вырвавшиеся на свободу чувства. Бертран де Борн откровенно посмеивался.

Мой новый рыцарь захотел скрепить союз,

Мою свободу он сковал сильнее цепи

И узел страсти роковой

Все туже стягивал рукой,

Покуда смерть не разорвала наших уз…

Поклонник следующий мой был просто слаб

И тем скорее стал рабом моих желаний.

Но не сойдутся никогда

Любовь и власть, как «нет» и «да»,

Как не сравнится с искрой яркая звезда!

Во мраке, без пищи и солнца,

Он прелесть мою возносил…

А сердце хотело любви без господства,

Прозрачной, как горный берилл.

Судя по всему, Беренгария могла праздновать заслуженный триумф – ее единственного выступления хватило, чтобы завладеть симпатией всех присутствующих. К тому же начал действовать непреложный закон куртуазии: в любом состязании всегда отдается предпочтение даме, сколь ни были бы достойны и талантливы ее соперники. Последний аккорд заглушили обычные восторженные возгласы.

Король Ричард не выдержал. Во-первых, молодой нахал, которому наваррская принцесса посвятила лэ, поклонился ей с невероятно спесивым видом, истолковывавшимся одновременно как проявление благосклонности или же пресыщенности. Во-вторых, Беренгария ответила этому безродному оруженосцу глубоким реверансом, мгновенно замеченным всеми дворянами.

Ричард шагнул вперед, не раздумывая. Повод для ссоры лежал на поверхности, оставалось лишь облачить его в надлежащие для рыцаря одежды. А завтра утром мессир оруженосец будет валяться на земле с пробитым острием копья горлом! Свою королевскую и мужскую честь Ричард был готов отстаивать до последнего.

– Восхитительно! Я так счастлива! Я не слышала эту песню долгие годы!

Ричард едва не наткнулся на вышедшую в середину круга матушку. Элеонора незаметно подошла к слушателям и теперь всем своим видом выражала искреннюю радость. Однако король заметил, как мать бросила на него убийственный взгляд, заставивший Ричарда остановиться на полушаге.

– Беренгария, дочь моя, весьма непростительно, что вы доселе скрывали свой талант! – причитала Элеонора, одновременно перекрывая дорогу сыну к наконец-то заметившему неладное оруженосцу. – Господа, мессиры, дамы, так кому же достанется золотой обруч короля Танкреда, предназначенный победителю?

Бертран де Борн, совсем недавно пребывавший в непреложной уверенности, что кольцо из драгоценного металла, призванное схватывать волосы, достанется именно ему, недовольно наморщил нос, но подыграл королеве-матери. У него и так хватало всевозможных призов, полученных во Франции, Аквитании и прочих странах, где ему доводилось обходить любых соперников. Менестрель быстро забрал из рук присутствовавшего здесь же представителя короля Танкреда (таковым оказался, между прочим, Гильом де Алькамо) поблескивающий глубокой желтизной обруч с единственным синим камешком, и, опустившись на правое колено, преподнес его Беренгарии.

– Моей будущей королеве! – масляно улыбнулся фаворит Ричарда. – Вы разбили нас столь же безжалостно и стремительно, как ваш будущий супруг разобьет полчища сарацин.

Беренгария молча забрала украшение и возложила поверх смолянисто-черных, гладко причесанных локонов, укрытых накидкой.

– Я так рада! – повторялась Элеонора. – Беренгария, милая, и вы, мессир Серж… Скоро рассвет, надо обязательно отдохнуть. Ваше высочество, вы останетесь в моих покоях. Король Танкред был невероятно любезен, предоставив нам свои опочивальню и гостиную залу. Господа, как ни жаль, мы вас покидаем. Мессир де Борн, не огорчайтесь, с таким покровителем все прочие награды мира впредь будут вашими.

Сказав напоследок гадость менестрелю, Элеонора Аквитанская ушла. Ричард проводил мать, невесту и нежданного соперника взглядом, в котором тонко смешались презрение и опасения за будущее.

Гунтер, наблюдавший всю сцену от начала до конца, только головой покачал. По его мнению, всем троим – ему самому, рыцарю и попавшему в силки королевского двора Казакову – грозили нешуточные неприятности.

* * *

Перед самым рассветом, когда солнце еще оставалось за холмами Калабрии, отделенной от Сицилии проливом шириной чуть поменьше лиги, король Ричард Львиное Сердце оставил свиту в разбитом за вчерашний день лагере – сотни шатров и палаток высадившихся на остров английских и аквитанских крестоносцев встали за северной стеной Мессины – и поехал на берег моря. Разумеется, короля сопровождал неизменный Бертран де Борн.

Их величество спрыгнули с седла и, отпустив коня гулять, отправились на камни, любоваться приливом и восходом светила. Усевшись на торчащем из пенистых волн огромном гладком валуне, король мурлыкал под нос грустную песенку и швырял в воду подобранную гальку. Бертран, видя, что покровитель пребывает в дурном настроении, молчал, изредка пощипывая струны своего любимого инструмента. Менестрелю хотелось спать, однако бросить короля в одиночестве де Борн не решился. Он понимал, что Ричард недаром оставил шумный даже ночью лагерь: повелитель Англии хотел отдохнуть от всех.

– Завтра турнир, – тихо напомнил Бертран затосковавшему Ричарду. – Ты сможешь развлечься. Кстати, я слышал, как Танкред хвалился перед герцогом Эдом Бургундским, что выбьет его из седла при первой же атаке. Они едва не поссорились…

– Не завтра, а уже сегодня, – хмуро поправил менестреля король. – Надо бы отдохнуть после такой сумасшедшей ночи. Но не думаю, что получится заснуть.

– Мой король расстраивается из-за Беренгарии? – осторожно уточнил де Борн. – По-моему, ты сам виноват. Невесте нужно уделять больше внимания и почтения. Не удивляюсь, что после твоей… э-э… невежливости наваррка рассердилась.

– Пускай сердится, сколько угодно, – поморщился Ричард. – Матушка все равно нас поженит. Как это не ко времени! В Палестине Беренгария станет обузой… В отличие от королевы-матери, которая в молодости управлялась с копьем и училась конному бою – ну ты помнишь эту историю, еще при Людовике Французском? – наваррка только лишь благородная девица и ничего более. Прясть, вышивать, сплетничать… Я уж не говорю о ее нескромности.

– Побольше внимания, – повторил Бертран. – Женщинам это нравится…

– Я, между прочим, пригласил ее танцевать! – возмущенно повысил голос Ричард. – Кошку подарил! Знаешь, во сколько безантов мне обошлось это мерзкое животное? Что ей еще нужно?

– Иисусе! – не выдержал менестрель. – Да было достаточно объявить на весь зал, что сейчас ты споешь балладу, посвященную невесте! Беренгария пришла бы в неописуемый восторг и простила тебе все!

– Что ж ты раньше не посоветовал? – Король недовольно посмотрел на Бертрана. Тот состроил невинную физиономию. – Или слишком увлекся, потчуя слащавых красавиц романтическими лэ? Купался в волнах дамского восторга?

– Мне можно, я трубадур, – усмехнулся де Борн. – А ты, часом, не грешишь ли ревностью?

– Глупец, – совсем мрачно проворчал Ричард. – Как я только тебя терплю? Ладно, оставим. С Беренгарией еще полбеды, хотя до ее пламенного воздыхателя я еще доберусь… Посмотрим, столь ли он ретив на ристалище, как и в делах амурных! Совсем плохо другое. Я разговаривал с ее величеством королевой.

– Чем же закончилась душевная беседа матушки с возлюбленным детищем? – ядовито поинтересовался менестрель и, быстро расстелив плащ, улегся на живот, подперев кулаками подбородок. – Надо полагать, рассуждали о политике? По-моему, твоя мать ничем более не интересуется. Ну еще твоей женитьбой, так это тоже политика.

– Лоншана удавили, – сообщил приятелю король. – В Англии. Подлец Годфри постарался.

– Аминь. – Бертран пожал плечами. – И что? Ты же знаешь, я в интрижных тонкостях не разбираюсь. Вот поэзия… Рассказывай.

– Не разбирается он! – яростно прошептал Ричард и запустил камешком в нахальную чайку, подлетевшую слишком близко к берегу. – Кто с родственниками воюет уже десять лет? Сколько раз твои братья отбирали у тебя фамильный замок?

– Дань семейной традиции, – равнодушно ответил трубадур. – Я ведь всегда возвращал замок обратно. Правда, стоит мне уехать, опять является проклятущая родня, и история начинается сызнова. Приструнил бы ты их, что ли, своей королевской волей?.. Так мы вроде говорили про Элеонору и твоего карлика.

Господин де Лоншан, которого де Борн видел всего один раз в жизни, произвел на менестреля отталкивающее впечатление. Покойный канцлер росточком едва достигал уровня груди Ричарда, имел огромную лысую голову и кривые ноги. Вдобавок всегда горбился и потому казался выходцем из жутких ирландских легенд о жителях Полых Холмов – настоящий зловредный боуги.

– Годфри явился в Лондон, завоевал доверие моего младшего братца Джона, и тот, тварь такая, поднял баронов и горожан к бунту, – хмуро проговорил Ричард. – Канцлера вздернули. Денег в казне якобы не нашли, чему я совершенно не верю. Лоншан постоянно присылал мне по пятьдесят тысяч фунтов в месяц. Доходили слухи, будто бы воровал еще больше, но я сомневаюсь – Лоншан отъявленный трус и не посмел бы обкрадывать короля. Он ведь был обязан мне всем состоянием и должностью!

– Отъявленные трусы как раз воруют больше всех, – наставительно отозвался Бертран де Борн. – Правильно сомневаешься. Зная хитрюгу Джона, могу сказать, что, наверное, твой брат и присвоил все золото канцлера. На пару с Годфри. Так что же дальше? Придется задержать отплытие в Святую Землю?

– Никогда! – рявкнул король. Сидевшие на камнях чайки в ужасе поднялись на крыло. – Я достану деньги где угодно! Дам лены в Англии тамплиерам, пусть подавятся! Продам Шотландию наконец!

– Кто ее купит, эту Шотландию… – буркнул менестрель и с ледяной вежливостью в голосе попросил: – Перестаньте орать, сир, у меня в голове звенит. Между прочим, ваша драгоценная Шотландия давно продана самим шотландцам. Приснопамятным малышом-канцлером. Забыл? Твой папенька очень бы огорчился – воевал, старался, привел короля скоттов к присяге… А мэтр де Лоншан широким жестом предоставил горским варварам независимость, и всего за двести тысяч фунтов. Если не ошибаюсь, тебе этого хватило на полтора месяца.

– Хоть ты-то мне не указывай, что и как делать! – искренне рассердился Ричард.

– Молчу, молчу. – Де Борн с показным испугом перекатился на бок и умоляющим жестом протянул к Ричарду ладонь. – Не имею права оспаривать решения помазанника Божьего. Могу лишь порекомендовать завоевать Шотландию снова, а потом еще раз подарить им свободу от вассальной клятвы. За сумму, гораздо бoльшую.

Ричард сдвинул брови и вспушил пальцами густую светлую шевелюру:

– А что, неплохая мысль. Вернемся из Палестины…

– Я же шучу! Да и с Палестиной как-то грустно получается. Что, у тебя совсем не осталось золота?

– Несколько тысяч безантов, – уныло проговорил король. – А людей нужно кормить, платить рыцарям, отдавать долги. Скоро заявятся ломбардцы и тамплиеры с заемными письмами и начнут сосать кровь. Я бы облегчил положение при помощи приданого Беренгарии, но на деньги Наварры наложила руку матушка, с ней особо не поспоришь. «Все для Англии, все для государства! Посмотрите на Филиппа-Августа! Будьте благоразумнее, сын мой!» Надоело!! Почему Лоншан мог доставать средства и доставал их всегда, а Годфри не может? Казна пополнится, как только мы возьмем несколько городов в Палестине и отправим добычу в Англию! Если повезет, я надумал после взятия Иерусалима повести армию в Египет – в Александрии, Газе и Каире спрятаны сказочные богатства!..

– Воображаю себе картину после похода в Египет, – сладенько выговорил де Борн. – К пристаням Дувра подходят корабли, доверху груженные кошками, взятыми у александрийского эмира в качестве военной добычи… Только, сир, позволю себе напомнить, что в Англии животных никто не купит. Из-за полнейшей нищеты. Какой Египет, мой король? Очнитесь и протрезвейте! Нам бы с Сицилии отплыть! Ричард, поднимись ото сна и придумай, где взять денег! Понятно, что тамплиеры, ломбардцы, Филипп-Август, Папа или Танкред в качестве кредиторов отпадают. Тебе никто не выделит и фартинга. Если сумеешь разжалобить матушку, может быть, Элеонора и найдет немножко золота. Отправлять послов к императору Фридриху? Он сам в тратах, да теперь Барбароссу и не догонишь – армия германца вышла из Нюрнберга еще летом, значит, сейчас Фридрих марширует через Венгрию.

– Византийцы, – вяло предположил король. – Базилевс Андроник богат и вроде бы союзник… Нет, не даст. К тому же деньги нужны срочно. Обратиться к герцогине Бургундской? Что за страшные времена, когда приходится собирать по медяку на святое дело освобождения Гроба Господня!

– Женись на Беренгарии и уговори мать отдать ради похода часть приданого, – хмыкнул менестрель. – Элеонора повозмущается, но, если ты проявишь достаточно терпения и настойчивости, уступит.

– Моя мать еще никогда никому не уступала, – со вздохом напомнил Ричард. – Ни королю Людовику, ни Стефану, ни Генриху… Безусловно, она меня любит, но еще больше любит корону.

– Тогда твои дела безнадежны. – Бертран де Борн, мысленно взвесив все «за» и «против», уяснил, что выхода нет и не предвидится. Деньги кончились, кредиторы как один отказывают, а крестовый поход прекращать нельзя. Тупик. Конечно, часть рыцарей может обеспечить себя самостоятельно, но Ричард не потерпит такого позора. – Послушай, а если переправиться через море на побережье Берберии? К Карфагену, в Тунисский эмират? Взять добычу? У мавров, как говорят, полно сокровищ!

– Думал, – кивнул король. – Ничего не выйдет, за что огромное спасибо Танкреду. Чертов сицилиец все лето изводил берберов и тунисцев набегами, ограбил провинции от Бенгази до Алжира… Представляю, какая теплая встреча ждет нас на африканском берегу! И никаких трофеев.

– Прекрати терзаться, – призвал Ричарда Бертран. – Уверен, Элеонора не оставит тебя в беде. У нее аквитанские вассалы, множество отнюдь не бедных родственников. Королева что-нибудь придумает.

– Нельзя всю жизнь полагаться на мать, – справедливо заметил король и понял, что высказал обвинение в свой собственный адрес. – Бог с ним, поедем в лагерь. Хочу выспаться перед турниром. Обязательно вызову на поединок Танкреда – утверждают, будто он великолепный воин…

Ричард вместе со своим фаворитом забрались в седла и, пустив коней шагом, поехали в сторону, где горели яркие пятнышки костров.

Сарацины, пусть и были нехристями да язычниками, придумали множество полезных вещей – от дамасского булата, секрет которого охранялся почище, чем гарем халифа, до кальянов для курения гашиша. Одно из арабских изобретений украшало шатер Ричарда. На коврах, коими застилался земляной пол, стояла складная кровать из парусины и реек ливанского кедра, которая в походных условиях являлась незаменимой вещью. Король отослал выбежавших встречать его оруженосцев и мессира Бертрана, кивнул страже и, откинув полог, вошел в свой временный дом. Пахло приятно – шатер окуривали благовониями, опять же по сарацинским обычаям. Оставалось лишь сбросить с себя тяжелую парадную одежду и завалиться спать.

– Ваше величество!

– Ну что еще? – Ричард обернулся. В палатку робко заглядывал один из оруженосцев. – Я ведь сказал – отдыхайте!

– Вас очень хотят видеть! Человек ждет с полуночи, говорит, будто у него важное дело.

– Подождет и дальше, – отказал король, но, когда ему сообщили, что известие доставлено от Элеоноры, Ричард вздохнул и приказал впустить. Вдруг мать сумела раздобыть денег? Хотя если визитер приехал в лагерь только прошлым вечером… Элеонора на ужине могла бы сама рассказать Ричарду спешные новости.

Появившийся в шатре дворянин королю был незнаком. Высокий, прямо держащийся седой старик с серебристой бородкой от уха до уха. Следит за своей внешностью – волосы и борода весьма тщательно пострижены. Даже в полутьме шатра заметно, что глаза у гостя светлые и очень яркие. Приличный, хотя и небогатый костюм, меч на боку скорее всего выкован в Византии – рукоять больно приметная.

В целом выражение лица нежданного визитера полностью соответствовало довольно редко встречающемуся типу людей, которые всем своим видом словно бы говорили: «А я знаю секрет!»

– Приветствую ваше величество и приношу извинения за столь поздний визит. – Гость опустился на правое колено и мигом поднялся, не дожидаясь ответного кивка короля. – Мое имя – Ангерран де Фуа, я служу королю Иерусалимскому Гвидо…

– Весьма рад, – ответил усталый Ричард, желая как можно быстрее выпроводить назойливого старикана прочь. Если он явился клянчить у английского монарха помощи золотом или людьми для вечного неудачника Ги – вылетит из палатки быстрее, чем камень из пращи!

– Великого короля Англии с нетерпением ожидают в Палестине, – вежливо, но каким-то странным, двусмысленным голосом произнес мессир Ангерран. – Владетелю Иерусалимскому Гвидо де Лузиньяну требуется помощь монархов Европы против…

– Знаю! – перебил Ричард. – Вы не могли бы выражаться яснее, сударь?

– Яснее? – чуть улыбнувшись, переспросил Ангерран. – Извольте. Вчера я беседовал с вашей матерью, мадам Элеонорой Пуату. Мне ведомо, что ваше прибытие в Палестину, сир, может задержаться из-за крайне досадных обстоятельств. У вас нет денег.

– Что вы себе позволяете? – вспылил англичанин. – Вам не кажется, шевалье де Фуа, что говорить подобные слова королю, мягко скажем, опрометчиво?

– Вы сами просили выразиться яснее, я только подчинился, – спокойно ответил Ангерран. – И вы отлично знаете, что я прав. Не сердитесь, ваше величество. Мадам Элеонора говорила о трудностях, обрушившихся на святое воинство Англии. Я могу вам помочь. Советом.

– Советов мне сегодня надавали до конца жизни, – прорычал Ричард. Этот де Фуа начал раздражать короля своим сдержанным, но ясно выражающимся нахальством. – Пойдите прочь. Если угодно, напишите мне письмо с изложением ваших мыслей.

– Я знаю, где найти требующиеся вам деньги, – не обратив на слова разозлившегося Ричарда ни малейшего внимания, твердо заявил Ангерран. – Не нужно будет просить в долг или заботить вашу матушку… Замечу, мадам Пуату все равно не откажет вам самого стертого медяка. Вы возьмете то, что причитается по праву. Это подтвердит любой законник. Почти восемьдесят тысяч безантов лежат перед вами. Остается только протянуть руку и взять.

– То есть? – недоверчиво усмехнулся Ричард. – Где же эта сокровищница?

– Там. – Ангерран де Фуа указал рукой направо, в сторону Мессины. – Разрешите мне присесть, сир? Тогда я разъясню дело во всех подробностях.

* * *

Элеонора Пуату немного слукавила. Танкред, будучи хоть и сицилийцем, но все-таки прекрасно воспитанным рыцарем, действительно предоставил английской королеве и ее подопечной свои личные покои на втором этаже мессинского замка, но опочивальня и гостиная составляли лишь небольшую их часть. Элеонору устроили в спальне супруги Танкреда, отбывшего с женой ночевать в другое крыло дворца-укрепления, дамы-камеристки во главе с вечно безмолвной мадам де Борж заняли оборону в предшествующей комнатке, выводящей в прохладный коридор так, чтоб без их ведома никто не сумел бы проникнуть к королеве. Дополнял пейзаж сицилийский караул у дверей.

С Беренгарией вышло немного попроще. Принцессе для вкушения отдыха избрали две небольшие, очень уютные комнатки, принадлежащие вдовствующей королеве Иоанне, тетке Танкреда и старшей сестре Ричарда Львиное Сердце. Обстановка жилища свидетельствовала, что неутешная супруга скончавшегося не столь давно короля Роджера отнюдь не замкнулась в себе, проливая горькие слезы по ушедшему в мир иной мужу, а старалась жить, как все – удобная мебель, тканые ковры со сценами охоты на стенах, столики с ларцами, и, что необычно для женщины, довольно много книг – целых девять! – на самых разных языках, включая арабский. Девять книг – удовольствие крайне дорогое и незаурядное, ибо рукописные трактаты редки, а по той причине, что фолианты представляли собой не духовные сочинения, но светские романы, королева Иоанна владела настоящими раритетами: во многих монастырях, где переписывались книги, запрещалось копировать тексты, не относящиеся к науке, рассуждениям или богословию. Даже «Песнь о Роланде» полагалась предосудительной. Некоторые дворяне, кстати, хвалились роскошными светскими библиотеками, составлявшими от силы двадцать пять томов…

Казаков внес в обиталище принцессы бесценное сокровище – клетку с кошкой, поставил ее в уголок и собрался было ретироваться. Но провожавшая Беренгарию Элеонора его остановила:

– Мессир, если уж взялись охранять покой принцессы, извольте исполнять свой долг. Чужой дом, чужая обстановка, нет внимательных монахинь, которые не впустят незнакомого человека… Я понимаю, что в коридоре и на лестницах стоят сицилийцы, но уж простите меня за неприятные слова в адрес нашего доброго хозяина Танкреда, я не могу довериться этим хитрым рожам!

– Пришлите одну из дам, – сказал господин оруженосец, помедлив. – Беренгарии станет спокойнее, если с ней будет находиться ваша камеристка.

– О, что вы, право! В конце концов, вы вооружены, сильны и можете сберечь сон ее высочества куда лучше, чем слабая женщина. Останьтесь возле двери в комнаты Беренгарии. Я распоряжусь, чтобы стражи не чинили вам препятствий.

«И как это понимать? – молча задал вопрос Казаков. – Сицилийцы будут дрыхнуть, а мне сидеть под дверью на манер барбоса? Что-то вы темните, ваше величество… Но если уж рассуждать над приказами нельзя во все времена – примем к исполнению. И все равно вы, мадам Элеонора, – старая стерва. Надо же так меня подставить на пиру! Если Ричард меня еще хоть раз в жизни увидит – точно оторвет голову!»

– Оставайтесь, – мягко, но непреклонно сказала Элеонора. – Я обычно просыпаюсь, когда звонят первый час[41]. Если принцессе что-нибудь понадобится, она вас позовет.

– Ne vopros, komandir, – по-русски проворчал Сергей, одарив королеву очередным неловким поклоном, больше похожим на жест благовоспитанного японца, разговаривающего с начальством. Главное в таких делах – опыт. И вообще мало ли что может понадобиться принцессе, уж простите за вольнодумство…

В течение как минимум получаса Беренгария оставалась у себя, а ее незадачливый охранник бродил по коридору замка. Сицилийцы посматривали на него с интересом, но разговор не заводили. Прошел с проверкой десятник королевской гвардии, явно вознамерившийся узнать у неизвестного шевалье, что это он делает возле покоев высочайших особ, однако предупрежденные Элеонорой блюстители быстро растолковали начальству: сие доверенное лицо королевы-матери, паладин наваррской принцессы, бдит и сторожит.

«Доверенное лицо» хотело спать и прогуляться по своим чисто личным делам, но не знало, как на норманнско-латинском звучит слово «сортир». Конечно, если совсем припрет, можно выйти на пустующую лестницу, однако джентльмены мы или где? Здесь, как-никак, королевская резиденция, и подобное действо будет откровенно попахивать, уж простите за каламбур, самым кондовым сюрреализмом.

На сей раз не рыцарь спас принцессу, а вовсе наоборот. Притвор скрипнул, в проеме мелькнуло лицо Беренгарии и наваррка взмахнула рукой, отчетливо заявив:

– Сударь, пойдите сюда. Мне нужна ваша помощь.

Лица сицилийцев приобрели каменную строгость. Они ничего не видели и не слышали.

– Что случилось? – громко прошептал Казаков, когда дверь затворилась и Беренгария опустила легкий засов.

– Скучно, – непринужденно сказала она. – Тоскливо и противно. Давайте поболтаем? Я знаю, вы не очень хорошо говорите на нашем языке, но, по крайней мере, понимаете и можете ответить. Идемте.

Повторяя непривычный жест Сергея, которому она научилась во время приснопамятной прогулки, Беренгария взяла его под руку, отвела в свой покой остановившись возле окна с открытыми ставнями. До роскошеств в виде рам и стекол на Сицилии еще не дожили.

– Если вам что-нибудь требуется, это «что-нибудь» спрятано за ширмой, – без особого стеснения сообщила Беренгария. – Не хмурьтесь, я далеко не девочка и у меня есть братья…

Когда оруженосец вернулся, принцесса рассматривала стол, на котором громоздилась библиотека.

– Посмотрите, какие интересные книги нашлись в собрании королевы Иоанны!

Беренгария не без труда придвинула к гостю громадную книженцию с застежками и чеканными медными полосами, схватывавшими обложку.

– Вы ведь знаете, кто такой Кретьен де Труа?

– Нет, – честно признался Казаков. – И не слышал никогда. Только сегодня на вечере его кто-то поминал.

– Невероятно, – изумилась принцесса. – Впрочем, подобное варварство вам простительно. Герцогства русов слишком отдалены, с вашими землями держат связь только германцы и польский король… Кретьен де Труа – лучший менестрель столетия.

– А кто тогда Бертран де Борн? – ехидно спросил оруженосец, начавший слегка разбираться в расстановке здешних авторитетов.

– Воображала, нахал и амант Ричарда, который думает, что ему все позволено. – Принцесса сделала настолько недвусмысленный жест, что Сергей фыркнул. – Конечно, у него есть способности, но нельзя же сравнивать, к примеру, святого Бернара из Клерво и захолустного аббата из какой-нибудь там Каледонии! Вы понимаете, о чем я? Мессир де Труа первым из трубадуров решился собрать все легенды и истории о короле Артуре – о нем-то вы хоть слышали? – и создать большую книгу. Он записал не меньше сорока преданий, расставил их так, чтобы соблюдался порядок событий, и хотел продолжить, но… Конечно, вы не можете знать всю эту историю… Не удивляйтесь, в ней замешана и Элеонора Аквитанская. Ее дочь от Старого Гарри, мадам Матильда, вышла замуж за саксонского герцога по имени Генрих Лев. Десять лет назад германский император Фридрих фон Штауфен обвинил Генриха в измене и изгнал из страны – мне рассказывали только слухи, поэтому я не ручаюсь за точность. Генрих Лев с женой уехали в Аквитанию, на родину Элеоноры и под покровительство ее родственников. Тогда Кретьен де Труа и приблизился ко двору Матильды. Говорят, она была в него влюблена до безумия… Но в прошлом году в замке герцогини случился страшный пожар. Вообразите, шевалье…

– Я не шевалье, я оруженосец, – педантично уточнил Казаков.

– Какая разница! – отмахнулась Беренгария. – Так вот, во время пожара сгорела большая часть рукописей мессира де Труа, а он, спасая бесценные сочинения, погиб под обрушившейся кровлей. Остальные успели выбежать, а Кретьен умер… Сколь несчастная судьба!

– И эта книга, – осторожно проговорил Казаков, – принадлежит ему? Те самые рассказы о короле Артуре?

– Именно, – кивнула принцесса. – С работ мессира де Труа успели снять десяток копий. Знаете, какая моя любимая легенда? О Гвиневере и Ланселоте.

– А-а, помню, – ответил Казаков. Только на что, хотелось бы знать, намекает Беренгария? – Не представляю, как король Артур мог несколько лет подряд терпеть открытую измену жены.

– Да очень просто! – удивилась незнанию оруженосца принцесса. – Я не хочу показаться слишком умной, знаю, женщине не стоит кичиться образованностью… Но в вашей стране, видимо, все по-другому? Как и в Наварре. Отец нанял для меня хороших учителей, образованных монахов из Сантьяго де Компостелла, и полагал, что дочери короля следует разбираться в законах. Я сама додумалась, почему Артур смотрел на любовные приключения жены сквозь пальцы. Достаточно почитать своды германского права, по которым жила древняя Британия.

– Расскажите, – попросил оруженосец сэра Мишеля.

– Все законы бриттов и саксов основывались на праве наследования, – увлеченно начала Беренгария. – Теперь вспомним, что и у Артура, и у Ланселота были дети на стороне. Мордред, Галахад… В то же время великий король прожил в браке с Гвиневерой много лет, так и не дождавшись наследника. Какой вывод?

– Либо охладел к жене, либо она была бесплодна, – ответил Казаков, подумав.

– Именно что бесплодна! – горячо воскликнула принцесса. – Любому ребенку причиталась часть наследства. Любому – законнорожденному или нет. Теперь вообразите, как помешанные на имущественных правах бритты воспринимали незаконных детей! Супружеская измена наказывалась смертью, чтобы не вызывать кровавых раздоров из-за спора о наследстве. Артуру пришлось бы делиться своими ленами, деньгами и собственностью с семьей Ланселота, появись у последнего сын от королевы. Но Гвиневера бесплодна, значит, опасности никакой. Так они и жили. Втроем – двое друзей-соперников и одна женщина. Не делайте круглые глаза, мессир Серж, это отнюдь не куртуазная легенда от господина де Труа, а обыкновенный разбор истории с точки зрения законов.

«Девочка далеко пойдет с такими талантами… – подумал Казаков. – Насколько я понимаю, для них всех артурианский цикл – нечто святое и неприкосновенное. Беренгария подошла к чудесной легенде отнюдь не как впечатлительная красотка. Что за прокурорские замашки у человека? И вообще, я сомневаюсь в способностях Беренгарии вести себя так, как положено героиням Александра Дюма. Не думаю, что принцесса хоть раз в жизни хлопалась в обморок. Разве что, когда ей это было необходимо».

Казаков поймал себя на том, что думает не по-русски, а на норманно-французском, довольно уверенно строя мысленные фразы. Воздействие, так сказать, окружающей среды.

– Вам понравился мой рассказ? – улыбнулась принцесса. – Или вы до сих пор верите, что я похожа на бледную малокровную дурочку наподобие Изабеллы, дочери Филиппа-Августа, и способна только сидеть за вышивкой? Наварра – особенное королевство. На западе – таинственный Лангедок со всеми его мрачными чудесами, с юга и востока мы граничим с Кордовским халифатом, отчего постоянно живем в ожидании войны. Мне знакомо и мужское седло, и искусство обращения с оружием – отец говорил, что я должна уметь себя защитить. Не верите?

– Почему же?.. – начал Сергей, но Беренгария взяла со столика короткий кинжал и оборвала собеседника:

– Посмотрите, на ковре, украшающем западную стену, вышита лань, повернувшая голову к охотнику? Левый глаз не виден, зато правый…

Нежная, юная, очаровательная и благовоспитанная принцесса без всякого замаха одной ладонью запустила клинок в стену. Тело Беренгарии словно и не шевельнулось, только пальцы мелькнули. Острие ударило точно в коричневатый кружок, изображавший око маленького оленя, пробило толстый гобелен и ненадолго застряло в мягком камне. Затем кинжал со стуком свалился на пол.

– Амазонка, бля… – Это выражение прозвучало на неизвестном принцессе языке. Казаков опомнился и только руками развел:

– Вы, ваше высочество, превзошли все мои ожидания. А знакомы мы всего сутки.

– О, не надейтесь! – рассмеялась принцесса. – Не думайте, ради Бога, что я в вас влюбилась. Хватит, имею опыт. Если вам интересно, сударь, то у меня был долгий непорочный роман с моим двоюродным братом, сыном дона Педро Барселонского. Сплошные вздохи под сенью оливковых деревьев и ничего другого. Признаюсь, вздохи и с моей, и с его стороны. Отец разлучил нас – апостольский римский престол никогда не дал бы согласия на брак между столь близкими родственниками. И это повредило бы короне, признаться… Я была тогда слишком молода и впечатлительна.

– Сколько же вам лет, ваше выс… Беренгария?

– Я сущая старуха! В следующем месяце – восемнадцать. Натуральная старая дева, не правда ли? Все мои ровесницы, дочери не столь бедных и провинциальных королей, вышли замуж четыре или пять лет назад. Я досталась Ричарду только потому, что англичанину все равно, кем будет его супруга. К тому же он старше меня на четырнадцать лет. Понимаете?

– Не понимаю. – Казаков откровенно не желал признавать очевидное.

– Если вы, мессир, полагаете, что я девственница, то ошибаетесь, – чересчур уж недвусмысленно заявила Беренгария. – Бог мой, только не краснейте! Я думаю, что вам это несвойственно. Постойте, по-моему, вы смущаетесь вовсе не оттого, что я с вами говорю вызывающе и открыто. И не потому, что вы иностранец, плохо знакомый с обычаями. Почему же? Любой другой мужчина понял бы меня еще тогда, когда велся разговор о Ланселоте и Гвиневере.

– Наверное, я тупой. – Сергей уже не представлял, что делать. Конечно, Беренгария знает, чего она хочет, она красива, умна… Но, черт побери, завести лирическую интрижку с принцессой, предназначенной в жены королю Англии? И не какому-нибудь там Эдуарду Второму, а самому Ричарду Львиное Сердце? Что ей теперь прикажете говорить? Пардон, мадемуазель, но я дал обет хранить верность своей Прекрасной Даме (какой еще «даме»?) и не пошли бы вы подальше со своими претензиями?

– Почему именно я?

– Есть люди, которые мне нравятся, – наклонила голову Беренгария. – Вы слишком необычны, шевалье. Приехали издалека, внешность весьма нетривиальная – надоели белокурые норманны и черноглазые кастильцы.

«Отелло на тебя нет! – рассмеялся про себя мессир оруженосец. – Судя твоим словам о „необычности“, ты завела бы роман и с сарацином, и с негром».

Беренгария, будто в ответ на мысли Казакова, весьма серьезно сказала:

– Не подумайте, что я бросаюсь на шею первому встречному, сударь. Все-таки отец дал мне приличное воспитание и я чту законы Церкви. Но… Вы мне действительно нравитесь. Вы слишком… чужой. Женщины всегда замечают особенных людей. Я не думаю, что в предопределенном и скучном будущем я встречу кого-нибудь, похожего на вас. И еще… Если вы беспокоитесь из-за Ричарда, королева Элеонора найдет способ оградить меня и вас от гнева моего жениха. Слышали поговорку: «Королевам не изменяют с королевами, королевам изменяют с горничными»? Ричард не станет долго беситься. Вот заведи я роман с Танкредом… Он, кстати, вызывает во мне похожие чувства – эдакий хищный волчонок…

– Вы очаровательно нескромны, Беренгария, – широко улыбнулся Казаков. – Признаться, вы мне тоже симпатичны. Просто как женщина.

Принцесса Наваррская поднялась со своего стульчика, подошла к оруженосцу и опустилась ему на колени.

– Перестаньте же смущаться, – с легким весельем в голосе сказала она, коснувшись губами левой брови Казакова. – Любовь заповедана Господом. Умоляю, сбросьте эту дурацкую шапку! Насколько же неудобны мужские моды…

А далее пришел ясный рассвет, солнце хитро заглядывало в уютную комнату королевы сицилийской Иоанны, где была разобрана низкая и широкая постель с занавесями, свисавшими с потолка, глухие каменные стены хоронили в себе любые звуки, способные побеспокоить стражу или суровых камеристок английской монархини. Двое людей, столь неожиданно повстречавшиеся лишь недавним утром, лежали в объятиях друг друга, вполне довольные собой и окружающим миром.

Наступило второе октября 1189 года по явлению Спасителя. День, принесший Сицилии неожиданное и кровавое бедствие. День, когда вчерашний союзник превратился во врага.

Глава девятая

Особенности национальных забав

2 октября 1189 года,

Мессина, королевство Сицилийское

Поначалу дотошные монахи, а несколько позже специально назначаемые королями герольды спокон веку составляли династические древа европейских повелителей – традиция сохранялась с римских времен. Человеку, обладающему хоть каплей внимания, становилось ясно: правящие дома королей и герцогов так или иначе состояли в близком и дальнем родстве. В отличие от Руси, где абсолютно все князья являлись прямыми родственниками (право на власть давало только происхождение от Владимира Святого, а значит, князь какого-нибудь заштатного Михайлова и владыки блистательных Галича, Суздаля, а то и Киева доводились друг другу двоюродными или троюродными братьями, дядями, племянниками и так далее), нигде в Европе вся знать государства не принадлежала к одному роду. Но и Европа могла похвалиться достаточно тесными семейными узами. Дочери Элеоноры Аквитанской выходили замуж за властителей самых разных земель, от Византии до Кастилии, семья английской королевы имела связи с Германией, Венгрией, Польшей, Палестиной. Король Иерусалимский был дядюшкой наследника византийского трона, тот оказывался племянником французской королеве, ее дочь от второго брака сочеталась с сицилийским монархом, последний приходился тестем королю Польши, а поляк являлся сыном русской княгини… Остается задать ехидный вопрос: какова степень родства между таковой княгиней и королем Иерусалима и могут ли их дети заключить брачный союз, не нарушая законов Церкви?

По крайней мере, у знатоков генеалогии и гербов всегда имелась работа.

Анжуйская семья потомков Жоффруа Плантагенета, отца Генриха II, с XII века начала расползаться по Европе, занимая княжеские и королевские троны. Спустя несколько десятилетий представители династии Анжу станут править Неаполем, королевством Венгерским, Сицилией, оставив своей главной вотчиной Англию. Но это случится позже.

Если король Генрих – Старый Гарри – и намеревался однажды развестись с Элеонорой, влюбившись во французскую принцессу Алису, ничего путного из этой затеи у него не получилось бы. На пути влюбленного короля стояло два серьезных препятствия.

Папа давал разводы только в случаях, когда непреложно доказывалась супружеская измена или жена не могла обеспечить продолжение династии по причине бесплодия. На адюльтере хитроумную аквитанку подловить не смогли, на бесплодие ей жаловаться тоже не приходилось. Первый ее брак с нелюбимым занудой Людовиком обернулся тремя дочерьми, а потом Элеонора подарила Генриху II пятерых сыновей и еще трех девочек. Последнего ребенка, принца Джона, Элеонора родила, разменяв пятое десятилетие жизни.

Появившаяся на свет в 1155 году Иоанна, которую англичане звали Джейн, а французы – Жанной, как и все питомицы знаменитой королевы, не осталась без завидного жениха. Породниться с семьей Плантагенетов, владеющих могучей Англией, желали все королевские дома Европы. Иоанна отправилась на Сицилию, просватанная за великовозрастного, но деятельного норманнского государя Вильгельма. Увы, она была младше сицилийца почти на тридцать лет, детей ему не принесла, а когда старый король умер, престол перешел к его племяннику Танкреду.

Иоанна, зная, что ее брат и мать находятся во Франции и собираются нанести визит на Сицилию, собиралась дождаться родственников, проводить Ричарда в крестовый поход, а затем вместе с Элеонорой вернуться на родину. Вдовствующей королеве не хотелось оставаться на чужом для нее острове, хотя Танкред относился к Иоанне более чем уважительно. Если Бог даст, матушка сумеет устроить вдове новый брак с каким-нибудь пожилым герцогом.

Принцесса Беренгария недаром говорила Казакову о имущественных законах древних германцев. Они сохранились, пусть и значительно видоизменились с течением долгих столетий. Некогда за Иоанной дали приданое, и немаленькое – ее отец Генрих являлся самым богатым монархом западного мира. Теперь, после смерти мужа, Иоанна могла по закону оставить золото и имущество на Сицилии, а могла и потребовать его обратно. Прецедент случился не столь уж давно – с ее матерью Элеонорой. Когда последняя разводилась с опостылевшим Людовиком Французским, то потребовала назад свое достояние: огромное Аквитанское герцогство. Людовик не возражал, ибо понимал, что, коли он попытается насильно присоединить Аквитанию к Франции, не избежать волнений, баронских бунтов и всеобщего недовольства. Лучше уж править небольшим, но спокойным и мирным королевством.

До минувшей ночи о деньгах Иоанны Сицилийской никто не вспоминал. Вдова, не страдавшая пороками скупости или жадности, договорилась с Танкредом, что заберет небольшую часть, дабы располагать собственным средствами, не рассчитывая только на престарелую мать и славного безумным мотовством Ричарда. Этим завершалась история ее короткого правления на Сицилии – Иоанна, отягощенная несколькими тысячами унций золота, уезжает домой и остается для Танкреда просто отдаленной дружелюбной родственницей. Договор подписали, заверили королевской печатью и на том наследство вдовы было поделено.

Ричард Львиное Сердце все решил за сестру. Ему требовалось немедленно завладеть приданым Иоанны.

* * *

Мессинский замок просыпался. С самым рассветом поднялись король Танкред и приближенные – им следовало отправляться за город для обустройства даваемого в честь гостей турнира. Оседланные кони ждали сицилийцев во дворе, и, едва на башне отбили первый литургический час, молодой король покинул Мессину. Уставшие за ночь гости – те, кто уже встал на ноги – подлечивали головную боль остатками вина и разъезжались по домам. Филипп-Август Французский, ночевавший в бывших покоях Вильгельма, дрых беспробудно, ибо привык вставать незадолго до полудня.

В коридорах обозначилось утреннее шевеление. Меняли посты, разносили знатным постояльцам теплую воду и незамысловатый завтрак, состоявший из яблок, хлеба и легкого вина. Вполне выспавшийся Казаков бдел, где и положено – возле двери принцессы. Беренгария разбудила его, едва заслышав ржание и повизгивание коней, доносящиеся со двора.

– Если Элеонора нас застанет в таком виде, – хмыкнула принцесса, – всей ее терпимости придет конец. Мне предстоит долгое и показное нравоучение о грехе блуда, а вас она просто выгонит, шевалье. Впрочем, все было чудесно, не правда ли?

– Беренгария, ты никогда не слышала об одиннадцатой заповеди, не записанной в Евангелиях? – Казаков, одеваясь, хитро покосился на принцессу.

– Как же, – наваррка подавила смешок. – Говорят, будто ее придумали еврейские ростовщики и ломбардские торговцы. В Писании сказано: «Не кради, не прелюбодействуй, не возжелай…» Евреи и итальяшки всегда добавляют: «В первую же очередь – не попадайся». Элеонора наверняка оставит вас при моей особе еще несколько дней. Полагаю, Ричард не захочет быстро играть свадьбу… Идите, мессир Серж! Только сначала поцелуйте. В лобик, как и положено верному, но целомудренному рыцарю. В лобик, я сказала!

Казаков едва не строевым шагом мерил коридор из конца в конец, озирая безмолвных сицилийцев-охранников при легких кольчугах и мечах. Лица танкредовских воинов оставались категорично хладнокровными, как на бюстах Цезарей Рима. Про себя они, наверное, посмеивались, но выразить свои чувства не смели даже легким движением губ. Небось, и не такое видели. Если известный цистерианец Петр Клюнийский поименовал некоторые нынешние монастыри «блудищами Содома», то какого же названия заслуживают обиталища людей светских? Вертепов и лупанариев, не иначе…

Невинная и скромная Беренгария, прекрасная принцесса и будущая королева, для своего возраста (невеликого по меркам двадцатого века и более чем взрослого по воззрениям двенадцатого столетия) имела достаточный опыт общения с мужчинами – это господин оруженосец выяснил на самом себе, но, впрочем, ничуть не возражал против столь новых и приятных знаний о эпохе крестовых походов. Потом Беренгария призналась, что в Наварре и в соседнем Лангедоке у нее остались два безутешных любовника, с которыми она имела дело с четырнадцати лет. Конечно, принцесса их любила или, скорее, «они ей нравились».

– Кто же, если не секрет? – фривольно поинтересовался Казаков, не думая о том, что подобный вопрос принцессам задавать неприлично. Беренгария состроила трагическое лицо, вздыхая над варварством оруженосца, однако ответила:

– Я четыре года дружила с шевалье Хуаном де Рамалесом, вы его не можете знать – Хуан происходит родом из маленького поместья в Кастилии. Он был оруженосцем моего отца…

Беренгария внезапно остановила речь и смущенно кашлянула.

– О втором ты не хочешь говорить? – догадался оруженосец.

– Почему же… Он был не второй, как ты выражаешься. Так, мимолетное увлечение. У нас есть соседи, подальше к востоку, за Пиренейскими горами, в Лангедоке, будь он проклят! Графы Редэ. Иногда они приезжают в гости, отец несколько раз навещал их замок… Весьма необычное и притягательное место, называется – Ренн-ле-Шато. Ехать от Тулузы через Фуа, Лавлане и Монсегюр.

«Ренн-ле-Шато? – У Сергея возникло странное воспоминание, определенно относившееся к веку двадцатому. – Что-то знакомое… Про катарских еретиков или про какие-то найденные сокровища, я ведь читал… Нет, не помню».

Беренгария продолжала, медленно подбирая нужные слова:

– Два года назад я познакомилась с наследником графа Редэ, Рамоном. Правда, он был женат, но… Неважно. Вначале Рамон меня очаровал – потрясающе красивый мужчина, обходительный и нежный. Мы встречались несколько раз и с каждым вечером мне становилось все страшнее. Прекрасная оболочка, под которой скрывается чудовище.

– То есть как? – не понял Казаков.

– Это словами не выразишь, нужно видеть человека и знать его близко. Вот сейчас Рамон очарователен и любезен, а в следующий миг посмотришь на него и видишь в глазах черный омут. Пустоту. Бездну. У Рамона прелестная жена, но он, словно бросая вызов всему обществу и Церкви, открыто живет со своим любовником, который, подумайте только, брат жены!

«Удивительно, насколько у них распространен содомский грех, – вздохнул про себя Казаков. – Этот Рамон, Ричард туда же… Про Филиппа-Августа Мишель сплетничал… Женщин, что ли, не хватает? Не Средневековье, а древний Рим нероновского образца!»

– Однажды я сказала Рамону, что между нами все кончено, – говорила принцесса, словно исповедуясь. – Он ушел. На следующий день слуги нашли мою собаку с отрезанной головой. Я уверена, это сделал он, желая отмстить. Хорошо еще, не напустил на меня порчу или не заколдовал – все графы Редэ славятся общением с силами потусторонними. Младшая сестра Рамона, Бланка – наверняка ведьма… Я долго общалась с этой семейкой, они приезжали в Беарн и жили у нас почти полгода.

– Ведьм не бывает, – легкомысленно отозвался Казаков. – Ваш Рамон, наверное, чересчур пресыщен. Такое случается с теми, кто, имея все мыслимые богатства, устает от удовольствий.

– Нет, вы не правы, – очень серьезно возразила Беренгария. – Графы Редэ, их еще называют де Транкавелями – люди крайне необычные. Все до одного. Семья у них большая и у каждого в глазах сумасшедшинка. Хуже всего Рамон и его отец – мессир Бертран. Среднего брата, Тьерри, я вообще не поняла. Мне показалось, будто в жизни его ничего не интересует. Он вечно витает в облаках… Или душа Тьерри ходит гулять под землю. Самый милый среди них – Хайме, младший. Вот им я и увлеклась после Рамона.

– А Рамон? Как он посмотрел на то, что младший брат крутит любовь с бывшей подругой?

– Промолчал и сделал вид, будто ничего не заметил. Но я уверена, он запомнил обиду. Мне он ничего не смог бы сделать, я – дочь короля. А вот брату…

– Ты выбирала любовников по своему излюбленному принципу «необычности», я правильно догадался?

– Да, правильно. В Транкавелях есть что-то особенно притягательное. С Хайме я урывками встречалась полтора года, вплоть до времени, когда приехала Элеонора Пуату и мой отец дал согласие на брак с Ричардом. Мы весьма романтично попрощались, когда королевский кортеж останавливался в Тулузе. Хайме примчался из Ренна на взмыленной лошади, уговаривал бежать с ним, но сами понимаете – принцесса не имеет права соглашаться на личное счастье. И я не думаю, что получила бы упомянутое счастье с одним из Транкавелей. Даже от совсем юного и безрассудно влюбленного Хайме меня иногда бросало в дрожь. – Надеюсь, я не произвожу подобного впечатления?

– Нет, шевалье. Вы просто чужой. Чужой для Франции, Наварры или Англии. Это очень заметно. Вот хотя бы… Вы католик?

– Нет, – честно ответил Казаков. – Как это по вашему? Ortodox? Византийская вера, принятая в Константинополе? Очень похоже на католицизм, разница только в непризнании Папы вселенским патриархом и двух словах молитвы «Символ веры».

– Да, я слышала, – кивнула Беренгария. – Монахи мне объясняли. Ромейские схизматики утверждают, будто Святой Дух происходит только от Отца, а римский престол полагает, что от Отца и Сына. Так вот, вы, пусть и немного по-другому – верите, вы христианин, принадлежите к истинной апостольской церкви, пускай и не католической. Вы – свой. А Транкавели не верят ни во что. Нет, они прилежно ходят в церковь на мессы – я сама видела, как старый граф стоял вместе с моим папой на Рождество перед алтарем. Но это только видимость. Фиглярство. Балаганный фарс.

Беренгария умолкла, скорее всего, не желая развивать неприятную для нее тему.

«Все-таки она очень умная, – размышлял Казаков, разгуливая утром по коридору замка Танкреда. – Принцесса моментально заметила то, что в привычном для нее мире я чужак. И полагает, что чуждость происходит из-за разницы в конфессиях и оттого, что я приехал очень издалека… Эх, Беренгария, знала бы ты, насколько издалека!»

Из покоев Элеоноры вышла молчаливая и худощавая мадам де Борж, пристально осмотрела оруженосца, но, как всегда ничего не сказав, отправилась в комнату Беренгарии. Предосудительного замечено не было, да и не будет. Все следы ночного приключения старательно заметены – как же, учены.

«Хотелось бы знать, – подумал Сергей, – каким образом предохраняются здешние дамы? Нежелательная беременность во все времена являлась проблемой… Беренгария общалась с мужчинами четыре года и по сей день не влипла. Значит, что-то есть. Травы какие-нибудь?.. Впрочем, на моих глазах она ничего особенного не потребляла. Или?..»

Казаков едва не взвыл. Если его мысль была правильной, то вывод напрашивался простейший: милейшая Элеонора подставила мессира Сержа столь серьезно, что теперь не выпутаешься! Ладно, можно смириться с тем, что королева-мать запросто использовала никому не известного оруженосца в своих целях. Ведь ясно, как день – его приставили к Беренгарии, чтобы подразнить Ричарда. Львиное Сердце с дамами постельным образом не общается, по крайней мере, сейчас, а Элеоноре требуется наследник. Вернее, гарантия появления наследника. Логическая цепочка выстраивается самая пошлая.

– Полнейшая жопа, – прошептал Сергей на славянском. – Тут и уверуешь, что заразился от Гунтера паранойей. Да нет, не может быть! Слишком хитро и слишком импровизированно. Но все свидетельствует в пользу Элеоноры, а отнюдь не в мою.

«Элеонора знает, что я ни с кем не знаком и приехал из чужой для Европы страны, – напряженно раздумывал Казаков. – Правильно вчера заметила Беренгария – королевам изменяют с горничными. А королям, сколь это ни обидно для вашего достоинства, мессир Серж, изменяют с малоизвестными иностранцами, которые теоретически могут благополучно исчезнуть, уехав домой или внезапно скончавшись. Никакие родственники не станут доискиваться. Пропал – и все тут! Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Нет, не верю! Что если пойти прямо к Элеоноре и спросить в лоб? Неожиданная атака – лучший способ защиты!»

Казаков вошел в небольшой «предбанник», отделявший спальню королевы от переходов замка, раскланялся с пожилыми камеристками Элеоноры и вопросительно посмотрел на дверь. Дамы расступились. Вероятно, получили указание аквитанской авантюристки впускать мессира Сержа незамедлительно.

– Ваше королевское величество?

Элеонора, облаченная в пышную ночную рубашку, полусидела на постели короля Танкреда, укрытая по грудь шерстяным пледом, и завтракала.

– О! Шевалье! Вы, наверное, еще ничего не кушали! Возьмите с моего подноса яблоко, я все равно так много не съем. Как провели ночь? – Ночь была замечательна. Принцесса оказалась ко мне благосклонна, – напрямую бухнул Казаков, подчиняясь жесту королевы-матери и присаживаясь на постель в ее ногах. Элеонора только подняла правую бровь.

– Тогда, судя по лицу, вас беспокоит утро?

«Ох, догадлива! Теперь точно ясно, что она все заранее знала и рассчитала! Теперь отступать поздно. И плевать, что Элеонора может запросто устроить мне массу неприятностей…»

– Беспокоит, – еще настырнее продолжил разведку боем Сергей. – Какова же отведенная мне роль, ваше величество? Незаметно уйти в сторону или продолжить задуманную вами игру?

– Расскажите все с самого начала, мессир, – спокойнейшим тоном посоветовала королева-мать. – Все ваши мысли, подозрения и впечатления. Не думайте, что вы меня обидите. Монархи не умеют обижаться. Говорите правду.

Казаков и сказал правду. Попытался в четких и коротких фразах обрисовать коварнейший замысел аквитанки. Любая женщина, которой рассказали бы такое о ней самой, всерьез оскорбилась бы, но Элеонора лишь расхохоталась, да так, что пролила прозрачное желтоватое вино из серебряного стаканчика себе на рукав.

– Боже мой! Мессир Серж, я вас недооценила! Признаться, перед тем, как обустраивать эту интрижку, мне непременно следовало посоветоваться с вами! Возьмите быстрее бокал, иначе я все разолью…

Казаков взял и допил. Он не видел тут ничего смешного.

– Вы абсолютно правы, сударь, – уже позначительнее сказала королева-мать. – Я вас использовала. Удивительно, вы один из немногих, кто осмеливался бросить мне обвинение в лицо… Нет-нет, я не сержусь. Да, я хотела, чтобы Ричард, увидев вас с Беренгарией, взревновал. В конце концов, он король и весьма хорош собой, а принцесса вдруг отдает предпочтение безродному оруженосцу с непримечательной внешностью. Мы с наварркой вместе придумали этот план. Надеялись, что Ричарда проймет хотя бы посвященное вам лэ, которое Беренгария спела на состязании менестрелей. Получилось плохо – у моего сына голова забита совсем другим, этого я не учла. Безденежье, заботы об армии, Бертран де Борн, чтоб его приподняло да шлепнуло… Впрочем, это только мои дела. Вы полагаете, что я намеренно оставила вас возле спальни Беренгарии? Да, каюсь, есть грех. Но учитывайте, что я женщина, пусть и постарше вас обоих лет на сорок. В возрасте Беренгарии у меня была масса любовников, не считая холодного и постылого мужа. Вчера вы Беренгарии понравились, и я сочла необходимым приблизить вас к принцессе. В противном случае она обязательно кинулась бы искать приятеля на стороне – знаю я наваррок… Еще неизвестно, чем бы все кончилось. А сейчас я видела и знала все. Вы, мессир Серж, ошиблись дважды. В ваших предположения о возможном наследнике и вашей участи.

– Поясните, ваше величество, – попросил Казаков, оставаясь настороженным. Если королева лгала ему в глаза, то, надо признаться, делала это на редкость умело.

– Наследник должен быть по крови только Плантагенетом, – без тени улыбки сказала Элеонора. – Кровь столь же свята, как и таинства Церкви. Не бойтесь, Беренгария от вас не понесет. Это секреты исключительно женские. Хотя в вашем возрасте следовало бы о них знать… Извините за неприятные слова, но, по-моему, лежащие за Польшей и Венгерским королевством русские земли справедливо полагаются варварскими. Вы не догадываетесь о самых простых вещах! Во-вторых. Никто не собирается травить вас цикутой или подстерегать с кинжалом в темной арке. Конечно, при условии, что вы будете скромны и молчаливы. Но вы же дворянин? И потом, разве вы хотите опорочить Беренгарию? Она была с вами мила и… э-э… гостеприимна. Вы наверняка питаете к принцессе дружеские чувства…

– Если не ошибаюсь, ее уже опорочили в глазах высшей знати, когда я постоянно таскался за ней прошедшей ночью, – неуверенно ответил Казаков.

– Пустяки! – отмахнулась Элеонора. – Обыкновенное светское ухаживание, и не такое случается. Удивительнее было бы другое. Вообразите, красавица Беренгария сидит в одиночестве и скучает! Хотя Ричард постоянно любезничает с Бертраном де Борном, за принцессой никто не осмелился бы приударить – дворяне опасаются вспыльчивого нрава Ричарда, вдобавок он еще и король, скудоумный, но могущественный… Вас я выбрала потому, что вы совершенно не знаете наших порядков и могли сделать все, как надо. Ведь сделали? Чудесно!..

– …Но обидно, – нахмурился Казаков и, взяв без дозволения королевы-матери кувшин, плеснул себе еще вина.

– Гм. Понимаете ли, мессир, я точно так же незнакома с обычаями света вашей страны. И предполагаю, что они серьезно отличаются от принятых во Франции или Аквитании. Я должна загладить вашу обиду? Чем? Если я предложу вам золото, это выйдет еще оскорбительнее – никакой благородный мужчина не потерпит такой вульгарности… О! Придумала! Мое предложение нисколько не ущемит вашу честь и даст возможность выйти из невысокого звания оруженосца. Хотите, я найду вам покровителя? Очень влиятельного человека? Он уже в возрасте, пользуется уважением при многих дворах. Если угодно, я попрошу его дать вам рыцарское посвящение.

– Кто это? – вяло заинтересовался Казаков. Покидать сэра Мишеля, а уж тем более Гунтера ему вовсе не хотелось.

– Вы его видели вчера – благородный шевалье Ангерран де Фуа. Он как раз просил меня подыскать сообразительного помощника. Нет-нет, не спешите отказываться. Вы послужите мессиру Ангеррану, пока тот находится на Сицилии, а затем примете окончательное решение. Да, вот еще что! Вы можете ежевечерне приходить в гости к Беренгарии. Сегодня мы переедем обратно в монастырь, с аббатисой Ромуальдиной я разберусь самостоятельно.

– А Ричард?

– Ричард?.. У короля сегодня турнир, и он не станет интересоваться ничем другим, кроме конных боев. Поверьте, о вас он забыл, едва уехав из замка. Согласны?

* * *

…Всадник, с головы до пят затянутый в кольчужный доспех, будто рыба в чешую – собственно кольчуга, чулки, оголовье, перчатки – вылетел из седла и тяжело грохнулся на сухую землю. Его соперник, остановив коня, торжественно потряс сломавшимся от удара копьем и совершил почетный круг по огороженному ристалищу. Поверженного торопливо унесли, оставив зрителей гадать – жив он или нет.

Сэр Мишель сидел на трибуне хмурый – ему тоже досталось. По жребию турнира он вышел одним из первых, противником рыцаря оказался шевалье с юга Франции, из Каркассона, каковой и отправил молодого Фармера в кратковременное бессознательное состояние, последовавшее сразу за падением с лошади. К счастью, никаких серьезных повреждений не случилось, так, несколько синяков и уязвленное в очередной раз самолюбие.

– Костоломная забава, – комментировал восседавший рядом Гунтер. – Нет, я понимаю – благородное искусство, удаль, сила, желание прославиться… И все равно не могу принять таких развлечений. Сегодня уже шестерых покалечили.

– Коли не понимаешь и не принимаешь, молчи, – огрызнулся Фармер. – Самому-то, небось, страшно выйти?

– Страшно, – кивнул германец, с интересом наблюдая, как вызывают новых поединщиков. – Пойми, голову тебе могут проломить и в Святой Земле, так зачем рисковать сейчас? К тому же я не умею.

– На турнирах приобретаешь необходимый опыт, – наставительно сказал сэр Мишель. – Чем чаще сражаешься с благородными дворянами, тем лучше будешь воевать с неверными.

– У сарацин тактика другая, – отозвался Гунтер. – Нет у арабов тяжелой конницы. Налетели, ударили, удрали. Потом еще несколько раз подряд, пока не измотают противника.

Рыцарь замолчал, Гунтер продолжал смотреть за поединками. На подобном представлении он находился впервые и было интересно взглянуть, как же выглядят настоящие рыцарские бои.

В романах о Средневековье – по крайней мере, у Вальтера Скотта – турниры эпохи двенадцатого века описывались красочно, но не совсем достоверно. Лет через сто или сто пятьдесят действительно появятся трубы, разряженные герольды, тяжелые кованые доспехи с глухими шлемами, на которые крепилась уйма украшений и турнир станет красивым, пусть и небезопасным, зрелищным представлением. Здесь все происходило гораздо проще.

Вообще-то традиция турниров пошла еще с римских времен, а вездесущие скандинавы, разбредшиеся много лет назад по всей Европе и осевшие на новых землях, добавили в нее свои особенности. В эпоху до Вильгельма Завоевателя, то есть всего сто лет назад, турнир представлял собой отнюдь не куртуазный спектакль, а настоящую кровавую бойню.

Представьте только: в поле перед замком (зрители стоят на стене, во избежание того, чтобы их не затоптали внизу) выстраиваются два отряда до пятидесяти человек числом, а затем начинается драка стенка на стенку. Господа рыцари гвоздят друг друга чем попало и куда попало, победителем чаще всего объявляется выживший, а тех, кому не подфартило, несут в церковь отпевать. Количество погибших и покалеченных в таком, с позволения сказать, турнире, достигало столь внушительных размеров, что благородному сословию всерьез грозила опасность полнейшего истребления.

Во избежание постоянных и непоправимых потерь среди дворянства дикость, варварство и несдержанность норманнов пришлось уравновешивать созданием турнирных правил. В разных странах они были разные: где-то запрещались конные поединки, в другом месте противники могли бороться только «до первой крови» или «до признания поражения», иногда разрешалось драться вовсе без оружия – вариант кулачного боя. Но бойцы все равно гибли. Достаточно вспомнить смерть на турнире в Париже принца Годфри, третьего сына короля Генриха и старшего брата Ричарда.

В начале века, когда уже установились непреложные кодексы поединков, соблюдавшиеся всеми, кто носил шпоры и герб, в Европе возник новый персонаж, плавно перекочевавший из дешевых кабаков и с проселочных дорог в напыщенные и слезоточивые поэмы трубадуров: Странствующий Рыцарь.

Увы, эти шевалье отнюдь не спасали благородных девиц от разбойников или злых колдунов, уж точно не охотились на драконов за отсутствием таковых (последнего, говорят, угрохал прославленный «Песней о Нибелунгах» Зигфрид Нидерландский еще во времена Меровингов) и вовсе не искали Святой Грааль. Происходили странствующие рыцари из бедных семей или оказывались ненаследными младшими сыновьями. Легендарный герой Средневековья, вошедший в предания и баллады благодаря романтической фантазии менестрелей, попросту зарабатывал деньги.

Правила гласили: победитель имеет право забрать у побежденного доспех, оружие и коня или, по уговору, взять выкуп, причем весьма немаленький. Странствующие рыцари слетались на крупные турниры, как мухи на навоз. Если употреблять термины другой эпохи, это были настоящие профессионалы, которые жили и кормились только схватками. При удаче странствующий рыцарь (обычно великолепно владеющий оружием и всеми особенностями как пешего, так и конного боя) мог завалить какого-нибудь герцога, потребовать выкупа и спокойно доживать свои дни в приобретенном на честно заработанные деньги маленьком, но своем собственном поместье.

Везло немногим, а потому встретить такого вот ловца удачи с большой дороги можно было где угодно – от Палестины до Португальского королевства. Зловредные и голодные соискатели чужого добра устраивались на мостах или перекрестках, поджидая добычу, объявляли проезжим, что «дали обет» бессонно сторожить мост до самого заката и сражаться с любым, кто попытается его перейти. Зачастую от подобного авантюриста можно было откупиться, но иногда встречались рыцари идейные – действовавшие в полном соответствии с балладами. Таких сумасшедших уважали, хотя и побаивались.

Рыцарские обеты, по мнению Гунтера, являлись настоящим проклятьем. Мишель с самым серьезным видом недавно поведал ему некоторые примеры, и германец только глаза таращил, выясняя для себя новые подробности бытия славного дворянского племени. Самым жутким обетом считалось слово незаконного сына графа Анжуйского Ренье: сей молодой человек то ли спьяну, то ли в горячке пообещал в течение года никому ни в чем не отказывать. Бедняга Ренье за двенадцать месяцев превратился в задолжавшего всем и каждому нищего оборванца, ибо просьбы окружавших его людей в основном носили имущественный характер. Он даже перетерпел требование какого-то крестьянина подарить ему рыцарский меч, каковой, по слухам, оным крестьянином был незамедлительно пропит. Зато Ренье д’Анжу прославился на всю Аквитанию как добродетельный христианнейший рыцарь.

Прочие истории тоже звучали неутешительно. Благородные точно соревновались между собой в изощренности фантазии. Не снимать кольчугу и одежду, пока крестоносцы не отберут у Саладина Иерусалим. Никогда не лазить на деревья. Использовать только пурпурные платочки. Не пить в день больше одной бочки вина (меньше – можно). Убивать всех встретившихся на дороге зайцев, но только в скоромные дни. Ни в коем случае не есть змей и лягушек. Не входить на палубу корабля под красным парусом… И так до бесконечности.

Все пределы здравомыслия перешел некий бургундский граф, пообещавший отныне и впредь охотиться исключительно на львов, подобно рыцарям-тамплиерам. Половина состояния графа ушла на закупку в Тунисе и Египте полутора десятков отловленных животных, которых периодически выпускали в лес и устраивали шумную облаву. Можно себе представить растерянность обитателей маленького монастыря, расположенного в подернутом осенней желтизной буковом лесу мирной Бургундии, когда во двор обители однажды влетел спасающийся от погони гривастый лев, а за ним с гиканьем и воплями ворвались охотники…

Дворянство жило весело, рассеивая скуку самыми невероятными причудами, но, к счастью, далеко не все давали обеты, были странствующими рыцарями или меланхоличными поклонниками Прекрасных Дам (женщины, между прочим, чудили не меньше, но изощреннее, требуя от верных рыцарей самого невероятного. Найти голубую розу, в природе не существующую – это еще полбеды, хуже, когда дама требует от пропахшего дымом бивуаков, потом и пролитой кровью шевалье в течение полугода вязать шерстяные носки…).

Крестоносное воинство Ричарда и Филиппа в абсолютном большинстве состояло из людей обстоятельных. Посему никто не ударялся в чудесные приключения, а к проводимым перед походом в Палестину турнирам дворяне относились, как к необходимой тренировке перед боями в Святой Земле. Странствующие рыцари, не признававшие над собой никакого руководства, кроме чести и долга, отправились на Восток своим ходом и уже вовсю геройствовали под Аккой.

Гостей на мессинском турнире собралось немного, в основном явились охочие до драки рыцари, для которых подготовили два ристалища. Сицилийские плотники соорудили весьма хлипкие помосты (иногда случалось так, что непрочные трибуны, возведенные на скорую руку, обрушивались в самый неподходящий момент, как, например, шесть лет назад в Руане, где король Старый Гарри давал очередной турнир. Победитель собирался короновать прекраснейшую из дам, но в этот момент трибуны вдруг аккуратно сложились. Вместо торжественной церемонии пришлось вытаскивать перепуганных дворянок с детьми и слугами из-под дощатого завала).

– Интересно, где Серж? – вслух подумал Гунтер и получил в ответ искренне-недоуменный взгляд сэра Мишеля:

– При Беренгарии, конечно. Думаешь, Элеонора так просто его отпустит?

– Как бы не натворил чего… Нам ведь потом расхлебывать. Сам знаешь, какой он. Простой, как медный полупенсовик.

– Обойдется, – легкомысленно отмахнулся рыцарь. – Ты глянь! Король!

– Который? – прищурился Гунтер, поглядывая на широченную площадку перед трибунами. Вопрос был вполне справедлив, ибо турнир облагородили своим присутствием все три ихних величества – сицилиец, Ричард и толстяк Филипп-Август. Капетинг не сражался, ибо заботился о своей безопасности – если король Франции пострадает, кто же поведет армию в Палестину? Посему Филипп взгромоздился на трибуну в самом центре и просто наблюдал, азартно подбадривая французов и любезничая с дамами.

Ричард, король-рыцарь, не имел права не принять самого живейшего участия, попеременно исполняя роль то судьи, то поединщика. Пусть король не разбирался в политике и не умел править страной, зато воинскими доблестями овладел в совершенстве. Alter ego английского венценосца, Бертран де Борн, принял участие в боях всего один раз, довольно умело поразил рыцаря из свиты Танкреда и на том утихомирился – не любил менестрель заниматься не своим делом.

Зато Ричард буквально красовался. По очереди он выбил из седел герцога Бургундского, принца Шотландии Эдварда, графа Фландрского и еще четырех не столь значительных и знаменитых рыцарей. Дамы восторженно ахали, а у Гунтера почему-то зародилось подозрение, что королю поддаются – Мишель моментально опроверг эту еретическую мысль. Во-первых, дворяне всегда сражаются честно, любое притворство нанесет сокрушительный удар по репутации и достоинству. Во-вторых, тот же самый герцог Бургундии терпеть не может Ричарда и был бы счастлив повалить на землю заносчивого короля. В-третьих, слава человека, победившего самого Львиное Сердце, окажется стократно дороже. Уже восемь лет Ричард не знал поражений на ристалище.

Предстоял весьма интересный бой. Сходились царственные особы – англичанин бросил вызов Танкреду, тоже имевшему славу непобедимого. Только Ричард этой славой вовсю пользовался, его подвигам посвящались баллады, а Танкред был человеком достаточно скромным – с пятнадцати лет он воевал с маврами и берберами, проводя долгие месяцы в корабельных походах к берегам Африки. Немудрено научиться почти в совершенстве владеть клинком.

Лошади разошлись на положенное расстояние – по оценке Гунтера, около ста метров. Он попытался посчитать, какова же будет сила столкновения при ударе, особенно если учитывать встречное ускорение, но отказался от этой мысли. Крепкий все-таки здесь народ, если без особого вреда для здоровья может переносить настолько мощные удары копьем.

Бухнул барабан, дававший сигнал к началу. Громадный фландрийский конь Ричарда рванулся вперед, чуть медленнее пошла более низкорослая, но столь же массивная кобыла сицилийского короля… Трибуны замерли в предвкушении, а благородные девицы уже начали целиться в Ричарда букетиками цветов, чтобы вовремя осыпать ими победителя. Ничего не вышло – Танкред уклонился от удара, копья прошли мимо цели и всадники разминулись, снова занимая места у барьера.

На второй раз получилось более зрелищно. Ричард точно поразил копьем щит сицилийца, но тот, покачнувшись в седле, удержался, отбросил разломанный почти надвое щит и подхватил у подбежавшего оруженосца новый. У английского монарха треснуло копье, посему его тоже пришлось заменить.

Третья атака. Лошади разгоняются, грохот разлетающихся в щепки копья и щита. Благородная публика вскакивает. Сидевшая рядом с Гунтером дочка провинциального графа наладилась было упасть в обморок, но передумала – досмотреть до конца куда интереснее.

Один из поединщиков рухнул наземь. За клубами пыли, поднятыми копытами лошадей, в первое мгновение рассмотреть оказавшегося проигравшим рыцаря невозможно. Наконец, ветерок сносит едкую завесу в сторону…

– Ой, – громко сказал сэр Мишель.

Трибуны взревели, но не радостно, а озадаченно.

В пыли сидел Ричард Львиное Сердце и потирал ушибленную поясницу. Рядом гарцевал король Танкред.

– Он либо должен признать поражение, – быстро пояснил сэр Мишель Гунтеру, – либо продолжить поединок пешим. Невероятно! Первый раз с 1181 года Ричард не удержался в седле!

– Нельзя побеждать постоянно. – Германец дернул плечами, следя, как Танкред сходит с седла, а к обоим королям бегут оруженосцы с принадлежащими монархам мечами. Следовательно, Ричард отказался капитулировать. Остается надеяться, что сицилиец устоит. Может быть, у Танкреда получится щелкнуть по носу английского короля, сбивая излишнюю спесь.

Опять новые щиты, теперь менее широкие, чем те, что предназначались для конного боя. Танкред, оказывается, левша – щит справа, меч в левой руке. Это дает ему определенные преимущества, так как удары будут сыпаться на Ричарда с непривычных направлений. Началось.

Бум! Бум-бум! Бах! Выглядит энергично. Конечно, это не эффектное фехтование, ибо норманнские мечи тяжелы и предназначены в основном для рубящих ударов, хотя колоть ими тоже можно. Клинок идет искоса сверху вниз, целя в открытое левое плечо Танкреда, сицилиец отбивает, толкает щитом Ричарда, пытается нанести удар по защищенным длинной кольчугой ногам. Попадет в колено – покалечит. Мрачная, деловитая возня двух здоровых мужиков отнюдь не пахнет средневековой романтикой. Пыль, тяжелое дыхание, летописный «звон мечей» глуховат, движения кажутся замедленными – попробуй, поработай громоздкой железякой. Но, что характерно, ни Ричард, ни Танкред не устают на протяжении всего поединка. Англичанин крайне силен и вынослив, а сицилиец жилист, да вдобавок и помоложе.

Гунтер засек время по наручным часам. Короли показывали молодецкую силушку уже двенадцать минут, считая от начала пешего боя. Зрители в экстазе, один Филипп-Август жует кусок хлеба с мясом и смотрит на царственных братьев снисходительно. Французский сюзерен редко принимал личное участие в ристалищных потехах, обычно предоставляя другим рыцарям право выступать от своего имени.

Больше всех страдал Бертран де Борн, переживая за друга как ребенок – то вскочит, то схватится за голову, выкрикнув совершенно негалантную фразу, потом опять свалится на скамью…

Победил Танкред. Скорее всего, молодой король оказался самую малость побыстрее Ричарда. Огорошив англичанина серией увесистых ударов по щиту и изрядно потеснив его, Танкреду удалось отвлечь внимание Ричарда и выбить меч из его рук. Еще сицилийцу подыграла случайность: царственный сын Элеоноры от неожиданности оступился и упал на спину.

Настала гробовая тишина. Поверженный Ричард возлежал под ногами Танкреда, его клинок валялся в трех шагах поодаль. Сицилиец мог позволить противнику и далее продолжить поединок, стоило лишь отойти в сторону и дождаться, пока Ричард не поднимет меч. Но вначале следовало произнести риторическую фразу:

– Признайте поражение, сир.

В любое другое время выведенный из себя неудачей Ричард схватил бы клинок и бросился в бой. Однако король неловко упал с коня, сильно ушибся и у него нестерпимо болела спина. Рыцарь, конечно, должен терпеть боль, но не такую…

– Признаю, – донеслось из-под шлема. Победа сицилийца выглядела слишком очевидной. Сначала проигран конный поединок, а затем Танкред заставил короля Англии потерять меч.

Воздух разорвал торжествующий вой подданных Танкреда. Рыцари его свиты, приезжие из Неаполя, Калабрии и Апулии, находящихся под сицилийским скипетром, mafiosi, оруженосцы, пажи – вопили все. Сдержанно радовались французы, а король Филипп всем своим видом словно бы говорил: «И на старуху бывает проруха». Англичане вяло поприветствовали победителя, однако на большее не решились.

Схватки окончились.

– Ричард никогда не терпел и не любил поражений, – заметил сэр Мишель, мрачным взглядом озирая восторгающихся сицилийцев и прихрамывающего английского монарха, что брел к свите. – А сейчас Танкред заставил его признать свою победу. Клянусь, ничего хорошего из этого не выйдет!

– Поедем в город. – Гунтер устал, ему напекло голову осенним, но все еще жарким средиземноморским солнцем, и вообще ему надоели благородные забавы. – Может быть, Серж вернулся и мы застанем его у Роже де Алькамо?

Когда лошади миновали ристалищное поле, Гунтер углядел, как на повозку грузят два трупа. Все-таки кому-то не повезло значительно больше, чем Ричарду.

Дуновение Ханаана-II

О том, как Конрад Монферратский и барон Амори д'Ибелен спорят о будущем

Святая Земля не одно тысячелетие являлась обителью тайн и чудес. Задолго до Рождества Христова божественная сила являла себя на горе Синай, под стенами Иерихона, даровала пророкам откровения и укрывала избранных «от пасти львов»… Палестина помнила катаклизм, погубивший Содом и Гоморру, что стояли на берегах Мертвого моря, походы Иисуса Навина, мудрость великого царя Соломона, построившего Храм Иерусалимский и появление обычнейшего пастуха – Иоанна Крестителя, приготовившего фундамент для строительства Храма Небесного.

Храм. Сейчас от грандиозного сооружения, прославленного в библейских книгах, почти ничего не осталось, а церковь Гроба Господня и мечеть Омара – главнейшие святыни христиан и мусульман – казались, по утверждению иудеев, лишь бледными подобиями, котятами, занявшими место льва.

Qualite orbita viribus incita praeterierunt[42]…

…Тысячу двести пятьдесят два года назад, в 63 году до Воплощения Спасителя, Палестина узрела новых завоевателей, мощь которых стократно превосходила приснопамятных вавилонян, ассирийцев или персов. Рычали боевые трубы, грохотали колесницы, золотые орлы заинтересованно косились на новые земли с вершин штандартов – Рим пришел в Иудею утвердить свою власть. Многочисленные и непобедимые легионы Помпея, разгромив Армянское царство и греческие города возле Босфора, двигались на юг, к Иерусалиму. Империя расширяла границы.

Город сдался – тогдашний царь Иудеи Аристобул открыл ворота армии Помпея, но часть горожан заперлись в Храме Соломоновом, одновременно являвшимся мощной крепостью-цитаделью. Римляне осаждали Храм девяносто два дня, пока наконец при помощи боевых машин не удалось разрушить одну из башен. Легионеры, преодолев сопротивление, ворвались внутрь, перебили священников, до последнего дня не прерывавших богослужений, и приостановились. За алтарем находился Дебир – самое тайное помещение Храма, куда мог входить только иудейский первосвященник один раз в год. Римляне были суеверны – вдруг бог евреев накажет оскорбителей его спокойствия?

Великий Помпей недаром слыл человеком бесстрашным. Когда последние защитники Храма оказались мертвы и гигантское здание перешло во власть Рима, он первым решился войти в Дебир и убедиться, правду ли гласят легенды. Люди свидетельствовали, будто в тайной тайных Храма стоит огромная золотая статуя осла или тельца, или там обитает священник, принявший на себя обет никогда не покидать святилища во славу иудейского бога и ради охраны бесчисленных сокровищ.

Римский полководец остановился на пороге Дебира в недоумении. Каменные стены, гладкий пол, пыль, ни одного факела или лампы, никаких драгоценностей или статуй. Здесь находилась обитель чего-то Незримого, непонятного и таинственного. Помпей решил, что евреи поклоняются пустоте, ничему, образующему ничто.

Боги Рима понятны – вот скульптура Юпитера, все знают, что он живет на Олимпе и мечет молнии; Нептун избрал своей вотчиной морские глубины, Венера покровительствует любви, и частенько появляется среди людей… Боги Олимпа осязаемы, видны, близки к каждому человеку, ваятели создают их статуи и можно посмотреть, каковы боги из себя и какими качествами обладают – красивы лицом, сильны, могут быть добрыми, жестокими или хитрыми.

Каков же тогда бог Иерусалима? Где он? Нет изображений, скульптур, рисунков. В Дебире – пустота. Кто покровительствует Палестине?

Этого ни Помпей, ни трибуны и легаты римского войска не узнали и не поняли.

Через столетие Понтий Пилат, имперский управитель Иудейского царства, столкнется с Воплощением Незримого лицом к лицу, будет стоять в двух шагах от Него, говорить с Ним, но умоет руки и тоже ничего не поймет. Останутся в неведении Тиберий Август и все последующие императоры династии Юлиев-Клавдиев; только жестокий, но умный Нерон впервые уяснит – Невидимый пришел в ойкумену Римской империи и начал ее завоевывать. Не мир – но меч. Слово, обратившееся мечом, сокрушившим Олимп.

Храм Соломонов был разрушен через несколько лет после Вознесения Иисуса Христа. Навсегда.

Незримый, покинув Дебир погибшего Храма, появился на широких дорогах Вселенной смертных. Его можно встретить на мощеном тракте между Фессалониками и Коринфом, на корабле, идущем с Кипра в Бриндизи, в римских катакомбах и бургах-селениях германских варваров, в роскошных патрицианских триклиниях и среди холмов отдаленной Британии. Во дворце императора и в обществе грязных плебеев. Слово не остановишь никакими границами, заносимыми снегом горными перевалами, широкими реками от Дона до Луары, клинками варваров или цирковыми аренами Диоклетиана – бедняга пытался убить Слово в амфитеатрах при помощи гладиаторских мечей и когтей леопардов, но не подозревал, что Оно уже произносится в императорской ложе, прямо за его спиной…

Спустя триста лет от Воскрешения Константин Великий признал христианство единственной религией империи. Никейский собор принял в 325 году Символ Веры и отделил агнцев от козлищ, сведя на нет усилия отступников и еретиков.

Всего за три коротких столетия Незримый сокрушил устои Рима, принял под свою руку варваров, обратил взор на земли от причерноморской степи до зеленых полей славного острова Эрин.

Великая империя Цезарей уходила в прошлое, уступая место другой державе и новому миру – Европе. Европейской цивилизации, со временем покорившей планету и задавшей ход развития человечеству на все будущие столетия.

Слово-меч победило.

* * *

Конрад Монферратский, стоя перед обширным столом, разглядывал расстеленные на нем листы пергамента, склеенные меж собой и образовывавшие единое полотно. Некие умельцы – писцы и рисовальщики, в совершенстве владевшие своим нелегким искусством, вывели на обработанной телячьей коже замечательный план Святой Земли и прилегавших к ней провинций Византии. Города, как и положено, изображены скопищем мельчайших домиков, по пустыне бродят рыкающие львы и нагруженные верблюды, дороги украшены всадниками и телегами, Средиземное море бороздят парусные корабли, всплывает из синей волнистой глубины гладкая спина Левиафана. Засмотришься. – Салах-ад-Дин хочет получить все земли Иудеи, Идумеи и Вифании, вплоть до самого Иерусалима, и побережье до Кесарии Галилейской, – задумчиво произнес Амори д’Ибелен, рассматривавший многоцветный план по другую сторону стола. – То есть мы теряем больше половины королевства. На восходе граница пройдет по Иордану вплоть до Генисаретского озера. И все равно, мы останемся под ударом со стороны Сирии.

– Ничего страшного, – ответил Конрад. – Иерусалимское королевство просто немного потеснится на север. Останется заново привести к вассальной присяге Антиохийское и Триполитанское графства, Эдессу, может быть, и Киликию. Тогда страна восстановит прежние границы с лихвой, и получит новые земли. Пускай Салах-ад-Дин забирает Кесарию. У нас останутся Тир, Бейрут, Триполи… Для торговли хватит. Главное – на полудне у нас появится беспокойный, но все-таки союзник, с полуночи Иерусалимское королевство защищают армяне и ромеи, опасность исходит только из сирийских пустынь… Но если султан вдруг станет халифом в Багдаде, мы вместе найдем управу на сельджуков. Турки рвутся на запад? Придется их останавливать всем вместе – утонченные арабы терпеть не могут кочевников. Амори, ты представляешь, насколько замечательно иметь общего врага? Пускай Салах-ад-Дин растрачивает свою воинственность не на растерзание христианских владений, а на сельджуков.

– А когда турки покорятся? – спросил барон. – Если преемник Саладина, ибо нынешний султан смертен, как и все мы, снова с чисто арабской жадностью пожелает забрать в руки всю средиземноморскую торговлю и ударит по нам, нарушая все договоры? Опять нескончаемая война?

– Королевство к тому времени усилится, – уверенно заявил маркграф, – прочный союз с Константинополем, поддержка государей Европы… Новых государей. Арабская жадность, на которую ты, мессир барон, сетуешь, как раз и не позволит сарацинам нарушать мир. К чему терять золото, воевать с опасным соседом, когда в твоих руках все побережье Египта, начиная с Бенгази, и половина гаваней Палестины? Здесь всем хватит места. Иерусалим остается под общим управлением, никто не в обиде…

– …Если только наши дворяне не бросятся на стены Святого Града с воплем: «Бей сарацин, оскверняющих одним своим видом храм Гроба Господня!» – желчно произнес Ибелен, кивая на карту, где Иерусалим был нарисован прямо посередине, как центр Мира. – Вы же знаете, ваша светлость… Мы можем договориться с арабами, но не сумеем остановить своих единоверцев, не понимающих, что худой мир с Востоком лучше доброй войны. Только сейчас мы потеряли все города, кроме трех, а что случится через пятьдесят лет? Сарацины попросту сбросят нас в море… если только новый Иерусалимский король не образумит вассалов. Тамплиеры давно поняли, что с мусульманами лучше дружить и торговать, нежели драться. А те, кто по привычке протестовал и рвался в бой… Они получили замечательный урок при Тивериаде. Мессир Франсуа де Ридфор руками Салах-ад-Дина расправился со всеми противниками внутри Ордена и стал Великим Магистром. Теперь мы можем без опасений опираться на содействие Тампля. Полагаю, храмовники помогут новому королю изменить мнение некоторых слишком ретивых европейцев и остановить безумных фанатиков. Не забудьте, у рыцарей Ордена Храма очень хорошие связи с Францией и с…

Барон Ибелен столь проникновенно глянул на Монферрата, запнувшись на полуслове, что маркграф едва не рассмеялся. Осторожный помощник повелителя Тира остерегался даже упоминать вслух людей, связанных с тамплиерами во Французском королевстве. Людей, которые всецело и горячо выступили на стороне задуманного Конрадом заговора. Неужели Ибелен их боится?..

– Да, ваша светлость. – Вопрос был нарисован на лице Конрада столь отчетливо, что барон распознал его с одного взгляда. – Иногда мне становится страшно при одной мысли о том, что может произойти в Париже. Вы понимаете, какую лавину сдвинет этот катящийся камень? Какие цепи могут быть порваны и какие откованы? Что разъединится, а что, наоборот, свяжется?

– История просто вернется в свое изначальное русло, – мягко отозвался маркграф. – Будет восстановлена попранная справедливость. Разве это плохо? Ожидаете великих возмущений, Ибелен? Бунтов, мора, наводнений, грома небесного? Нет. Ничего подобного не случится. Рим примет изменения как данность, Папа извинится за ошибку своего отдаленного предшественника, святого Захария I, и жизнь продолжится.

– Она станет другой, – упрямо нагнул голову Ибелен. – Рухнет привычный уклад пяти столетий. Пойдут разговоры, что ошибался не только Папа Захарий. Карл Великий, императоры Священной Римской Империи, церковные соборы, короли и герцоги, государства, княжества – пятьсот лет сплошных ошибок. Все перечеркнуто. Не было истории!

– Церковь не ошибается, – возразил Конрад. – Никогда. Папа – сколько угодно, но не Невеста Христова. Если так произошло – значит, Церковь совершила эти действия по велению Господнему, ибо для смертных Его замыслы неисповедимы. Он смотрит через столетия, посылает испытания… Минувшие пятьсот лет – тоже испытание. Если выдержал – подойди и возьми награду из Его рук. А награда сам знаешь какая…

Ибелен только вздохнул, тяжело и сокрушенно.

– Ваша светлость, – вдруг сказал барон, – мы с вами знакомы не первый год. Я служил еще у вашего отца, иерусалимского бальи… Мне никогда не хотелось об этом спрашивать, да вы бы и не ответили, но все-таки – почему? Почему вы решились взяться за это дело? Не верится, что вас толкает вперед только блеск венца короля Иерусалима или диадемы византийских базилевсов. Тщеславие тоже исключается, хотя, если ваш замысел исполнится, Конрад Монферратский затмит славу Карла Великого.

– Фу, какая грубая лесть, – усмехнулся маркграф. – Ибелен, да что с вами? Первый раз в жизни слышу от вас подобные слова! «Затмит славу, великий король, сияние диадемы…» Я пока не король, венец кесарей на голове у Андроника и еще неизвестно, что принесет нам грядущий год – помянутую славу или гибель… Вы спросили – почему? Я и сам не знаю. Причин множество. Если хотите, расскажу о самой главной. Выглядит это совершенно нелепо, и возможно, вы станете смеяться…

– Не стану, – твердо ответил Ибелен, не глядя на Конрада. Его взгляд лежал на карте палестинских земель.

– Все началось семь лет назад, в 1182 году, – медленно сказал тирский владетель. – В Византии Андроник убил моего брата Ренье и его жену, Марию-кесариссу, и я остался единственным наследником графства Монферрато. Отличные земли южнее Милана, дарованные в лен императором Священной Римской империи моей семье давным-давно. Барбаросса нас не грабил во время своих бесконечных войн с ломбардскими городами, потому что мы немцы, а не итальянцы, и признаем сюзеренитет Регенсбурга. Ломбардцы нас не трогали оттого, что Монферраты хорошо к ним относились, Римский престол к нам благосклонен, как и семья кардиналов Орсини…

– Живи да радуйся, – бросил Ибелен. – И все равно вы покинули Италию, променяв ее на беспокойную Византию. Несколько лет командовать всей армией империи – не шутка…

– Не о Византии сейчас речь. – Конрад щелкнул пальцами, и безмолвные телохранители-ромеи быстро поднесли графу и его собеседнику по кубку розового критского вина. – Спасибо, Исидор… Выйдите за дверь и останьтесь у входа.

Охранники, привезенные графом из Константинополя, подчинились.

– Когда я вступил во владение Монферрато, мне было двадцать восемь лет, – продолжил Конрад. – Казна графства богата, я еще молод и нахален, хочется посмотреть мир, а особенно его самые тайные закоулки. И я отправился путешествовать по Франции. Добрался до Лиона, раззнакомился с герцогом Бургундским, потом посетил Париж – Филипп-Август был еще совсем юным и неопытным королем, но умудрился перессорить всех своих врагов. Потом я немного повоевал на стороне английских принцев, потом надоело… Я решил совершить паломничество в Сантьяго де Компостелла. Знаете, где это?

– Разумеется, – кивнул барон. – Королевство Леон и Кастилия. В Иберии[43]. Гробница святого Иакова.

– Удивительная страна, – задумчиво сказал Конрад. – Иберия немного похожа на Палестину. Сухие равнины, холмы, виноградники. И сарацины. Граница с кордовскими маврами проходила по реке Дуэро, южнее – тамплиеры и рыцари-крестоносцы сражались с мусульманами за Португалию… Весьма неспокойные земли, но, надеюсь, кастильцы однажды изгонят мавров обратно в Алжир и весь полуостров примет крест. Вы знаете, там полным-полно евреев, придерживающихся иудейского исповедания, и морисков – крещеных. Лет семьсот назад еврейское государство Септимания на юге Франции было разгромлено королями династии Меровингов, и евреи переселились в Иберию. Но очень многое от их культуры и традиций осталось в Лангедоке.

– Вы отвлекаетесь, ваша светлость, – напомнил Ибелен.

– Ничуть! Я как раз подошел к самому интересному. К Лангедоку.

– Графство Тулузское, Каркассон, Перпиньян, – согласно подтвердил верный помощник маркграфа. – Весьма богатые и плодородные владения. Я слышал, будто там распространена ересь…

– Не так обширно, как утверждает святая Мать-Церковь, – отмахнулся Конрад. – Я побывал во всех этих городах, заезжал в знаменитый монастырь в Кастельнодари и даже заглянул в Нарбонн – самый настоящий иудейский город, евреи содержат там университет, масса синагог… Граф Тулузский – очень веротерпимый человек. В Лангедоке мне рассказывали, будто святая Мария Магдалина после Вознесения Иисуса Христа уехала из Палестины, перебравшись в Септиманию, где расселились многие евреи вслед за завоеванием Палестины Гнеем Помпеем. Так вот…

Конрад Монферратский приостановил речь и задумался. Память отлично сохранила все, даже самые незначительные моменты путешествия по Лангедоку. Он помнил резкие запахи Тулузы и красный камень домов столицы графства, желтовато-зеленую мутную Гаронну, холмы, цепь Пиренеев на горизонте. Конрад вспомнил, как поразил его выстроенный на огромной, выбивающейся из холмистой равнины скале замок: неприступный Монсегюр, сторожевое укрепление перед горами, за которыми лежали владения мавров.

В городке Безье Конрад остановился у рыцарей Ордена Храма, в странноприимном доме командорства. И тогда же впервые увидел человека, заронившего сомнение.

– Тамплиеры в Безье, – продолжил рассказ маркграф, – немного отличаются от храмовников, которых мы видим здесь, в Палестине. Они спокойны, не воинственны и будто бы проникнуты загадочностью этого края. Устав Ордена соблюдается нестрого… Ибелен, вы помните, что тамплиерам запрещено смотреть представления бродячих театров и слушать менестрелей? Так вот, рыцари из Безье в противовес правилам особо привечали одного… не знаю, как сказать. Этого человека звали Лоррейн, но, по-моему, это не имя, а прозвище. Про Лоррейна ходили самые разные слухи. Он тебе и колдун, и пророк, и шпион епископа Тулузы, и еретик-альбигоец, и кто угодно.

– А сами что вы думаете?

– Лоррейн очень необычен, – ответил Конрад, подумав. – С виду – человек как человек, лет двадцати пяти. Тощий, волосы белые и всклокоченные, голос жутко хриплый. Но все мои знакомые в Лангедоке утверждали – у Лоррейна есть дар предсказания. Нет, не думайте, он не хиромант или гадатель – последних Церковь наказывает за бесовское волхвование. Лоррейн поет. Всего-навсего. Но его песни-пророчества всегда сбываются. Так или иначе. Он не говорит двусмысленностями, как библейские пророки, а ведет речь четко и ясно. Тамплиеры мне сказали, будто епископ из Алье однажды пожелал схватить Лоррейна и предать суду inquisitio, но рыцари Ордена Храма его защитили – командорство Безье пользуется огромным авторитетом и влиянием в Пиренейских предгорьях. Лоррейн как раз гостил у тамплиеров. Я попросил его спеть.

– И что? – заинтересовался Ибелен. – Вы услышали пророчество?

– Именно, мой дорогой барон. Именно пророчество, – глухо сказал Конрад. – И я ему поверил. Очень мрачные и недобрые слова о том, что однажды Лангедок – цветущая и ухоженная область – превратится в выжженную пустыню. И вроде бы это произойдет довольно скоро. Я помню некоторые слова.

Монферрат нахмурился и процитировал:

…Но страшен стон и душен сон, где светом стала тьма,

В краю безбожных дударей теперь всегда минор.

Летит на мертвый Каркассон тоскливая зима.

И город Альби, в чьих домах ни окон, ни дверей,

Опять распят

Гурьбой солдат

И гордым лязгом шпор.

Excusez-moi, вы лживы, монсеньор…

– Дальше вспоминать не стоит, – угрюмо вернулся к прозаическому слогу Конрад и исподлобья посмотрел на Ибелена. – Лоррейн показал мне разрушенный Каркассон, мертвые стены Альби, пожары в Тулузе. Кровь, смерть, пламя и ничего больше. Тамплиеры, слушавшие менестреля, только хмурились и ничего не говорили. Но хуже всего – последний куплет. Именно последний, потому что дальше петь бессмысленно, ибо не о чем. Когда разрушено все и погасло солнце, никто не складывает песен о пустоте.

– Вы помните? Вы помните эти строки? – быстро спросил барон.

– Да. Мне не хочется их повторять, но если вы, Амори, их услышите, вы многое поймете.

Но грянет час, воскреснет Юг, надменный царь миров,

И Ангел Тьмы на Лангед’ойль извергнет глад и мор.

И воплем королевских слуг взъярится чертов лов.

И на один взойдут костер и Папа, и король,

Эй, ветер, взвей

Золу церквей,

Распятий бренный сор!

В тот час придет расплата, монсеньор…

И Конрад, словно будучи зачарован, повторил рефрен:

В тот час придет расплата, монсеньор…

Excusez-moi, вы мерзость, монсеньор…

О будь же, будь ты проклят, монсеньор…

– Распятий бренный сор… – Ибелен с трудом выговорил эти слова. – Вашего Лоррейна следует отдать под церковный суд и сжечь за подобные песни!

– Ничего подобного, – возмутился маркграф. – Это не богохульство, это предсказание. Теперь-то вы понимаете?

– Нет, – отозвался бывший иерусалимский король.

– Я в точности знаю, – медленно, с расстановкой, чтобы собеседник всей душой уяснил суть, произнес Конрад Монферратский, – что лангедокский пророк никакой не сумасшедший, не обманщик и не еретик. Он просто владеет данным Господом талантом смотреть в грядущее. Это подтверждали и рыцари Ордена Храма, и все, с кем я разговаривал в Безье. У меня есть основания верить тамплиерам. Рыцари озабочены видением столь печального будущего. Вспомните: «И на один костер взойдут и Папа, и король». Ветер разносит золу сожженных храмов. Безбожие и ересь обуяли мир, над которым царит Князь Тьмы.

– Пришествие Антихриста? – раскрыл рот Ибелен. – Ваша светлость, я верю всему, что вы сказали, ибо вы никогда меня не обманывали. Пусть Лоррейн – пророк, пусть его мрачные предсказания сбудутся, но… На все – Божья воля. Все в этом мире происходит по Его велению. Если так предопределено, то мы должны лишь покориться.

– Покориться Антихристу? – вспылил маркграф. – Никогда! Если я могу предотвратить его появление на свет – я это сделаю. Теперь вы понимаете, что подтолкнуло меня к замыслу, который мы сейчас осуществляем?

– …Только лишь подтолкнуло, – после напряженной паузы заметил Ибелен. – Вы задумали изменить мир только из-за слов бродячего предсказателя?

– Не совсем… Я не знаю, благо это или проклятие, но я вижу, что, если ничего не изменится, мир к которому мы привыкли, уйдет безвозвратно. Вы правильно сказали, барон – если наш заговор провалится, Иерусалимское королевство погибнет, а христиан сбросят в море. Столетие борьбы крестоносцев за Палестину обернется поражением. Я привык к этой земле и не хочу ее оставлять. Я хочу, чтобы Папа оставался в Риме, а король – на троне.

– И в то же время желаете посадить на трон Франции наследников давно исчезнувшей династии, – буркнул Амори д’Ибелен. – Может быть, я ошибаюсь, но я не могу верить этим людям. После гибели короля Дагоберта Меровинги изменились. И, по-моему, не в лучшую сторону. Вам, ваша светлость, не кажется, что пророчества последнего куплета песни этого пройдохи Лоррейна исполнятся как раз тогда, когда пчелы Меровингов закроют своими крыльями лилии потомков Карла Великого?

– Меровингам, семье де Транкавель, даны особые умения, – ответил на это Конрад. – И я думаю, что если Господь позволит нам вернуть корону людям, коим она принадлежала изначально – наследникам Хлодвига и Клотильды, благословленных Святым Ремигием, ничего страшного из этого не выйдет. Я уверен, что Меровинги, которых обидела Церковь, примирятся с Римом. Все вернется. Попомните мои слова, Ибелен, все вернется. Древнее право возобладает над грубой силой Карла Мартелла и ошибкой Папы Захария. И мир предсказаний Лоррейна будет не таким мрачным.

– Но если менестрель, о котором вы мне рассказали, – проворчал Ибелен, – окажется обманщиком, я его найду и прикончу своими руками. Нет, вы только подумайте – «И Ангел Тьмы на Лангед’ойль извергнет глад и мор»! Франция[44]– чужое для меня королевство, но я не хотел бы видеть его опустошенным…

Часть третья

Оборотень в скалах

Глава десятая

О пользе чтения

9 октября 1189 года, день.

Замок Ренн-ле-Шато, предгорья Пиренеев

Утром серовато-золотистые стены замка Ренн оказались подернутыми сухой, искрящейся россыпью инея. Приход осени в гористые местности начинается с вершин, с тонкой корки льда, подернувшей лужи возле дверей хлева, со струй холодного воздуха, несущего близкое дыхание зимы. На далеком Острове в это время уже может выпасть первый неуверенный снег, к полудню превращающийся в десятки отсвечивающих на солнце лужиц, а здесь, на полудне Европы – всего лишь быстро тающие кристаллики измороси и прозрачно-стылый воздух скалистого утеса.

Впрочем, трое невольных гостей Ренн-ле-Шато ничего этого не видели, никем не потревоженные до позднего утра, когда раздался стук в дверь – вначале вежливый, затем настойчивый. С трудом проснувшийся Франческо, недовольно ворча, убедил себя в необходимости подняться и тут же сделал непоправимую ошибку, встав босыми ступнями на каменный пол, выстывший за ночь до состояния ледяной глыбы. Подвывая, Франческо заскакал по гостиной в поисках сапог, попутно опрокинул стоявший на столе и ни в чем не повинный кувшин и наконец сумел добраться до двери и вытащить засов. Тоже, кстати, напоминавший ледышку.

– Доброе утро, – осторожно проговорила мистрисс Изабель, заглядывая в комнату. – Я тут подумала, не проявить ли мне и дальше немного сострадания к ближним своим и не раздобыть ли вам завтрак… Феличите, позволь узнать – чем это ты занят? Пытаешься научиться летать?

В ответ послышался насквозь непереводимый поток слов на итальянском, из коего следовало, что нынешним утром мессир Бернардоне напрочь не расположен обмениваться игривыми шуточками и что любой, кроме монны Изабеллы, чрезмерно склонной все усложнять, мог бы догадаться – человек пытается согреться и одновременно разжечь безнадежно угаснувший камин. На протяжении долгой речи согласно кивавшая девушка успела впустить слуг с подносами, а затем закрыть за ними дверь, подобрать с пола осколки кувшина и отобрать у Франческо предназначенные для растопки щепки. На шум из соседней комнаты выглянул Гай, сонно обозрел открывшуюся картину и поспешно скрылся, здраво рассудив, что решительности мистрисс Уэстмор вполне хватит, чтобы привлечь к домашним делам и его.

К тому мгновению, когда Франческо выговорился и замолчал, в очаге уже вовсю трещало пламя, девушка задумчиво оглядывала готовый стол, и над тарелками поднимался слабый, но явственный ароматный парок.

– Все сказал? – деловито поинтересовалась мистрисс Изабель. Франческо смиренно кивнул. – Тогда садись. Господа-а! Извольте получить отличное хозяйское угощение и выслушать плохие новости!

– Лучше бы наоборот, – мрачно буркнул Мак-Лауд, появляясь в дверях и затягивая на поясе широкий ремень. – Не-ет, ты точно самая настоящая баохан ши – от тебя одни неприятности.

Изабель поджала губы и холодно процедила:

– Мессир Дугал, вас не затруднило бы впредь не именовать меня этим прозвищем?

– Я постараюсь придумать другое, – согласно кивнул шотландец. – Хотя «Баохан ши», на мой взгляд, подходит в точности. Что там еще стряслось?

– Старый граф требует голову мерзавца, отправившего вчера на тот свет его младшенького, – злорадно сказала девушка. – Большинство жителей замка из числа тех, кто присутствовал на трагично завершившемся quodlibet, убеждены, будто сие злодейство – дело ваших рук, только не могут понять причины, толкнувшей вас на столь черную неблагодарность. Откройте страшную тайну – зачем вам понадобилось убивать бедного мальчика? Я никому не скажу, честное слово!

– Монна Изабелла, как вы можете?.. – испуганно начал Франческо, слишком поздно сообразив, что его приятельница остается верной своему обыкновению встречать все обрушивающиеся на нее беды язвительными смешками.

– Он слишком много знал, – зловещим шепотом откликнулся Мак-Лауд. – Пришлось его… – Он сделал короткий и выразительный жест, точно срезав нечто невидимое.

– Я так и думала, – хладнокровно наклонила голову Изабель. – Однако вы меня разочаровали – я полагала, у вас хватит сообразительности не попадаться.

– Это все Гай, – немедленно переложил вину на компаньона Дугал. – Представляешь, зарезал бедного парня и хлопнулся в обморок. Не мог же я его оставить там валяться!

– Между прочим, я все слышал, – крикнул из спальни Гай. – Мак-Лауд, у тебя болезненное воображение, еще хуже, чем у мессира Франческо. Мистрисс Изабель, не верьте ни единому его слову!

– Я и не верю, – успокоила ноттингамца мистрисс Уэстмор. – Всем известно: нет в мире больших лгунов, нежели обитающие к полуночи от реки Клайд, и Господь в заботе о детях своих возвел кручи Грампиан лишь затем, дабы во всех остальных краях не внимали, как они там изощряются, хвастаясь друг перед другом, и не надорвали бы животы от смеха.

– Ну знаешь!.. – возмутился Мак-Лауд, явно собираясь добавить нечто нелестное по адресу соотечественников мистрисс Изабель. Ему помешал приход сэра Гисборна, решительно положившего конец давнему спору между обитателями Эрина и гор на севере Британии. Гая весьма интересовало, что происходит в замке, и мигом посерьезневшая Изабель уныло развела руками:

– Граф в ярости, мессир Рамон мне с утра еще не попадался. Думаю, он тоже пребывает не в лучшем настроении. Виновными, как я уже говорила, склонны полагать вас, однако нет ни одного убедительного доказательства или подтверждения вашей вины. Других подозреваемых нет – Хайме считался всеобщим любимцем и не имел врагов, ни здесь, в Ренне, ни среди окрестных лордов. Мой вам совет – ходя по замку, не забывайте поглядывать по сторонам и избегать любых разговоров. Втянут в ссору, вызовут на поединок и ничего хорошего не воспоследует… Дальше. Кто-то сдуру или с испуга помянул оборотня. Вы по дороге сюда слышали байки о местном волкодлаке?

– Да, – ответил за всех сэр Гисборн.

– Так вот, по большей части они правдивы, – грустно сказала девушка. – Последние два-три года в окрестностях Ренна творится нечто жуткое. Поначалу думали – волки, устроили несколько больших облав, перебили с десяток зверей… Ничего не изменилось. Люди боятся ночевать в горах, боятся путешествовать из одного поселка в другой. Доходит до того, что с одним пастухом отправляется десять человек охраны, а торговцы отказываются ехать сюда.

– Но разве волк сумел бы проникнуть в замок? – усомнился Франческо.

– Френсис, ты чем слушаешь? – попрекнул Мак-Лауд. – Речь идет не просто о волке, а о существе, способном принимать облик человека. Правда, я такого никогда не встречал.

– Думаю, те, кто его встречали, вряд ли смогут поделиться увиденным с друзьями и родными, – пожала плечами Изабель. – Вспомнили же волкодлака потому, что его жертвы иногда находили не разорванными на клочки, а вот такими – с горлом, перерезанным, насколько я поняла, очень тонким изогнутым кинжалом.

– Она полагают, будто подобное существо – если оно действительно живет на этом свете, – прикинувшись человеком, вошло в ворота Ренна, где-то спряталось, убило Хайме и убежало? – медленно проговорил Гай, с трудом веря в собственные слова. Они напоминали отрывок из страшной истории, которую хорошо послушать в дружеской компании вечерком у камина, и не имели ничего общего с обычной жизнью.

– Или не убежало, а все еще скрывается, – дополнила мистрисс Уэстмор и принялась с досадой накручивать на палец прядь темно-рыжих волос. – Поэтому мессир Бертран отдал приказ закрыть ворота. Любой, пытающийся покинуть Ренн без разрешения графа или его наследника, здорово пожалеет о своем решении.

– Это похоже на ловушку, только не для оборотня. Для нас, – уронил Дугал, но, посмотрев на девушку и поняв, что она еще не закончила рассказ, кивнул, прося продолжать.

– Но поскольку нельзя все время держать крепость запертой и нужно попытаться опознать чудовище, граф, как ему кажется, нашел замечательный выход, – обманчиво бодрым голоском затараторила Изабель. – На рассвете из Ренна уехал гонец. Полагаю, он направляется в городок Алье, где находится резиденция местного епископа и как раз пребывают несколько святых отцов, занимающихся тем, что в Италии называется Inquisitio. Говоря по-простому, охотников за еретиками, ведьмами, колдунами и оборотнями.

– Dolce Madonna, – вырвалось у Франческо. – Мадонна Сладчайшая!

– Как нельзя более согласен. – Мак-Лауд раздраженно оттолкнул тарелку с недоеденным завтраком, поднялся из-за стола и отошел к окну, повернувшись к компании спиной.

– Я не о том. – Франческо выглядел встревоженным, но старающимся сохранить выдержку. – Видите ли, монна Бьянка поведала мне кое-что об отношениях между светскими хозяевами Редэ и предстоятелями Святой нашей Матери-Церкви. Местный епископ боится единственной силы – не гнева Божьего и не недовольства своих патронов из Рима, а правителя Ренн-ле-Шато и его сыновей! Это они спалили ту часовню, и думаю, не только ее. Если мессир Бертран посылает гонца в аббатство Алье, приедут не только братья-inquisitios, но и епископ. Приехав же, они начнут искать волкодлака, и я догадываюсь, кто может им стать.

– Гонцу понадобится день, чтобы доскакать до Алье, – не оборачиваясь, глухо проговорил Дугал. – Еще день, самое большее два, уйдет на обратную дорогу. Через три дня здесь будет не протолкнуться от монахов. Умно придумано… Изабель, скажи, только честно – ты знаешь, что, кроме золота, тебе всучили на сохранение уйму важных бумаг? И объясни ты мне, ради всех святых, на кой ляд тебя в Тулузе понесло встречаться с этим пронырой Рамоном де Транкавелем?

– Я знала, что везу деньги, предназначенные для семейства Риккарди, – тщательно подбирая каждое слово, начала мистрисс Уэстмор. – Три сундука черного дерева с украшениями из бронзы, они у вас, да? Я не заглядывала внутрь, но подозревала, что, помимо монет, там могут находиться некие послания. В наших кругах так часто делают. В дом возле мечети, куда меня так любезно проводил мессир Гисборн, мне посоветовал заглянуть Ле Гарру. Он сказал – там тебя будет ждать человек, которому можно довериться. – Она угрюмо покосилась на внимательно слушавших ее Гая и Франческо. – Хотите сказать, что я сваляла дурака? Хорошо, признаю. Mea culpa[45]. Могу выгрести из камина немного пепла и посыпать голову, если вам от этого станет легче. В моем положении не приходилось особенно выбирать, и я сделала, что могла – отдала вещи мессиру Бернардоне с наказом увезти подальше. Вместо этого он разболтал все вам, так?

– Что мне оставалось делать? – тоскливо спросил Франческо. – Ты оставила меня одного и ничего толком не объяснила! И как нам быть теперь? Может, отдать де Транкавелям эти сундуки и…

– Только через мой труп! – одновременно рявкнули Мак-Лауд и мистрисс Изабель.

– Хайме говорил, будто архив любой ценой не должен попасть к его отцу и брату, – напомнил сэр Гисборн. – За его сохранение уже заплатили человеческими жизнями, и мы не можем обмануть возложенное на нас доверие. Кроме того, меня терзает подозрение: отдай мы эти бумаги, нам все равно не откроют ворота. Мы слишком много знаем, хотя и не понимаем, что именно. Нам отпущено три дня. Будем искать выход из положения, в которое мы угодили благодаря вашим, мадам Изабелла, стараниям. Ладно, не хмурьтесь, мы к этому тоже приложили руку. Я по-прежнему уверен, что нам стоит посетить здешнюю библиотеку, если только запрет покидать замок не распространяется и на комнаты.

– Вроде нет, – деловито сказала девушка. – Я преспокойно вышла, никто не пытался повернуть меня обратно. А почему библиотека? – Объясним по дороге. – Гай выбрался из-за стола. – Кто-нибудь знает, куда идти, чтобы попасть туда?

– Я, – заикнулся Франческо, неуверенно прибавив: – Мне вчера монна Бьянка показала. Надо подняться на верхний двор…

– В таком случае проводишь нас, – решил сэр Гисборн и вполголоса пробормотал: – Полезно все-таки иметь в знакомых хозяйскую дочку.

Четыре человека гуськом спустились по узкой лестнице, выбрались на деревянную галерею, нависающую над нижним двором крепости, и остановились, молча смотря вниз и поеживаясь от налетавшего холодного ветра. Мистрисс Изабель поплотнее закуталась в толстый дорожный плащ, так что наружу торчали только кончик слегка вздернутого носа и пара настороженно блестящих глаз.

На дворе вроде бы кипела обычная жизнь: бегали туда-сюда слуги, возле конюшни прогуливали застоявшуюся лошадь, вокруг ее морды клубились облачка пара, какая-то женщина отдавала распоряжения собравшейся возле нее группке людей. Гай без труда признал мадам Идуанну, невольно поискал взглядом ее брата и не нашел – мессир Гиллем пребывал где-то в ином месте.

Однако не это заставило притихшую компанию испытывать непреходящую, изматывающую тревогу. Ворота и решетки барбикена, всегда стоявшие распахнутыми, словно вызывающий знак того, что хозяева Ренна не опасаются внезапного нападения, теперь захлопнулись. Стража, еще вчера относившаяся к своим обязанностям с вполне объяснимой прохладцей, подтянулась и – по крайней мере внешне – производила безрадостное впечатление неусыпно бдящей. Сэр Гисборн прикинул число стражников – около двух десятков, и это только находящихся снаружи. Кто знает, сколько людей скрывается в расположенных рядом караульных помещениях и в самом барбикене? С мыслью покинуть замок законным путем, кажется, придется расстаться.

* * *

Библиотека замка Ренн размещалась в угловой башне, выходившей окнами на восход и полдень, отчего во все погожие дни (которых в этих краях насчитывалось больше двух третей в году) просторное округлое помещение заливал яркий свет, врывавшийся через несколько рядов узких окон. Гаю еще ни разу в жизни не доводилось увидеть столько книг разом, и, как он заподозрил, этим богатства Ренн-ле-Шато не исчерпывались, о чем молчаливо свидетельствовала металлическая винтовая лестница, уводившая на второй этаж башни, тоже, судя по всему, отданный хрупким изделиям из пергамента.

«Сколько же лет они все это копили? – растерянно подумал Гай. – Даже королевское хранилище в лондонском Тауэре, наверное, будет поменьше. Библиотека Кентербери могла бы поспорить со здешним собранием, но наше Ноттингамское аббатство по сравнению со здешней роскошью – просто жалкое зрелище, несколько разрозненных томов».

Рядом послышался откровенно завистливый вздох, принадлежавший Франческо, горящими глазами осматривавшего уходившие к высокому полукруглому потолку шкафы, заполненные толстыми фолиантами, полки с аккуратно разложенными свитками, царство выделанной кожи, резного дерева и запечатленного слова, в котором, будь его воля, он с удовольствием остался бы навсегда.

– Эй, добрые люди! – скрипучий, но бодрый голосок приплыл откуда-то сверху, вместе с горящими в солнечных лучах пылинками и шелестом потревоженных книжных страниц. – Вы не будете так любезны притворить за собой дверь? Ежели вы ко мне, повремените малость, я уже иду!

Мак-Лауд, из всей компании наиболее спокойно и даже несколько равнодушно отнесшийся к представшему зрелищу, вернулся назад и, потянув за бронзовые кольца, закрыл тяжелые створки, в щель между которыми просачивались, шипя, тонкие воздушные струи. Остальные тем временем лихорадочно шарили глазами по верхам шкафов и по потолку, разыскивая владельца неведомо откуда прозвучавшего голоса. Первой его заметила Изабель, указав попутчикам:

– Вон он, на балконе.

По крохотному огражденному карнизу, прилепившемуся к каменной стене на высоте двух человеческих ростов, поспешно семенил невысокий человечек, прижимавший к себе толстенную стопку книг едва ли не с него самого величиной и опасно кренившуюся набок. Он благополучно достиг укрытой за шкафами лестницы и осторожно начал спускаться, нащупывая вытянутой ногой каждую последующую ступеньку, а Гай внезапно сообразил, отчего ему подозрительно знакомо черное мешковатое одеяние неизвестного. Монах, ну конечно же, бенедиктинский монах, кто еще может заведовать библиотекой, пусть даже в таком непонятном месте, как замок Ренн?

– Troppo![46]– взвизгнул Франческо, срываясь с места и устремляясь вперед, в узкий проход, стиснутый между боковинами шкафов и наклонным столом библиотекаря, почти исчезнувшим под разложенными на нем книгами. Несколько листов пергамента, сорванные колебанием воздуха, устремились следом за ним. Изабель, простояв мгновение с ошеломленно вытаращенными глазами, сбросила мешавший ей плащ и побежала следом.

Мессир Бернардоне почти успел, каким-то чудом отыскав дорогу в запутанном лабиринте, и вовремя подхватил утерявшего равновесие и начавшего падать незнакомца, но книгам повезло гораздо меньше. Некоторые на лету поймала вынырнувшая рядом Изабель, однако большая часть с треском разлетелась по ступенькам и полу, где осталась лежать, напоминая причудливых птиц с раскинутыми крыльями. Наверху, под плавно изогнутыми вольтами перекрытий, заметалось эхо от тревожных выкриков и хлопанья страниц.

Замешкавшийся сэр Гисборн смог высказать свое участие в происшествии только тем, что по дороге подобрал несколько далеко отлетевших томов, мимолетно поразившись их толщине и тяжести. Мак-Лауд пошел за ним, оглядываясь с таким видом, будто прикидывал, сколько может стоит окружающее их великолепие.

– Дугал, – еле слышно окликнул компаньона Гай, пока они пробирались между залежей книг и прислушиваясь к раздававшимся впереди и чуть слева голосам. – Надеюсь, тебя не посетила светлая мысль прихватить отсюда что-нибудь более весомое, нежели сведения? Мне бы не хотелось, чтобы стряслось нечто подобное.

– Книги хлопотно продавать, – безмятежно сказал Мак-Лауд. – Вдобавок в дороге они быстро портятся, а кому нужна вещь, в которой ничего не разобрать, потому что ее напрочь залило дождем?

Гисборн только сокрушенно вздохнул, наклоняясь, чтобы подобрать очередную рукопись. Натура его попутчика стойко противостояла любым попыткам взывать к его совести и призывам вести себя, как подобает воспитанному человеку. Дугалу нравилось прикидываться «страшным дикарем из Каледонии»[47], и его ничуть не беспокоило, каково при этом приходится тем, кто вынужден находиться рядом с ним.

Они свернули, огибая массивный шкаф, чьи полки, казалось, прогибались под грузом сложенных на них фолиантов, и вышли к началу лестницы. Неизвестный в рясе бенедиктинца сидел на ступеньках, охая и многословно каясь в собственной неловкости, Франческо и Изабель бродили вокруг, собирая книги. Правильнее сказать, занималась этим только девушка, Франческо уже давно стоял, уткнувшись в подобранный том и не замечая ничего вокруг. Проходивший мимо Мак-Лауд постучал его по плечу и громким шепотом осведомился: «Есть кто дома?» – А? – встрепенулся итальянец, с заметным сожалением отрываясь от желтоватых страниц и ровных черных строчек. – Che?[48] Ой…

– Надо полагать, вы и есть те самые гости из Британии, от которых так много шуму в последнее время? – вежливо, однако не без примеси ехидства осведомился библиотекарь – тощий, костлявый старик с не по возрасту молодо поблескивающими глазами, давно уже вылинявшими до блекло-сероватого цвета. Хранитель книг также поневоле расстался с большей частью шевелюры, оставившей на память о себе только несколько пепельного цвета клоков, торчащих за ушами, отчего Гай мысленно сравнил старика с взъерошенным филином, разбуженным посреди белого дня и крайне этим недовольного.

– Они самые, – любезно подтвердил Мак-Лауд. – Ничего, что мы без приглашения?

– Вас зовут отец Ансельмо, правда? – вдруг подал голос Франческо.

– Именно, сын мой, – кивнул библиотекарь. – А ты… дай-ка подумать, теперь я соображаю вполовину не так быстро, как раньше… Ты, должно быть, Франческо Бернардоне из Италии, сия прекрасная девица – Изабелла, одного из этих молодых господ зовут Ги, а другого… нет, выговаривать ваши заковыристые гибернийские прозвища мне не по силам.

– Здесь побывала Бьянка, – улыбаясь, догадался Франческо. – И насплетничала.

– Вообще-то он Гай, – невозмутимо поправил шотландец. – А меня называют Дугалом, и это еще не самое сложное имя.

– Охотно верю. – Старик мелко захихикал, тряся головой. – Попалась мне однажды лет десять рукопись с преданиями ваших краев, так до сих пор ломаю голову, как правильно звучит такое название… – Он извлек из складок своей рясы навощенную табличку с болтающимся на тонкой цепочке бронзовым стилом, на миг задумался, вспоминая, начертил несколько знаков и протянул Мак-Лауду: – Ну-ка скажи, коли читать умеешь. И растолкуй, кстати, что сие означает?

Изабель, немедленно заглянувшая через плечо шотландца, отчетливо выговорила:

– Аугишки, водяная лошадка.

– Эквиски, – в произношении Дугала непонятное слово прозвучало более гортанно и сухо. Внимательно слушавший библиотекарь обреченно пробормотал:

– Буквами такое все равно не записать…

– У вас замечательное собрание, – молчавший доселе Гай отважился перевести беседу в иное русло, нежели рассуждения о передаче звуков гаэльского языка с помощью латинских букв. – Можно узнать, сколько тут книг?

– Три тысячи восемьсот сорок девять фолиантов и свитков, – не задумываясь, ответил отец Ансельмо. – Не считая тех, что куплены недавно и еще не внесены в общий кадастр, а также тех, которые нуждаются в переписывании. Ежели придерживаться уложений о мирской и вещной собственности, библиотека принадлежит не мне, а графам Редэ. Я – всего лишь заноза, которую они вынуждены терпеть, ибо кто еще станет поддерживать надлежащий порядок в этом хаосе? – Он небрежно обмахнул высохшей рукой хранилище со всеми его многочисленными шкафами и нагромождениями томов, и с легкой иронией поинтересовался: – Вы пришли проведать захлебнувшегося в море чернил старика или вам надобно что-то из хранящегося здесь?

– И то и другое. – Думая о предстоящем разговоре, сэр Гисборн весьма рассчитывал на помощь Франческо, но, бросив мимолетный взгляд по сторонам, не удивился, застав попутчика снова углубившимся в пристальное изучение очередного сокровища. Изабель бродила между шкафами, рассматривая кожаные переплеты, украшенные позолотой и крохотными цветными камнями, иногда осторожно дотрагивалась до них, словно проверяя, настоящие ли книги перед ней. Мак-Лауд нашел маленькую лестницу-стремянку, с помощью которой дотягивались до содержимого верхних полок, уселся на нее и с рассеянным любопытством глазел по сторонам, прислушиваясь к беседе. Лестница угрожающе поскрипывала, намекая, что ее не предназначали для таких тяжестей. – Нам… – В мыслях Гай махнул на все рукой. В конце концов, они ничем не рискуют. Либо библиотекарь скажет, что подобной книги в собрании замка нет, либо она есть. В худшем случае их попросят удалиться и не мешать занятому человеку. – Мы хотели бы увидеть один труд… Он либо называется «Lapis exillis», либо имеет непосредственное отношение к предмету, обозначаемому этими словами. Заметив хмурую настороженность, появившуюся на морщинистой физиономии отца Ансельмо, Гай торопливо добавил: – Мессир Бертран дал нам разрешение.

– Мессир Бертран или его сын? – зачем-то уточнил старик.

– Рамон, – сообщил со своего насеста Мак-Лауд.

Повисло долгое молчание, нарушаемое шорохом перелистываемых Франческо страниц и почти неслышными шагами Изабель, причин которого Гай не понимал. Что особенного может заключаться в десятке исписанных листов, наверняка созданных давно умершим человеком? – Хорошо, – наконец отрывисто бросил библиотекарь, поднялся, ухватившись за перила, и зашаркал вверх по ступенькам, проворчав: – Вам придется немного посидеть тут и подождать.

Он доковылял до двери второго этажа и скрылся за ней. Компаньоны вопросительно переглянулись.

– Все-таки я оказался прав, – заметил Гай. – Это книга.

– Зато я догадался спросить у мессира Бертрана об этих словах, – восстановил справедливость Дугал. – Хотя по-прежнему не знаю, как про них могло стать известно Лоррейну и что все это означает. – Он дотянулся до ближайшей полки, аккуратно взял первую попавшуюся книгу, повертел в руках и, так и не открыв, поставил на место, озадаченно вопросив: – Зачем их так много? Про что они? Я еще понимаю, когда записывают о полезных или интересных вещах – про иные страны, про минувшие сражения или истории о великих людях, живших на этом свете до нас… Но когда богословы изводят целые телячьи стада на препирательства друг с другом по поводу того, из чего творился мир – из Божественного Ничто или Божественного Слова, или что было вначале – курица или яйцо, и…

– Множат сущности без необходимости, – дополнил Франческо, не отрываясь от книги. – За деревьями не видят леса, решают, что реальнее – субстанция или ощущение… Вот, послушайте, тут хорошо сказано… – Он помолчал, перекладывая прочитанное в уме с латыни на понятный его спутникам язык, затем нараспев процитировал: – «Одно дело, что некоторая вещь находится в уме, и нечто другое – усмотрение того, что она существует. Даже невежда, будет, следовательно, убежден, что существует нечто в мысли, больше чего нельзя помыслить, ибо, как только он услышит это суждение, он его поймет, а то, что мы понимаем, существует в уме. Но, больше чего нельзя помыслить, несомненно, не может существовать исключительно лишь в нашем уме, ибо, если мы примем, что оно является исключительно лишь мыслимым, то мы также можем принять, что оно существует. Следовательно, если бы то, больше чего нельзя помыслить, находилось только в уме, тогда то, больше чего нельзя помыслить, было бы чем-то таким, больше чего можно помыслить. Но ведь это явно невозможно. Существует, следовательно, без сомнения, как в уме, так и в предмете нечто такое, больше чего нельзя помыслить…» – Чего? – тоскливо переспросил Гай. Он понял все произнесенные слова, однако никак не мог составить из них некую цельную, завершенную картину, которая, похоже, была очевидна для Франческо. Мак-Лауд, посмотрев на вытянувшуюся физиономию ноттингамца, скривился, отчаянно пытаясь заглушить нарастающий смех, но все-таки не выдержал и приглушенно зафыркал.

– Это кто сказал? – донесся откуда-то из-за полок приглушенный голос Изабель. Франческо заглянул в начало книги, где стояло имя автора:

– Ансельм из Кентербери. По-моему, это ваш соотечественник.

– Твой, твой, – ухмыляясь, покачал головой Дугал. – Из Аусты в Пьемонте. Он только в конце жизни перебрался на Остров – когда умер великий Ланфранк и сынок Вильгельма Бастарда, тоже, кстати, Вильгельм, подыскивал, на кого бы нацепить титул следующего архиепископа Британии.

Франческо недоверчиво прищурился, а сэр Гисборн вовремя прикусил язык, не дав сорваться вопросу «Откуда ты знаешь?». Не то чтобы он внезапно перестал доверять шотландцу, просто за несколько последних дней он намного продвинулся в изучении сложной науки подозрительности. Любой имеет право на сохранение собственных тайн, но должен не забывать, что его секрет обязательно попытаются раскрыть.

* * *

Библиотекарь вернулся скорее, чем предполагала заранее подготовившаяся к долгому и скучному ожиданию компания. Впрочем, скучать предстояло только господам рыцарям, ибо их попутчики увлеченно рылись в книжных россыпях, точно белки, наткнувшиеся на залежи орехов, перебрасываясь незнакомыми именами и названиями, словно напрочь позабыв о нависающей над ними всеми угрозе.

Хранилище рукописей замка Ренн Гаю откровенно не понравилось. Ему мерещилось, что книги смотрят на них и перешептываются голосами людей, чьи кости давно истлели в земле, и он втайне обрадовался, когда по балкону зашлепали стертые сандалии отца Ансельмо. Монах принес с собой ничем не примечательную книгу, из тех, что называются «in quarto» – «в четверть листа», переплетенную в выцветшую, некогда синеватую кожу, и украшенную по краям шлифованными бляшками розово-черного оникса. Он молча прошел к своему столу, отодвинул лежавшие на нем рукописи и наполовину переписанную книгу, и водрузил принесенный фолиант посредине, кратко сказав: «Вот».

«И что с ней делать? – опешил сэр Гисборн. – Просто полистать с умным видом? Да, для мессира Бертрана и Рамона эта вещь имеет некое особенное значение, но только для них!»

Он осторожно поднял книгу и раскрыл на первой попавшейся странице, решив, что немного посмотрит в нее, а потом небрежно окликнет Франческо – пусть попытается выяснить, о чем здесь говорится. Рукопись не выглядела слишком старой, и даже скудных познаний Гая о книжном деле хватило, чтобы догадаться – это не подлинник, а позднейшая копия с некоего текста. Глаз выхватил несколько строчек, но намерение сэра Гисборна прочитать их с треском провалилось. Книгу написали на старинной латыни, многословной, вычурной и непонятной. Он натыкался на знакомые слова, однако не осознавал смысла громоздких предложений.

Отец Ансельмо, дабы не мешать своим гостям, отошел к книжному шкафу и сделал вид, будто целиком занят перестановкой книг. Гай отчаянным жестом подозвал Мак-Лауда и выразительно ткнул пальцем в развернутый фолиант, прошептав:

– Я тут ни слова не понимаю. Может, Франческо разберет нам хоть несколько фраз – про что здесь написано?

– Нет, – отрезал Дугал, заставив компаньона удивиться и насторожиться. Шотландец забрал книгу, открыл ее на последних страницах и вдруг кивнул, точно нашел искомое. – Не надо, чтобы они ее видели, особенно Изабель.

– Почему? – недоуменно спросил Гай. – Ты знаешь, что это за книга? Расскажешь?

– Как-нибудь потом, – отмахнулся Мак-Лауд.

– Я хотел бы услышать сейчас. – Сэр Гисборн решил проявить настойчивость. – Что ты скрываешь?

– Ничего. Верни книгу и пойдем отсюда.

– Дугал, – медленно проговорил Гай. – Мне не нравятся твои затеи с секретами. Они уже принесли смерть одному человеку. Почему бы тебе не…

– Это то, что вы искали? – Из-за шкафа высунулся Франческо и, прежде чем Мак-Лауд успел отдернуть руку, преспокойно взял ставшую причиной ссоры рукопись, открыл ее и начал листать. По мере того, как число листов слева возрастало, итальянец сначала растерянно приоткрыл рот, затем точно окаменел, сжав губы в узкую щель, несколько раз оглядывался, проверяя, далеко ли мистрисс Изабель, а на последних страницах его лицо приобрело никогда не виданное Гаем ранее выражение – смеси испуга, недоверия, восхищения и тревоги одновременно. Он с треском захлопнул книгу, протянул ее Дугалу и бесстрастным, скучающим тоном произнес:

– Весьма познавательный и любопытный труд. Я бы сказал – крайне любопытный.

– Я думаю то же самое, – согласился Мак-Лауд, но Гай понял – произнесенные слова ничего не значили, главное осталось невысказанным. Франческо, быстро уразумевший, что стал невольным соучастником в сохранении некоей тайны, сделал вид, будто ничего не произошло, а ведь он догадался о возможном содержании книги, прочтя всего несколько отрывков. Этих двоих сейчас объединил заговор молчания, вернее, не двоих, троих – отец Ансельмо наверняка отлично знает, чему посвящен томик в блекло-синей обложке. И только он, милорд Гай Гисборн, выполняет тут роль набитого соломой чучела, на котором все, кому не лень, упражняются в точности метания клинков!

– Гай, не злись, – очень тихо и быстро пробормотал шотландец. – Придет время и я все объясню. Френсис, разыщи Изабель, скажи: мы уходим… Господи-боже-ты-мой, почему именно мне всегда выпадает разгребать чужое дерьмо? – Последнее маловразумительное высказывание компаньона слилось для Гисборна в одно длинное слово, он повернулся, испытывая давно забытое чувство подростка, не принятого сверстниками в непонятную и захватывающую игру, и внезапно, как вчера вечером, догадался, какие слова ему надлежит сказать.

– Отец Ансельмо, спасибо за книгу. – Он поразился, насколько непринужденно и спокойно звучит его голос. – Это не совсем то, что нам требовалось для разрешения нашего небольшого спора, однако тоже представляет определенный интерес… Кстати, можно задать вам один вопрос? Вам случайно не знаком человек по имени Лоррейн? Бродячий певец Лоррейн из Прованса?

Если бы Гай мог, он сейчас с величайшим удовольствием показал компаньону самый непристойный жест, какой знал, и крикнул: «Вот тебе!» Выражение лица Мак-Лауда в точности соответствовало простонародной поговорке «Мешком из-за угла стукнули», и он наверняка честил себя последними словами за то, что не догадался спросить первым. Франческо и пришедшая на шум Изабель помалкивали, выжидая.

– Лоррейн? – задумчиво повторил библиотекарь, словно не расслышав. – Да, я его знаю. Его здесь многие знают. Хороший певец, странный человек. Кое-кто кличет его безумным, другие называют его пророком, что вполне сходится. Пророки видят мир не так, как обычные люди, и неудивительно, что они кажутся нам лишенными рассудка. Однако Лоррейн, насколько я могу судить, вполне разумен. На свой лад.

– «Лоррейн» – имя или прозвище? – вмешался Франческо.

– Не знаю, сын мой. Если имя – мне неизвестен христианский святой, которого бы так называли. – Отец Ансельмо пожевал губами и негромко продолжил: – Да и среди языческих божков, если на то пошло, я не отыскал никого с похожим наименованием. Если ж «Лоррейн» – фамилия, то в нашей округе нет такой семьи. Возможно, это в самом деле его прозвище, которое ничего не означает. Так он зовет себя, и так все зовут его.

– Откуда он родом, вы тоже не знаете? – утвердительно проговорила Изабель. Старик кивнул. – А почему его считают предсказателем? – Его песни сбываются, – кратко и внушительно ответил библиотекарь. – Всегда или почти всегда. Почему он вас интересует?

– Мы столкнулись с ним по дороге сюда, – честно сказал Гай. Отец Ансельмо понимающе хмыкнул:

– Те, кто встречает его в первый раз, еще долго будут думать: мы видели нечто, чего не должно быть и что тем не менее существует. Лоррейн – такая же живая легенда наших краев, как источник Магдалины или волкодлак из Редэ. Но источник несет благодать, волк-оборотень – погибель, а Лоррейн – тревогу. Всегда только тревогу – о завтрашнем дне, о жестокости мира и людей, и о молчании Господа.

– Хотелось бы знать, кем его полагают в аббатстве Алье? – вроде бы про себя, но так, чтобы услышали все, пробормотал Франческо, и сам ответил: – Наверное, редкостным смутьяном. Или колдуном.

– И в Алье, и в Сент-Илере, моей обители, облегченно вздохнут в тот день, когда изловят этого типа и затолкают за решетку, – согласился библиотекарь. – Однако вряд ли я застану сие радостное событие. Жители края не слишком жалуют Лоррейна, но не дают его в обиду. Они защищают его от слишком рьяных монахов, предоставляют ему кров и пищу, и, видимо, надеются когда-нибудь услышать от него, что к ним придут счастливые времена. Он мог бы сложить такую песню, да только не делает этого. – Отец Ансельмо искоса глянул на внимавшую компанию и как бы невзначай заметил: – На вашем месте я бы тоже не слишком уповал на то, что все образуется само собой.

– Конечно, – многозначительно согласился Франческо, вежливо, но непреклонно потянув мистрисс Изабель за собой к выходу. Господам рыцарям оставалось только последовать за ними, расставшись с успокаивающей тишиной библиотеки и ее характерным, образующим неповторимый аромат древности, запахом – пыль, слежавшиеся пергаменты, дерево, и присутствующий где-то на границе человеческого восприятия привкус тлена, напоминающего, что ничто не вечно в этом мире. Отец Ансельмо, по-птичьи наклонив голову и оттого став еще больше похожим на старого филина, стоял возле своего обширного стола, рассеянно поглаживая переплет загадочной книги, и, похоже, обдумывал какое-то не слишком приятное, но необходимое решение.

Снаружи немного потеплело, хотя порывистый ветер и не думал прекращаться. Франческо и девушка ушли вперед, остановившись у невысокой каменной ограды, протянувшейся вдоль среза верхнего двора, и разглядывая происходящее внизу. Мак-Лауд остановил Гая на ступенях хранилища книг, миролюбиво проговорив:

– Послушай, я всего лишь не хотел тебя втягивать…

– Тебе не кажется, что несколько поздновато начинать проявлять заботу о моей безопасности? – огрызнулся Гисборн. – Если ты еще не заметил, мы давным-давно с головой замешаны в дела, которых совершенно не понимаем! И память мне подсказывает, что мы вроде как на равных участвуем в происходящем. Я имею право знать хотя бы часть известного тебе. Что ты затеваешь? Только не говори «ничего», не поверю. Ты ведь сразу понял, какая это книга, и я сомневаюсь, что тебе удалось прочесть в ней хотя бы слово! Значит, ты знал заранее и сейчас только убедился…

– Хватит, хватит. – Дугал невесело хмыкнул и поднял обе руки ладонями вверх, показывая, что не собирается вступать в спор и признает правоту компаньона. – Ты умнеешь с каждым прожитым днем, а я вроде как слегка перемудрил. Ты можешь поверить мне на слово? Обещаю, вечером все расскажу.

– Хайме тоже сказал – «завтра расскажу», и чем все кончилось? – сварливо буркнул Гай, уже зная, что согласится. – Вдруг ты не доживешь до вечера?

– Меня не настолько легко прикончить, – с всегдашней беспечностью пожал плечами шотландец. – Так что, будем злиться друг на друга или все-таки попытаемся найти выход из этого каменного мешка?

– Я бы предпочел поскорее оказаться за воротами, – кивнул сэр Гисборн и спросил: – Как думаешь, их россказни о волкодлаке – чистая выдумка или?..

– Нет никаких волкодлаков, – раздраженно отрезал Мак-Лауд. – Это сделал человек, и хорошо бы нам додуматься, кто именно. На этой треклятой вечеринке постоянно кто-то входил и выходил, да к тому же совершенно необязательно, чтобы убийца был из числа гостей. Три дня… – Он задумчиво прикусил губу. – Мне вовсе не улыбается знакомство с монахами из Алье. Можно выдержать определенное количество занудных расспросов, а потом все равно сделаешь ошибку, и готов повод для обвинения в оборотничестве, колдовстве, ереси и чем угодно.

– Ты действительно полагаешь, все может зайти так далеко? – встревожился Гай.

– Лучше сразу готовиться к худшему, – серьезно ответил Дугал. – Тебе повезло, ты еще ни разу не сталкивался с братией из Inquisitio, они и близко не стояли к, скажем, отцу Колумбану с его отеческими увещеваниями. Не знаю, каковы здешние, но те, что гонялись в Полуночной Италии за вальденсами – бр-р!..

– Идите сюда. – Сэр Гисборн только сейчас заметил, что Франческо уже давно машет им рукой, обеспокоенно заглядывая через парапет. Подойдя, компаньоны с некоторым изумлением узрели внизу деловитую суету, неизменно предшествующую сборам в дорогу. Возле конюшни топтался с десяток оседланных лошадей, под ногами у слуг вертелась пара короткошерстных длинноногих собак – местных гончих, и становилось ясно – кто-то решил отправиться на прогулку по окрестным холмам.

– Замок же закрыт, – удивленно напомнил Франческо.

– Не для хозяев, – грустно и тихо проговорили рядом. – Это Рамон и Тьерри.

Поспешно развернувшись, Гай столкнулся с печально-внимательным взглядом невысокой девушки («Девочки!» – в очередной раз напомнил он себе), взявшейся непонятно откуда, возможно, прямо из замшелых камней Ренна. Бланка де Транкавель, казавшаяся крохотной даже по сравнению с Изабель, безбоязненно смотрела на них из-под низко надвинутого капюшона черного плаща.

– Леди Бланка… – несколько растерянно пробормотал Гисборн. – Примите наше сочувствие…

– Что я буду делать с вашим сочувствием? – спокойно и жестко спросила девочка. – Украшу им стену в спальне? Мне нужно не сочувствие, а жизнь того, кто убил моего брата.

– Не слишком-то милосердно для благородной девицы, – с легкой укоризной заметил Мак-Лауд.

– Зато справедливо. – Бланка отбросила капюшон и с мрачным вызовом посмотрела на возвышающегося над ней человека. – Хайме ничем не провинился ни перед Богом, ни перед людьми.

Поскольку никто не нашелся с ответом, она прошла между гостями замка, посмотрела на хлопоты в нижнем дворе и согласно кивнула:

– Конечно, Рамон и Тьерри. Странно, что Гиллем не потащился вслед за ними.

– А куда они собрались? – неожиданно полюбопытствовал Дугал.

– В холмы над Од, за лигу или две отсюда к полудню, – проговорила девочка, высматривая среди передвигающихся внизу фигурок кого-то определенного. – Там хорошая соколиная охота, – она наклонилась вперед и звонко выкрикнула: – Эй, Тьерри! Когда вы вернетесь?

– Сегодня, ближе к ночи, или завтра днем! – донесся в ответ глуховатый, слегка растягивающий слова голос.

«У них родственника убили, не сегодня завтра пожалует делегация из епископства, разыскивать волкодлака, а они как ни в чем не бывало отправляются гонять зайцев или кто у них тут водится, – изумленно подумал сэр Гисборн. – Конечно, здешнее семейство отличается изрядными странностями…»

– Сомневаюсь, что им удастся добыть хотя бы самую неповоротливую цаплю, – словно услышав размышления гостя, вздохнула Бланка, почему-то обращаясь к Мак-Лауду. – По-моему, им просто хочется уехать отсюда и подумать, как нам жить дальше.

– Их можно понять, – согласился шотландец, тоже бросив взгляд на хлопоты внизу. Гаю послышались в голосе компаньона подозрительные нотки, те самые, предвещавшие рождение нового невероятного замысла, и он пообещал себе, что приложит все усилия, дабы отговорить Дугала от задуманного. Неужели ему недостает уже имеющихся неприятностей?

Глава одиннадцатая

Под охотничьей луной

9 октября 1189 года, поздний вечер —

10 октября 1189 года, ночь.

Замок Ренн-ле-Шато и его окрестности, Лангедок

Человек, удобно сидевший на груде заросших полынью валунов, рассыпанных в опасной близости от среза длинного каменистого откоса, пристально смотрел вниз, в медленно затягиваемую вечерним сумраком долину. Здесь, на облюбованной им вершине, призрачный осенний день ненадолго задержался, и, когда он поднимал взгляд, ему открывался багровый краешек ныряющего в далекий океан солнца. Внизу расстилались владения наступающей ночи, мелькали огоньки разжигаемых костров. В тишине он отчетливо слышал перекликающиеся голоса, фырканье уставших лошадей и недовольный клекот голодных охотничьих соколов. Он различал даже шоркающий звук кремня, шелест материи разворачиваемого походного шатра и стук топоров – слышал и видел все, оставаясь незамеченным, хотя устроился прямо над разбиваемым лагерем. При желании он мог запустить камешком точнехонько в вывешенный над костром котелок. То-то бы поднялся крик!

К сожалению, ему не требовалась паника. Во всяком случае, не требовалась сейчас. Люди внизу должны оставаться в неведении относительно его присутствия. Поэтому он продолжал сохранять неподвижность, сливаясь с выгоревшей на солнце и начавшей вянуть травой, камнями и вечереющим небом. Это тоже входило в Игру – иногда лучше повременить с нападением и потратить время на тщательное изучение обстановки.

«Сделай одно верное движение и добейся успеха, вместо того, чтобы совершить десять ошибочных, – так говорил человек, научивший его обращаться с мечом, и доказавший, что в руках знающего человека любой предмет превращается в оружие, а когда не остается ничего – всегда можно использовать данное от Бога, то есть самого себя. – И не суетись! Почему ты вечно суетишься, дубина?»

Теперь он мог вспоминать давние уроки с благодарностью и втайне удивляться, как у его наставника хватило терпения возиться со столь неподатливым материалом, звавшимся Дугалом Мак-Лаудом, и вколотить в упрямую шотландскую голову толику здравомыслия. «Вколотить» в прямом смысле этого слова – наказание за любую допущенную ошибку, за невнимательность, просто за попытку отлынивать было быстрым и очень болезненным.

Он мельком проверил, как дела у его подопечных – три костра, смутно белеющий большой шатер, рядом другой, поменьше, мелькающие на фоне огней людские тени. Сокола замолчали – получили свою порцию вяленого мяса и успокоились. Теперь ему предстоит долгое ожидание, о чем он ни капли не сожалел. Ему нравилось слушать пролетающий над горами ветер и глядеть на отблески последних солнечных лучей, очерчивающих позолоченную кайму вокруг низко висящих, плоских серых облаков. Он считал себя довольно жестким человеком, не склонным отвлекаться на пустяки – таким его воспитывали, таким он и вырос – однако в мире существовали вещи, которые всегда заставляли его остановиться и просто посидеть вот так, ни о чем не думая и никуда не спеша. Если признаться честно, в глубине души он оставался почти таким же мечтателем, как, допустим, Франческо, и это ему тоже нравилось. Чего бы он стоил, умей только убивать?

Именно затаенная мечтательность чаще всего подсказывала ему верные решения – основанные не на холодных, трезвых рассуждениях, а на мгновенных вспышках догадок, приходящих ниоткуда, словно бы из пустоты. Кто-то из его ученых друзей однажды разъяснил ему: такое чувство называется «интуиция» и имеется у всех людей, только одни умеют его развивать и использовать, другие же предпочитают не обращать внимания. Друг еще брякнул, не сообразив, будто эта самая «интуиция» частенько встречается среди варварских народов, потом долго извинялся, не замечая, что его собеседник вовсе не обиделся. В те времена ему приходилось тяжеловато – он учился оставаться варваром в глазах всего остального мира, хотя такое занятие ему было вовсе не по душе. За десять лет странствий он так и не полюбил города, хотя быстро освоил правила их суетливой жизни и находил в ней много интересного. Этого в нем не удалось сломать никому – он все равно остался собой, Дугалом из клана Лаудов, человеком, умевшим замечать мелочи, выбираться из трудностей жизни, как лосось выбирается из самых невообразимых порогов, и твердо помнившим: в этом мире только Бог один за всех, каждый же из живущих – сам за себя.

Еще города и их обитатели научили его Игре, заполнив чернеющий провал недоумения в его душе. «Мир – не только поле боя, – говорили они. – Мир – вечный спор, непрекращающийся поединок. Ум против ума, сообразительность против сообразительности, хитрость против хитрости. Можешь всю жизнь просидеть в углу, но даже этим сидением ты принимаешь участие в Игре, ибо кому-то приходится бегать за двоих. Это Играет Создатель – может, сам против себя, может, со своим извечным врагом, а может, с нами, своими творениями. Неужели ты будешь стоять в стороне, когда вокруг происходит такое?»

Он и не остался. К тому же не он тогда принимал решения. Можно сколько угодно проклинать хитрецов, сыгравших на его юношеских обидах, его тогдашнем одиночестве, непомерном самомнении, гордыне, если угодно, однако приходится признать – они многому его научили… на свою голову. Неужто всерьез полагали, что всегда будут отдавать ему приказы, а он – беспрекословно выполнять? Им не стоило учить его сопоставлять вещи, находить между ними сходства и различия, делать выводы – одним словом, думать. Все прошло бы намного легче, будь он просто злобной собакой на цепи.

Теперь уже ничего не вернуть. От такой мысли иногда становилось грустно, иногда – страшновато. Ему постараются отомстить, а он, словно нарочно, привлекает к себе излишнее внимание. Будь он потверже душою и равнодушнее к людям, он хоть сейчас преспокойно покинул Ренн, забрав все, что посчитает нужным, и бесследно растворившись в вечерних сумерках. Однако на нем висела ответственность за остальную компанию, он не разгадал и половины загадок Изабель (иногда ему встречались люди, понимающие толк в Игре, как мужчины, так и женщины. Рыжая девчонка разыгрывала какую-то свою партию, и он не собирался ей мешать – пока она не мешает ему), и, в конце концов, они выглядели слишком симпатичными представителями человеческого рода, чтобы вот так, походя, бросать их на произвол судьбы. У него насчитывалось не так много приятелей, и он не хотел рисковать доверием нынешних спутников.

Вдруг вспомнилось: один из его друзей (настоящих друзей, тех, которым он доверял) пообещал каждую седмицу ставить свечи в память беспокойной и непоседливой души Дугала Мак-Лауда. Для всех, кто его знал, он сейчас мертв. Интересно, выполнено ли обещание? Надо будет проверить…

«Главное, чтобы без меня не наделали глупостей, – обеспокоенно подумал он. – На Гая вполне можно положиться, милорд рыцарь не полезет в неприятности, но остальные… Френсис явно что-то замышлял, да и Баохан Ши строила невинную физиономию. Как бы мальчик по доброте душевной не проболтался ей о Книге… Эта лисица быстро смекнет, что к чему, и помчится в библиотеку. Может, не стоило уходить? Да, но какой прок от бессмысленного торчания в замке? Если я сейчас ничего не узнаю, придется срочно искать способ побега. Если узнаю – тем более. Как бы мне вернуться обратно – опять через стену? Долго карабкаться… Ладно, вся ночь впереди. Гай, кажется, начинает меня подозревать, и совершенно правильно делает. Впредь придется быть осторожнее».

Он вскинул голову, подставляя лицо холодному ветру, отбросившему назад тяжелую гриву волос, узрел поднимавшийся над скалами зеленовато-холодный диск, и еле слышно пропел – скорее проговорил нараспев – отрывок песни, такой же древней, как его народ и здешние края.

И нам не суждено узнать

Ни отдыха, ни сна,

Когда взойдет из-за холмов

Охотничья луна…

Ему уже давно не приводилось испытывать такого азарта и ликующего отрешения от обычных мирских хлопот. Он занимался тем, к чему его предназначила судьба – шел по следу умной и хитрой добычи. Все, что случилось до сегодняшнего дня – лишь отпечатки лап на мягкой земле. Сегодня он настигнет зверя и убьет его. Но прежде задаст несколько вопросов и получит ответы.

* * *

Кованый железный замок на дверях крипты не выдержал близкого знакомства с куском хорошо закаленной гнутой проволоки, сдавленно пискнул и открылся. Франческо толкнул бронзовую решетку, беззвучно провернувшуюся на смазанных петлях, и немного постоял на пороге, принюхиваясь к кисловатому запаху гнили, доносившемуся из подвала, и убеждая вернуть все на прежние места – закрыть створку, запереть замок и удалиться, пока никто ничего не заметил.

Вместо сих разумных поступков он осторожно вошел в холодную темноту, на ощупь прикрыл створки, рассудив, что отец капеллан вряд ли решит совершить ночную прогулку по своим владениям, и, отойдя чуть поглубже, начал возиться с заранее приготовленным кресалом и масляной лампой. После нескольких неудачных чирканий вспыхнул тусклый желтовато-синий огонек, выхватив нависающие над головой необработанные глыбы камня и отразившись в мельчайших капельках воды, выступивших на потолке подземелья.

– Coglione[49], – пробормотал Франческо, относя столь нелестное определение к собственной персоне. – Grande сoglione, cretino! Зачем ты сюда явился? Почему ты всегда ищешь неприятностей? Все без того достаточно плохо…

Он глубоко вздохнул, набираясь решимости, и начал пробираться меж сундуков, ящиков с реликвиями дома де Транкавель и огромных дарохранительниц, загадочно поблескивающих в свете его жалкого фонаря, больше всего опасаясь задеть какой-нибудь хрупкий предмет. Мимо проплыли огромные ржавые доспехи, затем позолоченная рака, усеянная таким количеством мелких граненых рубинов, что создавалось впечатление – металл сочится кровью. Франческо с величайшей осторожностью обогнул загромождавшее путь хитроумное сооружение из темного хрусталя, цветных камней и изогнутых, начищенных латунных полос, с заключенной внутри большой изжелта-коричневой костью, похожей на берцовую. Ему мимолетно захотелось узнать, чья эта кость и почему ее сохраняют здесь с таким почетом. На первый взгляд, она весьма напоминала обыкновенную коровью.

Нельзя сказать, чтобы он сильно испугался – в заброшенной галерее с призрачными голосами ему довелось испытать куда более сокрушающий страх, поднимавшийся из самых глубин души. К тому же Франческо пребывал в некоем диковинном и непривычном состоянии, душевном оцепенении, средним между сном и бодрствованием. Все происходило наяву, но как бы не с ним. В самом деле, как сын почтенных и достойных родителей мог опуститься до того, чтобы ночью взломать замок и пробраться в церковную крипту с явным намерением прибрать кое-что из здешних сокровищ в свое пользование? Разумеется, Франческо-Джованни Бернардоне никогда в жизни не совершил бы подобного деяния и, не колеблясь, одобрил бы решение суда, выносящего строжайший приговор пойманному вору.

Однако наяву, как это ни прискорбно, творилось прямо противоположное: он улизнул от Гая Гисборна, сказав, будто собирается прогуляться по замку (Гай, похоже, решил, что его попутчик намерен воспользоваться подвернувшимся случаем, дабы проведать некую юную особу, принадлежащую к числу хозяев Ренна, и понимающе кивнул), заглянул в часовню, убедился в отсутствии капеллана, стащил лампу и прямиком отправился сюда, в подвал. Ради чего – на этот вопрос он затруднился бы ответить. Кроме того, его поддерживало ощущение верности сделанного. Да, он забрался в чужое владение, мало того – во владение Церкви, он рассчитывал унести отсюда одну вещь (не слишком ценную, но, как его учили, кража остается кражей независимо от стоимости похищенного), и все же продолжал верить, что поступает правильно. Несколько минувших дней лишний раз подтвердили старую мысль: прямые пути – не всегда наилучшие.

Франческо не слишком опасался появления людей. Даже если отцу Уриену приспичит заглянуть сюда, он всегда услышит его приближение, успеет погасить лампу и затаиться среди сундуков и теней. Гораздо больше он побаивался кары небесной, однако после того, как он открыл замок, не последовало ни испепеляющих молний, ни грозно вопрошающего гласа, и он слегка приободрился.

«Я не рискнул бы сунуться сюда, если бы мессир Дугал не ушел, – рассуждал он, перелезая через преграждавший дорогу приземистый короб. В определенной мере оправдание соответствовало истине: после того, как Мак-Лауд внезапно покинул их, отправившись вслед за уехавшими братьями де Транкавель, компанией овладела растерянность, словно они лишились связующего звена. Вдобавок между ними висело слишком много недосказанностей. О загадочной и поразившей его воображение книге в блекло-синей обложке, например. Или о подоплеке убийства Хайме де Транкавеля. Мистрисс Изабель вскоре невнятно пробормотала что-то о назначенной встрече и вернулась в отведенные ей комнаты, мессир Гай несколько раз пытался завести разговор, да как-то не получалось, и он в конце концов улегся вздремнуть до наступления вечера. Ему самому очень хотелось еще раз наведаться в библиотеку, однако он не решился идти туда в одиночку. – В библиотеку не решился, а в крипту, значит, побежал едва ли не вприпрыжку? Ну признайся, тебе просто хочется доказать: ты тоже способен добиться чего-то самостоятельно. Ты со вчерашнего дня решил, что проберешься сюда, и не надо себя обманывать».

Он нагнул голову, проходя под низкой полукруглой аркой, и коротким жестом смахнул упавшую на глаза прядь. Вот она, его цель – непонятная и влекущая к себе.

* * *

«Дурацкая затея, – непреклонно заявил Гай Гисборн, выслушав своего компаньона, и продолжал настаивать на своем мнении, даже когда понял – Мак-Лауда не переубедить. – Дурацкая, опасная и совершенно бессмысленная. Тебя могут заметить раньше, чем ты спустишься. Ты можешь просто сорваться, наконец! Если тебе настолько недорога собственная жизнь, подумай хотя бы о нас! Нам дали отсрочку, неужели мы потратим ее на такие глупости?»

– Все обойдется, – отверг любые возражения Дугал. – Никому даже в голову не придет, что я уходил. В случае чего смело говорите: «он пьян в стельку» или «мы не знаем, где он шляется».

– Зачем тебе это надо? – Сэр Гисборн попытался воззвать к разуму приятеля. – Ты не сможешь подслушать, о чем будут разговаривать братья де Транкавель, и вдобавок, как ты их догонишь? Что ты вообще надеешься узнать? В чем ты их подозреваешь? Думаешь, они разболтают тебе все свои секреты? А если им всего-навсего захотелось ненадолго отдохнуть от творящихся в их кровном владении бесчинств и от нас?

– Постараюсь вернуться до рассвета, – коротко бросил шотландец в ответ на все возражения Гая. И ушел – налегке, захватив только кинжал да украденную в замковой конюшне связку тонкой длинной веревки, провожаемый восхищенным взглядом Франческо и оздаченно-встревоженным, принадлежавшим Изабель. Около часа они терпеливо болтались по верхнему двору крепости, замерзая на пронизывающем ветре и каждый миг втайне ожидая криков стражи, извещающих о пытающемся бежать из замка человеке. Время пришло и прошло, никто не поднимал тревоги, из чего следовало – некий Дугал Мак-Лауд по-прежнему оставался любимчиком непостоянной дамы по имени Удача. Он благополучно улизнул, оставив компанию в тревоге по поводу грядущих перемен и полнейшем безделье.

Мистрисс Изабель отправилась по своим загадочным делам, Франческо, бесцельно покрутившись по комнатам, тоже улетучился в неизвестном направлении (как заподозрил Гай, в сторону хозяйских покоев. Он надеялся, что у мессира Бернардоне хватит ума ограничиться куртуазными беседами), на долю брошенного всеми ноттингамца выпало единственное доступное занятие: прилечь и подремать вполглаза, ожидая возращения своих попутчиков с новостями – плохими или хорошими.

Сон не шел. В голове, подобно стае напуганных птиц, мельтешили, сталкиваясь, вопросы без ответов, назойливо возвращались одни и те же образы: падающий с галереи Хайме; тщательно выписанные строчки непонятной книги, яркие красные и зеленые буквы, открывающие каждую новую главу; горделивые башни Ренн-ле-Шато, внутри которых кроется затхлый туман; и снова том в блекло-синей обложке. Гай знал о том, что всякую вещь, событие, мысль, даже призрачные ночные видения можно рассматривать с нескольких точек зрения: буквально, аллегорически, в поисках морального наставления и в высшем, символическом значении, однако сущность подобных размышлений оставалась для него тайной за семью печатями. Он не слишком задумывался над своими взглядами на мир, и вот, словно назло, угодил в место, где любое произнесенное слово таит несколько смыслов.

Убедившись, что заснуть не удастся, Гай тоскливо посмотрел в окно, где сгущались ранние осенние сумерки. Мак-Лауд, наверное, уже далеко от Ренна – здесь, конечно, не его родной Хайленд, но тоже горы. Раздолье для человека, с детства привыкшего носиться по крутым склонам и не признающего мощеных дорог.

Сэру Гисборну еще никогда не доводилось оказываться в заключении, иначе бы он сразу признал изматывающую любого узника тоску по возможности покидать место своего заточения. Вроде никто не заставлял сидеть его здесь, в комнате, он вполне мог выйти, пройтись по замку и даже подняться на стену, полюбоваться окрестностями, однако разум продолжал твердить: «Ты в западне и никогда не выберешься отсюда».

Он перебрался из спальни в гостиную, сунул полено в ненасытную глотку камина, обнаружил лежащую на сундуке клеймору Мак-Лауда, наполовину вытащил ее из ножен и какое-то время разглядывал причудливый узор из сплетенных ветвей на непривычно широкой гарде. Рядом с мечом валялся некий предмет, и Гай поднял его, не сразу признав темно-коричневую, лоснящуюся кожу, прошитую толстыми красными нитями. Уходя, компаньон бросил почти все таскаемые с собой мелочи, чтобы не мешали, в том числе и неизменный кошель, висевший на поясе. От скуки сэр Гисборн решил поинтересоваться его содержимым, расстегнул пряжку и вывернул на стол.

Обычное имущество привыкшего к долгим дорогам человека, если не считать аккуратного холщового свертка, для лучшей сохранности обвязанного шнурком. Гай узнал его по форме – рукоять от меча слуа, она же ключ от неведомой двери. Дугал совсем спятил, коли таскает эту дрянь с собой. Может, выкинуть ее? Потом крику не оберешься… А что, если?..

Гай осторожно подтянул сверток поближе, заодно убеждаясь, что загадочная вещь по-прежнему сохраняет неодушевленность. Нерешительно взял в руки. Поколебавшись, сунул за пазуху, вздрогнув от прикосновения обжигающе-холодного металла, ощущавшегося даже через холст, и быстро вышел из комнаты. Он представления не имел, застанет ли нужного ему человека на месте, однако некий голос подсказывал: бывают встречи, которые не назначаются и на которые приходишь независимо от своего желания и первоначальных намерений.

* * *

Терпение – великая вещь. Уже луна проделала более двух третей пути по небосводу, и сменила цвет на ослепительно-белый, набросив на горы сплетенную из лиловых теней сеть, беззвучным светлым призраком мелькнула охотящаяся сова, где-то в долине зашелся в коротком воющем лае волк, а лагерь внизу не подавал признаков жизни. Дугал уже начинал подумывать о таком неприятном обороте событий, как возможная ошибка. В конце концов, он всего лишь человек. Все люди рано или поздно ошибаются. Еще можно вернуться в замок и поискать решение там. Если есть труп, значит, должен быть убийца. Если (по всем приметам) в Ренне замышляется нечто недоброе, должны существовать люди, охваченные этим заговором. Нужно лишь напрячь данные тебе Господом мозги и догадаться, кто они.

«Гай, возможно, говорил чистую правду, – размышлял он, покусывая сорванную травинку и изредка бросая взгляд на палатки. – Тебе не в чем обвинять братьев де Транкавель, разве что в попытке удержать вашу компанию внутри замка. Им нужны бумаги. Нам нужна Изабель. Они вроде согласны ее отдать, но колеблются. Теперь еще выясняется непредвиденное: Книга существует на самом деле. Худшая из новостей последнего времени. Меня не просили заниматься Книгой. Оставить все, как есть? Старый сморчок приглядывал за ней не знаю сколько лет, присмотрит еще столько же. А ежели он помрет или ему, как Хайме, помогут отойти в лучший мир? Как быть тогда? Украсть? Куда я ее дену? Я, конечно, знаю кое-кого, готового отвалить за эту исписанную телячью шкурку золотом по весу, но будет ли с того прок? Что вообще заставляет меня торчать здесь, кроме дурацкого предчувствия больших бед? Если до захода луны ничего не произойдет, ухожу!»

Полотнище, закрывавшее вход в большой шатер, на мгновение шевельнулось, словно задетое ветром. Всхрапнули потревоженные лошади, затем умолкли, признав знакомого им человека. Еле слышное звяканье сбруи, глуховатый удаляющийся цокот копыт по камням.

«Надо же, получилось, – вместо ожидаемой радости пришло недоверие. – Вот сейчас и разберемся, обычная это ночная прогулка или как…»

Он соскользнул с нагретой солнцем, а теперь начавшей остывать макушки валуна, прислушался, определяя направление, и легко побежал вдоль гребня скалы, пригибаясь и стараясь не высовываться на открытые места. Даже полный дурак способен при такой яркой луне заметить преследующий его человеческий силуэт. Его добыча совершила ошибку, поехав верхом: идти по горам за лошадью – не работа, а удовольствие. Лошадь издает слишком много звуков: то поскользнется на осыпи и загремит камнями, то зафыркает от незнакомого запаха, то просто затопочет по ровному месту так, что слышно по всей округе.

«Жаль, не заметил, кто это – Рамон, Тьерри или человек из свиты, – мимолетно подумал он, скатываясь в распадок и по-прежнему держась чуть впереди невидимого в темноте всадника. – Ставлю на Тьерри. Трудно заподозрить человека со столь отсутствующей физиономией. Однако развлечения у них в Ренне! Не зря мне твердили: не суйся без надобности в Лангедок, не вороши дела тамошней аристократии, хлопот не оберешься».

Ветер принес волну кислой, застоявшейся вони, испускаемой преющей шерстью и свежим навозом. Где-то поблизости ночует овечье стадо. Не к нему ли держит путь выехавший из лагеря незнакомец? Решил прикупить барана на завтрашнее утро? Не поздновато ли отправляться в дорогу?

«Дугал, – он сбился с шага, когда в памяти ожил полузабытый издевательски-назидательный голос, чей владелец вот уже как семь – или восемь? – лет телесно пребывал в могиле, а душою – на небесах. – Твоя беда не в том, что ты не соображаешь. Наоборот, соображаешь ты даже слишком хорошо, да все как-то не в нужную сторону. Оттого постоянно мечешься и опаздываешь. Когда ж я научу тебя думать, прежде чем бросаться вперед очертя голову?»

Он остановился так резко, что заскрежетали камни под ногами, охнул, развернулся и помчался в направлении запаха, пересекая овраги и лихорадочно взбираясь вверх по склонам. Вонь приблизилась, став почти нестерпимой, на краю обширной лощины он заметил искомое – тлеющий костерок и россыпь белесых пятен. Собаки, находящиеся при стаде, почему-то не подали голос – то ли еще не учуяли его, то ли… Неужели он опять опоздал? Ну почему всегда так? В конце концов, это просто несправедливо!

В пастуший лагерь он ворвался, позабыв о любых предосторожностях, уже понимая, что вряд ли сможет изменить случившееся, и просто отмечая увиденное в памяти. Труп, валяющийся у самого костра – горло перечеркнуто столь глубокой раной, что непонятно, на чем держится голова. Тело в луже еще не свернувшейся крови возле растянутых на кольях навесов из шкур – пытался спрятаться, что ли? Мертвая собака, в припадке безумной ярости истыканная ножом. Остальные, видимо, сообразили разбежаться и укрыться в скалах. Два человека и пес. Сколько всего могло быть пастухов? Думай быстрее, думай! По меньшей мере пятеро – все ведь знали, что в окрестностях бросит волкодлак и наверняка не рискнули уходить в горы только вдвоем. Даже если никого не осталось в живых, где может прятаться убийца? Хотя зачем ему прятаться? От кого? Он у себя дома. Мог даже прихватить кого-нибудь с собой и растянуть удовольствие…

Вскрик. Слабый, далекий, еле различимый, но все лучше, чем ничего. Он верхом или нет? Ушел своими ногами – вон скучает брошенная лошадь. Хоть в чем-то повезло. Еще бы один звук, подсказывающий, куда ушло это чудовище в человеческом обличье… Снова вопль, на этот раз отчетливей и намного ближе. Он где-то неподалеку. Может, за соседним гребнем. Сколько ему придется бегать в эту злосчастную ночь? Подкрадываться уже некогда, хотя такой треск и мертвого поднимет на ноги. Ну наконец-то, вот он. Такие типы, когда заняты своим излюбленным занятием, ни на что не обращают внимания.

И все же ему не посчастливилось. Он сумел обойти свою добычу со спины, рассчитывая сбить с ног первым же хорошим ударом, но за мгновение до прыжка понял – его заметили. Все, что можно успеть сделать в такой ситуации – слегка изменить направление движения и надеяться на лучшее.

Зверь оказался быстрее, чем он мог предполагать. За удар сердца он успел развернуться, выставить перед собой нож, больше похожий на маленький серп, отточенный по обеим кромкам, а потом они покатились по камням, стараясь овладеть оружием противника и задушить друг друга.

Равнодушная холодная луна взглянула с недосягаемой высоты на затерянную посреди Пиренейских гор узкую долину, на двух сцепившихся не на жизнь, а на смерть человек, и продолжила свое бесконечное странствие по темному небу. Люди всегда занимаются такими глупостями, как уничтожение себе подобных. Стоит ли обращать внимание на еще одну схватку из числа многих, творящихся этой ночью на земле?

Единственное, что могло встревожить ночное светило – тень на вороном коне, более черная, нежели окружающие ее полосы голубоватого света и мрака, тень, с полуудивленной, полупрезрительной усмешкой следившая за поединком, точно не понимавшая, как у кого-то из смертных хватило глупости напасть на одного из ее слуг. Тень не сомневалась в исходе схватки, однако она – вернее, он – не был лишен чувства любопытства. Такое событие все же случается не каждый день, и стоило потратить несколько мгновений ради возможности понаблюдать за боем.

* * *

Время шлифует предметы куда лучше любого мастера, и некогда шероховатое дерево теперь на ощупь больше напоминало гладкую шелковую ткань. Франческо вертел свою добычу так и эдак, тщетно пытаясь сообразить – зачем она ему понадобилась? Всего лишь деревянный кубок на короткой толстой ножке, с давно стершейся резьбой по краю. Хороший нож, круглая заготовка из чурбака, три-четыре свободных дня – и он без труда изготовит такой же. Вещица удобно лежала в руке, чем ограничивались все ее явные достоинства. Скрытых Франческо не усмотрел, хотя на всякий случай перевернул чашу и постучал по донышку – нет ли какого тайника? Такового не обнаружилось, и он задал себе безответный вопрос: ради чего он, рискуя не только своим добрым именем, но и репутацией своих попутчиков, пробирался сюда и шарил среди пыльных, охваченным тленом останков прошлого – ради никчемной безделушки?

Шорох. Брякнули задетые металлические кисточки, гроздьями свисавшие с вычурного медного светильника высотой в полтора человеческих роста. Франческо поспешно дунул на лампу, метнулся в образованный выступами стен закуток, стараясь успокоить бешено заколотившееся сердце и убеждая себя, что в неясном звуке повинны обычнейшие крысы, бегающие по подземелью. Юрких серых зверьков не беспокоит людское предназначение их обиталища, они с одинаковым нахальством проникают в тронный зал правителя страны, в священный собор или в прославленную веками библиотеку, сгрызая все мало-мальски съедобное. Разумеется, это всего лишь крысы.

Подозрительное шуршание не повторялось, однако на всякий случай он подождал еще с десяток ударов сердца, растянувшихся на целый год, отчаянно взывая к Мадонне и умоляя о двух противоречивых вещах: дать ему благополучно уйти и не подозревать его в стяжательстве. У края сознания промелькнула ехидная мыслишка: «Интересно, все начинающие грабители так трусят на первом деле? Еще немного, и я бы в штаны наложил, честное слово!»

Он поколебался, решая, зажигать лампу или нет. Если скреблись не крысы, а в подвал зашел человек – капеллан или кто-то из охраны замка – его немедленно увидят, и страшно подумать, что тогда начнется. Можно попробовать добраться до выхода вслепую, держась за стену, однако такой способ займет слишком много времени, он свалит парочку-другую раритетов, отец Уриен завтра обнаружит, что в подвал наведывались, и опять-таки последует большой шум. Вдобавок, хранитель часовни за столько лет наверняка вызубрил перечень хранящихся здесь вещей, он может заметить исчезновение неприметной чаши. Вдруг она намного ценнее, чем кажется?

«Придется рискнуть, – с сожалением подумал Франческо. – Мне понадобится свет, чтобы побыстрее добежать до дверей, потом я могу и обойтись».

В суматохе, вызванной невнятными шорохами, он бросил потухшую лампу на сундук, забыв, куда именно. Значит, сперва предстоит ее отыскать – хорошо бы она не скатилась с крышки сундука, иначе ему доведется поползать по ледяному полу, – зажечь и побыстрее уносить ноги. Впрочем, он зря беспокоится – вот край сундука и стоящая на нем медная лампа, поблескивающая округлыми боками…

Поблескивающая? Значит, в ней отражается свет? Какой свет, откуда?

Франческо оторопело покосился по сторонам, уверенный, что не уследил за явлением пришлеца, и его безумному предприятию настал вполне заслуженный позорный конец. Крипта оставалась по-прежнему темной, промозглой и пустой, да и ореол появившегося мерцающего света составлял всего ничего – не больше локтя, как у самой захудалой свечки.

Иное дело, откуда исходили еле различимые, блеклые лучи непонятного окраса – зеленовато-серебристые, словно пробивающиеся сквозь толщу воды или многолетний слой пыли. Франческо отчетливо видел на их фоне свою ладонь и пальцы, крепко охватившие выпуклые стенки деревянной чаши. Он смотрел, не понимая увиденного. Старым потрескавшимся кубкам не полагается светиться. Не полагается испускать еле ощутимое тепло. Конечно, мир полон чудес и загадок, с этим никто не спорит, в одном только Ренне можно за всю жизнь не разгадать и половины его потаенных секретов, однако какое чудо может заключаться в грозящей вот-вот рассыпаться от старости чашке для воды или вина? Может, это вовсе не чудо, а всего лишь его собственное разыгравшееся от страха, окружающего мрака и одиночества воображение?

В самом деле, какие чудеса могут быть явлены ему, не слишком-то почтительному и усердному сыну достойных родителей, питающему склонность к веселым дружеским компаниям, хорошеньким девушкам и звукам собственной виолы, а не к поддержке фамильного дела или к обучению вещам, могущим принести в будущем пользу и доход. Он прекрасно знал, какое мнение о нем бытует в семействе Бернардоне и среди ближайших родственников: «Этот мальчишка ни на что негоден, кроме как тратить отцовское добро да развлекаться дни и ночи напролет!» Робкие возражения матери, утверждавшей: «Все дети таковы, дайте ему вырасти, тогда он еще себя покажет», никто всерьез не принимал. Франческо Бернардоне суждено оставаться паршивой овцой тихого родного городка – так гласило мнение общества и его собственное предчувствие. Ему хотелось успеть взять от жизни все возможное: покойную тишину монастырских библиотек; новые города и страны, новых людей, новые песни; победный скрежет стали о доспехи поверженного противника; улыбку женщины, за которую стоит умереть и ради которой хочется жить; тысячи восходов и закатов, бесконечные дороги… При первой оказии он с величайшим удовольствием удрал в далекую Францию и не спешил домой. Библейский блудный сын завершил свои странствия там, откуда начинался его путь – у родного очага, значит, и он когда-нибудь вернется… Но попозже.

Он не подозревал, насколько красив в этот миг: с блуждающими по настороженному лицу прохладно-голубоватыми отсветами, упавшей на лоб вьющейся челкой и сосредоточенным взглядом глубоких темных глаз. Ему предстояло принять решение. Взять кубок – стать вором, и не просто вором, святотатцем и осквернителем священного места, не взять – сожалеть всю оставшуюся жизнь о добровольно упущенной возможности разгадать одну из загадок мира.

«Люди не должны соваться туда, где они ничего не понимают», – шепотом произнес Франческо, осторожно поставил деревянную чашу на прежнее место (неяркий свет мгновенно начал меркнуть, словно втягиваясь в крохотные трещины), зажег фитиль в лампе и направился к выходу. Он благополучно добрался до кирпичной арки, отделявшей закуток подвала, остановился, прислушиваясь – точно, тихий крысиный писк – и, резко повернувшись, бросился обратно. Схватить кубок и упрятать его за пазуху – дело нескольких мгновений. Быстрое скольжение между скопищем драгоценных и никому не нужных реликвий, скользкое прикосновение к бронзовым прутьям входной решетки, щелканье закрывающегося замка…

Он немного постоял, привалившись к мокрой кладке и еле слышно всхлипывая. Видят Небеса, он не хотел этого делать, но что-то (или кто-то?) толкнуло его под руку и заставил взять непонятную чашу, до сих пор хранившую тихое тепло – как пригревшееся и спящее маленькое животное. Теперь она принадлежала ему, и следовало хорошенько обдумать, как с ней поступить. С ней и книгой из библиотеки замка. Книга беспокоила его гораздо больше, нежели совершенная только что кража. Книга и судьба канувшего в осеннюю ночь Мак-Лауда, который знал больше, чем вся их компания, вместе взятая, но не собирался раскрывать своих секретов.

«Если он не вернется, что же нам тогда делать? – Франческо поднялся по короткой лестнице из подвала наверх, очутившись в полуденном притворе часовни, осторожно приоткрыл маленькую потаенную дверь (она запиралась на обычный засов, который ничего не стоило скинуть, просунув лезвие кинжала в щель между створкой и косяком), выбрался на верхний двор замка и облегченно перевел дыхание. Высоко над ним в безоблачном небе горела луна – серебряная монетка, брошенная Вечностью в море ночи. Дугал и Гай почему-то называли нынешнее октябрьское полнолуние «охотничьим».

– Ladro[50], – еле слышно хихикнул он и вздрогнул от собственного смеха, похожего на скрежет. – Все они здесь безумцы, и ты вскоре станешь таким же.

Оглядываясь по сторонам, он поспешно скатился по лестнице в пустынный нижний двор, юркнул в тень, пропуская компанию стражников. Он уже видел дверь в нижнем ярусе одной из полуденных башен Ренна, когда до его слуха донесся вкрадчивый, мурлыкающий голос, и он не сразу понял, что обращаются именно к нему.

«Поймали! – зашелся в истошном вопле внутренний голос. – Поймали, поймали, они все знают, они найдут чашу, обвинят во всем тебя, скажут – ты волкодлак!..»

«Замолчи, – ледяным тоном приказал Франческо, и, как ни странно, голос сразу послушался, издав на прощание нечленораздельное бульканье. – Не паникуй. До двери осталось не больше десятка шагов. Сохраняй спокойствие, и, возможно, уцелеешь».

Двоих молодых людей, преграждавших ему путь, он узнал сразу – на давешней вечеринке им не слишком понравилось его присутствие, и, если бы не вмешательство монны Бьянки, неизвестно, чем бы все кончилось. Мурлыкающий ласковый голос принадлежал стоявшему позади них высокому блондину, Гиллему де Бланшфору, и, заметив выражение его лица, Франческо невольно попятился, по возможности незаметно нащупывая висевший на бедре кинжал. Эти трое не обратили бы никакого внимания на его попытку вынести всю сокровищницу Ренн-ле-Шато или убить владельца замка. Ему уже доводилось видеть такой взгляд – подозрительно блестящий и кажущийся слегка отсутствующим – и его не раз предупреждали: в таких случая благоразумнее плюнуть на достоинство и бежать без оглядки.

Франческо не пугала возможная драка – в конце концов, он носил клинок не ради украшения и в случае настоящей опасности, не раздумывая, пустил бы его в дело. Он боялся, что на уме у этой троицы нечто худшее, чем заурядное желание проучить зарвавшегося купчишку, и во всем грешна злая шутка природы, наделившей его слишком привлекательной внешностью.

* * *

Двери библиотеки стояли незапертыми, но, войдя, Гай очутился в недрах еле слышно шуршащей темноты и пожалел, что не догадался захватить с собой лампу или хотя бы свечу. Немного привыкнув, он уловил еле заметное пятно света, дрожавшее на изогнутом потолке, и сообразил, где находится его источник – распахнутая дверь на втором этаже. Ему пришла в голову мысль крикнуть, оповещая о своем приходе, но, подумав, он не решился – громкие звуки столь же не подходили для этого места, как болтовня в церкви во время службы.

Поэтому он просто добрался до узкой, чуть шатающейся под ногами лестницы, поднялся и направился по балкону в сторону неяркого, манящего огонька. Между незакрытой створкой и косяком оставалось достаточно места, чтобы осторожно заглянуть и убедиться собственными глазами: верхние помещения башни тоже отданы под царство книг. Пятерка длинных свечей, воткнутых в причудливый серебряный подсвечник, освещала расположенный слева от двери закуток: стол, затолканная под него и еле тлеющая решетчатая жаровня, пара табуретов, накрытый мешковиной узкий топчан и приколоченные к стене полки с обычнейшими тарелками и какими-то пузатыми колбами. Хранитель библиотеки жил прямо здесь, посреди доверенных его стараниям пергаментов, свитков и фолиантов.

– Входи, входи, – приглашающе скрипнули из-за темного скопления шкафов. – Я-то гадал, кто нынче ко мне пожалует: этот догадливый итальянский мальчик или ты. Или он прячется позади тебя?

– Добрый вечер, – неуверенно произнес сэр Гисборн. – Нет, я один…

– Скорее уж «доброй ночи». – Отец Ансельмо выбрался на свет, раздосадованно помахал зажатой в руке книгой и сердито заворчал: – Нет худшего проклятия, чем крысы в библиотеке – по своей неграмотности они не испытывают никакого почтения к тому, что попадается им на зуб. Хорька завести, что ли, пусть ловит? Или этого египетского зверя – кошку?

– А домовых у вас разве нет? – спросил Гай, привыкший, что в большинстве замков Острова крыс и прочих нежелательных квартирантов гоняют эти маленькие создания, похожие на животных, но наделенные толикой разума.

– Поразбежались. Какие домовые в Ренн ле Шато?.. – с сожалением признался монах, посмотрел на замершего в дверях гостя и фыркнул: – Да ты не стой, проходи. Тебе, сын мой, похоже, здешние секреты уже поперек горла встали?

Гай кивнул, осторожно присаживаясь на табурет, выглядевший покрепче своего соседа. Отец Ансельмо покопался в недрах шкафа, отгораживающего его жилье от библиотеки, извлек и невозмутимо водрузил посреди стола пару глиняных кружек и необычный узкогорлый кувшин из черной глины, украшенный оранжевыми фигурками людей и плывущих кораблей.

– Во всем следует блюсти умеренность, – провозгласил он, разливая густое багровое вино с ощутимым сладковатым запахом. – Как в питии, так и в погоне за чужими тайнами. Сдается мне, твои друзья пренебрегают сиим мудрым правилом, а ты, решивший держаться в стороне, маешься от скуки, сознавая, что все интересное проходит мимо тебя.

– Они мне ничего не говорят, – вдруг пожаловался молодой человек. – Им некогда тратить время на вдалбливание мне тех вещей, которые они схватывают с первого раза. Я могу понять, что вокруг творится нечто неладное, и все! Стоит мне задуматься на всякими вопросами вроде: «почему?», «кому выгодно?», «к чему это приведет?», и мне начинает казаться, будто у меня вместо головы дырявая бочка, откуда все вываливается.

– Может, оно и к лучшему? – мягко спросил библиотекарь. – Господь пожелал, чтобы кто-то из смертных уродился сообразительнее прочих, а кому-то вместо смекалки досталось нечто иное. Ты, как я понял, не отличаешься быстротой ума, зато наверняка умеешь хранить доверенные тайны и быть хорошим другом. Разве можно желать большего?

– Я стараюсь, – смутился Гай. – Просто иногда мне досадно за свою тупость. Например, эта книга… И Дугал, и Франческо сразу поняли, что она такое, – он помолчал и, непривычно робея, спросил: – Святой отец, вы не расскажете де Транкавелям…

– Что ваша веселая компания не слишком представляет, в какую передрягу угодила, и надеется только на счастливый случай? – довершил фразу отец Ансельмо и совершенно по-птичьи нахохлился. – Полагаю, если ко мне не станут чрезмерно назойливо приставать с расспросами, я промолчу. Но да будет мне позволено узнать, как вы вообще затесались в сие коловращение секретов?

– Так получилось, – не нашел лучшего ответа Гай. – Долгая и путаная история.

– Молодежь, – укоризненно протянул монах. – Все-то им надо испытать на себе. Вот и допрыгались. Ренн – это вам не логовище львов, а змеиная нора.

– Почему же вы остаетесь здесь? – резче, чем требовалось, осведомился Гай. – Ради книг и относительно благополучного житья?

– И ради нескольких не совсем загубленных душ, – без малейших признаков обиды покачал головой отец Ансельмо. – А еще – чтобы отвечать на вопросы настойчивых и упрямых юнцов вроде тебя. Ты ведь шел сюда с намерением вытрясти из меня все возможное об увиденной днем книге?

– И еще спросить – может, вы знаете что-нибудь об этой вещи? – Решившись, сэр Гисборн выложил на стол принесенный с собой продолговатый холщовый сверток. – А больше всего мне хотелось бы понять, какой смысл подразумевается в словах «Lapis exillis» и почему вокруг них так много шума?

Библиотекарь неторопливо развязал узлы на шнурке, развернул складки ткани и долгое время безмолвно созерцал блестящий вороненый металл бывшей крестовины меча призрачного существа, украшавшие навершие крохотные камни, похожие на агаты, и пару змей, обвивающих рассыпавшееся в прах лезвие. Наконец он заговорил, и прозвучавший вопрос заставил Гая недоуменно нахмуриться.

– Сын мой, тебя наверняка обучали премудростям чтения и письма. Ответь-ка старику – ведомо ли твоему разуму греческое словечко «апокриф»?

– Да, – не слишком твердо проговорил ноттингамец. – Я слышал это слово, однако не возьмусь правильно растолковать его значение. Кажется, так именуют рассказы о деяниях святых, не вошедшие в Писание или Жития. Еще таким именем обозначали языческие предания, а однажды мой наставник упомянул, будто существуют апокрифические Евангелия, не входящие в канонический перечень книг Библии, но их уже давно никто не видел и не держал в руках. Может, они сгорели в огне войн или просто затерялись.

– Иногда я думаю: каждый человек, пытающийся по мере своих сил изменить привычный уклад жизни на этой земле, создает свой собственный апокриф. – Отец Ансельмо поднял свою кружку и покачал ею, любуясь на переливы света в темно-красной жидкости. – Его творение сольется с тысячами тысяч других, пройдет время, и уже никто не отличит, где ложь, где истина, где изобретательная человеческая выдумка. Такова и хранящаяся здесь книга. Возможно, она от первого листа до последнего пропитана ядом ереси; возможно, содержит мудрость, непохожую на нашу. Я боюсь этой книги, – спокойно продолжил он, отхлебнув вина. – Хозяева Ренна берегут ее, однако и они страшатся заключенных в ней слов. Порой мне кажется, что книга правит замком посредством людей, и мне хочется развести большой костер, швырнуть ее туда и посмеяться, глядя, как пламя сожрет ее страницы. Я стерегу не библиотеку, а единственную рукопись. Пока она здесь – она не в силах смущать умы, однако ее время близится…

– И что тогда произойдет? – затаив дыхание, спросил Гай, не зная, отнести услышанное к последствиям возлияния или библиотекарем владеет то же скрытое безумие, что и всеми обитателями Ренн-ле-Шато.

– Понятия не имею. – Старый монах заговорщицки подмигнул опешившему гостю. – Думаю, ты сам сможешь это узнать. Только помни – книга едина с lapis exillis, она есть его часть и он сам, в ней заключена его история, которую многим бы хотелось вытащить на белый свет. – Он поднял палец и наставительно добавил: – Да, вытащить на белый свет и рассмотреть хорошенько. Все прячущееся в тени, пугает, но когда приходит день… – Выцветшие глазки библиотекаря подернулись мечтательной дымкой. – Может, вашими трудами день доберется до этого места, утонувшего в темноте, и я еще услышу от Лоррейна хоть одну песню, в которой не будет проклятий и тревог. Забери свою вещицу, сын мой, и ступай, поищи своих друзей. Расскажи им, что старый Ансельмо совсем тронулся умом, и каркает, точно ворон на дубу.

– Значит, про ключ вы ничего не знаете? – уточнил сэр Гисборн, изловив в невнятных речах старика понятное слово и мимолетно пожалев, что Франческо шляется где-то, а не сидит рядом. Мессир Бернардоне сумел бы разобраться, что к чему.

– Спроси у тех, кто разговаривает с камнями и шепчется с призраками минувшего, – хихикнул библиотекарь Ренна. – Спроси у того, кто все время молчит, и той, что болтает без умолку, но не разглашает секретов. И будь осторожен. У здешних тайн не только быстрые ноги и зоркие глаза. – Я так и сделаю, – пробормотал Гай, пытаясь сообразить, кому из обитателей замка подошли бы подобные определения. Похоже, тут все одержимы страстью ничего не говорить напрямую, даже служитель Церкви. – Спасибо вам…

– Иди, иди, – замахал на него руками отец Ансельмо, и гостю из Англии оставалось только поспешно удалиться, расслышав брошенное вслед: – Потом будешь благодарить, если захочешь…

Он выбрался на просторное крыльцо библиотеки и остановился, вдыхая свежий ночной воздух. В голове слегка шумело – от крепкого вина и от уймы туманных предупреждений, и, спускаясь по лестнице в нижний двор, он не сразу обратил внимание на приглушенную яростную возню неподалеку от дверей конюшен. Кто-то взвизгнул, шарахнулся в сторону, не удержавшись на ногах, сэр Гисборн успел заметить проблеск рассекающего воздух короткого лезвия и сердито выкрикнуть:

– Эй, в чем дело? Прекратите!

Упавший человек неуклюже вскочил и, прихрамывая, опрометью кинулся в спасительную тень между постройками. Трое оставшихся отскочили друг от друга, тот, что повыше, отчетливо и злобно прошипел: «Я до тебя еще доберусь!» В ответ, к удивлению Гая, послышался голос Франческо, внятно и без малейшего признака вежливости растолковавшего неизвестному, что он может делать со своими угрозами и какое место является для них наиболее подобающим. Услышь подобные речения любая благовоспитанная девица, ей не удалось бы избежать глубочайшего обморока.

Из участников поспешно завершившейся драмы сэр Гисборн застал только мессира Бернардоне, стоявшего под факелом и сокрушенно изучавшего распоротый от плеча до манжеты рукав куртки. Услышав приближающиеся шаги, Франческо поспешно сунул в ножны все еще зажатый в ладони кинжал и виновато развел руками.

– Надо полагать, тут проходила мирная беседа? – осведомился Гай, мельком отметив разодранную рубаху попутчика и явные свидетельства того, что итальянца по меньшей мере один раз изрядно приложили к стене.

– Исключительно мирная. – Франческо облизнул разбитую губу и нервно хмыкнул.

– И можно узнать предмет сего увлекательного разговора? – не без ехидства продолжил сэр Гисборн. – Кстати, мне показалось, или их в самом деле было трое? Чем ты не угодил этим господам? Ты хоть кого-нибудь запомнил?

– Один из них – Гиллем де Бланшфор, имен остальных не знаю, хотя в лицо узнать могу. – Бернардоне-младший оторвался от стены и сдавленно ойкнул.

– Гиллему-то ты чем помешал? – недоуменно спросил Гай. – Ты с ним вроде и не разговаривал… Или, ты уж прости, дело в леди Бланке или какой другой здешней даме?

– Чем мешает молодому хозяину в темном коридоре хорошенькая служанка? – уныло вопросил Франческо и, осторожно проведя пальцами по лицу, подытожил: – Надо было родиться косым на оба глаза или горбатым, на худой конец.

– О Господи, ну и дом… – Гай наконец сообразил, в чем истинная причина драки, и не знал, засмеяться ему, посочувствовать или послать к черту все куртуазные условности, разыскать Гиллема и незамысловато набить морду, да так, чтобы тот месяц-другой не мог подняться. – С тобой все в порядке?

– Если не считать печального обстоятельства, что завтра моя физиономия будет по цвету напоминать перезревшую сливу… – начал Франческо и вдруг осекся на полуслове, вслушиваясь в ночную темноту. Сэр Гисборн хотел спросить, что его насторожило, но вопрос оказался излишним.

Звуки виолы. Отчетливо различимые в тишине, создающие рваную, скачущую мелодию, царапающую по ушам.

Не сговариваясь, они сорвались с места, толкаясь, взлетели по лестнице и остановились, судорожно озираясь. К аккордам прибавился голос – хрипловатый, навсегда сорванный голос, звучащий, казалось, отовсюду:

Но страшен стон и душен сон, где светом стала тьма,

В краю безбожных дударей теперь всегда минор.

Летит на мертвый Каркассон тоскливая зима.

И город Альби, в чьих домах ни окон, ни дверей,

Опять распят

Гурьбой солдат

И гордым лязгом шпор.

Excusez-moi, вы лживы, монсеньор…

– Там! – Франческо наконец заметил смутный человеческий силуэт, устроившийся на выступе угловой башни, на высоте около шести или семи локтей над землей. Гай ошарашенно подумал, как певец смог вскарабкаться туда без посторонней помощи или надежной веревки с крюком на конце. – На карнизе!

Песня оборвалась. Почти неразличимая в лунном свете тень наклонила всклокоченную голову, снисходительно посмотрев вниз.

«Этого не может быть, – отстраненно подумал Гай, цепляясь за последние останки здравого смысла. – Когда он успел добраться до Ренна, если мы видели его больше двух седмиц назад в Муассаке и он шел пешком? Этого просто не может быть. Нам кажется. На самом деле там никого нет. Это мороки замка. Наваждение».

– Погоди! – Франческо подбежал к подножию башни, остановился там, задрав голову, и звонко выкрикнул: – Погоди! Это ведь не последний куплет, да? Скажи, это не последний куплет?

Наверху жалобно звякнула задетая струна и слетели, кружась, два еле слышных слова:

– Не последний…

– Я больше никого не вижу, – растерянный Франческо отступил назад, тщетно высматривая только что восседавшую на узкой кромке карниза фигуру. Облако закрыло луну, а когда ушло – сгинул и человек, называвший себя Лоррейном.

– Ты ничего не слышал о недавних погромах в городе Альби? – вдруг быстро спросил Гай. Итальянец отрицательно покачал головой. – Я так и думал… Не хотел бы я очутиться в шкуре того монсеньора, которому предназначена эта песня. Или она для де Транкавелей?

– Для них или про них? – Франческо поежился на ветру, кутаясь в обрывки некогда хорошо выглядевшей одежды.

– По-моему, для них, – задумчиво протянул сэр Гисборн и запоздало спохватился: – Пойдем отсюда. Я кое-что узнал и хочу, чтобы ты помог мне разобраться.

Выждав мгновение, когда Гай отвернется, Франческо торопливо проверил, уцелело ли его сокровище. Хвала святому Бернару и Мадонне, сотворившим крохотное чудо – после драки он успел подобрать выпавшую чашу раньше, чем она попалась на глаза мессиру Гисборну, и она по-прежнему оставалась с ним. Над зловещими тайнами в самом деле лучше размышлять под крышей и в тепле. Все-таки он Счастливчик – не появись на редкость вовремя мессир Гай, чем бы все закончилось? Он справился с одним из нападавших, но Гиллем и его второй дружок вполне могли бы добиться желаемого.

Глава двенадцатая

Ни славы, ни победы

10 октября 1189 года, с раннего утра до вечера.

Замок Ренн-ле-Шато, предгорья Пиренеев

Дугал видел сон; сон о давно забытом прошлом. Дело происходило ранней весной – окрестные холмы в призрачной зеленой дымке, сладкий запах мокрой земли, черные оседающие сугробы в оврагах. Белые хлопья, взлетающие над тесным ущельем и росой оседающие на камнях – речка Байнен, и без того бурная, после недавнего паводка превратилась в негодующее чудовище, стремящееся сокрушить все, что встанет на его пути. Байнен яростно клокотала, подгрызая стены своего ложа, и даже здесь, наверху, ощущалось чуть заметное подрагивание земли под ногами.

Трое мальчишек-подростков, на вид лет тринадцати-четырнадцати (на самом деле они могли быть намного младше – в здешних краях люди быстро проходят путь от младенца до старика) топчутся неподалеку от края обрыва. Мальчишки ежатся от холодного ветра, хихикают, подталкивают друг друга все ближе к неровному срезу, за которым начинаются тридцать-сорок локтей мокрой глины, пронизанной древесными корнями, и ликующее безумие грязно-белой воды в клочьях рваной пены. Примерно на высоте двух человеческих ростов вдоль берега шагов на пять-шесть тянется грозящий вот-вот осыпаться узкий карниз, на котором в состоянии удержаться достаточно ловкий и легкий человек. Например, подросток.

Мальчишки слишком часто озираются по сторонам – если кто-нибудь из взрослых увидит их здесь и поймет, что они задумали, взбучки не миновать. Но сегодня такой замечательный весенний денек, и компания слишком молода, чтобы всерьез задумываться о возможной опасности. К тому же они только что поспорили, и на кон поставлено настоящее сокровище – маленький кинжал, подарок отца одному из подростков, будущая награда тому, кто рискнет пройти по шаткому выступу над бурлящей Байнен.

Вожак крохотного отряда – долговязый, тощий, с глазами, лихорадочно блестящими в предвкушении жутковатого приключения – стоит на краю обрыва, примериваясь, где удобнее начать спуск. Одно стремительное движение, он уже за краем, цепко удерживаясь на крутизне, перемещаясь все ниже и ниже, пока не добирается до карниза и не встает на него обеими ногами. Он задирает голову и вызывающе смотрит снизу вверх на приятелей, чьи лица отсюда кажутся бледными овальными пятнами. Поток ревет и беснуется, зажатый в ставшие слишком тесными стены ущелья. Ему нужно преодолеть от силы пять или шесть больших шагов, и причина, толкнувшая его на рискованный поступок, кроется вовсе не в кинжале и не в затаенном восхищении друзей. Ему нравится заигрывать со смертью, ощущать за плечом ее ледяное дыхание, и всегда ускользать. Он ни мгновения не сомневается, что улизнет и на этот раз. Улизнет, оставив старую каргу в дураках, и посмеется над ее неуклюжими попытками схватить его.

Корень, за который он ухватился, с треском рвется. Очень долгое мгновение он смотрит на зажатый в ладони обрывок, покрытый землей, затем бросается вперед, распластываясь на мокрой глине и пытаясь сохранить равновесие. Уступ под ногами медленно проваливается, но мальчишка еще не понимает, что случилось. Это происходит не с ним, с кем-то другим, а он благополучно добрался до своей цели и сейчас вскарабкается наверх.

– Лови! – доносится сверху истошный вопль. – Держи-ись!

Разматывающаяся веревка задевает его за плечо. Он медленно, как во сне, протягивает руку, пальцы на мгновение ощущают надежный колючий волос, но карниз начинает стремительно осыпаться, увлекая его за собой. Он еще успевает бросить один взгляд вверх, на удаляющиеся перекошенные лица, и подумать: «Интересно, я сначала разобьюсь или захлебнусь?»

Он падает молча, и спустя пару ударов сердца Байнен принимает его вместе с лавиной щебенки, вырванных с корнем растений и комьев глины. Черные камни в пенящейся воде похожи на зубы бешеной собаки, и эти равнодушные челюсти с размаху смыкаются на нем.

Только тогда он начинает кричать и просыпается. Вернее, кричит, приходит в себя, судорожно пытается вскочить и снова кричит – на этот раз от ослепительно-белой молнии боли, пронзающей левую руку. Не худа без добра: вспышка заставляет вспомнить, что его тринадцатилетие давным-давно осталось позади, вместе с друзьями детства и падением в реку. В тот промозглый весенний день он сумел поймать брошенную веревку, и приятели выволокли его наверх – трясущегося от пережитого прикосновения Старухи с косой, но не угомонившегося. Он никогда не задумывался, почему они всегда поддерживают его, какой бы замысел не пришел ему в голову, считая их поступок само собой разумеющимся. Разве он не был самым сообразительным и решительным среди них? Друзья защищали его перед сверстниками, когда их компания сталкивалась с другой, перед рассерженными родителями, решавшими, что пора положить конец проделкам младшего отпрыска, и не покинули его, когда… Когда что?

Когда игра перестала быть игрой и обернулась безжалостной жизнью. Они погибли, дав ему возможность скрыться. Он твердо знал: в последний миг своей суматошной жизни сквозь дрожащее пламя свечей он увидит их лица, навсегда оставшиеся молодыми, лица не осуждающие, но вопрошающие – исполнил ли он данное обещание?

– Я старался, – пробормотал он. – Видит Бог, я очень старался.

Он оперся на правую руку – в ладонь впились острые ребра крохотных камней – и осторожно сел. Перед глазами плавали разноцветные точки, и он ничуть не удивился, нащупав на затылке, под слипшимися в колтун волосами, широкий рваный шрам. Ему еще повезло, он не размозжил голову, с размаху брякнувшись на дно оврага. Докучно саднили царапины – множество незначительных и несколько глубоких, начавших заплывать кровью. Слева, под ребрами, при малейшем движении остро напоминала о себе не слишком удачная попытка сбежавшего противника проделать в нем небольшую дырку. Разрезанная ткань рубахи и пледа присохла к ране, и он скривился, представив, с какими мучениями придется ее отдирать. На мелочи вроде сорванных ногтей и разбитых губ он не обратил внимания.

Хуже всего обстояли дела с левой рукой. Ее пришлось перекладывать на колени, точно некий посторонний предмет. Там она и осталась лежать, напоминая фиолетово-багровый распухший окорок, потерявший всякую возможность двигаться и кое-где насквозь проткнутый неожиданно белыми и чистыми обломками кости. К счастью, кровяные жилы и связки вроде не пострадали, хотя крови на нем самом и на валунах поблизости хватало с избытком.

– Случались деньки и получше, – мрачно поделился он с безмолвной стеной оврага, носившей заметные следы его отчаянных попыток остановить скольжение вниз по склону. Рука, сломанная по меньшей мере в двух, если не в трех местах, сгорала в безжалостном незримом огне. – Но коли в этом мире за все приходится платить…

Он еле успел отклониться в сторону – его вырвало. Обломки костей с отчетливым скрежетом терлись друг о друга. Любому известно, что человеческое тело, к сожалению, не настолько выносливо, как хотелось бы, а люди оружия рискуют собой гораздо чаще остальных. Он соглашался с этим и не собирался чрезмерно огорчаться по поводу нынешнего невезения. В конце концов, кто лет пять назад устроил лихие скачки с препятствиями на плохо объезженной лошади, завершившиеся месяцем унылого пребывания в лечебнице какого-то крохотного монастыря? Вот то-то же.

* * *

…Сегодня все обстояло намного серьезнее, нежели в прошлый раз. Ему необходима помощь и как можно скорее, иначе придется всю оставшуюся жизнь обходиться одной рукой. Кроме того, если он не вернется к утру, его компаньонам, и без того находящимся в незавидном положении, начнут задавать разные неприятные вопросы, и не приведи Господь, чтобы монахи из Алье явились именно сегодня.

Наконец, ему теперь известно кое-что из того, что обитатели замка предпочли бы держать в глубочайшей тайне. Только как могла выйти такая нелепица: он валяется здесь (луна вот-вот скроется за вершинами, значит, с момента падения миновало не меньше четверти часа), а его законная добыча, его враг, разгуливает на свободе? Перед взглядом памяти мелькнули отрывистые картины схватки: отчаянная попытка дотянуться до собственного ножа и увернуться от полосующего воздух узкого серповидного лезвия, скрежет разбрасываемой гальки, звон столкнувшихся кинжалов, пропущенный удар в лицо – черт, больно ведь! Потом… потом ему удалось вывернуть руку противника и, безжалостно молотя ее по камням, заставить того разжать пальцы и выпустить клинок. Лишившись оружия, добыча истошно завизжала и попыталась кусаться, но присмирела, несколько раз чувствительно схлопотав по физиономии и ребрам.

И тут наконец-то получивший возможность разглядеть противника Дугал несколько опешил, торопливо решая, что предпринять. Связать пойманного зверя и притащить к воротам замка? Никто не поверит его рассказу, и граф Редэ в первую очередь. Может, прикончить? Неподалеку протекает Од, столкнуть труп в реку… Через день или два он всплывет ниже по течению, никто не догадается связать смерть на охоте с гостями Ренна…

Наверное, пленник догадался о грядущем исходе своей судьбы, потому что заерзал, кашлянул, прочищая горло, и совершенно нормальным, слегка обеспокоенным голосом поинтересовался:

– Эй, ты ведь не собираешься меня убить?

– Заткнись, – огрызнулся Мак-Лауд. Добыча послушно помолчала несколько мгновений, затем пожаловалась:

– Вообще-то мне неудобно. Может, слезешь с меня, и поговорим, как подобает людям?

– Давно ли ты стал человеком? – злорадно спросил Дугал. – И то, что ты натворил, на самом деле всего лишь невинные забавы?

– А-а, это, – презрительно скривился пленник. – Зато они прямиком угодили в рай, разве не так? Зачем ты пошел за мной? Схватил бы свою девчонку и убирался вместе с ней и приятелями раньше, чем налетят вороны из Алье. Они вас заклюют… Забавно будет посмотреть. – Он засмеялся, чисто и искреннее, затем выкрикнул неожиданно охрипшим голосом, явно подражая кому-то: – Оборотни, оборотни повсюду! Сойдет с небес очищающее пламя и спалит всякую нежить… Эй, скотт, ты случаем не нежить? А драться-то зачем? – добавил он спустя миг, получив короткий удар по скуле. – Кстати, ты не собираешься просидеть тут до скончания времен? Придется что-то делать, так?

– Оборотни, говоришь? – протянул Мак-Лауд и наклонился вперед, чтобы пойманный им человек лучше осознал услышанное: – Значит, у вас полно оборотней? Интересно, что ты скажешь, если я сейчас просто уйду и брошу тебя здесь? С переломанными руками и ногами? Как думаешь, в каком виде тебя отыщут завтра утром? Или не завтра? – Не слишком-то мне будет весело, – добыча задергалась, не прилагая особенного старания, чтобы обрести свободу, но проверяя бдительность охотника, и повторила: – Так как насчет договориться? Полагаю, если ты меня убьешь, глупая выдумка монахов под названием «совесть» тебя не замучает? – Пленник состроил задумчивую физиономию и сам ответил: – Конечно, нет. Однако тебе что-то нужно, я прав? Ты любопытный тип, намного догадливее, чем кажешься. Только не говори, будто тебя нельзя купить, ладно?

– Почему нельзя, можно, – согласился Дугал. – Была бы цена хорошая. Например, скажешь, что вы тут затеваете?

– И ты меня отпустишь? – с наигранным недоверием поднял брови лежавший на земле зверь в обличие человека. – Да? Прямо возьмешь и отпустишь? Может, еще до дома проводишь, как добрый христианин?

Мак-Лауд пропустил мимо ушей все старания добычи вывести его из себя и постарался говорить как можно равнодушнее:

– Послушай, мне вообще-то наплевать на тебя и на то, что ты о себе воображаешь. Я могу взять твою голову и стучать ею о камни, пока она не треснет и оттуда не посыплется то, что я хочу узнать. Возможно, я тебя отпущу. Все равно ты долго не протянешь. Но хотя бы день, да твой.

Пленник оскалился, показав неожиданно ярко блеснувшие в лунном свете зубы:

– Ты не сможешь. Твоим хозяевам ничего не достанется – ни моя жизнь, ни мои знания, ни мои тайны.

– Это почему? – мягко и отчасти ласково осведомился шотландец.

– Так обещано. – С этими словами зверь неожиданно сильно рванулся вперед и вбок, вырвался, перекатился по камням, дотянувшись до улетевшего на несколько шагов ножа. Дугал, шепотом выругавшись, бросился за ним… и замер, увидев тень над гребнем холма.

Он посейчас не понимал, как и без того темной ночью смог разглядеть неясные очертания всадника на лошади. Однако он видел их: вороного коня, в глазах которого навсегда застыл отблеск нездешнего пламени, и сидевшего на его спине человека.

Никогда еще ничего всерьез не пугавшийся Дугал Мак-Лауд впервые в жизни вдруг понял, что такое страх – столкновение с силой, против которой ты ничего не сможешь поделать. Она сметает тебя, подобно сходящей с гор лавине, не интересуясь, враг ты, друг или просто случайный свидетель. Тебе остается единственное: последовать за ней или вовремя убраться с ее пути. Дугал предпочел второе, забыв об удирающем преследуемом и своей цели. Он сделал шаг назад – всего лишь один крохотный шаг, но позади, там, где миг назад тянулось каменистое дно лощины, теперь оказалась пустота. Извернувшись, он попытался ухватиться за осыпающийся край, удержаться любой ценой… и полетел вниз, вместе с градом мелким камешков и сознанием полного поражения. Все потеряно, остается только сдаться на милость победителей. Ему стоило догадаться в самый первый миг – Ренн и его обитатели под защитой, которая надежнее крепостных стен и железных замков.

Теперь он сидел здесь, на дне узкой расселины, у него болела голова, страшно хотелось пить, он плохо представлял, как одолеет полторы или две лиги, отделяющие его от замка Ренн, и как вскарабкается на стену. Охотничья луна хорошо подшутила над ним, позвав на ночную прогулку – он заполучил ключи ко многим загадкам, но не мог использовать их.

Подавив еще один приступ тошноты, он с трудом поднялся на ноги, постоял, медленно раскачиваясь взад-вперед и тупо глядя перед собой. Когда головокружение прошло, он заковылял вверх по оврагу, иногда спотыкаясь в темноте о камни и стараясь оберегать безжизненно свисавшую переломанную руку. Ему пришло в голову, насколько он сейчас смахивает на выходца с того света – жуткое, залитое кровью и воняющее блевотиной существо, которое, пошатываясь, бредет навстречу своей судьбе сквозь бессердечную ночь.

* * *

Глухо прозвучавший удар по створкам заставил беспокойно дремавшего Франческо мгновенно проснуться и по недавно приобретенной привычке схватиться за кинжал. Он бросил короткий взгляд в окно гостиной – там висела непроглядная хмарь предрассветных сумерек. Стук не повторялся, и Франческо, на цыпочках приблизившись к двери, шепотом окликнул:

– Кто там?

– Френсис, открой, – хрипло и неразборчиво донеслось снаружи. Дверь слегка вздрогнула – кто-то грузно навалился на нее с другой стороны. Франческо потянулся к засову… испуганно отдернул руку и вполголоса позвал:

– Мессир Гай, там…

– Отопри. – Гай, оказывается, уже успел вскочить с постели («Возможно, он и не ложился», – мельком подумал итальянец) и стоял позади него, озабоченно хмурясь. – Похоже, это Дугал.

– Хорошо, – кивнул Франческо, сбрасывая со скоб тяжелый брус засова. По его мнению, доносившийся из-за двери голос ничуть не напоминал голос их попутчика, но мессиру Гисборну виднее.

Створка приоткрылась, и они еле успели подхватить обрушившегося на них человека. Бросив взгляд вниз, Франческо со страхом увидел расплывающиеся на каменных плитах пола и на вытершемся ковре мутно-багровые пятна.

– Убери следы, ладно? – сквозь зубы прошипел Гай, с трудом удерживая компаньона, намного превосходившего его ростом и весом, от падения. – Сможешь быстро раздобыть горячей воды, много тряпок… что еще нужно?

– Я попробую, – робко сказал Франческо, и до наступления рассвета они действительно сделали все, что могли, не рискуя привлечь внимание обитателей замка. Впавший в полубессознательное состояние Мак-Лауд не слышал обращенных к нему расспросов о том, что с ним произошло и как он сумел вернуться в Ренн. Сначала они предположили, что шотландец, благополучно спустившись со стены крепости, в темноте сорвался с обрыва, но затем, возясь с его многочисленными ранами, наткнулись на глубокие отметины, явно оставленные узким тонким лезвием, что доказывало – Мак-Лауд с кем-то дрался. Гисборн торопливо переворошил горку пропитанных кровью вещей напарника, найдя подтверждение своим догадкам: ножны пустовали, длинный кинжал с рукоятью из оленьего рога пропал, оставшись на месте схватки неведомо с кем.

Они оба старались не смотреть лишний раз на месиво, в которое превратилось левое предплечье их попутчика. Неведомо каким способом Мак-Лауд умудрился перетянуть ее выше локтя обрывками рубахи, но, как заподозрил Гай, если в течение ближайшего дня-двух они не найдут хорошего лекаря, его компаньона ждет незавидная участь. Кости, может, через месяц-другой срастутся – при условии, что их правильно сложат, но с любыми мыслями о дальних путешествиях на этот срок придется распрощаться. Понадобится место, владельцы которого согласятся приютить раненого и ухаживать за ним, а где такое отыщешь? Возвращаться в Алье, в тамошний монастырь? Но как им покинуть замок?

«Выходит, мне придется добираться до Константинополя одному, – внезапно сообразил Гай и похолодел. – Франческо и мистрисс Изабель наверняка останутся в Марселе. Как быть с архивом? Попросить мистрисс Уэстмор отдать его мне? И что же, с кучей бумаг на руках я должен как-то попасть почти на другой конец света? Или лучше дождаться, когда этот тип сможет снова встать на ноги? Дугал, ты даже нарочно не мог выбрать наилучшего момента, чтобы разбить свою дурацкую голову! Все планы летят кувырком, и я совершенно не представляю, как буду выкручиваться!»

В обычное время гостям Ренна принесли завтрак, съеденный в угрюмом молчании. Молодые господа, как сказал слуга, еще не вернулись с охоты, старый граф заперся у себя и никого не желает видеть. Мак-Лауду стало хуже, он начал бредить, но ни Гай, ни Франческо не понимали смысла отрывистых гаэльских слов. К полудню сэр Гисборн не выдержал дальнейшего пребывания среди четырех стен и после краткого препирательства с совестью, требовавшей остаться, улизнул, заверив Франческо, что вернется не далее как через час и постарается разузнать местные новости. Итальянец кивнул – его не удручала необходимость заботиться о ком-то, а после вчерашней стычки он не слишком рвался снова разгуливать по Ренну.

Заперев дверь за ушедшим Гаем, Франческо бесцельно побродил по гостиной и нерешительно заглянул в соседнюю комнату, надеясь, что раненому удалось заснуть. Вместо этого он услышал невнятный шорох и еле различимый, севший голос:

– Кто?..

– Это я. – Франческо вошел и, обойдя огромное, рассчитанное на пять или шесть человек, ложе, присел на край, чтобы Мак-Лауд мог его видеть. – Лежите спокойно. Хотите пить?

– Нет. – Хотя Франческо не слишком разбирался в искусстве врачевания, его познаний вполне хватило, чтобы понять: обстоятельства складываются не в их пользу. Мак-Лауд не слишком хорошо выглядел – трудно ожидать иного от человека, вынужденно пересчитавшего камни на склонах здешних гор, однако итальянца обеспокоило другое. Из взгляда мессира Дугала пропала та веселая сумасшедшинка, притягивавшая к нему людей, он заранее смирился с исходом, полагаемым худшим из возможных. – Где Гай?

– Ушел за новостями, – доложил Франческо. – Скоро придет. Или мне сходить за ним?

Ответа не последовало. Мак-Лауд безразлично разглядывал почерневшие балки потолка и вновь заговорил только после долгого молчания, заставив Франческо вздрогнуть.

– Наверное, я не доживу до вечера, – спокойно произнес шотландец и слегка удивленно добавил: – Никогда не думал, что умру проигравшим.

– Глупости. – Франческо очень старался, чтобы слова прозвучали сердито, но в действительности они выглядели жалкой потугой на гнев. – Вы всего лишь упали и сломали руку. Кроме того, вы сумели вернуться сюда, и, думаю, у вас вполне хватит сил, чтобы пережить два или три месяца сидения взаперти, пока вы поправитесь. Все обойдется.

– Я не помню, как пришел, – рассеянно сказал Мак-Лауд. – Там была повозка… с коровьими тушами, что ли… их везли в замок. Возницы не заметили еще одной туши. – Он остановился передохнуть. – Может, я и выкарабкаюсь, но нам больше не ходить одними дорогами. Прошлой ночью я видел то, чего не стоит видеть человеку. И я испугался. – Все пугаются, – осторожно проговорил Франческо. – Таково свойство человеческой природы.

– Не я. – На миг в голосе Дугала воскресло давешнее упрямство, тут же сменившись равнодушием: – Раньше я в это верил. Теперь – не знаю. Похоже, с завтрашнего дня вам придется обходиться без меня. Я увидел покровителя Ренна и мне стало страшно. Он забрал часть моей души… заберет и остальное. Хайме был прав – все перестает иметь значение, кроме замка и его тайн.

– А мы? – тоскливо спросил Франческо. – Неужели вы хотите бросить нас? Променять на посулы старой крепости?

Мак-Лауд закрыл глаза и промолчал, однако, когда Франческо почти бесшумно поднялся, безучастно спросил:

– Ты уходишь?

– Никуда я не ухожу. – На сей раз молодому итальянцу отлично удалась сварливая интонация. – Просто собираюсь кое-что сделать, и, между прочим, для вас, мессир Дугал. – Он помолчал и решился: – Вряд ли у меня хватит смелости сказать такое еще раз. Вы хороший человек, но ваша гордость скоро перерастет в гордыню. Я могу только догадываться о событиях прошлой ночи, однако в силах понять очень простую вещь: вы всего лишь узнали, что умеете бояться, так же как и все остальные люди. Это открытие мучает вас сильнее любой боли. Вы, как и хозяева Ренна, полагаете, будто вам дано нечто, чего нет у прочих. У них есть Книга и замок, у вас – ваши секреты, ваше умение драться и стремление выделяться среди прочих. – Он выскочил из комнаты прежде, чем Мак-Лауд успел что-либо ответить, и принялся яростно перетряхивать свой скарб, ломая голову над причиной, заставившей его говорить подобным образом. Он никогда раньше не позволял себе судить чужие поступки и чужие характеры, справедливо полагая это весьма опасным занятием. Никто не горит желанием услышать обширный перечень своих недостатков.

Франческо наконец отыскал необходимую вещь – большую коробку, обтянутую серой кожей. Он захватил ее из разоренного каравана, здраво рассудив, что законному владельцу – лекарю мэтра Барди – она уже не пригодится. В коробке хранились снадобья, необходимые в дороге, и Франческо, немного знавший о содержимом пузырьков и шкатулок, намеревался отыскать какое-нибудь зелье, способное заставить их попутчика уснуть и позабыть о пережитом. Франческо не сомневался, что Мак-Лауд в самом деле увидел нечто, поразившее его до глубины души, и отчасти догадывался, чтó именно.

Над откупоренными флаконами поплыли запахи – травы, засушенных цветов, неизвестных Франческо настоев. Их он не рискнул трогать, пользуясь содержимым только тех склянок, в назначении которых был уверен. Получилось нечто густое, не слишком приятное на вид, но сладковатое на вкус. На всякий случай Франческо еще раз перемешал свое варево, огляделся, ища подходящий сосуд – пустую кружку или кубок, оставшиеся после завтрака. Взгляд уперся в непритязательную деревянную чашу – он сам поставил ее вчера на подоконник.

Несколько очень долгих мгновений мессир Бернардоне исподлобья разглядывал свой трофей, принесший ему столько неприятностей. Затем медленным, размашистым жестом выплеснул приготовленный состав в камин, полыхнувший розовыми и зеленоватыми языками пламени. Обогнул стол, поднял задвинутый в угол тяжелый глиняный кувшин, наклонил над первой попавшейся кружкой. Из широкого горлышка струйкой полилась вода – как он убедился, попробовав, обычная горьковатая вода из ручьев графства Редэ. Двигаясь все так же неторопливо, Франческо снял с подоконника деревянный кубок, наполнил его и подержал в руках, смотря на прозрачно-синее осеннее небо за окном и что-то беззвучно шепча. Затем прошел в спальню.

Мак-Лауд, услышав его шаги, слегка повернул голову и с отголоском прежней иронии осведомился:

– Принес отраву? Она хоть быстро действует?

– Очень быстро. – Франческо заставил себя улыбнуться. – Вам помочь или сами справитесь?

– Давай сюда. – Дугал протянул здоровую руку, взял принесенную чашу и двумя быстрыми глотками осушил ее, пролив несколько капель на подушки. – Чего ты туда намешал? Горькая, как полынь…

– Ничего, способного вам повредить, – искренне ответил Франческо и слегка наклонился вперед, поймав взгляд шотландца: – А теперь послушайте, что я скажу. Вас обманули, вернее, вы сами себя обманываете. Никто, никакие призрачные видения и нездешние голоса не властны над вашей душой. Она принадлежит только Господу Богу и вам. Постарайтесь запомнить это, ладно? Спите и не помышляйте о смерти, а когда проснетесь, вам наверняка будет лучше и мы найдем способ покинуть это место.

– Почему-то я тебе верю, – задумчиво пробормотал Мак-Лауд. – Если я в самом деле засну, разбуди меня, когда придет Гай. Я хочу кое-что рассказать вам обоим. О вчерашней ночи, о Книге… и обо мне.

– Разбужу, – пообещал Франческо и, забрав кубок, нетвердыми шагами выбрался в гостиную. Там он добрел до служившего ему постелью сундука и обессиленно присел на застеленную овечьими шкурами крышку. В голове, как птицы над пепелищем, неотступно кружили две мысли: «Долг оплачен» и «Что же я натворил?».

* * *

Принесенные Гаем новости с трудом подразделялись на плохие и хорошие, ибо не заключали в себе ничего обнадеживающего. Братья де Транкавель вернулись в свое владение – как и предсказывала Бланка, без добычи, зато весьма чем-то обеспокоенные, и старший сразу отправился к отцу. Стража не пропустила сэра Гисборна в жилище мистрисс Уэстмор, сославшись на приказ наследника Ренна. Библиотека оказалась запертой изнутри, и никто не отозвался на стук. Нетрудно догадаться, что гости впали в немилость, которая многократно возрастет в тот миг, когда через арки барбикена въедут представители епископства Алье. Как удрученно догадывался Гай, шагая через двор и чувствуя бросаемые ему вслед неприязненные взгляды, возвращением архива они уже не отделаются. Мак-Лауд, он сам, Франческо и мистрисс Изабель раскачали дерево с осиным гнездом на макушке. Скоро осы вылетят наружу и начнут жалить виновных.

В комнатах полуденной башни его встретило удивительное спокойствие. Дугал спал – к счастью, без кошмаров и криков. Франческо сидел возле камина, разыгрывая сам с собой шахматную партию. Принюхавшись, Гай уловил слабый аромат каких-то лекарственных снадобий, поняв, что итальянец распотрошил свои запасы и использовал по назначению.

– Ступай пройдись. – Сэр Гисборн присел за стол. – Похоже, с сегодняшнего дня мы не в чести, так что грех не воспользоваться подворачивающейся возможностью. Братцы приехали, но монахов еще нет. Как он? – Гай кивнул в сторону закрытой двери спальни. – Ты его чем-то напоил? Не удалось вызнать, что с ним случилось?

Франческо молча наклонил голову, решив не вдаваться в подробности. Он не мог сказать, чего опасается больше – полнейшего неуспеха своего замысла или наоборот, его удачи, сулившей новые (и совершенно непредсказуемые) бедствия. Пожалуй, ему в самом деле нужно выбраться из комнат, побыть одному и хорошенько подумать над тем, что рассказал Гай о своем вчерашнем визите в библиотеку. Сейчас день, по всему замку ходят люди, и вряд ли Гиллем решится на повторение вчерашнего. Однако, прежде чем уйти, ему нужно поделиться своими размышлениями.

– Мессир Дугал упомянул, будто видел некоего «хранителя Ренна», – негромко произнес Франческо, заставив англичанина резко повернуться. – Похоже, встреча с этим существом и стала причиной его падения, потому что я не в силах представить иного повода. А еще… – Он замялся. – Я думаю, ваш друг пытался выследить тварь, называемую «волкодлаком из Редэ», и достиг своей цели.

– Может, волкодлак его и подрал? – предположил Гай. Зная характер Мак-Лауда, нетрудно предположить, что он принялся решать вопрос самым простым способом – лично вмешавшись в кутерьму вокруг поисков волка-оборотня. – Но где же тогда сам зверь – живой или его труп? Мак-Лауд непременно притащил бы его сюда, чтобы швырнуть посреди замкового двора и во всеуслышание заявить: «Вот ваше чудовище, убийца Хайме де Транкавеля и многих других невинных!» – Волкодлак ушел, – убежденно сказал Франческо. – Можете посмеяться надо мной, но я убежден – между хранителем Ренна и волкодлаком имеется некая связь, и минувшей ночью первый спас шкуру второго. Эта непонятная и давняя связь пронизывает живое и неживое – владельцев замка и сам замок, библиотеку отца Ансельмо, часовню, окрестные поселения и их жителей, накрепко соединяя их. Если бы еще суметь понять, какова природа этой цепи, в чем ее смысл и существование…

– Мессир Бернардоне, по-моему, вы несколько преувеличиваете, – заметил Гай, хотя в глубине души почти согласился с выводами итальянца.

– Возможно, – легко согласился Франческо, тряхнув копной вьющихся волос, и, вспомнив, поднял палец: – Мессир Дугал просил разбудить его, когда вы вернетесь. Он хотел рассказать нечто важное. Но, пока нас не тревожат, может, повременим хотя бы до середины дня? Мы тогда выясним, каково наше положение, а он придет в себя.

Сэр Гисборн ничуть не возражал. Любая тайна могла потерпеть пару часов, а его компаньону в самом деле настоятельно требовался отдых. – Я попробую обратиться к монне Бьянке, – слегка смущенно пообещал итальянец, уже стоя возле двери. – В замке наверняка есть лекарь, однако нам требуется не только целитель, но и его молчание. Если мы скажем – мессир Дугал слегка перебрал хмельного и свалился с лестницы, нам не поверят и сообщат хозяевам.

– Возникнут подозрения, – продолжил мысль Гай. – Хотя мы и так по уши в них. Ладно, иди, только не забывай об осторожности. Правильно говорят: «Горе побежденным». На их долю выпадает самое тяжкое – ожидание, как распорядится их судьбой победитель.

Франческо пожал плечами и бесшумно выскользнул в коридор. Сэр Гисборн вяло подумал, что надо бы запереть за ним дверь, но какая польза от засовов? Если хозяева Ренна пожелают войти, их ничто не остановит. Гаю стало тоскливо и одиноко, и он в который раз запоздало пожалел, что позволил втянуть себя в это безумное предприятие. Он вполне мог отправиться в Палестину немного попозже, вместе с собиравшимися в Портсмуте рыцарями. А сейчас все идет к тому, что в этом году он Святой Земли не увидит, и трудно сказать, доберется ли туда вообще. Мишель де Фармер и его оруженосец напрасно прождут в Константинополе два условленных месяца, решат, что попутчики безнадежно отстали, с сожалением разведут руками и отправятся в путь без них. Грандиозные замыслы рассыпаются, как детские постройки из песка, смываемые приливной волной, и на берегу остается весьма обескураженный милорд Гай Гисборн из Ноттингама, лишенный друзей, поддержки и жизненной цели.

* * *

– Простите, я вам не помешал?

Не расслышавший дверного скрипа Гай вскочил, отпихнув табурет и протягивая руку к лежавшим на столе ножнам. Визитер не относился к семейству де Транкавель, но сэру Гисборну не понадобилось долго рыться в своей памяти, чтобы узнать, кто это. Он уже встречал этого человека – седеющего аристократа в черном костюме, лихо сдвинутом набок ярко-малиновом берете и привычкой носить длинный узкий меч на правом боку, что непреложно означало: владелец оружия – левша. Больше месяца назад Гай столкнулся с этим типом на постоялом дворе в Туре, получив недвусмысленное предупреждение – забыть о Тулузе, пропавших документах и поручении принца Джона. Поначалу сэр Гисборн полагал тот краткий разговор за плод собственного разыгравшегося воображения, однако в последнее время переменил мнение. Последуй они совету незнакомца, давно уже стояли на пристани в Марселе и приценивались к оплате за перевозку через Средиземное море.

– Вот именно, – кивнул неизвестный, словно отвечая на мысли Гая, невозмутимо присел на первый попавшийся табурет и деловито загремел кувшинами, выискивая еще не опустошенный. – Но вам было угодно проявить благородство, и вот теперь вы расхлебываете последствия. Добрый день, мессир Гисборн. Садитесь, потолкуем. У меня не так много времени, но, признаться, вы меня чрезвычайно заинтересовали. Меня вообще интересуют личности, выделяющиеся среди общей благочинной серости. Семейство де Транкавель, например. Или понаслышке знакомый вам, небезызвестный маркграф Конрад Монферратский.

– По-моему, я вас знаю, – выдавил Гай, не решаясь сесть и невольно отступая поближе к полыхающему зеву камина. Показалось или нет, но в комнате стало ощутимо холоднее.

– Меня многие знают, – согласился незнакомец, наконец-то найдя неоткупоренную бутыль и переливая ее содержимое в неизвестно откуда взявшийся позолоченный кубок. – А поминают еще чаще, нежели моего вековечного оппонента. В обморок грохаться не собираетесь? Нет? Вот и славно. Приношу свои извинения за устроенную вам маленькую неприятность в Туре, однако, согласитесь, у нас обоих не хватало времени на долгие и подробные разъяснения, кто есть кто. Кроме того, я тоже склонен к предубеждениям и счел вас одним из представителей туповатого рыцарского племени. Сейчас у нас имеется время… Потому для дальнейшего разговора мне понадобится имя. Скажем… – Он задумчиво изогнул бровь. – Мессир де Гонтар, давний друг здешней благородной фамилии…

– И покровитель замка Ренн, – неосмотрительно брякнул Гай, чувствуя, как сердце медленно, но верно проваливается в желудок, оставляя вместо себя зияющую промерзлую пустоту. Собеседник окинул его внимательным взглядом кремнисто-серых глаз:

– И покровитель замка Ренн, если угодно. Мне давно приглянулось это местечко и его владельцы. – Он хмыкнул и язвительно проговорил: – Мессир Гисборн, ваш следующий вопрос написан у вас на лице: «Что вам, то бишь мне, надобно от честного христианина?».

– Но раз вы здесь, значит, вам что-то нужно, – робко заикнулся сэр Гисборн. – Мне как-то затруднительно представить, чтобы вы просто зашли поговорить…

– На редкость верная мысль, – создание, называвшее себя «мессиром Гонтаром», подняло кубок в приветственном жесте. – Действительно, неужели мне больше нечего делать, как мотаться туда-сюда между вашим незначащим мирком и тем великолепным местом, где я… скажем так, постоянно обитаю? Однако в последнее время здесь начали твориться весьма забавные события. Кстати, долго еще вы собираетесь подпирать стену? Признаться, не люблю пить в одиночестве.

Сделав пару шагов на негнущихся ногах, Гай нащупал сиденье табурета, оказавшись напротив гостя. Взял второй кубок, умудрившись не расплескать светло-золотистую жидкость, и сделал глоток. Следующий пошел заметно легче.

– Итак, несмотря на мое предостережение, вы здесь, – мессир де Гонтар задумчиво побарабанил пальцами по столу, и Гисборн неожиданно обратил внимание, насколько ухоженные у его визитера ногти, хотя и длинноватые. – Что с вами прикажете делать? Надо отдать вам должное, вы настойчивы, предприимчивы, сообразительны, кое-кто из вас даже обладает такой редкостью, как логический склад ума и врожденный дар предводителя. Кроме того, вашему разуму каким-то образом удалось остаться не слишком замутненным. Да, вы повторяете внушенные с детства благоглупости, однако в глубине души прекрасно осознаете, что это – не более чем дань вежливости и традициям. Скажите, мессир Гай, вы испытали бы сожаление, глядя на то, как разрушается, скажем, собор в Тулузе? Думаю, что да. Я тоже способен испытывать сожаление, что бы там ни говорили завистники и недоброжелатели. Я сожалею, когда вижу людей с незаурядными задатками, загубленными во имя сохранения общественного спокойствия. «Никто не должен выделяться, – вот так на самом деле звучат проповеди всех ваших пастырей. – Сиди смирно и не высовывайся». Потому, как я уже говорил, мне отчасти симпатичны незаурядные личности, входящие в вашу маленькую дружную компанию. Это не комплимент, всего лишь сухое подтверждение фактов. Я бы сравнил вас с горстью песка, насыпанного в жернова времен. Вряд ли вы сумеете остановить их вращение – это никому не под силу – но вполне можете замедлить или даже слегка изменить. И, разумеется, любой, а не только я, предпочел, чтобы происходящие изменения соответствовали его желаниям и планам.

– Но для этого требуется наше согласие, разве не так? – Подозревая, что в словесном поединке над ним легко одержат верх, Гай решил придерживаться иной тактики. Раз его назвали «представителем туповатого рыцарского племени», он и будет таковым.

– Святые небеса! – скривился гость, дернув углом узкогубого рта. – Простите, вырвалось. До чего же вы, люди, все-таки предсказуемый народ! Вечно-то ожидаете каких-то гадостей, ищете подвохов. Что, ожидаете предложения золотых гор и короны Британии впридачу? Не дождетесь. Я вам не итальянский торговец и не еврейский ростовщик. Можете катиться на все четыре стороны… если сумеете выбраться отсюда. Сами, без посторонней помощи. Единственное, что могу вам посоветовать – использовать голову не только для ношения шлема. Вы, сэр Гисборн, изрядный тугодум, что есть, то есть, но медленное соображение еще не означает глупости. Постарайтесь хоть на миг снять со своих глаз решетки, скованные из ваших дурацких представлений о том, что достойно, что недостойно, и здраво оценить ситуацию. Жаль, здесь нет вашего друга фон Райхерта…

– Вы его знаете? – насторожился Гай, мгновенно припомнив, как отзывался о германце Мак-Лауд.

– Как я уже говорил, я знаю многих сильных и слабых мира сего, – отмахнулся мессир де Гонтар. – Помнится, он даже как-то рискнул вступить со мной в диспут о судьбах мира… Так вот, герр Райхерт сумел бы вам кое-что растолковать даже лучше, нежели я, ибо он – лицо заинтересованное.

– В чем? – быстро осведомился сэр Гисборн.

– Спросите его сами при встрече. Думаю, для вас это будет весьма поучительная беседа. Так вот, я предлагаю вам хоть раз в жизни серьезно задуматься. Помните, что выбор есть всегда, и мир не сошелся клином на Палестине. Подвиги и славу всегда можно найти в другом месте.

– Где, здесь? В Лангедоке? – Гаю показалось, будто он начинает что-то понимать, улавливать ту обычно ускользающую от него связь между словами и подлинными устремлениями людей. – Вам почему-то необходимо, чтобы мы остались в Ренне? Это связано с архивом? С угрозой раскрытия секретов де Транкавелей? Или с тем, что произошло прошлой ночью? Мак-Лауд видел вас – вас и волкодлака, так?

– Вы задаете слишком много вопросов, – с легкой укоризной произнес седой человек в черном костюме непривычного фасона. – Хотя сами знаете ответы на большинство из них. Кроме того, подобно вашему приятелю Гунтеру фон Райхерту, вы переоцениваете значение собственной скромной персоны. Вы – головная боль графа Редэ и его наследника, а не моя. Просто случаются времена, когда одной личности, даже самой заурядной, удается повернуть предписанный ход мира. Добавьте сюда то немаловажное обстоятельство, что нынешнее Творение пока не имеет жестких ограничений…

– Что, простите? – рискнул переспросить сэр Гисборн.

– Не важно, – резко бросил мессир де Гонтар. – Просто имейте в виду, что у вашей компании имеется небольшой шанс стать чем-то большим, нежели незамысловатыми искателями приключений на королевской службе. Вы можете упустить этот шанс… а можете схватить его за скользкий хвост, обуздать и заставить везти в нужном направлении. Хотите узнать, что ожидает вас в столь чаемой Святой Земле, куда вы так упорно стремитесь? Не хочу никоим образом задеть вашу родословную, милорд Гисборн, но вы – северянин. Длинная череда ваших предков привыкла жить при холодных зимах и довольно блеклом летнем солнышке, и передала это ценное умение вам. Солнце Палестины наградит вас через месяц непрекращающейся головной болью. Франкские лекари ничего не смогут для вас сделать, вы стиснете зубы, затолкаете вашу истекающую кровью гордость поглубже, и поползете к вашим противникам – арабам. О да, они вам помогут, но эта помощь обойдется дороже, нежели вы думаете. Но продолжим! Я не отрицаю, что вам может повезти и вас минует сия чаша. Вы наконец отправляетесь в поход, весь такой из себя освободитель Гроба Господня. Вокруг камни, красноватые камни без пятнышка зелени, раскаленные камни Палестины. Тухлая вода, гнилое мясо, заплесневелая мука, червивые фрукты, но чаще всего – полное их отсутствие. Вскоре, извините за вульгарные подробности, вас начнет куда больше беспокоить состояние вашего желудка, нежели спасение Иерусалима. Но даже не это самое страшное. Страшно другое – презрение. Вас будут презирать европейцы, прижившиеся в Святой Земле и ставшие ее частью, вас будут презирать ваши якобы товарищи по оружию – вы, сами того не замечая, отравляете им жизнь своим вмешательством в их дела и представляете опасность, поскольку молоды, полны сил и нахальства. Наконец, вас будут презирать враги – за ваше полнейшее незнание того, куда вы попали, и нежелание даже пытаться это узнать. Восток – совершенно иной мир, сэр Гай, со своими законами, тысячелетними традициями и другими взглядами на жизнь. С другим Богом, в конце концов. Хотите узнать, чем кончится ваше геройствование? В одну прекрасную ночь на ваш лагерь – безобразно обустроенный и почти неохраняемый, потому что стража либо мается животами, либо дуется в кости на последний бурдюк воды – совершенно случайно наткнется едущий по своим делам арабский отряд и решит во славу Аллаха покрошить вас на мелкие части. Вы не успеете даже сказать «Ой!», как ваша блистательная несостоявшаяся карьера рухнет, а там, где заканчиваются все пути, вы честно и кратко скажете: «Я отправился в крестовый поход, обосрал половину барханов Палестины и был убит в ночной стычке, не успев даже схватиться за меч». Точка, конец рассказа. Я ничего не преувеличил, скорее даже преуменьшил.

– Возможно, – согласился Гай, слегка передернувшись при мысли, что хотя бы половина из услышанного вполне может оказаться правдой. – Но я постараюсь как-нибудь пережить эти неурядицы. Все идущие в Палестину заранее знали, что их путь не будет устлан коврами и розами.

– Ну-ну, – презрительно хмыкнул мессир де Гонтар. – Я с удовольствием послушаю, что вы будете говорить спустя полгода. Будет познавательно взглянуть, как быстро меняются людские ценности. – Он поднял голову и прислушался к чему-то, недоступному Гаю. – Не смею больше отнимать ваше драгоценное время.

– И все? – опешил сэр Гисборн.

– Я ведь не странствующий торговец, – снисходительно проговорил гость, поднимаясь. – Предоставляю вас вашей собственной судьбе. Если вы достаточно разумны, найдете выход и без моих подсказок. – А… А можно вас спросить? – отважился Гай, тоже выбираясь из-за стола. – Скажите, семейство де Транкавель… они катары? То есть эти, «сочувствующие»? Вы поэтому оказываете им покровительство? Они признают вас равным с…

– Понятия не имею, – равнодушно отозвался мессир де Гонтар, привычным жестом поправляя свой роскошный берет. – Меня не интересуют мелочи наподобие вероисповедания. Я обращаю внимание лишь на образ мыслей, хоть немного разнящийся с общественным. С этой точки зрения благородное семейство графа Редэ выгодно отличается от прочих смертных. У них всегда хватало смелости иметь собственное мнение и отстаивать его. Кроме того, ваша всепрощающая и всемилостивейшая Церковь нанесла им глубочайшее оскорбление, которое не забывается даже по истечении нескольких веков и смывается не одним потоком крови.

– Вы имеете в виду короля Дагоберта? – догадался сэр Гисборн. – Значит, легенда говорила правду?

– Я имею в виду убийство короля Дагоберта во имя интересов Рима, – голосом прожженного крючкотвора-законника уточнил гость. – Папе угодно было видеть на престоле будущей Франции своего ставленника, и Меровингов хладнокровно принесли в жертву. Как, по-вашему, это называется? Молчите? Правильно делаете. Честно говоря, не понимаю, почему де Транкавели так долго ничего не предпринимали, ибо в их смирение мне верится меньше всего. Что же до правды… Никому не известно, какова она, эта самая правда, которой вы так рьяно доискиваетесь. Но, если хотите знать, убеждения семейства де Транкавель в своем праве на трон имеют под собой самое веское доказательство.

– Книга, – отчетливо проговорил Гай. – У них есть Книга. Мы ее видели. Книга-апокриф, рассказывающая историю их рода.

– Ну и что? – якобы непонимающе дернул плечом мессир де Гонтар. – В каждом семействе хранятся фамильные летописи и пожелтевшие скелеты в сундуках. Кстати, – он бросил короткий, острый взгляд в сторону запертых створок соседней комнаты, – все же позвольте дать вам на прощание один совет. На вашем месте я бы не принимал так близко к сердцу досадное происшествие с вашим другом и постарался бы растолковать ему на будущее, что охота за чужими тайнами порой становится чрезвычайно опасной. Он доселе не расплатился со своими предыдущими долгами, чтобы погрязнуть в новых.

– Какими долгами? – растерянно спросил сэр Гисборн.

– Теми, что преследуют его и ночью, и днем, – последовал туманный ответ. – У каждого из вас в душе есть накрепко запертый темный чулан, в который не допускаются родные, друзья и исповедники. Спросите у своего приятеля, какие сокровища он хранит в этом чулане. А вот ваш Франческо, сам того не подозревая, только что, по незнанию, спас мессиру Дугалу жизнь, но вместе с ней даровал величайшее проклятие. Ах, малыш, если б он предполагал, что именно нашел… Прощайте, Гай. Удачи не желаю, но и беды – тоже…

Дверь открылась и бесшумно закрылась. Гай стоял посреди комнаты, туповато взирая на коричневые, покрытые начавшим шелушиться лаком доски, и медленно повторяя про себя: «Я только что разговаривал с тем, кого именуют Князем Ночи, и все еще жив. Мало того, он не пытался купить у меня душу или перетянуть на свою сторону. Такое чувство, будто ему просто захотелось лично разузнать, что представляет из себя некий Гай Гисборн и годится ли он для его целей. Он узнал и ушел. Господи, подскажи, как мне дальше жить с этими воспоминаниями?»

В коридоре зазвучали быстрые шаги нескольких человек, кто-то торопливо ударил кулаком по створкам и, не дожидаясь приглашения, ворвался внутрь. Гай успел подумать: должно быть, возвращающийся Франческо и мистрисс Изабель, а может, и леди Бланка. Хорошо бы они привели лекаря.

Он угадал наполовину. Вслед за откровенно встревоженной мистрисс Уэстмор в комнату вошел молодой человек со скуластым, маловыразительным лицом, обтянутым желтоватой кожей, и равнодушным взглядом – средний из братьев де Транкавель, мессир Тьерри.

Глава тринадцатая

Трое братьев

10 октября 1189 года, ближе к вечеру.

Замок Ренн-ле-Шато, предгорья Пиренеев

Заговорили они одновременно.

– Где Дугал? – почти выкрикнула мистрисс Изабель. – Меня не выпускали, я только сейчас смогла улизнуть… Что он натворил и куда смотрели вы, Гай?

– Вы вообще догадываетесь, насколько увязли в неприятностях? – лениво и несколько сонно осведомился мессир Тьерри.

– Отпустите даму. – Гай помрачнел, заметив, что Тьерри вежливо, но твердо удерживает девушку за отведенные назад локти.

– Мера предосторожности, – невозмутимо объяснил молодой человек, не торопясь ослаблять хватку. – Видите ли, я очень дорожу своей жизнью и не хотел бы заполучить между ребрами десять дюймов хорошей английской стали. Знаете, меня весьма впечатлили рассказы перепуганных свидетелей о том, как сия невинная девица обращается со стилетом. Вы не могли бы убедить ее оставить попытки прикончить меня?

– Она будет вести себя доброжелательно, – рыцарски пообещал сэр Гисборн, хотя и не был уверен, что может абсолютно поручиться за свою знакомую. – Ведь так?

Изабель высокомерно кивнула. Отпущенная на свободу, сердито фыркнула и, не спрашивая разрешения, юркнула за двери спальни.

– На редкость целеустремленная личность, – высказал свое мнение Тьерри, присаживаясь за стол, хотя его никто не приглашал. Оглядевшись по сторонам, удивился: – Обычно в этих помещениях намного теплее. Ветер переменился, что ли? – И, понизив голос, деловито уточнил: – Кто из вас вчера учинил драку с Гиллемом и его дружками? Мальчик-итальянец,? Не волнуйтесь, мстить не собираюсь. Эта свинья Гиллем давно напрашивается на хорошую трепку. В замке и в окрестностях полно сговорчивых девчонок, так нет же, у него интересы особенные…

Он замолчал и ехидно хмыкнул, увидев явственное отвращение на лице Гая. Из соседней комнаты, аккуратно притворив за собой дверь, вышла Изабель и устало присела на краешек табурета, шепотом спросив:

– Кто его отделал?

– Франческо считает, что волкодлак, – отчетливо проговорил сэр Гисборн, исподтишка наблюдая за бесстрастной физиономией Тьерри де Транкавеля. На ней ничего не отразилось – ни опасения перед возможным разоблачением, ни тревоги. – Мессир Бернардоне также полагает, будто Дугал поймал это существо, но был вынужден отпустить, дабы не погибнуть самому. Признаться, я с ним согласен.

– Кстати, где Феличите? – забеспокоилась девушка.

– Вышел прогуляться. – Гай бросил взгляд на толстую полосатую свечу, отмерявшую время, и встревоженно подумал, что Франческо, несмотря на все предупреждения, слишком долго шатается по замку.

Мессир Тьерри с глубокомысленным видом созерцал игру переливающихся граней желтоватого топаза в собственном кольце, но заговорил мгновением раньше, чем собравшийся окликнуть его сэр Гисборн. – Глупо делать вид, будто мы все ничего не замечаем, – спокойно бросил он, продолжая рассматривать мерцающий камень. – Я честно пытался оставаться в стороне, однако все имеет свои границы, в том числе и преданность родственникам. Я хотел бы задать вам один несложный вопрос: вы согласны выслушать меня? Не торопитесь отказывать только потому, что я принадлежу к фамилии де Транкавель. Можете мне не доверять, это ваше право. Однако настали такие времена, когда подозрительный союзник лучше, чем никакого. Вскоре приезжают монахи из Алье. Отец, подзуживаемый Рамоном, требует крови, и он ее получит. Мне нужна ваша помощь, а вам – моя. Так будете слушать?

Гай и мистрисс Изабель переглянулись.

– Он многое знает. – Девушка перешла на язык простонародья Британии, рожденный из смеси наречия саксов, англов и прежних обитателей Острова, давно растворившихся в гуще завоевателей и завоеванных, не оставив о себе ничего, кроме нескольких слов. Большинство норманнских лордов понимали этот грубоватый диалект и даже умели говорить на нем, если только обсуждаемый вопрос не относился к слишком сложным. – И нам нужно наконец разобраться, во что мы впутаны.

– Да, – после недолгого размышления согласился сэр Гисборн. – Но вдруг он нас обманывает?

Изабель только вздохнула и повернулась к терпеливо ожидавшему Тьерри, чье лицо больше напоминало вырубаемую на саркофагах посмертную маску:

– Говорите, мы слушаем.

– Только побыстрее, – раздраженно буркнул ноттингамец. – Здесь, по-моему, все только тем и занимаются, что болтают без устали, а толку…

* * *

– Постараюсь быть кратким, это и в моих интересах. – Тьерри уселся на табурет верхом и облокотился о столешницу, небрежно отодвинув звякнувшие кувшины и полупустые кружки. – Итак, как ни жаль, вы были обречены с самого начала, с того мгновения, как ступили во двор Ренна. Мадам Изабелла, я охотно допускаю, что у вас имелись веские причины встречаться с моим братом, но с вашей стороны этот поступок можно называть только «крайне неосмотрительным». Имея дело с Рамоном, всегда надо помнить, что перед вами бешеный пес, монстр, отлично умеющий скрывать свою подлинную натуру. Когда вы пришли к нему – заметьте, я не спрашиваю, где вас угораздило познакомиться и какую цель преследовала эта встреча, – он не рискнул предпринимать что-то против вас в городе. Он всегда остается осторожным, словно змея в траве, и он побоялся, что у вас имеются влиятельные друзья или покровители, которые обеспокоятся вашим отсутствием. Он уговорил вас поехать в Ренн, обещая защиту и помощь, так? – Изабель нехотя наклонила голову. – И оставил настороженную ловушку с письмом, ожидая, попадется ли в нее кто-нибудь. Честно говоря, я не предполагал, что вы решитесь приехать, да и Рамон, кажется, не особо в это верил.

– Однако мы приехали, – глухо сказал сэр Гисборн.

– Да, приехали, – согласился Тьерри. – Явились как незваные герои, заставив отца и Рамона крайне растеряться. Они сочли вас опасными противниками и не знали, как подступиться. Занимайся этим только отец, вы не дожили бы до сегодняшнего дня. Наш папенька здраво полагает, что простые способы вроде каменного мешка и каленого железа остаются наиболее надежными. Рамону и мне удалось убедить отца в необходимости потянуть время и присмотреться к вам получше. Может, уверяли мы, получится отыскать какую-то слабину, некую трещину, какая бывает у всех созданий Божьих, и решить дело миром. Однако мы сделали ошибку – позабыли, что в любой игре участвует несколько сторон.

– Хайме… – одними губами произнесла Изабель.

– В том числе, – подтвердил де Транкавель-средний. – А еще отец Ансельмо, который наверняка показался вам безобидным старым чудаком. Не огорчайтесь – не вы первые попадаетесь в пергаментные капканы. Кстати, не приоткроете завесу тайны: откуда вам столько известно?

– Птичка на хвосте принесла, – буркнул Гай.

– На редкость умные птички водятся в Редэ, – невозмутимо произнес Тьерри. – Или не в Редэ, в Тулузе? А может, в Лондоне или даже в Риме?

– Вы собирались рассказывать, – жестко напомнила Изабель.

– Конечно, конечно, – наигранно спохватился де Транкавель-средний. – После того, как вы познакомились с отцом-библиотекарем, Рамон принял решение, вернее, окончательно утвердился в задуманном.

Прошу прощения за неприятные подробности, но вам будет невредно узнать об уготованной вам судьбе. Женщина доставалась Рамону, парень-итальянец – Гиллему. Вашего друга из Каледонии предполагалось просто и незамысловато купить… Он ведь, если не ошибаюсь, кондотьерро, меч по найму? Так вот, ему собирались предложить многое. Для начала – лечение и хороший уход не только за ранами, но и за его разумом, затем – деньги, возможность получить титул, место в гарнизоне Ренна… Отец полагал, что наши предложения с лихвой окупят его согласие поведать, куда вы задевали эти проклятые документы. Он в самом деле не отказался бы увидеть подобного человека в своей гвардии. Наконец, если бы случилось непредвиденное и ваш друг отказался говорить, у Рамона и мессира Бертрана всегда имелись вы. – Тьерри указал на Изабель, кривовато ухмыльнулся и с вызывающей откровенностью пояснил: – Большинство людей могут сохранять молчание, когда угрожают лично им, и становятся удивительно разговорчивыми, если опасность нависает над их друзьями.

– Интересно, что же ожидало меня? – холодно осведомился Гай.

– Ничего. – Тьерри сделал неопределенный жест рукой. – Рамон и отец единодушно отнесли вас к тем людям, которых, к сожалению, очень трудно уговорить и почти невозможно купить. Вас бы прикончили в первую очередь – в назидание остальным.

– Благодарю. – Сэр Гисборн преувеличенно вежливо поклонился.

– Итак, вы на время ослабили внимание моего взбалмошного старшего братца, однако за вами по-прежнему присматривали. Когда вы улизнули с памятной вечеринки, дабы перемолвиться парой слов с Хайме, Рамону немедленно стало об этом известно. Он решил не рисковать понапрасну – наш младшенький, любитель копаться в чужих секретах, мог сболтнуть лишнего. Вдобавок его уже много лет грызло подозрение, что отец благосклонен к Хайме, нежели к нему. Да, Рамон – первенец в семье, сын от первого брака, но Хайме тоже в своем роде первенец и его мать, сеньору да Хименес, отец жаловал больше, нежели мадам Беатрис…

Молодой человек замолчал, и Гай понял, что каменная броня спокойствия, которую Тьерри, словно раковина-жемчужница, нарастил вокруг собственной души, готова вот-вот дать трещину. Ему приходилось открывать тайны семьи, хранимые лучше, нежели ключи от замковой сокровищницы, совершенно посторонним людям, ворвавшимся в тщательно охраняемый мрачный мирок Ренн-ле-Шато. Собравшись с духом, Тьерри продолжил, тем же ровным и бесстрастным голосом:

– Рамону не составило труда уйти с quodlibet, подняться на верхнюю галерею донжона и затаиться там, слушая ваш разговор. Он знал, что Хайме пойдет наверх, а возможно, сам окликнул его. Дальнейшие заняло сущие мгновения, после чего он спихнул труп вниз и преспокойно удалился, а спустя некоторое время, когда гости начали расходиться, отправился на поиски Хайме и нашел его там, где рассчитывал. Он отлично сознавал, что делает, но потом… Настало полнолуние, а с ним – моя очередь беспокоиться. Я вытащил его на эту дурацкую соколиную охоту – подальше от замка и вас. Вообще-то я надеялся, что вы воспользуетесь ситуацией и догадаетесь улизнуть из Ренна, но, мессир Гай, ваш буйный приятель рассудил по-своему… Удивительно, как он смог остаться в живых?..

– Вы увели Рамона, чтобы он без помех мог прикончить кого-нибудь? – Мистрисс Уэстмор сумела произнести это с противоречивой смесью отвращения и сочувствия. Гая передернуло: теперь все недостающие части головоломки вставали на свои места. На скулах Тьерри появились белые пятна сдерживаемой ярости, однако голос его не дрогнул:

– Совершенно верно, мадам. Я проделываю это не в первый раз. Рамон в первую очередь наследник фамилии. Порой я ненавижу его, но не могу допустить, чтобы на него пало какое-либо подозрение. Возможно, он расплачивается за грехи наших предков… возможно, Господу угодно видеть его таким чудовищем, и тогда я начинаю испытывать ненависть к Создателю, уж простите. Рамон появился на свет обычным ребенком, его все любили, а я просто преклонялся перед ним – ведь он был моим старшим братом. Но потом ему в руки попала Книга. Мы все ее читали, не потому, что нас заставляли, а просто наступал день, ты заглядывал в библиотеку – на урок или поболтать с отцом Ансельмо – проходил вдоль полок, видел ее, брал, начинал читать и не мог остановиться, пока не переворачивал последнюю страницу. Она что-то сделала со всеми нами – с отцом, с Рамоном, со мной и даже с Бланкой, хотя она еще ребенок. У Рамона, если так можно выразиться, в голове завелись черви. Его волновала только одна вещь: наше происхождение, эта проклятая кровь Меровингов, древняя, загадочная и до сих пор живая. Он перерыл всю библиотеку, заставил отца вскрыть замурованные входы в подвалы, где сохранились языческие капища. Мне казалось, он разыскивает нечто, давно утерянное, но жизненно важное для нашего рода, и поначалу я старался ему помогать. А он уходил от меня, от всех нас, все дальше и дальше, в избранную им темноту. Четыре года назад он женился, мы надеялись – он изменится, бросит свою возню с пергаментами, однако все пошло еще хуже. Мадам Идуанна и ее брат, они вцепились в него, как клещ в лошадиную шкуру, побуждая искать, не останавливаться, твердя, что он сумеет, добьется своего и поднимется выше всех… Однажды он уехал в долину – якобы охотиться на оленей. Когда он вернулся, его руки были в крови, он смеялся и говорил мне, насколько, оказывается, легко и просто нарушать любые заповеди. Он отказался от Бога – от любого бога. С тех пор он обречен убивать – каждая смерть хоть на миг зажигает ослепительный свет в той тьме, по дорогам которой он бредет неведомо куда, выхватывает из темноты окружающие его предметы и лица, напоминает ему, что он пока еще человек и когда-нибудь ему придется ответить за все. Он все больше становится похож на бешеную собаку – в душе ее можно пожалеть, ибо за ней нет никакой вины, но на деле лучше ее убить, пока она не искусала кого-нибудь еще. Именно это я и прошу вас сделать. Вы уже решились начать охоту, а любые традиции запрещают оставлять зверя недобитым.

«Я ослышался, – рассеянно подумал Гай. Посмотрел на Изабель, увидел на ее лице плохо скрываемый испуг и обреченно понял – даже приглушенный выпивкой, слух не собирается его подводить. – Боже правый, что происходит вокруг?»

– Вы… – с трудом выдохнул он. – Вы серьезно?

– У меня как-то не сложилось привычки шутить подобными вещами. – Тьерри наклонился вперед, в упор смотря на Гая прищуренными глазами, настолько темными, что они казались лишенными зрачков, и быстро, яростно заговорил: – Мой старший брат, если называть вещи своими именами – тот самый «волкодлак из Редэ», которого вот уже почти три года тщетно разыскивают по всем окрестностям. На его совести поболее двух десятков жизней ни в чем не повинных людей, в основном молодых девушек и парнишек из деревень. И примерно столько же ставших жертвами необъявленной войны против тех, кто представляет Бога на этой земле. Я не хочу выяснять причины, по которым он поступает так, как поступает, хотя понимаю – это своего рода сумасшествие. Очень опасное. Рамон как-то обмолвился, что убийство беззащитного и смертный ужас жертвы могут доставлять удовольствие и… простите, монна Изабель, возбуждать мужскую страсть. Он говорил это отвлеченно, не упоминая, самого себя, однако я понял – Рамон попытался исповедоваться мне. Как брату. Я сделал вид, что не понял его излияний. Но запомнил.

– Ужасно, – выдохнул Гай, – Я слышал о людях, подверженных подобному безумию. Считается, будто они обуяны… дьяволом.

– Путь так, – спокойно согласился Тьерри, – Нам, обитателям Редэ, к незримому присутствию Rex Mundi[51] не привыкать. Однако я все равно не желаю, чтобы Рамона забрали в Алье, держали там в подвале на цепи, вымачивали в святой воде и изгоняли из него несуществующих бесов. Вы меня понимаете?

Сэр Гисборн и Изабель молча кивнули, не решаясь произнести ни единого звука.

– Можете называть меня расчетливой сволочью и братоубийцей, но дальше так продолжаться не может. Рано или поздно он попадется, вернее, уже попался – вашему приятелю, этому жуткому каледонцу, так умело изображавшему туповатого наемника. Теперь вас не выпустят за ворота, даже если вы будете предлагать в уплату за свою свободу все секреты королевства Английского. Вы слишком любопытны и слишком много знаете. Рамон вкупе с папенькой выбьют из вас все, что им необходимо, а потом… – Он не закончил, и тут Гая словно что-то потянуло за язык:

– Мессир Тьерри, простите, вам знакомо такое имя – де Гонтар?

– Что? – Тьерри вскинулся и подозрительно наклонил голову.

– Мессир де Гонтар, – отчетливо повторил Гай, подталкиваемый неведомой силой, и, вспомнив непонятные слова, брошенные утром Франческо, вкупе с рассказом библиотекаря, добавил: – Он сделал вашего брата… таким? Вывел его на дороги тьмы, пообещав, что в конце он отыщет давно потерянное сокровище? Да?

Вместо ответа Тьерри де Транкавель дотянулся до ближайшего кувшина, встряхнул его, проверяя, осталось внутри что-нибудь или нет, торопливыми глотками осушил до дна и еле слышно пробормотал:

– Он отправил Рамона преследовать призраков своих неосуществленных желаний – призраков знаний, силы и власти. Он обманул моего брата, не дал ему ничего, кроме страданий и разделенной души.

– Мы согласны. – Сэр Гисборн успел выговорить это прежде, чем его опешивший разум зашелся в истошных воплях. Изабель резко вскинула голову, два или три удара сердца растерянно взирая на него, точно на давнего знакомого, чье имя вертелось на языке, не даваясь в руки. – Но, как вы понимаете, у нас есть условия.

– Нынешним же вечером или ночью я обеспечиваю ваш побег, – на лету подхватил еще не высказанную мысль ноттингамца Тьерри. – К сожалению, вы не сможете забрать с собой всех лошадей, но незаметно вывести двух или трех, думаю, нам по силам. И, разумеется, вы увезете бумаги, причинившие нам всем столько неприятностей. Если отец вздумает послать за вами погоню, я постараюсь отговорить его. Но, полагаю, у него хватит забот и без вас.

– Остается только решить: кто, собственно, возьмет на себя это дело?

Изабель, услышав незнакомый голос, взвилась, опрокинув тяжелый табурет, Гай сам не заметил, как оказался на ногах, а нешелохнувшийся Тьерри, замысловато присвистнув, выговорил:

– Мой братец пребывает в глубокой уверенности, что прикончил вас вчера ночью, и, похоже, он недалек от истины…

– Я упал, – хмуро буркнул шотландец. Похоже, громкий разговор в соседней комнате заставил его проснуться, не шумя, добраться до дверей и, как заподозрил Гай, не пропустить ни единого сказанного слова («А если он подслушивал с самого начала? – От этой догадки сэра Гисборна бросило в дрожь. – С того момента, когда явился де Гонтар?»). Ноттингамец вдруг вспомнил, что символом родины его компаньона служит чертополох, и характер Мак-Лауда во многом напоминал это растение, от колючек которого так просто не избавишься. Дугал еле удерживался на ногах, намертво вцепившись в дверной косяк, взгляд у него по-прежнему оставался несколько отсутствующим, однако первый же заданный им вопрос прозвучал вполне здраво. Как, впрочем, и следующая краткая речь, больше смахивающая на раздачу последних приказов перед битвой:

– Собираемся. Немедленно. Едва Рамон пронюхает, что мне повезло, нам конец. Они не станут ждать монахов, опасаясь, что мы сумеем выбраться из крепости и непременно проболтаемся. – Он едва ли не рявкнул на Гая, намеревавшегося оторвать напарника от дверного косяка и хотя бы усадить, с досадой спросив: – Где Френсис, чтоб ему пусто было? И куда вы дели мое барахло?

– Сожгли, – виновато признался Гай. – Оно больше никуда не годилось. Фибулу я сохранил… – В его разум вдруг пробилась коротенькая мысль, чуть не заставившая его глупо захихикать: никто, исключая единственную здесь женщину, не заметил бросающегося в глаза обстоятельства – Мак-Лауд стоял, по пояс завернувшись в содранную с кровати простыню, на желтоватой ткани которой начали проступать размытые красные пятна от потревоженных ран. Мистрисс Изабель скромно отвела взгляд, но Гай все-таки поймал мелькнувшее в слегка раскосых голубовато-зеленых глазах девушки веселое восхищение, недовольно подумав: «И эта туда же… Что они все находят в этом типе, не понимаю?»

– Полагаю, я в состоянии разрешить ваши затруднения, – с легкой насмешкой заявил Тьерри. – Вы примерно одинакового роста и сложения с Рамоном…

– Так и знал, что этим закончится. – Мак-Лауд качнулся вперед, преодолел два шага до ближайшего табурета, рухнул на него, едва не своротив стол, и приглушенно взвыл, задев поврежденную руку. Спустя несколько мгновений он взвыл еще раз, не найдя ни одного полного кувшина. – Вы что, все вылакали?

– Да, и перестань буянить, – огрызнулся Гай, и тут в бессчетный раз за этот долгий день коричневатая дверная створка с тихим скрипом приоткрылась. В щель заглянуло бледное, тонкое лицо девочки-подростка с двумя темными провалами настороженных глаз.

– Бланка? – внезапно растерялся де Транкавель-средний, торопливо поднимаясь. – Что ты здесь де…

– Я пришла за вами. – Девочка шустро проскользнула в комнату, замерла, прижавшись спиной к двери, и быстро заговорила: – Я видела. Это сделал Гиллем, а ему приказал Рамон.

– Что приказал? – с почти нескрываемой тревогой спросила Изабель. – О чем вы говорите, леди Бланка?

– Гиллем вместе со своей верной парочкой – Монтаро и Кристианом – подкараулили мессира Франсиско… и утащили… туда, вниз, в Убежище, – беззвучным шепотом произнесла Бланка. – Вряд ли они решатся причинить ему какой-либо вред, но как только придет Рамон… – Проклятие! – Тьерри, на миг позабыв о своем ледяном спокойствии, треснул кулаком по столу, так что подскочила и опрокинулась тяжелая глиняная кружка. – Это уже чересчур!

– Нас опередили, – сухо заметила Изабель и повернулась к еле слышно всхлипывавшей девочке, заговорив ровным и ласковым голосом: – Леди Бланка, вы знаете, где сейчас находится ваш старший брат? Рамон? – Короткий, судорожный кивок. – Можете отвести меня туда? – Зачем? – тяжело спросил Гай, уже догадываясь о возможном ответе.

– Я должна кое о чем позаботиться, прежде чем покинуть это место, – мягко отозвалась девушка. – Женщина всегда вызывает меньше подозрений. Мне понадобится час, самое большее – полтора. Встретимся в нижнем дворе, у конюшен.

– Но… – опешил сэр Гисборн.

– Пусть идет, – непререкаемым тоном заявил Мак-Лауд. – Она знает, что делает. Так, Баохан Ши? Ты ведь не любишь проигрывать?

– Как и ты, горец, как и ты. – С этими словами мистрисс Уэстмор исчезла в темном коридоре, прихватив с готовностью устремившуюся вслед за ней девочку. Трое молодых людей озадаченно переглянулись. – Что она задумала? – тоскливо вопросил Гай. – Дугал, что она собирается делать?

Ответа он не дождался. Тьерри выскочил вслед за дамами, коротко бросив, что вернется через четверть часа и постарается раздобыть какую-нибудь одежду для шотландца, Мак-Лауд впал в состояние тихой ярости и огрызался на любое слово, а сэр Гисборн, впервые узнавший, что такое настоящее беспокойство, поспешно распихивал их пожитки по вьюкам и мешкам, ломая голову над тем, как им быть, если компаньон окажется не в силах спуститься по лестнице или усидеть верхом на лошади. Чем бы его ни напоил Франческо, снадобье оказывало свое действие, но кто может знать, на какое время оно рассчитано?

И вот еще что: почему мессир де Гонтар сказал, будто итальянец из Ассизи спас Дугалу жизнь, сам того не подозревая?..

* * *

Неизвестно почему, но, сидя на набитом отрубями мешке в полутемной конюшне и слушая гулкие вздохи лошадей, Гай начал успокаиваться. Большая часть интриг обитателей замка Ренн по-прежнему оставалась для него укрытой непроницаемой тенью, однако кое-что им удалось вытащить на свет, и это «кое-что» оказалось весьма неприглядным зрелищем. Теперь ясно, отчего господа из Редэ так боятся допускать посторонних в свои тайны.

«Но главного мы так и не узнали, – с сожалением подумал сэр Гисборн. – Что создало этот вихрь загадок? Какого события ждет Рамон и каким образом оно связано с Книгой?»

Он обернулся, решив напомнить компаньону о данном обещании и вызнать хоть что-нибудь, но вовремя вспомнил: Тьерри настоятельно просил их сидеть тихо и лучше всего – не разговаривая. Они прятались в самой дальней, наполовину пустой конюшне, где держали не породистых, а обычных, рабочих лошадей. Вечером сюда редко кто заглядывал, однако в их положении не стоило забывать об осторожности. Сам де Транкавель-средний караулил снаружи, дожидаясь возращения женщин – сводной сестры и мистрисс Уэстмор. Бегство подготовлено, остается только разыскать угодившего в серьезный переплет мессира Франческо и вытащить его.

Полулежавший на груде старых попон Мак-Лауд зашевелился, доказывая, что еще жив. Гай догадывался, какая боль, должно быть, медленно сгрызает сейчас его приятеля, но ничем не мог помочь. Еще он знал: когда потребуется, Дугал встанет и продержится на ногах до времени, пока они не окажутся в безопасном месте, ни на что не жалуясь и по-прежнему защищая их от любых опасностей. Потом, возможно, сэру Гисборну придется расстаться с половиной хранящегося в седельных сумках золота, ради того, чтобы удержать шотландца на этом свете. Впрочем, сумма потраченных на лечение денег не имеет никакого значения. Если будет нужно, он отдаст все, до последней монетки…

Мак-Лауд поднял голову, пробормотав нечто неслышное, и Гай шепотом переспросил: – Что ты говоришь?

– Идут, – более отчетливо выговорил компаньон.

– Я ничего не слышу, – не очень уверенно возразил сэр Гисборн, однако именно в этот миг в щель между тяжелыми воротами конюшни одна за другой протиснулись три тени, две повыше, одна маленькая, помахивающая еле различимым фонарем.

– Одну преграду можно считать устраненной, – хладнокровно сообщила Изабель, прислоняясь к дощатой перегородке стойла.

– Что вы сделали с Рамоном? – деловито осведомился Тьерри. – Надеюсь, не зарезали?

– Он уснул. – Девушка пожала плечами и, подняв левую руку, многозначительно пошевелила тонкими пальцами. Тонкий серебряный ободок перстня, охватившего безымянный, тускло отразил свет лампы. – Возможно, сны покажутся ему интереснее жизни. Никто ничего не заподозрит – это зелье не оставляет следов.

В иное время Гая ужаснул бы происходящий разговор, в котором возможная насильственная смерть человека обсуждалась так же равнодушно, как кончина свиньи на бойне, причем один из собеседников приходился убитому родным братом. Сегодня он просто принял к сведению и запомнил на будущее, что мистрисс Изабель, помимо кинжала в рукаве, таскает с собой средства, помогающие безболезненно расправиться с ближним своим, и мимолетно подумал, насколько своеобразна и насыщена жизнь торгового сословия.

– Куда теперь? – коротко осведомилась мистрисс Уэстмор.

– Вам – никуда. – Тьерри нахмурился, что-то прикидывая в уме. – Мессир Гисборн, вам придется составить мне компанию для визита в одно мрачноватое местечко, столь любезное сердцам моего брата и его шурина. Бланка, тебе лучше вернуться в свои покои. Мы сами справимся.

– Я не пойду, – надулась девочка. – Почему все самое интересное выпадает тебе? И как, хотелось бы знать, вы справитесь без этого?

Она пошарила в складках черного платья и медленно, даже торжественно извлекла небольшую, штук в пять, связку ключей, подвешенных на единое железное кольцо. Тьерри непроизвольно охнул:

– Где ты их раздобыла?

– В комнате у Рамона, пока он был занят, – безмятежно ответила девочка, покосилась на Изабель, и обе хитроумные дамы – молодая и совсем юная – согласно кивнули друг другу, скрывая очень похожие лукавые усмешки. Гай после краткого размышления предпочел ни о чем их не расспрашивать.

– Ладно, оставайся. – Де Транкавель-средний, похоже, не отваживался перечить младшей сестре, зная, сколько времени это займет. – Только сиди тихо, а лучше спрячься. Мессир Дугал, вы сможете присмотреть за этими не в меру предприимчивыми особами?

Шотландец кивнул, медленно перебравшись из лежачего положения в сидячее и положив клеймору поближе. Бланка, махнув юбками, послушно скрылась в пустом стойле, закрыв за собой сколоченную из жердей дверцу. Мистрисс Уэстмор осталась стоять на прежнем месте, задумчиво разглядывая свое колечко, теперь лишенное смертоносной начинки.

– Хорошо бы обойтись без шума, – рассеянно бросил Тьерри идущему за ним сэру Гисборну. – Не думаю, что нас встретит много народу. Три-четыре человека, возможно, пять. Будем надеяться, мне удастся уговорить их не делать глупостей и отдать вашего мальчика… Мадам Изабелла, позвольте спросить, куда вы собрались?

– С вами, господа, – невозмутимо сказала почтенная госпожа Уэстмор. – И не советую меня отговаривать. – Она слегка улыбнулась, показав мелкие ровные зубки и став похожей на лисицу, собравшуюся темной ночью перегрызть шеи всем невезучим обитателям курятника. – Дугалу проще сторожить одну женщину, нежели двоих. Кстати, что представляет собой этот ваш зловещий подвал? Я уже вволю наслушалась всяких страшных сказок о нем.

– И кто их вам рассказывал? – осведомился Тьерри не без сарказма.

– Нужно просто знать, у кого и когда спрашивать, – прозвучал безмятежный ответ. – Люди по большей части совершенно неспособны хранить доверенные им секреты.

…Вход в подвал располагался в нижнем дворе, укрывшись за штабелями досок и навесом, под которым громоздились какие-то ящики и бочонки. Тьерри почти сразу подобрал нужный ключ, но выяснилось, что дверь заперта изнутри на засов. Пришлось стучать, а высунувшемуся на стук громиле с туповатой физиономией не повезло – успевший разозлиться мессир де Транкавель-средний вместо любых объяснений коротко заехал охраннику обоими кулаками в брюхо. Тот охнул и согнулся пополам, издав гулкое утробное мычание. Однако его лишили возможности спокойно предаваться страданию, втолкнув обратно, в низкий, слабо освещенный коридор и подвергнув быстром допросу на предмет числа возможных противников. Выяснив необходимые подробности, не слишком бдительного стража оставили в оглушенном состоянии валяться на полу караульной комнаты, не забыв подпереть дверь подвернувшейся под руку надежной дубовой скамейкой.

– Орать начнет, – предупредил Гай. – Давайте в пасть тряпку сунем.

– Пусть орет, – отмахнулся Тьерри. – Тут стены по пять футов толщиной, никто не услышит.

Они быстро шли, почти бежали по снижающемуся проходу, через каждые пять шагов прорезанному тяжеловесными кирпичными арками и обшитыми железными полосами дверями с маленькими зарешеченными отверстиями. Вопреки ожиданиям сэра Гисборна, по дороге не попадалось никаких прикованных скелетов, занавесей многолетней паутины и шатающихся с позапрошлого столетия призраков бывших хозяев Ренна и их павших врагов. Возглавлявший маленький отряд владелец замка на ходу рассказывал:

– Раньше тут был погреб на случай осады. И темницы, разумеется – они дальше по коридору и глубже, почти наравне с фундаментом крепости. Когда Рамон начал свои изыскания в рукописях, ему потребовалось отдельное помещение, желательно под землей. Ему отдали часть старого подвала, он приказал тут все переделать на свой лад и назвал это местечко «Санктуарием» – «Убежищем». Потом, с появлением Бланшфоров, Гиллем обнаружил, что здесь очень удобно содержать… Хм… Хм… В общем, сами понимаете, почему я перестал наведываться сюда… Ага, вот оно. Мадам Изабелла, вам лучше подождать снаружи. Мессир Гай, надеюсь, в Британии не только женщины умеют владеть оружием?

Не дожидаясь ответа от не на шутку обиженного рыцаря, он с размаху толкнул ногой дверь и, встав на пороге, сокрушенно покачал головой:

– Я могу простить все, за исключением невежливого отношения к гостям. Гиллем, на этот раз ты перестарался. Господа, вы меня весьма обяжете, смирно проследовав вон, дабы не мешать семейной беседе, и держа в ближайшем будущем языки за зубами.

Сэр Гисборн заглянул через плечо Тьерри, узрев скудно обставленную комнату без окон, освещенную неярким пламенем очага и несколькими свечами. Слева от двери на низком каменном помосте возвышалось массивное деревянное кресло с необычно широкими подлокотниками и толстыми ножками. На краешке этого монумента столярному искусству восседал Гиллем де Бланшфор, утонченная физиономия которого при появлении визитеров приобрела, что называется, неопределенное выражение. Двое молодых людей, сопровождавших Гиллема, предпочли выполнить приказ Тьерри наполовину: они не двинулись с места, но потянуться за оружием тоже не рискнули. Франческо отсутствовал, хотя Гай успел мельком заметить еще пару закрытых дверных створок.

– Мне повторить? – очень мягко спросил Тьерри.

– Ты обещал не вмешиваться. – Гиллем вскочил на ноги. – И… мне разрешили, в конце концов!

– Да, совсем забыл предупредить, – со всей всегдашней ленцой протянул де Транкавель-средний. – В Ренне произошли некоторые изменения. Возможно, к утру твоя дорогая сестричка, мой милый Бланшфор, окажется вдовой.

– Что? – непонимающе переспросил Гиллем, отступая за спинку кресла. – О чем ты говоришь?

– Мессир Гай, сделайте одолжение: вышвырните этих растяп за дверь, – не оборачиваясь, процедил Тьерри, а еще через миг он стремительным движением, похожим на беззвучный всплеск волны, перелетел через комнату, оказавшись рядом де Бланшфором. Тот, хоть и прикидывался растерянным, успел извлечь откуда-то широкий длинный нож, похожий на маленький римский меч-гладиус. Подробностей краткой схватки сэр Гисборн не разглядел, более занятый своим поручением. Впрочем, оно оказалось несложным – молодые люди, мгновенно уловив, что в воздухе Ренна запахло сменой власти, предпочли бочком юркнуть за двери. В коридоре они на мгновение замешкались, наткнувшись на мистрисс Изабель, но спустя миг до Гая долетел быстро удаляющийся топот.

– Можно войти? – Девушка осторожно сунулась внутрь.

– Можно, можно. – Тьерри не слишком любезным тычком отправил обезоруженного и приунывшего родственника в непостижимые глубины кресла, наклонился, выдергивая откуда-то из-под сиденья широкий кожаный ремень, щелкнул пряжками. – Извини, а вот тебе придется задержаться. Впрочем, если будешь умницей, я постараюсь сократить время твоего пребывания в этом приятном месте. Где мальчишка?

Гиллем, надежно пристегнутый к креслу, предпочел гордо отмолчаться.

– У нас мало времени. – Тьерри подобрал валявшийся на полу нож и кончиком лезвия аккуратно подрезал ноготь на большом пальце. – Мы, конечно, и сами его отыщем, но добровольная помощь несколько улучшила бы мое к тебе отношение. Кстати, ты по дому не соскучился? Или там не разделяют твоих увлечений молодыми парнями? Содомский грех нынче не в почете?

Угроза подействовала – Гиллем заерзал, испепеляя безмятежного владельца Ренна взглядом светло-голубых, почти прозрачных глаз, и нехотя выдавил:

– Следующая дверь. Ключи на столе, – и обиженно добавил: – Мы ничего ему не сделали! Так, прижали слегка…

Внимательно слушавшая Изабель, не дожидаясь конца фразы, сгребла со стола пару брякнувших железных ключей и умчалась, треща каблуками по каменному полу. Ей понадобилось около двух десятков размеренных ударов сердца, затем она вернулась обратно и остановилась на пороге: высокая молчаливая девушка с жесткими прядями темно-рыжих волос, похожая на выносливого и упрямого пони откуда-нибудь с Гебридских островов. Что-то в ее молчании настораживало, и Гиллем оказался сообразительнее всех, приглушенно взвыв:

– Уберите ее! Да уберите же эту сумасшедшую!

– Мистрисс Изабель? – Гай сделал попытку перехватить девушку, с упорством атакующей фаланги направлявшуюся к явно не желавшему близкого знакомства де Бланшфору. Тьерри беззвучно хихикнул, кажется, впервые за все время знакомства, не делая никаких попыток вмешаться. – Мистрисс Изабель, что случилось?

– Он вам еще нужен? – незнакомым, угрожающим тоном осведомилась девушка у наслаждавшегося зрелищем де Транкавеля-среднего, указывая возникшим в ее ладони тонким лезвием на тщетно пытающегося освободиться Гиллема.

– Вообще-то не слишком, – пожал плечами будущий владелец Ренна. – Хотя я не привык терять родственников с такой поспешностью. Три человека за два дня – многовато, вы не находите? И потом: я не разделяю его увлечения, именуемого Церковью «безнравственным», однако я – человек крайне терпимый. Пусть спит, с кем хочет, хоть с козлом из крестьянского хлева, мне-то что… Но тут другое – я терпеть не могу насилия, а Гиллем наоборот… Простите, монна Изабель, чем он перед вами-то провинился? Покушаться на вашу честь Гиллем никак не мог, это я могу утверждать со всей определенностью, не первый год знакомы…

– Тьерри! – Вопль перешел в совсем уж неприличный визг, заставивший Гая неприязненно поморщиться, и оборвался, когда скользнувшая вперед девушка оказалась за спинкой кресла, причем трехгранный отточенный клинок завис в опасной близости от лихорадочно бьющейся синеватой шейной жилки.

– Я тоже не люблю насилие, – процедила мистрисс Уэстмор, – но иногда оно может быть крайне полезным. В просветительских и воспитательных целях.

– Веселая страна Англия, – невпопад пробормотал Тьерри. – Надо полагать, он все-таки добрался до филейных частей вашего приятеля? Oh, pardon за столь некуртуазную формулу.

– Нет. Не добрался.

Это сказал Франческо. Мессир Франческо Бернардоне из Ассизи, итальянец, неполных восемнадцати лет от роду, случайная фигура в разыгрываемой партии загадочной игры с неизвестными противниками, вполне живой и старающийся не подавать виду, как ему хочется прилечь, заснуть и не видеть никаких снов.

– Нет, – твердо повторил Франческо. – Монна Изабелла, вы не сделаете этого.

– Почему? – выкрикнула девушка. – Они бы убили тебя! Просто так, для развлечения! Ты что, не понимаешь? Есть вещи, которые нельзя прощать! Никому и никогда!

– Оставь его. – Молодой человек, чуть прихрамывая, подошел к Изабель, осторожно положил свою ладонь поверх ее, державшей кинжал, и заставил отвести лезвие в сторону. – Я верю, ты можешь убить его, и, возможно, это будет справедливое воздаяние за все его грехи. Только чем ты тогда будешь отличаться от этого несчастного человека и ему подобных? Месть только кажется сладкой. – Он посмотрел по сторонам, только теперь заметив Тьерри и Гая. – Вы пришли за мной, да?

– Вот именно, – обрел дар речи сэр Гисборн. – Мы уходим. Я имею в виду – уходим из Ренна. Франческо, ты как?..

– Несколько синяков и подвывихнутая нога. – Итальянец отмахнулся, показывая, что его беды не заслуживают долгих обсуждений. – Они побаивались своего хозяина, поэтому я легко отделался… Монна Изабелла, идемте, вам не стоит находиться здесь.

– Сейчас, – рассеянно отозвалась девушка.

Позже Гай упрекал себя – мог бы догадаться, что мистрисс Уэстмор не уйдет, не оставив по себе долгой памяти. Она еще не отошла от кресла, и Гиллем не успел дернуться в сторону, избежав стремительно дернувшегося вверх лезвия – не стилетного, подходящего только для колющих ударов, а его собственного широкого ножа, небрежно воткнутого Тьерри в щель между каменными блоками стены. Маленький ошметок человеческой плоти, ловко подхваченный девушкой, описал в воздухе дугу, разбрызгивая мелкие алые капельки, шлепнулся на догорающие угли в очаге и зашипел, испуская тошнотворно-сладковатый душок. Гиллем закричал, но крик тут же перешел в задушенный хрип, когда он скосил глаза и увидел густые, вязкие струйки темно-багровой жидкости, быстро прокладывающие путь вниз, сначала по левому плечу, а затем и по светло-зеленоватой ткани рукава.

– Неплохо, – хмыкнув одобрил Тьерри. – Это придаст ему в будущем некий выразительный штрих неповторимого обаяния. Гиллем, дорогуша, придется тебе потерпеть, пока я закончу свои дела. Не переживай, никто еще не умирал от потери уха. Обещаю, постараюсь вернуться побыстрее. Господа, нам пора. Мадам Изабелла, вы не могли бы сдержаться и не разделывать далее на кусочки моего родственника из Содома и Гоморры?

Девушка надменно фыркнула и запустила так хорошо послужившим ей кинжалом в противоположную стену, целя в деревянную рожицу поддерживающего настенный подсвечник бесенка. Она промахнулась, угодив чуть ниже, отчего бесенок приобрел задумчивый вид существа, ковыряющегося после сытного обеда ножом в зубах.

* * *

– Вам не выйти. – Три кратких слова прозвучали ударом похоронного колокола, поэтому Тьерри поторопился разъяснить: – Не выйти через нижние ворота. Обычно тамошняя стража не слишком усердствует, но сегодня… Рамон изрядно запугал их, и они наперебой твердят, что отопрут только по личному приказу господина графа или наследника.

– А ни тот, ни другой отдать подобный приказ не в состоянии, – невесело подытожил Франческо, успевший прийти в себя.

– Я могу, конечно, учинить скандал с мордобитием и угрозами вечного проклятия, но какой-нибудь выскочка, одержимый желанием выслужиться, непременно поскачет докладывать отцу. – Де Транкавель-средний задумчиво потеребил кончик длинной смолянистой пряди собственных волос. Остальные терпеливо взирали на него. – Вы с моей помощью натворили достаточно дел, чтобы отец не стал дожидаться приезда его святейшества епископа и учинил суд по собственному усмотрению – над вами, а заодно и надо мной. Спрашивается, что же нам делать?

В полупустой конюшне повисла тишина, нарушаемая потрескиванием сгорающего фитиля в лампе и дыханием шести человек.

– Сколько всего выходов из замка? – сухо поинтересовался Мак-Лауд.

– Обычный; для поставщиков провизии и вилланов – через нижний двор, еще два прохода выводят в ров, но там не пройдут лошади… – начал перечислять мрачнеющий на глазах Тьерри.

– Подземный ход, – напомнила Бланка. Старший брат укоризненно посмотрел на нее, будто девочка ляпнула несусветную глупость.

– Какой подземный ход? – оживилась Изабель.

– Я бы не советовал вам туда соваться, – медленно, тщательно взвешивая каждое слово, проговорил де Транкавель. – Впрочем, не только вам, но даже своему злейшему врагу. Да, это сооружение вроде бы выводит за пределы Ренна, однако случалось, что вошедших в него людей больше никто не видел… Ни трупов, ни следов, ничего! И еще одна малость – ключи от этого подземелья есть только у отца. Придется придумать что-то другое.

– Разве что научиться летать, – вполголоса пробормотала мистрисс Уэстмор, и компания снова замолчала, угрюмо смотря куда угодно, только не друг на друга.

– На худой конец, можно попробовать взломать замок, – подал голос шотландец. – Вряд ли он особенно сложный. Где начинается этот ваш лаз? Он большой, лошадей сможем провести?

– Он поблизости от библиотеки, снаружи выглядит, как обычная дверь в склад, – пожал плечами Тьерри. – Да, лошади там пройдут, однако в нем весьма странный замок. Даже если вы и умеете их вскрывать, думаю, этот вам не по силам.

До слуха не принимавшего участия в обсуждении нынешнего коварного поворота судьбы Гая все голоса долетали издалека, точно их владельцев и его разделяла довольно толстая преграда. Упоминание о библиотеке заставило его напрячь память, вспоминая недавнюю беседу с отцом Ансельмо. Хранитель книг упомянул что-то о запертых дверях и о необходимости спросить совета… Спросить у кого? «Того, кто разговаривает с камнями и молчит, и той, что болтает, но не выдает секретов», – так, кажется, звучало туманное указание. Под определение «вечно молчащего» вполне подходит Тьерри – он ведь не вмешивался в происходящее до последнего момента. Больше всех в Ренне болтает, вне всякого сомнения, леди Бланка, однако ни разу в ее болтовне не проскользнуло ничего, могущего послужить обвинением в адрес семьи де Транкавель. Какой же совет они могут дать, если Тьерри даже не в силах выполнить свое опрометчивое обещание вывести гостей из замка? Хотя погодите…

«Я спросил, не знает ли отец Ансельмо что-нибудь о ключе и о двери, которую он может открывать, – Гай попытался воспроизвести всю беседу слово за словом. – Он, вне всякого сомнения, узнал ключ, однако намекнул, что за ответом нужно обращаться к мессиру Тьерри и леди Бланке. Теперь они рассказывают нам о непонятной двери, ведущей наружу, от которой у них нет ключа…»

– Я знаю, как мы уйдем, – сказал сэр Гисборн. – Дугал, у тебя же есть ключ. Спорю на половину моих будущих трофеев в Палестине – он подойдет.

Гаю не понадобилось объяснять, что он имеет в виду – его компаньон всегда отличался догадливостью, пусть и слегка помрачившейся после минувшей беспокойной ночи.

Глава четырнадцатая

Сны о несбывшемся

Время и место действия окутаны туманом безвестности

Серая глухая пелена, прорезаемая ослепительными серебряными вспышками, постепенно истаивала, но открывающийся вид не казался особенно оживленным и готовым приютить усталого путника. Скорее наоборот – во все стороны, насколько хватало глаз, тянулась пологая равнина, накрытая пепельным куполом небес. Солнечный диск вопиюще отсутствовал, хотя некоторый свет имелся – поток болезненно-желтоватых лучей, скупо льющихся снизу вверх.

В первый миг Франческо растерялся, не в силах решить: видимое им – морок или существует на самом деле? Он отчетливо помнил, как они спускались в туннель, уловил отголоски непонятной ссоры между Мак-Лаудом и отцом Ансельмо, помнил даже нелепое обещание, сгоряча данное им монне Бьянке – вернуться в замок Ренн, и снисходительно-вежливую улыбку ее молчаливого и загадочного брата из числа тех людей, что зовутся «себе на уме». Четверка начала спуск вниз по широкому, сочащемуся водой коридору… и угодила прямиком в это непонятное облако. Франческо слышал отчаянный выкрик Изабель: «Держитесь вместе! Ради всего святого, держитесь вместе!», а затем его вместе с лошадьми точно накрыло приливной волной и потащило за собой в глубины неведомого океана. Все пропало – звуки, голоса попутчиков, ощущение движения в пространстве, осталось только непроглядное марево.

И вот теперь он находился неизвестно где. Впрочем, их честно предупредили, что подземные ходы Ренна отличаются своеобразием и, в отличие от прочих сооружений подобного рода, совершенно не обязательно выводят на поверхность земли. Оно и понятно: разве можно ожидать чего-то хорошего от двери, открываемой ключом, взятым у демона? Да, в тот момент этот путь казался наилучшим из возможных – через ворота их бы не выпустили, а потайная дверь находилась под охраной. Так сказал Тьерри, но Франческо заподозрил, что средний – и, возможно, отныне единственный – из наследников семейства де Транкавель слегка покривил душой, преследуя какие-то свои загадочные цели. Впрочем, какая разница, солгал Тьерри или нет? Они здесь, они потеряли друг друга, и он представления не имеет, как отсюда выбраться.

Какое-то время Франческо с ужасом размышлял над тем, не Чистилище ли вокруг него – место неприкаянных душ, не заслуживших ни награды райского света, ни проклятых темных подземелий ада. Очнувшийся от обморока здравый смысл въедливо напомнил, что в Чистилище вряд ли бы пустили животных, а скакуны по-прежнему оставались с ним и мало походили на бестелесных призраков. Он слышал размеренные вздохи темно-солового Фламандца, принадлежавшего мессиру Гаю Гисборну и временно перешедшего в его пользование, чувствовал, как справа натягивается и ослабевает притороченный к седлу ремень, тянущийся к уздечке серого жеребца Мак-Лауда, как пыхтит идущая слева гнедая кобыла, груженная уцелевшей поклажей, и все больше убеждался, что лошади – настоящие. Кроме того, он сам продолжал испытывать вполне бренные чувства, скорее всего, невозможные в Ином мире: неудобство от сидения в непривычном седле, ноющую боль в наскоро вправленной руке и, как это ни смешно, сильнейшее желание перекусить.

Кони, не понукаемые и не направляемые человеком, неспешно рысили вперед, поднимая вокруг себя облачка сероватой пыли. Здесь все – и небо, и земля – носило тот или иной оттенок серого. Этот цвет уныния вскоре щедро окрасил безрадостные размышления Франческо. Равнина не имела пределов и каких-либо примет, без сгинувшего солнца невозможно определить направление, и самое главное – неясно, куда вообще держать путь. Может, на самом деле он все еще находится в подземном коридоре? Лошади ведь не испугались ни призрачного тумана, ни того, что внезапно очутились в совершенно ином месте. Животных не обманешь наваждениями – их разум слишком прост, чтобы осознавать несуществующее. Они спокойны и, если положиться на них, возможно, они благополучно довезут его до конца подземного хода, где все мороки непременно сгинут. А если не довезут? Если они тоже обмануты? Что ж ему теперь, до конца жизни ехать через эту пустыню, словно засыпанную пеплом, над которой не светит солнце и не носится ветер?

Вскоре он усомнился и в том, что едет. Лошади, конечно, перебирали ногами, но вокруг ничто не менялось. Даже парочка темно-синих размытых облаков, висевших над линией горизонта, не трогалась с места. Он постоянно озирался по сторонам, но не замечал ничего, хоть немного напоминающего о жизни, оставшейся там, наверху. Теперь даже Ренн и его обитатели вспоминались с тоскливым сожалением – при всех своих недостатках они все же оставались живыми людьми. Интересно, после всего случившегося оставят они свои далеко идущие замыслы или нет? Франческо казалось, что и не подумают, и вдобавок он сомневался, чтобы людей, вольно или невольно принесших столько неприятностей, так легко отпустили на все четыре стороны. Умение предвидеть вероятную опасность, растворенное в крови, позванивало в тревожный колокольчик, и в иное время Франческо непременно уделил бы ему все свое внимание. Но сейчас… сейчас его занимало другое.

Он нерешительно потянул за жесткие поводья – конь Гая, конечно, обладал на редкость спокойным характером, но кто знает, захочет ли он подчиниться незнакомому всаднику? Соловый тряхнул головой и послушно встал. Сзади недовольно зафыркал Билах.

Франческо не мог в точности сказать, зачем ему понадобилось останавливаться. Это место на равнине ничем не отличалось от прочих, но в его голове кружилось несколько догадок, нуждавшихся в проверке. Он спрыгнул на землю, подняв облачко пыли, взлетевшее медленно и как-то сонно, точно под водой. Больше всего он боялся выпустить из рук поводья и того, что лошадям вздумается покинуть его посреди этого безжизненного поля.

Отойдя на шаг в сторону – ровно столько позволяла длина повода – он наклонился, с внезапно обострившимся вниманием вглядываясь в серую, слегка неровную поверхность. Он не заметил этого с высоты седла, зато отчетливо видел теперь: кости, множество костей. Облепленные непонятной серой коркой, ноздреватой и потрескавшейся, отчасти смахивающей на растущие у берегов Средиземного моря кораллы, у него под ногами лежали кости людей и животных, рассыпающиеся при малейшем прикосновении. Он успел разглядеть поблизости вытянутый лошадиный череп, с которого свисало подобие истлевшей уздечки с позеленевшими бронзовыми пряжками, изящно выгнутые арки человеческих ребер, чью-то оторванную кисть со сложенными в неприличном жесте костяшками пальцев… Его вдруг затрясло, он шагнул назад, прижавшись лицом к теплому лошадиному боку, мерно поднимавшемуся и опускавшемуся.

«Я еду через поле давно отгремевшего боя, – ему очень хотелось завопить от ужаса, но обитавшая где-то в глубине души капелька самообладания не позволяла. – Не знаю, что за сражение здесь гремело, но тебе лучше постараться взять себя в руки. Это всего лишь кости. Они не способны причинить тебе никакого вреда».

Но его повергала в холодный, всхлипывающий кошмар малейшая попытка представить, какое количество людей способна вместить эта бескрайняя равнина. Он почему-то вспомнил услышанное (или прочитанное где-то?) высказывание, над смыслом которого никогда всерьез не задумывался, сочтя его противоречащим учению Церкви: «Не существует ни рая, ни ада, потому что не пришел еще Страшный суд и не настало время отличать праведников от грешников. Кара не коснется злых раньше, чем будут вознаграждены добрые, и лишь в конце света добрые семена будут окончательно отделены от плевел. Ни одна душа не обитает в аду, ибо она еще не осуждена, и ни одна душа не пребывает в раю, ибо не настал еще час ее вознаграждения; но души всех умерших дожидаются своего срока sub altare Dei, у алтаря Господня…»

Монотонный голос, произносивший слово за словом, неумолчно гудел в голове, и Франческо неожиданно вдруг вскинул стиснутую в кулак руку и с силой ударил себя по виску. Перед глазами вспыхнула россыпь искр, но заунывное чтение прервалось.

– Я не сойду с ума, – слегка дрожащим, но упрямым голосом проговорил молодой человек. – Может, это испытание, смысла которого я не в силах понять, но я не сойду с ума…

Потеря рассудка, способности здраво мыслить и рассуждать всегда казалась ему самым страшным из всего, что может случиться в жизни человека.

Он вскарабкался обратно в седло – неловко и неуклюже, точно древний старик. Почудилось, что лошади косятся на него с недоумением и скрытым разочарованием, безмолвно ворча: «Мы-то надеялись, что ты, человек, додумаешься, как нам попасть домой, в привычный мир с зеленой травкой и солнцем, но ты даже на это не способен!»

Треск костей, безжалостно перемалываемых лошадиными копытами в легкую пыль, казалось, зазвучал громче и приобрел, если так можно выразиться, некую осмысленность. Франческо невольно вслушался, вскоре различив повторяемую на разные лады одну и ту же фразу: «Это ты виноват. Из-за тебя мы здесь. Ты мог бы спасти нас, а вместо этого предпочел отойти в сторону. Ты виноват».

– Что я сделал не так? – тоскливо спросил Франческо, отстраненно напомнив себе, чем закончился его предыдущий разговор с призрачными голосами, требовавшими открыть некую дверь. Тогда его спасло появление Бланки, велевшей голосам оставить гостя Ренна в покое, но запретную дверь он и его спутники все-таки открыли. Пусть не тогда, попозже, и чего добились? Ему везет, он еще жив, но что сейчас происходит с его попутчиками? Какие мрачные чудеса разворачиваются перед их глазами?

«Они здесь, – обрадованно зашелестело вокруг. – Они остались с нами, чтобы никогда не воскреснуть. Ты виноват. Ты повернулся и ушел, сказав, будто тебе не по силам эта ноша и ты не хочешь сломаться под ее тяжестью».

– Какая ноша? Почему мои друзья здесь? Они умерли? – Франческо поймал себя на том, что говорит вслух, задавая вопросы несуществующим собеседникам, что, как известно, является наивернейшим признаком приближающегося безумия. – Почему их лишили надежды на спасение? В чем я совершил ошибку?

«Нас победили. – Над пеплом равнины пронесся короткий и еле заметный порыв ветра – первый за все время пребывания незваного гостя с поверхности. – Последняя Битва состоялась и была проиграна, потому что ослабевшие людские души начали повторять то, чему их научил ты: „Это меня не касается“. Ты мог бы научить людей смелости, но предпочел отсиживаться в своем тихом углу».

– Я никого ничему не учил! – завопил Франческо. – Кто я такой, чтобы учить, если сам ничего не знаю?

Молчание. Глухие ритмичные удары шести пар опускающихся на землю копыт.

– Я никого ничему не учил, слышите? И не собираюсь этого делать! Я хочу выбраться отсюда, только и всего!

«Перестань нести чушь. – Этот слегка раздраженный голос Франческо узнал сразу, и застыл с полуоткрытым ртом. Тихий, твердый голосок из невообразимой дали, голосок его «предчувствий» и смутных надежд на лучшее. – Какого ты обманываешь – самого себя? Последняя Битва еще не состоялась и наступит не скоро, но приготовлениям к ней не суждено прекратиться никогда».

– Но как мне быть? – Он растерянно посмотрел на неподвижное небо, точно надеялся увидеть там ответ, начертанный огненными буквами. Голосок не отвечал, сказав все, что считал нужным. Хор призраков тоже примолк. – Какую ношу я должен взять и куда ее нести? Где я оступился? Эй, скажите хоть что-нибудь!

Застывшая, мертвая тишина покинутого поля сражения. Ни единого звука, никакого движения, крохотные точки, ползущие из ниоткуда в никуда по навсегда опустевшему миру: три лошади и человек. Франческо никогда еще не испытывал такого ошеломляющего одиночества – сколько он себя помнил, поблизости всегда находились люди, семья, родственники, дорожные попутчики… Он не умел быть один.

– Мне надлежит свершить нечто важное в этом мире, – выговорил он немеющим языком, и услышал тихий, жалобный звук – словно порвалась верхняя струна его виолы, самая тонкая и самая щемящая. Он подумал о чаше, наверняка оставшейся стоять на окне их комнаты в Ренне. Он хотел взять ее с собой, но не смог: сначала потому, что не решился, потом – потому что не успел. Его попутчики, скорее всего, просто не обратили на нее внимания, и он не собирался обвинять их – вряд ли они разглядели бы в невзрачном деревянном кубке то, что померещилось ему, то могущество, которое он самоуверенно попытался разбудить. Чаша вернется туда, откуда он ее забрал – в крипту под часовней святой Магдалины. Вернется, чтобы впредь не появляться на свет, теперь хозяева Ренна позаботятся об этом…

Призрачный звон повторился, став сильнее. Франческо устало огляделся – может, ему приготовили новый подвох?

Шагах в тридцати от него вспыхнуло блекло-желтоватое сияние, сквозь которое отчетливо просматривались два стоящих рядом человеческих силуэта. По мере того, как свет мерк, фигуры приобретали отчетливость и осязаемость, становясь все более и более узнаваемыми.

* * *

Изабель опять услышала раздающийся где-то поблизости тяжелый топот.

По весьма приблизительным подсчетам, она прошагала уже не меньше лиги, и этот путь стал дорогой от холодного ужаса, сковывавшего мысли и движения толстой коркой льда, до все возрастающего раздражения. С ней ничего не происходило. Она шла по коридору с угрожающе низким потолком, через тусклый свет и полумрак. Пятнадцать шагов – очередной факел, с подтеками смолы и черной полосой копоти на стене. Под ногами хлюпали лужицы стоячей воды, время от времени она поднималась или спускалась по лестницами или открывала двери – одинаковые двери из темно-желтого дерева, укрепленные бронзовыми полосами, закрытые, но не запертые. Ручками на дверях служили латунные головы всевозможных хищных животных, сжимавших в зубах сплетенные из колючек кольца. Иногда ей казалось, будто она улавливает запахи – в основном раскаленного металла или застоявшейся воды, но раз повеяло цветущим лугом, или звуки – вскрики, попискивания, шлепанье тяжелых капель с потолка. В каком-то месте ее настигло звучание далекого хора, тянувшего низкое, перекатывающееся по бесконечным переходам «о-о-о», от которого чуть заметно подрагивали стены.

Сначала она боялась. Потом ей надоело подпрыгивать при каждом шорохе, и она начала злиться. Раз уж она угодила сюда, это неспроста. Вокруг ничего не менялось – коридор, выложенный темно-серыми, плохо обработанными плитами, сочащаяся между швов вода, налет блекло-зеленого мха на стыках между стенами и полом. Никто не бросался из темноты, не выл дурным голосом и не пытался пролезть сквозь стены.

Отыскать выход пока тоже не удалось.

Изабель остановилась на очередной развилке, посмотрела влево-вправо и пожалела, что у нее не оказалось с собой ничего, чем она могла бы оставлять знаки на стенах. Вполне возможно, она уже давно бродит по кругу – полутемные коридоры ничем не отличаются друг от друга. Можно, конечно, выцарапывать на замшелых стенах стрелки кинжалом, но жаль портить лезвие. Она уже сообразила, что угодила в какой-то огромный и запутанный лабиринт, попыталась вспомнить все, что знала о подобных сооружениях, но додумалась только до одной полезной вещи – на каждом повороте сворачивала налево. Мысль, что лабиринт может вообще не иметь выхода, она старалась гнать, как только та осмеливалась показать свою чешуйчатую морду, распяленную в гнусной ухмылке. Она не впадет в панику. Возможно, по сравнению с остальными ей еще повезло – она всего лишь бродит по гигантской пустующей норе. Чутье утверждало, что она по-прежнему находится глубоко под землей, и Изабель не видела причин оспаривать его выводы. Она всего лишь хотела поскорее убраться отсюда и по возможности отыскать своих попутчиков.

Из левого коридора несло гнилью и прелыми листьями. Изабель принюхалась, недовольно скривилась, поколебалась, но все же пошла вперед, чуть пригнувшись и сжимая в руке кинжал с тонким, острым лезвием. Пока она использовала его только один раз, и то не по назначению – после некоторых размышлений отрезала подол собственного платья до колен, чтобы не мешался под ногами. Неровно обрезанные лоскуты тщательно обернула вокруг ладоней – не перчатки, но хоть какая-то защита.

«Мак-Лауд носит юбку, и ничего, никто над ним не смеется, – угрюмо размышляла она, возясь с плотной тканью, не желавшей поддаваться стали. – Впрочем, только полный дурак рискнет острить по поводу его одежды… или манеры разговаривать… или поведения… Черт, я бы не отказалась от пары штанов – наплевать на приличия, зато бегать удобно».

Бегать, как упрямо подсказывало ее сердце, придется еще много.

– Из огня да в полымя, – вслух проговорила Изабель, пытаясь хотя бы звуками собственного голоса разогнать осязаемо висящую вокруг хрупкую тишину. Кожаные сапожки еле слышно шлепали по неровным плитам пола, она чувствовала, что натерла мозоли на обеих ногах. Еще немного – и придется искать укромное местечко для отдыха, хотя вряд ли она сможет заставить себя вздремнуть в этом месте. Поэтому она шагала дальше и дальше, пристально вглядываясь в полумрак в поисках малейшего движения, вслушиваясь и раздумывая о том, как быть. В миг первоначального испуга, когда она пришла в себя в тупике одного из коридоров, ее, точно безжалостная молния, пронзила мысль – вдруг ей предстоит целую унылую вечность скитаться по равнодушным пустынным коридорам? Отблески этого кошмара еще порой мелькали в уме, затмевая все здравые соображения.

«Возможно, мне все это только кажется, – упрямо твердила она. – Я сплю и вижу сон».

От этой мысли становилось еще хуже. Любые сны рано или поздно подходят к концу, и что она увидит, когда проснется? Комнату в замке Ренн и тусклые, похожие на фальшивые медяки, погасшие глаза наследника фамилии де Транкавель? Лучше уж мрачный лабиринт… За все в конечном счете приходится расплачиваться.

Она замерла, повернув голову набок и насторожившись. Нет, не показалось – издалека доносились непонятные звуки, похожие на ритмичное «топ-топ-топ». Убежать или пойти навстречу? Бегство выглядело более разумным – вряд ли тут можно наткнуться на доброго самаритянина или другого такого же заблудившегося посетителя. Это местечко мало походило на излюбленное место уединенных прогулок.

«Смотря чьих прогулок. – Изабель поежилась и навострила уши. – Почему я только позволила им совершить такую глупость? Мы могли бы попробовать бежать другим путем. Могли бы… Кого ты пытаешься обмануть? Нам не оставили иного выбора. Не скули, пошевеливайся, если хочешь жить!»

Следующая развилка предоставляла ей целых четыре возможных пути, и она упрямо выбрала самый крайний слева проход. Топот стал отчетливее, теперь она уже не сомневалась, что поблизости бродит некое крупное создание. Не человек, слишком тяжелые и частые шаги. Животное. Скорее всего, опасное. Она пошла быстрее, настойчиво твердя себе, что не должна, не имеет права срываться в бессмысленный бег. Если она побежит, зверь услышит ее и наверняка захочет разузнать, кто забрел в его владения. Пока она ведет себя тихо, у нее остается возможность проскользнуть незамеченной. Здесь должен быть выход. Какой прок создавать лабиринт без выхода, ведь тогда пропадает само его содержание и цель? Во сне она сейчас или все происходит наяву – не имеет значения. У нее есть долг и невыполненные обязательства, и никакие запутанные коридоры не заставят ее сдаться, захныкать и истошно звать на помощь.

«Выберешься – сможешь вволю порыдать, и желательно на чьем-нибудь надежном плече, – хмыкнула она, перепрыгивая через расплывчато поблескивающую лужу. – А сейчас помалкивай».

Она едва не споткнулась о ступеньку ведущей вверх лестницы и поспешно начала подниматься, стараясь одновременно коситься назад и вперед. На ум пришло совершенно неожиданное и несвоевременное воспоминание. Однажды ей довелось побывать на острове Крит, в городе Капее, и вместе с несколькими друзьями она отправилась посмотреть на развалины царского дворца, выстроенного в те времена, когда пожар войны еще не погубил великолепную Трою. На одной из уцелевших стен она заметила полустершуюся от времени фреску, изображающую тавромахию, танцы с быками. Люди казались такими маленькими по сравнению с животными…

«Это бык, – панически подумала Изабель. – Бык, вот кто там ходит!»

Ей отчетливо представился этот самый бык – черный с белыми пятнами, коротконогий, грузный и невероятно проворный. У него будут длинные, изогнутые рога, изжелта-светлые на концах и каштаново-темные у основания, и красные маленькие глаза навыкате. Он учует ее, побежит следом и непременно догонит, потому что с рождения знает все хитросплетения коридоров. Она еще успеет почуять его теплое, вонючее дыхание, прежде чем острые кончики рогов с размаху вонзятся ей в спину чуть пониже лопаток. Наверное, она успеет вскрикнуть и увидит, как на противоположной стене расплывается грязное пятно выплюнутой ею густой крови. Она упадет, бык пробежит дальше и вернется – завершить дело. Он пройдется по ней, слушая, как трещат ломающиеся человеческие кости, может, обнюхает труп, пыхтя и недовольно фыркая. Потом он отправится дальше, обходить лабиринт в поисках шатающихся по коридорам подозрительных личностей.

Она уже не шла – бежала, судорожно хватая отдающий тухлятиной воздух и слыша нарастающий рокот. Случилось то, чего она боялась: зверь почуял чужака и отправился в погоню. Она неслась по мелькающим мимо коридорам, все быстрее и быстрее, факелы сливались в сплошную оранжево-красную полосу, бык скакал где-то сзади, не приближаясь, но и не отставая, грохоча рогами по стенам и зло ревя. В какой-то миг Изабель почудилось, что ее почти догнали, она истошно завизжала, оглянулась и запуталась в собственных ногах.

Приземление вышло неудачным и на редкость болезненным. Она с размаху приложилась левым бедром о камни пола, заскользила дальше, выронив кинжал и нелепо размахивая руками, врезалась в стену и зажмурилась, ожидая сокрушительного удара снизу вверх.

На макушку ей с потолка упала тяжелая капля и разбилась. Изабель нерешительно приоткрыла один глаз, затем второй, осторожно приподнялась. Коридор пустовал. Никаких быков и иных животных. Она представила себя со стороны – растрепанная девица в платье с косо обрезанным подолом, из которого торчат нитки, стоит на четвереньках в пустом коридоре и еле слышно подвывает. Глаза у этой особы вытаращены, сердце колотится, точно собирается вот-вот разорваться, кожа бледная, точно шляпки вырастающих в заброшенных сырых погребах поганок, перекошенный рот разинут и с его уголка наверняка тянется прозрачная ниточка слюны. Полюбуйтесь, люди добрые, на девицу, всегда гордившуюся своим хладнокровием и выдержкой!

– Изабель-Джулиана Уэстмор, ты глупая гусыня, – пробормотала она и тыльной стороной правой ладони вытерла рот. Губы походили на два плохо выделанных и пересохших кусочка кожи. Изабель качнулась в сторону, неловко села, подвернув ногу. – Даже не гусыня, вы – квочка. Вы отвратительны, мистрисс Уэстмор. Вы ошибка Господа, позор семьи и достойны только всеобщего презрения.

Она привалилась к влажной стене, пару раз шмыгнула носом и тяжело вздохнула. Кажется, воображение сыграло с ней дурную шутку. Может, в этом месте потаенные страхи обретают плоть и кровь? Миг назад бык действительно существовал, она заметила его краем глаза, когда оборачивалась – черно-белый, с низко опущенной лобастой головой, он мчался за ней, выбрасывая вперед короткие толстые ноги, и из его ноздрей вырывались струйки горячего пара, каплями оседавшие на холодных стенах.

– Им бы стоило написать на стенах: «Хie sunt taurus»[52]. – С истерическим смешком Изабель поднялась на ноги и поковыляла дальше, наклонившись, чтобы подобрать кинжал. Лабиринту удалось сделать то, чего не могли добиться люди – заставить ее на несколько мгновений испытать всепоглощающий ужас. Она не столько испугалась быка, угрожавшего растоптать ее, как человек мимоходом растаптывает гусеницу. Ее тревожило иное – что, если здесь, в месте, лишенном времени, ведется игра без правил? В обычном мире любой лабиринт – не только запутанное строение, но и зашифрованная фраза, символ в извечном безмолвном разговоре людей и Бога. В нем обязательно должен иметься выход – как любое изречение завершается логическим выводом. Но если здешний лабиринт создан безумцами, презревшими все законы, и она обречена до конца времен бегать по темным коридорам от черного быка и иных чудовищ, явившихся из древних языческих времен?

– Я же не Тезей, – поделилась она с мокрыми стенами. – И даже не Ариадна. Я всего лишь Изабель, и у меня нет спасительного клубка.

Она прислушалась – топот отдалился и вроде бы затих, что ничего не означало. Бык мог вернуться. Может, он уже вернулся и крадется по соседним коридорам, подняв тяжелую морду и ловя влажным носом запах ее страха…

«Прекрати! Прекрати немедленно!»

От злости на саму себя она с размаху ударила сжатым кулаком по камням и немедленно затрясла ноющей рукой. Кажется, подземелье мало-помалу добилось своего – она вновь начала паниковать, оборачиваться на каждый шорох и несколько раз нарушила правило поворотов.

«Может, я умерла? – всплыло новое безрадостное соображение. – Это местечко мало похоже на рай, но ад оно тоже не напоминает. Оно вообще ни на что не похоже. И уверена, всевидящий и всезнающий Господь редко заглядывает сюда. Тут правит кто-то другой, или здесь вообще нет хозяина. Брошенные руины, по которым бродят некогда грозные, а теперь забытые призраки, ища, кого бы напугать. Темный пыльный чулан для отживших свое чудовищ, вот куда ты угодила!»

Она резко выдохнула, пытаясь вместе с воздухом избавиться от всех пугающих мыслей. Неважно, как называется это место и кому оно принадлежит. Важно одно – как его покинуть.

Впереди мелькнул свет, более яркий, нежели от факелов на стенах. Изабель невольно пошла быстрее, прихрамывая на каждом шагу, потом резко остановилась. Свет – еще не спасение. Он может оказаться ловушкой. Надо прижаться к стене и идти на цыпочках.

Еще несколько осторожных шагов. Теперь она разглядела распахнутую дверь, за которой вроде бы не тянулся очередной опостылевший коридор, а располагалось какое-то большое помещение. Изабель стояла, закусив губу и раздумывая, потом с обреченным видом пожала плечами и шагнула вперед. Все равно ей не из чего выбирать. Если ей суждено сегодня умереть – под копытами быка или от собственных страхов, значит, так и произойдет. Ей очень хотелось, чтобы рядом оказался Франческо – он бы посоветовал, как поступить. При всех своих недостатках и странностях Франческо обладал одной полезнейшей способностью – безошибочно разбирался в людях, их желаниях и стремлениях. Но мессир Бернардоне пребывал где-то далеко, и, без сомнения, отгадывал собственные загадки. Она мысленно пожелала ему удачи. Ему и всем остальным. Потом перехватила кинжал, направив лезвие чуть вверх, толкнула дверь и вошла.

Она очутилась в круглом зале, около десяти шагов в поперечнике, с плавно изогнутым куполом потолка, с которого свисало на длинных цепях чуть раскачивающееся огромное бронзовое колесо, утыканное множеством оплывающих свечами. По всей окружности зала темнели проемы открытых дверей – не меньше полутора десятков возможных дорог в неизвестность. Слегка опешившая, а потому удвоившая внимательность Изабель медленно, переступая с носка на пятку, отошла от двери и недоуменно повела головой, решая, который из проходов ей больше по душе. Кажется, повезло – она добралась до центра лабиринта или, по крайней мере, до какого-то важного места…

Створки еле заметно дрогнули и одновременно захлопнулись со звуком, напомнившим Изабель стук опускаемой крышки гроба. Она шарахнулась назад, невольно расслышав еще кое-что – скрип задвигаемых засовов. Руки лихорадочно зашарили по гладкому дереву, темно-желтому, лишенному даже намека на дверные ручки и скважины. Не поверив ощущениям собственных пальцев, она присела, уставившись на равнодушную створку. Вскочила, перебежала к другой, затем к следующей, встречая везде одно и то же…

«Меня заперли! – Загнанная в тупик крыса заметалась в голове, пытаясь спастись. – Закрыли в самом сердце лабиринта!»

Она метнулась к следующей двери, поскользнулась, едва не упав, и тупо уставилась на острый носок сапога, выпачканный в чем-то красном. Перевела ставший отсутствующим взгляд на пол зала – ровный, сложенный из светло-коричневых шестиугольных плиток. Поверх них кто-то размашисто начертал яркой красной краской огромный сложный знак – многоконечную звезду, обрамленную несколькими окружностями. Изабель по невнимательности наступила на один из лучей рисунка, смазав его и превратив в бесформенное пятно.

«Как я могла не заметить его с самого начала? – вяло подумала она, прижимаясь к стене и чувствуя, как поневоле начинает съезжать вниз. – Или, когда я вошла, его еще не было?»

Раздался тихий звон – Изабель выпустила кинжал из ладони. Теперь она сидела на корточках, вжавшись в крохотную нишу между двумя выступами каменной кладки, и смотрела прямо перед собой. Обычно живые и яркие, ее голубовато-зеленые глаза напоминали пару застывших на морозе лужиц. Больше некуда бежать, она сама пришла в расставленную ловушку. Скоро сюда явится тот, кто нарисовал пугающий символ, и тогда настанет время ответить за все. Она ни мгновения не сомневалась, кто именно откроет одну из запертых дверей. Рамон обещал вернуться за ее душой, и он это сделает. Непременно сделает.

«Одна, – тоскливо подумала она. – Совсем одна. Он затащил меня в место, спрятанное от всех, и оставил дожидаться, зная, что я никуда не убегу. Он умирает там, наверху, но никогда не умрет здесь, в темном лабиринте своей души. А чтобы не скучать в ожидании Страшного суда, он прихватил с собой меня».

* * *

Она не могла точно сказать, сколько просидела так, бессмысленно пялясь на перечеркивающие пол красные линии и невнятно бормоча про себя. В какой-то миг она точно услышала свой голос со стороны и вяло подумала, с какой стати повторяет именно эти слова? Допустим, чтение Pater Noster вполне объяснимо – человеку необходимо верить в защиту высших сил, особенно если он угодил неведомо куда. Но почему между молитвами она принималась почти беззвучно напевать песенку, слегка отдававшую терпким яблочным ароматом прежнего, исчезающего Зеленого Острова:

Я искала тебя в золотой башне,

Я искала тебя на свежей пашне.

Я искала тебя в молоке и хлебе,

Отыскались следы на высоком небе.

Расступись, тучи; налети, ветер,

Донеси голос к берегу моря…

– Хотелось бы знать, кого вы так старательно ищете, молодая особа? – сварливо поинтересовалась Изабель. – Очередного рыцаря на белом коне? Не волнуйтесь, никто за вами не прискачет. У ваших рыцарей хватает неприятностей и без вас.

Она пошевелилась, разминая затекшие ноги, и попыталась встать. Хромая, совершила несколько кругов по залу, старательно осматривая каждую дверь. Она даже пересчитала их – ровно двенадцать. Попытка узнать время по тому, как быстро сгорают свечи на бронзовом колесе, не удалась – белые толстые столбики не желали уменьшаться в размерах, и Изабель решила, что это вполне отвечает здешним порядкам, отвергающим любые законы и традиции.

В отчаянии она шлепнулась на четвереньки и попыталась заглянуть в щели под дверными створками, но и тут ей не повезло. Двери настолько плотно примыкали к каменным порогам, что не пролезало даже тонкое лезвие стилета. Изабель тихонько зарычала – наполовину от страха, наполовину от ярости – и снова уселась ждать неведомо чего. Время неслышно текло мимо, не задевая ее, единственными звуками оставались далекая мерная капель да шлепанье изредка срывавшегося вниз воскового наплыва. Изабель превратилась в раскрашенную статую, жили только ее мысли – быстрые, нетерпеливые и тревожные.

«Это загадка, – повторяла она себе. – Забудь о Рамоне и его бреднях. Ты должна понять, в чем кроется здешний секрет, разгадать его смысл и тогда наверняка сможешь выбраться. Ищи решение. Неужели после всего, через что нам довелось пройти, ты опустишь руки и заноешь: извините, я устала, это мне не по силам и вообще это не мое дело?»

Нам.

Изабель озадаченно потерла согнутым указательным пальцем нижнюю губу. Коротенькое такое, простенькое словечко. Обозначает некое количество людей, большее двух. Мы: трое молодых мужчин и девушка, сведенные любящей пошутить судьбой и пережившие вместе довольно-таки трудные дни. Она принялась размышлять о своих попутчиках, вызывая в недовольно ворчащей памяти имена, голоса и лица. Франческо – единственный пока в ее жизни человек, ради безопасности которого она была готова лгать и убивать, не колеблясь и не беспокоясь о собственной душе. Почему – она не знала, но твердо верила в правильность своего решения. Дугал. Она уважала подобных людей и хотела бы стать его другом – если только этот человек допускает мысль об обычной дружбе между мужчиной и женщиной. Впрочем, как знать?

Гай… Хм. Интересно, что он думает о ней после всего, что произошло в Ренне? Он и так-то невысокого мнения о представителях торгового сословия, а теперь, наверное, не захочет даже смотреть в ее сторону. Жаль. Очень жаль. Он, наверное, сам не догадывается, какое впечатление производит. Интересно, у него есть невеста или просто знакомая девушка, которая терпеливо ожидает возращения отправившегося в Палестину героя?

– Трижды правы те, кто называет женщин суетными и тщеславными созданиями, – пробормотала Изабель. – Чем ты занимаешься, дорогая? Сидишь и предаешься праздным мечтаниям о человеке, для которого ты – не более чем досадная обуза. – Она вскочила и заметалась по круглому залу, точно пыталась схватить ускользающую догадку. Она чувствовала, что построила верную цепочку от одной мысли до другой и ей не хватает самой малости, крохотного звена до правильного ответа на невысказанную загадку.

– Эй! – Она замерла в центре зала, как раз посреди скрещивающихся линий, начавших подсыхать и приобретать буроватый цвет сворачивающейся крови. – Эй, мне все это надоело! Или вылезайте и начнем веселье, или я ухожу! Нехорошо заставлять даму ждать!

«Куда это ты собралась, интересно?» – злорадно напомнил невовремя проснувшийся здравый смысл и прикусил язык. Изабель мимолетно поразилась, какое раскатистое и долгое эхо породил ее неожиданный выкрик, а потом затаила дыхание, прислушиваясь. Ей померещился ответ – смутная тень далекого человеческого голоса.

– Я здесь! – На сей раз она заорала изо всех отпущенных сил, не сомневаясь, что завтра – если это «завтра» когда-нибудь наступит – она сможет только шептать, и напрочь позабыв о том, что на ее вопли могут сбежаться все обитающие в этом пугающем месте существа. – Я здесь!

Непонятный отдаленный звук стал отчетливее, приближаясь с каждым мгновением. Поначалу она сочла его похожим на хруст бьющегося стекла или тонкой глины, но потом добавилось что-то новенькое – пронзительный треск раздираемого (или, что вероятнее, разрубаемого мечом) жестяного листа. Свистящий скрип – лезвие с трудом продирается через слои металла, застревает, его яростно дергают, извлекая наружу, и оно снова пронзительно скрежещет, пролагая путь. Возможно, к ее освобождению. Но что, если ее спаситель откроет дверь, войдет и тоже окажется в ловушке?

– Изабель!.. – Несколько тягуче долгих мгновений она тупо пыталась сообразить, не послышалось ли ей. Однако голос, выкрикивавший ее имя, нетерпеливо повторил: – Изабель, где вы?

– Сюда! – Она лихорадочно замолотила кулаками и рукояткой кинжала по первой подвернувшейся створке, продолжая кричать и не замечая, что в зале становится теплее. Только когда на стене заплясали тусклые багровые отсветы, она догадалась оглянуться и в ужасе ахнула.

Линии, очерчивающие многолучевую звезду, занялись пламенем – пока еще невысоким, призрачно-малиновым, пронизанным золотистыми вспышками. Изабель недоуменно уставилась на неизвестно откуда взявшийся огонь, бесшумно плясавший шагах в двух от нее, и на ленты сизоватого дыма, поднимавшиеся к потолку и сворачивающиеся там в туманные облачка. В горле запершило, на глаза навернулись слезы.

«Я же сгорю! – растерянно подумала она. – А если не сгорю, то непременно задохнусь! Это… это несправедливо! Я ведь почти сообразила, каков ответ на мою загадку!»

Дверь напротив нее, уже почти неразличимая за языками разгорающегося пламени, открылась. Даже не открылась – распахнулась от изрядной силы толчка, отбросившего створку к стене и едва не сорвавшего с петель. В проеме возник человеческий силуэт, озиравшийся по сторонам и тревожно звавший:

– Изабель? Изабель, ты здесь?

Времени на раздумья не оставалось. Еще немного, и непонятный огонь вырастет до высоты человеческого роста. Девушка судорожно вдохнула наполненный горьким дымом воздух, зажала рукавом рот, зажмурилась, и, с силой оттолкнувшись от стены, ринулась вперед, точно собираясь прыгнуть с высокого обрыва в глубокий омут. Она пролетела через зал, краем глаза заметив наконец-то взревевшее оранжевое сияние, как живое, пытавшееся ухватить ее, но поймавшее только затлевший подол, с размаху врезалась в кого-то и услышала самый желанный звук в мире – стук закрывающейся за спиной двери.

Ее спасителю пришлось торопливо отступить на несколько шагов, чтобы не упасть вместе с ней. Отрезанное дверной створкой пламя гудело и облизывало преграду, на которой вырастали и лопались тягучие пузыри расплавляющегося лака.

– Все хорошо, – успокаивающе проговорил голос у нее над головой. – Вы в безопасности.

Изабель отважилась приоткрыть слезящиеся глаза. Ей пришлось несколько раз быстро сморгнуть, дабы убедить себя, что зрение не вздумало сыграть с ней жестокую шутку. Она хотела заговорить, но язык отказывался подчиняться. Поначалу ей удалось издать неразборчивое сипение и лишь затем отчетливо выговорить:

– Гай? Гай, это в самом деле ты?

– Думаю, что я, – серьезно ответил сэр Гисборн, и она внезапно поняла, что только ее присутствие удерживает обычно спокойного и на редкость уравновешенного молодого человека на тонкой грани между действительностью и безумием. Мессиру Гаю выпал свой лабиринт и свои чудовища, а знакомство с ними ни для кого не проходит даром. – Хотя в последнее время я начал изрядно сомневаться во всем, даже в том, что я – это именно я, а не кто-то другой. Что с вами случилось, мистрисс Изабель?

– Ничего хорошего, – рассеянно пробормотала девушка, только сейчас догадавшись бросить взгляд по сторонам и озадаченно нахмурившись. Вокруг покачивались искореженные и перекрученные жестяные ленты, свисавшие с невидимого потолка. Кое-где между лентами висели под самыми невероятными углами разнообразные зеркала – серебряные и бронзовые, побольше и поменьше, в вычурных рамах и без. Изабель не заметила, чтобы блестящие пластины поддерживало что-то, кроме воздуха. Зеркала тоже плавно раскачивались на неощущаемом ветерке, тускло отражая два цветных пятна, в которых при определенном воображении угадывались женщина в зеленом платье и мужчина, нерешительно обнимавший свою спутницу за плечи – то ли в попытке защитить, то ли не позволяя ей свалиться на пол.

– Это мы? – вдруг спросил Гай, ткнув рукой в расплывчатые тени. Вернее, не рукой, а кончиком зажатого в ладони меча.

– Конечно, – твердо сказала Изабель. Она небрежно помахала своему отражению, и то послушно повторило жест. – Кто же еще?

Сэр Гисборн промолчал. До того, как он услышал крики мистрисс Уэстмор, доносившиеся словно из-за толстой каменной стены, его времяпровождение заключалось в беспорядочных метаниях из стороны в сторону и разбивании зеркал, причем он старался проделывать это как можно быстрее. Отполированные металлические листы, вопреки всем законам разума, отражали что угодно, кроме него. В матовых глубинах возникали лица его знакомых, друзей, случайных встречных, а порой и вовсе незнакомых людей. Это зрелище он вполне мог вытерпеть, но, стоило ему подольше задержать взгляд на каком-нибудь образе, картина разительно менялась. Лица людей превращались в синюшные, ухмыляющиеся маски мертвецов, полуистлевшие пальцы требовательно стучали по гладкой изнанке зеркал, заставляя их покрываться сетью трещин, а затем выламывали острые куски металла, прокладывая себе путь наружу. Гай довольно быстро выяснил, что в разбитом зеркале всякие попытки жутких существ выбраться на свободу прекращаются, и принялся за работу. Однако, пока он расправлялся с одним противником, десяток других почти успевал добиться своего. У сэра Гисборна не оставалось времени на размышления и попытки осознать, что все это означает и куда он попал. Он твердо знал: одно из зеркал фальшивое, скрывающее за собой выход, и, если он не успеет его отыскать, призраки заберут его с собой, в мир обманчивых, искаженных отражений.

Но теперь, когда рядом с ним стояла вполне живая и слегка заикающаяся от пережитого страха девушка, зеркала исправно выполняли то, для чего предназначались. За одно это Гай был согласен простить мистрисс Уэстмор любые ее прегрешения и выходки – как прошлые, так и будущие.

– С меня причитается большой должок, – глухо произнесла Изабель. – Но сейчас нужно придумать, как найти остальных. Кажется, я поняла, зачем мы здесь.

Она не успела договорить. Зеркала подернулись зеленоватой патиной, а затем начали с легким звенящим шорохом осыпаться вниз – в точности падающий снег, только не белый, а черный, прорезаемый сияющими вспышками осколков. «Снегопад» продлился сущие мгновения, Гай и Изабель успели только растерянно переглянуться в тягостном предчувствии новых неприятностей. Но лабиринт из камня и лабиринт из зеркал пропали, сменившись бескрайней мертвенно-пепельного равниной под низким свинцовым небом с обрывками синеватых облаков. Царившую здесь тишину разрушило низкое, довольное ржание вполне живой лошади, а спустя миг к нему присоединился звенящий от недоверчивой радости человеческий голос.

Глава пятнадцатая

Перемена места, перемена участи

11 октября 1189 года, раннее утро.

Замок Ренн-ле-Шато, его подземелья и окрестности, Лангедок

Массивная, целиком отлитая из почерневшего железа дверь неожиданно легко описала в воздухе полукруг и с протяжным дребезгом встала на место. Из-за створки донесся приглушенный щелчок закрывшегося замка, породивший чуть слышное эхо на всех этажах замка – от подвалов до верхних сторожевых площадок и вращающихся на вершинах башен флюгеров.

– Вот и все. – Бланка де Транкавель аккуратно пристроила медную лампу в неглубокой выемке кладки и изучающе посмотрела на старшего брата, в прямом смысле этих слов рухнувшего прямо на пыльные ступеньки. – Ты доволен?

– Я устал, как хромоногая гончая, весь день носившаяся по горам. – Вырубленная из желтоватого гранита бесстрастная маска, обычно заменявшая Тьерри де Транкавелю лицо, вдруг раскололась, явив вполне узнаваемое выражение человека, терзаемого беспощадной головной болью. Бланка, подхватив юбки, торопливо присела позади брата и привычными, осторожными движениями пальцев начала растирать его виски, сварливо напомнив:

– Можешь как угодно относиться к отцу Ансельмо, но все же не забывай пить гадость, которую он для тебя готовит. Иначе так и будешь ходить с раскалывающейся головой. Ты меня слышишь?

– Угу. – Тьерри блаженно прикрыл глаза. – Мадам Бланка, примите мою глубочайшую и искреннюю благодарность. Без тебя это сляпанное на скорую руку представление потеряло бы весь свой блеск. Нам, конечно, неоправданно везло, и я поражаюсь, как они ничего не заподозрили… Я уже говорил тебе, что ты умница?

– Триста двенадцать раз со дня нынешнего Рождества, – педантично отозвалась Бланка. – Можешь сказать еще столько же – от тебя не убудет, а мне приятно. Твоя заключительная речь, кстати, была великолепна и почти правдива. Я заслушалась. Похоже, она и послужила последней каплей, после чего они кинулись отсюда сломя голову. Между прочим, ты не ответил: доволен, что их тут больше нет?

– Людей, которые за два дня перевернули замок с ног на голову? – В обманчиво мягком голосе Тьерри послышалось искреннее возмущение. – Разумеется, я просто счастлив, что они наконец убрались!

– Мессир Тьерри, отныне я не сомневаюсь в вашей способности кого угодно обвести вокруг пальца, но неужели вы полагаете свою сестру деревенской дурочкой? – обиженно нахмурилась Бланка. – Тебе хотелось, чтобы они остались, так ведь?

– Ну-у… Ладно, твоя взяла, – сдался Тьерри. Он предпочитал не спорить со сводной сестрой, признавая, что де Транкавель-младшая не по летам сообразительна, умна и жестко-расчетлива. – В каждом из этой компании имеется нечто, чего недостает нам… Азарт, жизнелюбие, преданность – назови любое качество, не ошибешься. Я мог бы подыскать им достойное занятие, однако сейчас они еще не готовы. Пусть наведаются в свою драгоценную Святую Землю, набьют шишек и поймут, насколько поганой может быть жизнь и люди.

– Как полагаешь, они смогут пройти через подземелье? – слегка встревожилась девочка.

Ее брат небрежно махнул рукой:

– Что с ними станется? Разве наткнутся на призраков, но какой вред от пары древних привидений?

– Ты отлично знаешь, что там обитают вовсе не безвредные привидения. – Бланка пристукнула каблучком по каменным плитам пола. – Вдобавок вы, мессир брат мой, изрядный мошенник. Вы же с потрохами продали этих ничего не подозревающих бедняг!

– Только не надо громких слов. – Тьерри болезненно поморщился. – Они вполне взрослые люди и наверняка представляют, в какой игре участвуют. А если не представляют – получат замечательный урок на будущее. Только мне ничуть не верится, что к нам забрели невинные овечки. И, кстати, мадам Бланка, вы зря впадаете в отчаяние. Они вернутся. Ты это знаешь, и я знаю, и они тоже скоро узнают. Все, кто отпил хотя бы глоток из наших ручьев, рано или поздно возвращаются, поняв, что нигде больше не найдут такой воды – горькой и сладкой одновременно… Между прочим, – его голос стал деловитым, – я желал бы услышать от тебя вразумительное объяснение столь неподобающих воспитанной девице поступков.

– Каких именно? – невинно подняла брови Бланка.

– Ты строила глазки этому мальчишке-итальянцу! – Тьерри обличающе ткнул пальцем в присевшую рядом сестру. – Не отрицай, я сам видел! Мало того, ты с ним обнималась! Тоже мне, паладин и его прекрасная дама!

– Чего не сделаешь ради блага семьи, – лицемерно потупилась девочка. – Он мне сразу понравился – симпатичный, умный и понимает, что необходимо одинокому женскому сердцу. Я едва не разревелась, когда он ушел.

– Он же торговец! – наигранно возмутился Тьерри. – Мелкий итальянский купчишка! Ты видела его пальцы? Они пожелтели от пересчитывания неправедно добытого золота, а ведь ему не больше восемнадцати лет! Подумай сама, что из него вырастет? Неужели я отдам свою единственную сестру какому-то смазливому ростовщику?

– Когда ты, или Рамон, или Гиллем, приводите сюда девушек из долины, вы, как мне кажется, меньше всего интересуетесь их сословным происхождением, – гордо отпарировала Бланка. Брат и сестра покосились друг на друга и вполголоса рассмеялись. Смех странно звучал здесь, в полутемном низком подвале, где по углам таились тени, умевшие нашептывать вкрадчивые слова, и молчаливо возвышалась железная дверь, пялившаяся на них бездонным зрачком скважины.

– Бе-едный Гиллем, – сквозь смех проговорила девочка. – Опозорили до конца жизни!

– Пусть скажет спасибо, что лишился только уха, – безжалостно хмыкнул Тьерри. – Эта бешеная красотка, не моргнув глазом, оттяпала бы его величайшее сокровище, что постоянно вводит нашего ангелочка во искушение, и нацепила ему на шею вместо талисмана. Все они, англичане, слегка сумасшедшие.

– По-моему, они отбыли с глубоким убеждением, что самые безумные люди в мире – это мы, де Транкавель, – все еще посмеиваясь, заметила Бланка. – Думаю, они не слишком обрадуются, узрев, какая встреча их ждет, и быстро сообразят, кому обязаны столь радушным приемом.

– Бланка, мне необходим этот союз, – выделяя голосом каждое слово, произнес Тьерри. – Ты знаешь это не хуже моего. Только самовлюбленные ничтожества, к величайшему сожалению, дарованные нам в качестве отца и старшего брата, могут полагать, что справятся в одиночку. Если мы в самом деле намерены вернуть утраченное, а не разводить долгие и бессмысленные речи, нам понадобится помощь. Любая помощь. В отличие от папеньки, я не горю желанием заполучить наследство покойного канцлера Острова и вмешиваться в течение крестового похода, но, коли взамен на возвращение архива мы сможем в будущем рассчитывать на поддержку короны Британии – что ж, я готов лично доставить эти драгоценные бумажки на серебряном блюдечке. Для нас даже лучше, если возня в Святой Земле затянется как можно дольше, и ни Ричард, ни тем более Филипп Французский не будут уделять пристального внимания делам Европы.

– Тебе не кажется, что королю Анри не повезло с сыновьями? – задумчиво спросила Бланка. – Считается, что все достоинства и сильные стороны отца переходят по наследству к старшему сыну, а остальным детям как повезет, но тут все получилось наоборот. Ричард, конечно, прославился как chevaliere sans reur et sans reproche[53]…

– Напыщенный болван, если называть вещи своими именами, – кротко отозвался Тьерри. – Хотелось бы знать, россказни о его подвигах имеют под собой хоть малейшую основу? Честное слово, в день, когда сарацины наконец-то сделают из него отбивную, я отправлюсь в Тулузу и закажу в соборе благодарственный молебен. Съезжу, съезжу, нечего смеяться!

– Лучше бы ты думал не о потомках короля Анри, а о собственном отце и брате, – сердито напомнила девочка. – Допустим, Рамон может остаться в живых…

– Он выходит из игры, и, если опять вздумает устраивать светопреставление – ноги его больше не будет в моем замке, – хищно оскалился Тьерри, став похожим на горного волка с пиренейских склонов. – Пусть отправляется в Фортэн, вместе со своей несравненной женушкой и ее одноухим братцем, там им наверняка обрадуются. Я всегда подозревал, что он бестолочь, а с годами он стал опасной бестолочью. Думаю, ты права – он не умрет, потому что ни наверху, ни внизу не нужна такая себялюбивая душонка. Кого мне по-настоящему жаль, так это Хайме. Его смерти я Рамону никогда не прощу, и рано или поздно он поплатится. Надеюсь, Хайме попадет в рай, в который так верил, и получит там все, что заслуживает. По крайней мере, он знал, что может погибнуть, и знал, во имя чего – dulce et decorum pro veritas mori[54] и все такое прочее. Мне будет его недоставать… Кто же знал, что в нашем милом семействе затесался единственный по-настоящему честный человек?

– Ты надеешься, но не веришь? – еле слышно спросила Бланка. Ее сводный брат безразлично пожал плечами:

– Какая разница? Я верю в себя, в тебя, в то, что мы в силах добиться желаемого без чьей-либо помощи – божественной или какой другой. Я знаю, что ради этого нам придется идти через кровь, но постараюсь, чтобы ее пролилось как можно меньше.

– Еще одна жертва на нашем пути – эта веселая компания, – с грустью покачала головой девочка. – А до того – монахи из часовни Святого Креста на Пустошах, вилланы из Ренн-ле-Бэйна и все, кто в неподходящий час попался на глаза Рамону…

– Перестань, – досадливо скривился Тьерри. – Какие жертвы? Монахов мы не раз предупреждали, давали им возможность уйти, и не наша вина, что они уперлись как бараны и возжелали мученичества. Попрекать же меня делами Рамона с твоей стороны просто жестоко. Я старался как мог, но я, увы, не всемогущ.

– Извини, – холодно сказала Бланка, ничуть не раскаиваясь в сказанном.

– Что же до наших друзей из Британии… – Тьерри сделал жест, означавший «Какое мне дело до чужих трудностей?», – их всего лишь вежливо попросят расстаться с тем, что им не принадлежит. Если они не глупы, они так и сделают, после чего могут беспрепятственно катить в свою Палестину. Насколько я понял, более важны утерянные бумаги, нежели люди, которые их везут, – он пошевелился, со стоном поднимаясь на ноги. – Пойдем, пока отец Ансельмо не решил, что мы тоже отправились прогуляться по подземельям. Вдобавок у нас полно незавершенных дел.

– В ближайшее время их станет еще больше. – Бланка забрала из ниши почти выгоревшую лампу и остановилась, склонив черноволосую голову набок и над чем-то задумавшись. – Послушай, как нам поступить с отцом Ансельмо?

– Никак, – быстро ответил Тьерри. – Он не должен ничего заподозрить, и вдобавок он нам понадобится. Вместе с папашей – до определенного срока, и Рамоном, если он еще не отдал концы. – Он повернулся и сделал несколько шагов вверх по широким ступенькам лестницы, когда сестра вновь окликнула его:

– Мне кажется, в замок опять наведывался Лоррейн. Я не уверена, но прошлой ночью мне послышался его голос. Неподалеку от библиотеки.

– Он пел? – тревожно спросил Тьерри. Бланка кивнула. – Опять про Альби? – Новый кивок. – Черт, он появляется все чаще и чаще… Кажется, нам надо поторапливаться с нашими планами.

– Тьерри… – Девочка догнала брата и остановила, требовательно дернув за рукав. – Тьерри, я давно хотела спросить… Кто он, я имею в виду Лоррейна? Он приходит и уходит, когда захочет, но стражники на воротах клянутся, что не впускали его. Он, кажется, не стареет и не умирает, и старики в Куизе пересказывают, как он пел на днях рождения их отцов…

– Я не знаю, mi corazon[55], – очень ласково сказал Тьерри. – Единственное, что мне доподлинно известно: все предсказанное этим проходимцем имеет неприятнейшее свойство сбываться. Меньше всего я хотел бы, чтобы ты, или мои дети, или дети наших детей, проснувшись однажды утром, увидели вокруг себя мир его предсказаний.

– Отец Ансельмо говорит: ты лелеешь свою гордыню и не желаешь смириться с тем, чего не избежать, – задумчиво протянула Бланка. – Он прав?

– Старый лис может плести любую чушь, которая ему вздумается, при условии, что не станет вылезать из своего пергаментного логова и путаться под ногами, – огрызнулся Тьерри. – Если он считает, будто забота о своем доме и своей земле есть гордыня – прекрасно, я это как-нибудь переживу. Не желаю, чтобы история нашего рода закончилась, как в стихах мэтра Бернардо… помнишь начало?

Est ubi gloria nunc Babilonia? Nunc ubi dirus

Nabugudonosor, et Darii vigor, illeque Ciprus?[56]

отзвук чеканных латинских слов, произнесенных девочкой, звонкой россыпью прокатился вниз по лестнице. – Ты его имел в виду?

– Именно. Не хотелось когда-нибудь услышать: «Est ubi gloria nunc Meroveus?»[57]

– Она с нами и в нас, – серьезно сказала Бланка, и, подняв руку с лампой, описала в воздухе бледно сияющий полукруг. – Она повсюду. Мы сумеем ее возродить. Кстати, Бернардо из Морлано заканчивает эти стихи обнадеживающими, хоть и меланхоличными словами – пускай роза увяла, но слава ее имени, само слово «роза» осталось в вечности[58]. Как знать – может быть, мы и увянем, как сей цветок, однако имя пребудет вечно. Надеюсь, хоть в это ты веришь?

– Да, – почему-то шепотом произнес Тьерри, и почти одновременно с его словами лампа с печальным фуканьем погасла. Оказавшись в полной темноте, девочка растерянно взвизгнула. – Бланка, не пугайся. Стой на месте, сейчас я найду тебя.

Ширина коридора составляла не больше двух шагов, но Тьерри пришлось потратить какое-то время, пока он не наткнулся на послушно замершую возле стены девочку, судорожно ухватившую его за руку.

– Знаешь, что я собираюсь сделать, как только выдастся хоть один свободный день? – раздраженно бросил он. – Пригоню сюда десятка два каменщиков, чтобы раз и навсегда заложить этот треклятый проход! Этот и все остальные!

– Мессиру де Гонтару это вряд ли понравится, – робко заикнулась Бланка.

– Плевать. Здесь не его владения. Я бы с величайшим удовольствием отказал ему от дома, но сама понимаешь…

– И еще надо наконец перестроить галерею Призраков, – напомнила девочка. – Хватит с нас потусторонних голосов и загробного воя по ночам! Ты отберешь у отца ключи?

– Отберу, – пообещал Тьерри. – Пора всерьез заняться Ренном, а то он слишком много себе позволяет. Замок для людей, а не люди для замка – так было, так и останется.

Брат и сестра де Транкавель, крепко держась на руки, поднимались вверх по вытершимся от времени ступеням, и вскоре далеко впереди замаячил еле различимый золотистый огонек, означавший распахнутую дверь и порог, за которым начинался сложный, но привычный мир людей. Старый замок прислушивался к их шагам и вздыхал, роняя капли смолы с отгорающих факелов. Молодые всегда несут с собой перемены – к добру ли, к худу… Что ж, пусть поступают, как знают. Их победы и поражения – всего лишь немолкнущий шелест ветра в камнях его бастионов.

* * *

Изабель и Гай, ошеломленные столь внезапной сменой обстановки, не успели ничего сообразить, когда на них налетел захлебывающийся от восторга вихрь. Франческо тормошил их, убеждаясь, что перед ним не порождения этого мертвого мира, пытался расспрашивать и одновременно рассказать о своих бедствиях, сбиваясь с норманно-французского на итальянский и, выдохнувшись, замолчал, просто обняв своих внезапно появившихся из ниоткуда попутчиков. Так они и стояли – крохотный островок людского тепла посреди пепельного моря останков, и в глубине души сэр Гисборн вдруг осознал простую мысль: иногда никакие слова не в силах заменить простое человеческое прикосновение. Неважно, что они по-прежнему не достигли выхода из подземелий, что потрескивающие под ногами непонятные предметы до странности напоминают иссохшие кости. Промыслом Божьим или собственной настойчивостью они сумели отыскать друг друга, и трое из их четверки сошлись на пустынной равнине под равнодушным небом.

«Отныне мы не просто случайные встречные, вынужденно связанные взаимными обязательствами и данными словами, – с пугающей, холодной отчетливостью понял Гай. – Мы – нечто большее, чем друзья или даже побратимы по крови. Неужели Вечный Лжец говорил правду, называя нас песком в жерновах времен и событий? Нам не дано разорвать создавшийся круг, пока – хотим мы того или нет – не завершится создаваемый нами апокриф и не прозвучат последние слова. Тогда наступят тишина и покой, но, скорее всего, мы этого не увидим».

Он не знал, посещали ли подобные мысли головы Изабель или Франческо, но, судя по изменившемуся и тревожному выражению их лиц и тому, с какой силой стиснулась лежавшая на его плече ладонь девушки, эти невеселые размышления принадлежали не только ему одному.

– Мы справимся, – непривычным, сдержанным и в то же время уверенным голосом произнес Франческо и вдруг, подняв голову, глянул куда-то за спину Гая, захлопал ресницами и растерянно произнес: – Ой…

Сэр Гисборн торопливо оглянулся, нашаривая рукоять меча и пребывая в твердой уверенности, что к ним приближается некое жуткое чудище. Вместо этого он узрел человека высокого роста, неспешно шагающего через равнину. При каждом его шаге взлетали крохотные облачка серой пыли, и Гай вдруг подумал, что, обернись он мигом раньше, он бы успел заметить возникший прямо из воздуха скальный выступ и человека, спрыгивающего вниз с ловкостью и грацией, доступной только рожденным в горах…

– Эй, вы чего? – озадаченно спросил Дугал Мак-Лауд, останавливаясь шагах в десяти от замершей компании, таращившейся на него во все глаза. – Я не призрак и не кусаюсь. Да что с вами, в самом деле? Я немножко опоздал, но, честное слово, не по своей вине.

Изабель неразборчиво и радостно завопила, гибко вывернулась и понеслась навстречу последнему недостающему звену в их живой цепи. Дугал отклонился назад, на лету подхватил прыгнувшую на него девушку, и двинулся дальше, без труда удерживая брыкающуюся Изабель на сгибе левой руки. Ему оставалось пройти всего ничего, но воскресшая наблюдательность Гая честно выполнила свой долг, собрав за эти краткие мгновения разрозненные мелочи, соединив их в целое и предоставив сэру Гисборну самому делать выводы.

Мак-Лауд снова выглядел и вел себя, как обычный человек. Внезапно вспыхнувшее безумие, разъедавшее его душу, пропало, хотя и не сгинуло целиком – Гай успел заметить мелькавшие в глазах компаньона подозрительные зеленоватые искорки, те самые, что порой толкали шотландца на самые неожиданные поступки. Впрочем, непредсказуемость составляла неотъемлемую часть характера Дугала, и его друзьям оставалось только примириться с ее существованием.

Неизвестно, какие испытания сочло нужным подкинуть Мак-Лауду подземелье Ренна, но к безопасным они точно не относились. Дугалу, похоже, изрядно досталось в схватке с неким существом или существами, обладавшими острыми когтями и клыками. Еще Гай понял, почему его напарник поймал бросившуюся к нему девушку именно левой рукой – правая была занята оружием. С длинного сизовато-зеркального лезвия клейморы в пыль капало нечто более вязкое, нежели кровь, отливавшее в миг падения неприятным маслянистым блеском, таким же, как переливы на крылышках мух-навозниц.

И наконец, самое непонятное: сломанная в нескольких местах рука Мак-Лауда, которой предстояло мучительно срастаться в течение нескольких последующих месяцев, вроде бы действовала… Окончательно подозрения сэра Гисборна подтвердились, когда Дугал аккуратно поставил повизгивавшую Изабель на землю и поднял руку, чтобы привычным жестом откинуть назад мешающие волосы. Левую руку. Да, кожу на ней по-прежнему покрывал широкий браслет из фиолетово-синюшных полос, однако пальцы двигались, запястье сгибалось, а сооруженные Франческо лубки бесследно исчезли.

– Где ты шлялся? – с некоторым изумлением Гай признал в каркающем хрипе собственный голос. – Ты, мерзавец, нечисть горская, скотина лохматая…

– Как приятно вернуться и убедиться, что тебя помнят и ценят, – с привычной жизнерадостно-язвительной ухмылкой ответствовал шотландец. – Френсис, закрой рот – ворона влетит. Хотя, кажется, тут вороны не водятся… Если кому интересно, меня занесло в какой-то дурацкий замшелый лес, где я наткнулся на большое и довольно жуткое чучело – эдакую помесь медведя с пауком. Оно умело разговаривать, но повторяло одно и то же: не отдам ли я ему свои глаза? Когда я не согласился, оно полезло в драку…

Франческо внезапно разобрало безостановочное хихиканье, больше напоминавшее надрывный птичий клекот. Прежде чем встревожившаяся Изабель успела спросить, в чем дело, смешки прекратились, ставший необычно серьезным итальянец развернулся к своей приятельнице и требовательно вопросил:

– Что случилось с тобой? Что ты видела?

– Феличите, ты… – начала Изабель, настороженно покосившись на спутников.

– Что ты видела? – упрямо, даже со злостью повторил Франческо. – Поверь, это важно. Очень важно!

– Подземелье, похожее на Критский лабиринт и черного быка, намеревавшегося поднять меня на рога, – с явной неохотой проговорила Изабель. – Я удирала от него и попала в круглую комнату со многими запертыми дверями и многолучевой звездой на полу. Я не могла оттуда выйти – все створки закрывались только снаружи…

– Зеркала, – сказал Гай, поняв, что Франческо настоятельно требуется разузнать, в каких передрягах они побывали. Сам он желал поскорее забыть угрожавшую стать бесконечной прогулку среди до неузнаваемости искаженного мира и свое всепоглощающее отчаяние, но подозревал, что жуткое место еще долго будет являться ему в кошмарных снах. – Много зеркал, только я не видел в них себя. Других людей – да, но не себя.

– Люди в зеркалах – кто они? – быстро спросил Франческо. Сейчас право задавать вопросы принадлежало ему и только ему, и с этим никто не спорил, чувствуя, что это правильно и справедливо.

– Мои родные. Вы. Совершенно незнакомые личности, – перечислил Гай и с некоторым трудом продолжил: – Они умирали, пытались выбраться и забрать меня с собой, поэтому я хотел разбить все зеркала. Потом мне послышался голос – это кричала мистрисс Изабель. Я попытался отыскать ее, вышел к запертой двери и…

– Понятно, – не слишком вежливо оборвал Франческо, но Гай смолчал – сейчас правила приличия не имели большого значения. – Историю мессира Дугала мы уже знаем – запущенный древний лес и чудовище. Мое испытание лежит перед вами. – Он размашистым жестом побежденного, но не сдавшегося полководца указал на равнину. – Я до сих пор твердо убежден, будто случившаяся здесь битва произошла по моей вине, и в будущем мне придется как-то заглаживать свою ошибку.

– Может, кто-то из вас, умников, скажет мне – все это происходит на самом деле или, к примеру, снится? – подал голос Мак-Лауд, тут же удостоившись пристального внимания Франческо, спросившего:

– Что стало с вашей рукой?

– С моей рукой? – недоуменно поднял бровь Дугал. Его взгляд стал рассеянным, устремленным внутрь, туда, где хранятся воспоминания: – Странно… Помнится, я куда-то упал, еще до того, как мы пошли в подземелье… Точно, я же сломал руку!

– Размозжил в щепки, – уточнил Гай. – А еще ты изловил Рамона де Транкавеля во время его любимого занятия, но не сумел притащить в замок и едва не рехнулся от этого, помнишь?

– Тихо! – прикрикнул на сэра Гисборна Франческо, и Гай, удивившись сам себе, послушно замолк. – Это все неважно! Лабиринт, зеркала, мертвая равнина, загнивающий лес… Между ними должно иметься что-то общее! – Он с досадой стукнул сжатым кулаком по раскрытой ладони. – Должно, иначе все теряет смысл!

– Витраж, – вдруг проговорила Изабель, неотрывно и безучастно глядя в застывшее небо, цветом похожее на глаз покойника. – Это все – кусочки разбитого витража. Что соединяет их в единое целое, на великолепие которого приходят любоваться люди? Переплет. Что объединяет наши передряги? У меня было время подумать, и я поняла, каков ответ на здешние загадки.

– Мы сами и есть ответ, – полуутвердительно, полувопросительно сказал Мак-Лауд и протяжно свистнул, когда Изабель и Франческо одновременно кивнули. – Но тогда я хотел бы знать – кто задавал вопрос? Чье это место?

– Возможно, ничье, – осторожно сказал итальянец. – Или, да простится мне подобная ересь, оно принадлежит Ренну. Не людям, которые в нем живут, а самому Ренну. Он не просто замок, он нечто иное… – Да уж, – проворчал себе под нос Гай, и тут его с силой толкнули. Мистрисс Уэстмор с коротким отчаянным воплем рванулась в сторону, почему-то согнувшись и закрывая голову руками, и врезалась в ноттингамца, едва не сбив того с ног. Впрочем, ее поступок имел веское обоснование – как еще быть человеку, ежели на него рушатся небеса?

Небо в самом деле падало – иного слова сэр Гисборн подобрать не сумел. Далекая линия горизонта съеживалась, бесшумно и стремительно приближаясь, небосвод становился все ближе, на лету затвердевая, одеваясь в камень, превращаясь в обычный потолок, мир менялся, и с этим ничего нельзя было поделать, только набраться терпения и ждать, чем все закончится, уповая, что Господь позаботится о своих чадах, ненароком угодивших в столь гиблое место…

Они снова стояли в низком, просторном коридоре, что выводил за пределы замка Ренн-ле-Шато, поблизости журчала текущая вода, чуть слышно потрескивал сгорающий фитиль в лампе, которую держала Изабель, и неожиданно гулко фыркали недовольные долгим пребыванием под землей лошади. Дрожащий свет выхватывал из темноты обычнейшие деревянные створки, почерневшие от времени, но еще вполне крепкие, и толстый чугунный засов, нуждавшийся в хорошей чистке и смазке.

– Кажется, добрались, – не слишком уверенно проговорила девушка. – Это ведь выход, да?

– Он самый. – Мак-Лауд перебросил поводья своего жеребца Франческо, пробрался вперед и сделал попытку снять засов с петель.

– Перестань строить из себя героя, – недовольно буркнул Гай, зная, что у компаньона не все в порядке с руками. Только вот он никак не мог припомнить, что именно и при каких обстоятельствах это случилось. Еще он не мог отделаться от странного ощущения, будто обычнейший переход под землей продлился дольше, чем ему положено, и в это время с ними всеми что-то произошло. Что-то непонятное, страшное и обнадеживающее одновременно. Они разгадали какую-то загадку… да, все верно, они отыскали и расправились с «волкодлаком из Редэ», сумели благополучно вытащить мистрисс Уэстмор и даже сберегли доставшиеся им документы. Если Тьерри де Транкавель выполнит свое обещание, они смогут беспрепятственно уйти отсюда и добраться до побережья. Но Гаю все равно казалось, будто они позабыли нечто важное или, вернее, отложили в сторону, дабы вернуться в более спокойные времена и подробно разобраться.

Упрямый засов не выдержал приложенных к нему усилий, оглушительно (как померещилось в царившей здесь тишине) проскрежетал по давно не видевшим смазки петлям и едва не свалился беглецам на ноги. Мак-Лауд вполголоса ругнулся, навалился плечом на жалобно заскрипевшую створку, приоткрыл ее на ширину ладони, осторожно выглянул, затем принюхался и прислушался.

– Грот, как нам и обещали, – шепотом проговорил он. – Гай, сходи оглядись.

Подземный ход завершался в глубине длинной пещеры – то ли естественной, то ли сооруженной человеческими руками. Сэр Гисборн, стараясь двигаться как можно тише, добрался до входа в грот. Снаружи отверстие высотой чуть больше человеческого роста окутывала густая поросль дикого винограда и, раздвинув жесткие шуршащие лозы, Гай убедился, что ночная тьма постепенно сменяется блеклыми предрассветными сумерками, а устье пещеры выводит в какое-то глухое ущелье. Он постоял, настороженно вслушиваясь в монотонный посвист ветра и тявканье охотящихся среди поросших дроком холмов лисиц, тщетно пытаясь различить подозрительные звуки, производимые человеком, и столь же беззвучно вернулся обратно. Его спутники тем временем отодвинули створку и по очереди вывели лошадей, обрадованно мотавших головами и тянувшихся к еле различимым полосам света. Дверь потайного хода снова закрыли – наружную сторону ее створок покрывали искусно прикрепленные камни и пряди мха, так что в полумраке она ничем не отличалась от обычной стены пещеры.

– Ничего, – доложил сэр Гисборн. – Пожалуй, можно выбираться.

– Тогда идем, – отозвался Дугал. – Мне надоело чувствовать себя мышью в норе. Френсис, Изабель?

– Мы готовы, – мгновенно откликнулась неразлучная парочка, даже говорить умудрявшаяся слово в слово.

После затхлого воздуха подземелья налетевший теплый ветер казался слаще самого лучшего вина. Компания приходила в себя, озираясь по сторонам и привыкая к мысли о том, что они все еще живы. Гаю показалось, что он различает вдалеке башни Ренна, но, скорее всего, он ошибочно принял за укрепления замка причудливого вида скалы. Франческо присел на торчащий из сухой земли валун, свесив руки между колен и как-то обмякнув, точно лишившись невидимого стержня, дотоле не позволявшего ему расслабляться. Остановившаяся рядом Изабель потрепала своего загрустившего друга по спутанным локонам и быстро проговорила что-то по-итальянски. Франческо поднял голову, вымученно улыбнулся и кивнул, соглашаясь.

– Пора ехать, – негромко, словно извиняясь, напомнил Мак-Лауд, самочинно присвоивший должность предводителя маленького отряда. Сэр Гисборн подумал, что на первом же привале надо принять решение о выборе дальнейшего пути и постараться вспомнить, что же им довелось пережить во время странствия под землей. Откуда-то пришло твердое знание: их компании не суждено расстаться, даже когда они выйдут к берегам Средиземного моря. Он украдкой покосился на спутников, с легким изумлением догадываясь: они тоже знают об этом, но ошибочно полагают, будто могут в любой миг свернуть с предначертанного пути.

Немного посветлело – далеко за горами зарождался новый рассвет. По расчетам Гая, к полудню они могли положить между собой и Ренн-ле-Шато достаточно приличное расстояние. Тьерри заверил их, что если его отцу взбредет желание выслать за беглецами погоню, он сделает все, дабы отговорить его от этих замыслов, однако осторожность еще никому не вредила. Если ты поневоле оказался в роли преследуемого, беги быстрее и не забывай оглядываться.

Обитателям Ренна задаром достались три их лошади и часть брошенного в спешке имущества, однако никто из путников не испытывал по этому поводу особого сожаления. Припасами и необходимыми в дороге вещами можно обзавестись в любом городе. Господам рыцарям вообще повезло – они сохранили своих коней, и не придется тратиться на новых.

– Мессир Гисборн, – окликнули уже забравшегося в седло Гая. Бросив взгляд вниз, он увидел мистрисс Уэстмор, безмятежно осведомившуюся: – Вы не против, если я поеду с вами?

– Что? – не сразу сообразил Гай. Девушка, не дожидаясь ответа, подпрыгнула, уцепившись за луку седла и ремни упряжи, и через миг устраивалась позади Гая на крупе его скакуна. Что ж, все верно – гнедая кобыла, и без того отягощенная поклажей, понесет вдобавок более легкого Франческо, а выносливому Фламандцу все равно, один человек на его спине или двое. – Нет, то есть да, я, конечно…

– Я знала, что вы не откажете, – нежнейшим голоском проворковала Изабель. Проезжавший мимо Дугал понимающе хмыкнул, исподтишка сделав быстрый и не совсем приличный жест, означавший: «Не теряй времени даром». Сэр Гисборн метнул на компаньона свирепый взгляд, но не преуспел – Мак-Лауд уже отвернулся, весьма довольный своей выходкой.

Ущелье, неведомо сколько лет скрывающее в своей глубине потайной ход, тянулось шагов на триста, вливаясь в новый овраг, более широкий, с пологими склонами, вполне подходящий для неспешной рыси. Дугал уверенно заявил, будто понял, где они находятся: в четверти лиги к полуденному восходу от замка. Поблизости якобы проходит наезженная тропа, ведущая к переправе через речку Сальсу и к городку Арк. Франческо осведомился, что мессиры думают насчет возможных преследователей, Гай напомнил об обещании Тьерри, Изабель немедленно заявила, что цена подобным обещаниям – ломаный фартинг в базарный день и заспорила с Мак-Лаудом, утверждая, что, как только окончательно рассветет, надо свернуть и ехать через холмы, придерживаясь направления по солнцу.

Потом Гай не раз задумывался над тем, почему они так уверенно сочли себя в безопасности, напрочь позабыв о бдительности, и нашел единственное достойное оправдание – они все действительно здорово вымотались и мечтали поскорее убраться из окрестностей замка, этой обители мрачных чудес и непонятных интриг. Когда впереди возникли неясные очертания всадника, преграждавшего им дорогу, они какое-то время продолжали ехать, словно не замечая его, пока Франческо не вскрикнул и не натянул поводья, останавливая лошадь.

Поспешно оглянувшийся Дугал вполголоса выругался, потянулся за мечом… и медленно опустил руку вниз. Мистрисс Уэстмор еле слышно пробормотала короткую фразу на итальянском – как заподозрил Гай, вовсе не «Господи, спаси и помилуй».

Сзади появились четверо верховых, а к одинокому незнакомцу присоединилось еще трое. Восемь против двоих… ладно, троих, если принимать в расчет Франческо… соотношение сил более чем невыгодное. Вдобавок многое зависит от того, кто эти люди – все-таки отправленная погоня из Ренн-ле-Шато, дорожные грабители или кто-то еще?

– Доброе утро, господа! – отчетливо прозвучал над дорогой веселый и чуточку легкомысленный голос. – Вот мы наконец и встретились. Мое почтение, мистрисс Уэстмор, как поживаете?

– Чтоб тебя на том свете черти припекли к сковородке, – не слишком любезно проворчала Изабель. Всадник подъехал поближе, однако не стремясь оказаться в пределах досягаемости клинков сэра Гисборна и его компаньона. Краем уха Гай различил знакомый натужный скрип, с которым натягивается тетива арбалета, и понял, что им всем лучше оставаться на месте и сохранять хотя бы внешнее спокойствие.

– Взаимно, моя прекрасная леди, – отозвался незнакомец. Теперь компания могла без труда его рассмотреть: молодой человек лет двадцати пяти, светловолосый, в невзрачной темной одежде, обманчиво делающей его похожим на небогатого горожанина. Этому впечатлению явственно противоречили хороший меч на левом бедре, породистый чалый конь и уверенные («Самоуверенные», – мельком отметил Гай) манеры незнакомца. – Поскольку мне не хотелось бы причинять вам лишние неудобства, думаю, вполне обойдемся без унизительного ритуала расставания с оружием. Учтите, мессиры, я полагаюсь на вашу честность. Если вам хочется затеять свалку – по крайней мере, одному из вас просто не терпится – скажите сразу. Уж такое скромное развлечение напоследок я в силах обеспечить.

– Кто это? – не поворачиваясь, чуть слышно спросил Гай у хмуро притихшей девушки. – Похоже, он нас знает…

Ответила не мистрисс Уэстмор, а Дугал, расслышавший вопрос компаньона.

– Его зовут Ральф Джейль, – коротко бросил шотландец. – Угадал?

– Разумеется, разумеется, – бывший придворный канцлера Лоншана отвесил компании глубокий и слегка наигранный поклон. – Он самый, собственной персоной и всегда к вашим услугам. Так вы желаете учинить вульгарную драку или тихо-мирно присоединитесь ко мне и моим друзьям?

Сэр Гай Гисборн и Дугал переглянулись, Мак-Лауд с тоскливым видом пожал плечами.

– Восемь человек, – сквозь зубы пробормотал он. – В холмах наверняка припрятано еще столько же, да вдобавок у них арбалеты. Если мы дернемся, нас нашпигуют стрелами. Он предлагает поговорить… где беседа – там всегда остается шанс выкрутиться. Только как он нас выследил, зар-раза?..

– Мы не в силах отказаться от столь любезного приглашения, – Гай постарался использовать весь отпущенный ему от природы сарказм и тронул коня с места. Позади шевельнулась, скорбно вздохнув, мистрисс Изабель, и послышался тихий голос Франческо, обращавшегося то ли к своей покровительнице, то ли к самому себе. Несмотря на свое незнание итальянского, сэр Гисборн сумел перевести оброненную попутчиком фразу – в своей простоте она весьма походила на латинскую – и невольно вздрогнул от заключенного в ней пугающего смысла.

Мессир Бернардоне сказал: «Il Dio est bono, il Dio est malо», что означало: «Господь бывает добрым, но бывает и жестоким».

Часть четвертая

Золото ордена Храма

Глава шестнадцатая

Paint In Black

2 октября 1189 года, день.

Мессина, королевство Сицилийское

– Шевалье, мы же договорились – правду в обмен на правду. Мне неприятно говорить такое дворянину, которым, вы, безусловно, являетесь, но о своем происхождении вы лжете.

– А вам есть разница?

– Есть. Скажите что-нибудь на языке русских княжеств.

– Poshel v zadnitsu, stariy perdun.

– Не понимаю… Между прочим, я прожил два года в гостях у владетеля города Галич, Владимира. Произношение сходное, но слова мне неизвестны.

Казаков подумал и изрек:

– Паки, паки. Иже херувимы. Ох ты гой еси. Житие мое.

Ангерран де Фуа наклонил голову и посмотрел на Казакова, словно добрый психиатр, разговаривающий с пациентом, страдающим параноидальным бредом, осложненным парамнезией. По крайней мере, так показалось Сергею.

– Не то. Ладно, сударь. Не желаете отвечать – перетерплю. Но учтите, я знаю восемь европейских языков и не меньше дюжины разных диалектов. С герцогом Владимиром Галицким я говорил вполне свободно… Все, что я от вас услышал, не походит ни на один известный язык.

Разумеется. Наречие, используемое сейчас на Руси, отличается от разговорного русского языка, окончательно сложившегося только в XVIII веке, так же, как визгливый итальянский говор от высокой латыни. Древнерусский для Казакова на слух воспринимался бы как сербский или чешский языки – понятны отдельные слова, но не смысл фразы.

Ангерран продолжал наседать:

– Эти необычности наводят на размышления, правда? Не беспокойтесь, я ничего не расскажу Элеоноре. Просто логические умозаключения. Лучше поведайте, какие страны и города лежат к востоку от Иерусалима?

– Дамаск, Багдад, Киркук, Исфахайн, – блеснул Казаков эрудицией, будучи уверенным, что эти древние города наверняка существуют в двенадцатом веке. Следовательно, подловить его не на чем. Старый хрен устроил настоящий допрос с пристрастием. – Чуть севернее – Алеппо, Мосул и Конья.

– Я вами восхищен, шевалье, – покачал головой престарелый Ангерран. – Великолепно. Это если учесть, что вы ни слова не понимаете по-арабски и сами мне заявили, будто никогда не ездили в Святую Землю. Боюсь, даже самые образованные монахи не назвали бы и половины перечисленных вами городов. Они знают Иерусалим, поселения на побережье, принадлежащие христианам, и только.

– Чего вы от меня домогаетесь? – искренне возмутился Казаков. – Если вы не хотите, чтобы я служил вам – Бога ради! Поверьте, у меня есть свой рыцарь…

– Сюзерен, – ласковейшим тоном поправил Ангерран де Фуа. – У нас никогда не говорят «свой рыцарь». Благородный человек принадлежит только себе, королю и Богу. Видите, даже на норманно-французском вы разговариваете с ошибками. Слово «домогаетесь», между прочим, обозначает непристойные устремления. Главные правила языка вы затвердили, но тайны построения фраз от вас пока ускользают. Происхождение неясно. Не представляете себе простейших вещей, о которых слышал и ребенок, но в то же время сверкаете познаниями много повидавшего и ученого человека. Вас отрекомендовала королева Элеонора Аквитанская, чьим словам я верю, как своим – и в то же время она не удосужилась рассказать мне вашу родословную. Следовательно, таковая ей неизвестна. Слухи распространяются всегда и в любом королевстве с быстротой крыльев коршуна, Сицилия не исключение. Я уже знаю, что вчера полный вечер вы настойчиво ухаживали за наваррской принцессой и королева-мать этому потворствовала. Вы не человек, мессир, а сплошная романтическая загадка.

– Каков уж есть, – буркнул Казаков. – Мне можно идти, шевалье?

– Постойте. – Ангерран де Фуа поморщился. – Свою горячность оставьте для Беренгарии. И не сужайте глаза от злости. Я догадываюсь, что вы с принцессой не просто друзья. Элеонора дала легкий намек, достаточный, чтобы понять… Ничего страшного я в этом не вижу и сплетен пускать не буду. Вы владеете оружием?

– Немного, – ответил Казаков, не понимая, что все-таки от него хочет невероятно дотошный синеглазый Ангерран.

– Немного… – почти по слогам повторил мессир де Фуа. – Еще одна загадка. А ну…

Совершенно не стариковским молниеносным движением пожилой рыцарь извлек из ножен прямой итальянский кинжал и, повторяя вчерашний подвиг Беренгарии, взмахнул ладонью.

Рефлекс сработал. Перехватить летящий с немыслимой скоростью нож могут только ниндзя из глупых китайских фильмов, но вот уклониться… Отправлению кинжала в полет предшествует весьма длительная процедура: вынуть, правильно устроить рукоять в ладони, наметить цель, сделать замах, дать толчок… Долго. В худшем для обороняющегося случае – секунда, в лучшем – от двух до четырех. Ангерран уложился в две.

Мгновение спустя Казаков понял, что палестинский рыцарь отнюдь не хотел его убить, ибо кинжал летел рукоятью вперед, но, правда, в лицо. При попадании может хорошенько оглушить, а если ударит в глаз – не миновать контузии яблока. Однако клинок глухо стукнулся о спинку черного монастырского стула и был мигом подхвачен. Еще через пару секунд он с дребезжанием вошел в доски над головой мессира Ангеррана. В двух пальцах от макушки.

– Мда… – Господин де Фуа выдержал приличествующую паузу. – Вызывает уважение. И, естественно, новые вопросы. Мечом владеете? – Нет, – чистосердечно повинился Казаков. – Точнее, могу использовать похожее оружие. Палку, например. Если какое-то время поучиться, меч, наверное, тоже перестанет быть для меня, как вы выразились, «романтической загадкой». С ножом проще, право слово.

– Скажите, – Ангерран уставился своими хулиганскими глазами в потолок и пожевал губами, – можно ли человека убить, к примеру, ягодой оливы?

«Вот привязался, – недовольно подумал Казаков. – Интересно, зачем тебе это знать? Ты-то, по виду, можешь убить кого угодно и чем угодно – от глиняной миски до катапульты…»

– Можно, – самым милейшим манером улыбнулся оруженосец. – И разными способами. Я знаю четыре, а вы?

– Два, – как ни в чем не бывало признался Ангерран. – Вы мне подходите, шевалье. Платить буду четыре безанта за седмицу. Выполнение отдельных поручений награждается, как понимаете, отдельно. Стол, крыша, конь, все расходы – мои. Не беспокойтесь, я никогда не нарушаю законы Святой Матери-Церкви и лишь отчасти королевские. С Сицилии я уеду не раньше, чем через месяц. Если за это время мы остаемся довольны друг другом – вы, сударь, получите золотые шпоры рыцаря, как и просила для вас Элеонора Пуату. Мой лен не подчинен королю Иерусалимскому, и я имею право посвящения. Затем… Я живу одним днем. В будущее стараюсь не заглядывать. И вот еще… Я не стану расспрашивать вас о прошлом, оно принадлежит только своему хозяину. Захотите – сами поведаете.

– А вы не хотите? – вдруг спросил Казаков. – Я немножко приучен наблюдать за людьми. К примеру… Ваш имя, «Ангерран», кажется мне неудобным. По-моему, оно не совсем подлинное.

– В обществе зовите меня именно так и никак иначе, – отозвался седой рыцарь. – А между собой… Когда беседа приватная – называйте меня именем Рено.

– Рено, – задумчиво повторил Сергей. – Рено… Весьма рад.

* * *

Элеонора наметила на сегодня много важных дел.

Поначалу – переезд из опустевшего королевского замка (большинство дворян отправилось на турнир за город или на свои корабли) в монастырь святой Цецилии. Рыцари наваррского кортежа ждали королеву и принцессу Беренгарию с самого рассвета, надеясь, что дамы встанут рано, дав наваррцам возможность успеть к ристалищным боям. Элеонора, как всегда, была внимательна к своему окружению и, позавтракав, быстро оделась, поторопила Беренгарию, после чего выехала из резиденции Танкреда. Почетную дворянскую охрану королева отпустила у ворот монастыря, понимая, что молодым воякам хочется как можно быстрее отправиться на турнир.

Последовала новая стычка с аббатисой Ромуальдиной. Старая бенедиктинка ворчливо выговорила Элеоноре, что невинную девушку (имелась в виду Беренгария) опасно оставлять на ночь в мирском вертепе – замке короля, ожгла драконьим взглядом Казакова (последний только хмыкал, когда на мессинских улицах с ним раскланивались встреченные по пути дворяне) и спросила Беренгарию, выполнила ли та епитимью. Принцесса еще вчера вечером объяснила Сергею, что раз ее преподобие наложила церковное наказание более от злости, нежели от благочестия, то исполнять его не стоит. Вот когда Беренгария сходит к исповеднику и все ему расскажет, тот будет иметь право подвергнуть свою духовную дочь любому испытанию.

Деятельная королева, несмотря на то что спала весьма недолго, отдыхать вовсе не собиралась. Элеонора переоделась в более скромное платье белого вдовьего цвета, украсила себя шапочкой с вуалью и, прихватив незаменимую мадам де Борж, отбыла в неизвестном Казакову направлении вскоре после полуденной мессы.

Две всадницы выехали из святой обители и свернули налево, к центру города. Через некоторое время двух спокойных меринов приняли под узду слуги во дворе большого и чуть мрачноватого дома, стоявшего рядом с кафедральным собором. Мадам де Борж осталась внизу, а Элеонора Аквитанская прошла, ведомая незнакомым оруженосцем, на второй этаж, где королеву принял командор сицилийской прецептории Ордена тамплиеров. Вскоре к ним присоединился и мессир Анри де Шатоден – импозантный высокий рыцарь в белом плаще и с командорской цепью. Конечно, устав Ордена Храма строг, но там говорится лишь о том, что рыцарям нельзя смотреть на женщину. Беседовать о делах можно сколько угодно.

Элеонора изложила цели визита, передала главам сицилийского и парижского командорств верительное письмо, после чего храмовники пообещали переслать в аббатство святой Цецилии сто пятьдесят тысяч английских фунтов ближайшим же вечером. Ей вручили связку ключей от сундуков, и Элеонора спрятала их в кармашке рукава. Затем командоры проводили ее в примыкавшие к дому помещения небольшого мужского монастыря, расположившегося сразу за собором святого Сальватора, и королеву-мать принял Папа Римский Климент. От Папы Элеонора вышла, едва сдерживая торжествующую улыбку и сжимая в руке медный цилиндр, в котором обычно хранят свитки. С капсулы свисала веревочка, украшенная кругляшом золотистого воска с печатью в виде монограммы Христа и ключей апостола Петра. Королева одержала очередную победу.

В то самое время, когда ее величество возвращалась к стенам святой обители, полагая, что теперь-то все будет в порядке и главные трудности устранены, в храме монастыря случилось дурное знамение – на бронзовой подставке перед статуей святой Девы Марии погасли все свечи, будто ветер задул. То же самое произошло возле придела святого Бенедикта Нурсийского. Язычки свечей, стоящих у алтарного распятия, поколебались, однако не потухли. Монашки вдруг заметили, что в храме, да и просто во дворе монастыря стало прохладно.

Элеонора, проведя еще час за обедом, а потом за чтением сочинений небезызвестного блаженного Августина, приняла гостя. Мессир Ангерран де Фуа прошелся по монастырю, подозрительно оглядываясь, словно ожидал увидеть кого-то знакомого, но неприятного. Затем у него с Элеонорой состоялся краткий и деловитый разговор.

Настоятельница Ромуальдина приказала монахине, занимавшей должность келаря обители, впредь не покупать свечи у поставщика Лоренцо Фортунати, мотивируя это тем, что дурно сделанные фитили быстро отсыревают и не могут гореть. В двух боковых приделах монастырской церкви свечное пламя, как ни старались послушницы, так и не появилось, а перед алтарем по-прежнему беспокойно колебалось.

* * *

Казаков проводил Ангеррана де Фуа до монастырского двора, тот, забрав от коновязи лошадь, быстро попрощался и уехал. По его словам, следовало еще встретиться с Филиппом-Августом, но зачем – непонятно.

Обитель святой Цецилии занимала весьма обширное пространство на северной окраине Мессины. Монастырь, обнесенный собственной стеной, являлся городом в городе – со своими конюшнями, скотным двором, большим садом, состоявшим из обязательных оливковых деревьев и зарослей винограда. Места, где можно погулять и спокойно подумать, более чем достаточно. И наплевать, что аббатиса станет возмущаться.

Королева Элеонора Аквитанская сдержала обещание, данное Сергею утром. Едва поговорив с навестившим аббатство мессиром Ангерраном, королева приказала позвать оруженосца и, представив благородного господина де Фуа в соответствии с этикетом (процедура обязательная, хотя Сергей и величественный старикан уже были знакомы не один день), покинула комнату.

Вначале последовали ни к чему не обязывающие фразы, Ангерран спрашивал обо всякой ерунде, наподобие: «Вам больше нравятся бургундские или аквитанские вина?», а потом вдруг превратился из добродушного дедушки в самого настоящего следователя.

Допрос проходил по всем правилам: вопрос, потом несколько слов на тему отвлеченную, прежний вопрос повторяется в иной формулировке, ответы сравниваются… Казаков очень быстро понял, что проиграл. Сказывалось плохое знание языка и того самого проклятущего средневекового менталитета. Кто ж знал, что здешние понятия о воспитании и образованности включают в себя знание Святого Писания почти наизусть и хотя бы краткое знакомство с трудами главнейших богословов, от Августина до Абеляра, и работами их оппонентов? Геральдика, почти обязательный латинский язык, с помощью которого ярл из какой-нибудь Швеции может запросто общаться с кастильцем или греком, схоластика, современная география (о которой представление тут весьма варварское и это еще мягко сказано), законы церкви, уставы дворянства, сочинения римских авторов о военном искусстве – науки, практически неизвестные обычному человеку в веке двадцатом, но отлично знакомые хоть немного учившимся людям предпоследнего десятилетия двенадцатого века. Ангерран добил Казакова простейшей задачкой: «Сударь, не подскажете, сколько стоит свежевыпеченный хлеб?» Тот только руками развел.

– Безнадежно, – посмеивался де Фуа. – Я, конечно, встречал самых разных людей, но… Вы в своем невежестве просто умилительны. Как вы умудрились добраться до Европы, шевалье?

И все равно Казаков удивил седого рыцаря. Поняв, к чему тот клонит, мессир оруженосец точно называл географические точки, изложил возможную тактику новой войны крестоносцев против сарацин (обогащенную неплохими знаниями о военных доктринах будущего) и показал, что может мыслить с применением плохо известных здесь методов индукции и дедукции. Хотя, как известно, логику придумали еще в Древней Греции, а именно в настоящие времена создавались правила построения силлогизмов.

Ангерран заинтересовался – он очень любил тайны. Разумеется, помощник, почти ничего не знающий о жизни средиземноморской Европы, может что-нибудь напутать и влипнуть в неприятную для всех историю только из-за своей бестолковости, однако отнести письмо или выполнить другое простенькое поручение – сколько угодно. Мессир де Фуа сделал вывод, что сей молодой человек вполне сообразителен и владеет некоторыми искусствами куда лучше, чем все остальные. Немного поднатаскать – и из креатуры Элеоноры Аквитанской выйдет толк. Старая королева не стала бы рекомендовать абсолютно ни к чему не пригодного человека, у нее есть опыт и знание жизни. В конце концов, Элеонора ему доверяет, а отчего – непонятно…

Казаков, пытаясь не обращать внимания на взгляды монахинь, работавших в саду, прогуливался под темно-зелеными кронами, шествуя в сторону от маслобойни к монастырской церкви. Ангерран его тоже весьма заинтриговал – этот человек уж настолько отличался от всех доселе виденных, что вызывал настоящий благоговейный восторг, перемешанный с чувством опасности.

С другой стороны, многих ли Сергей встречал раньше? Да и все, с кем приходилось общаться, отнюдь не смахивали на классические средневековые типажи. Ну, разве что сэр Мишель и Ричард – рыцари со всеми рыцарскими комплексами… Однако у обоих свои тараканы в голове, опять же делающие английского короля и нормандского шевалье категорически непохожими на глуповато-возвышенных персонажей романов Томаса Мэлори.

В Ангерране невооруженным глазом замечалась хватка, непоколебимая уверенность в себе и привычка командовать. Вдобавок он запросто вхож к Элеоноре. Теперь следует представить человека, живущего через восемьсот лет и способного без приглашения и высочайшего дозволения появляться в личных покоях президента России или Соединенных Штатов. Но к Танкреду мессира де Фуа не звали, значит, дяденька принадлежит не к самому высшему свету. Что из этого следует?

Верно, очередной приступ шпиономании…

Скорее всего, мессир Ангерран – какой-нибудь особый порученец королевы-матери. Конечно, в таком случае ему приходится использовать чужое или придуманное имя. Последнее-то он назвал, а вот фамилию умолчал. Имя «Рено» в нынешние времена распространено также, как «Иван» или «Андрей» в будущей России. Одно хорошо – этот самый Рено-Ангерран-или-как-его-там пообещал выполнить просьбу Элеоноры Пуату. Что ни говори, рыцарские шпоры здесь не раздают направо и налево, они являются чем-то наподобие красной корочки с названием оч-чень солидного учреждения. Только здесь это учреждение именуется весьма просто – «дворянское сословие».

– Посмотрим, – буркнул под нос Сергей и оглянулся. Не заметив как, он благополучно миновал сад и вышел к южной стене церкви – обычному на Сицилии длиннющему приземистому зданию с будто приплюснутой колокольней и вычурным резным порталом над входом. Конечно, до портала монастыря из «Имени Розы», каковой роман Сергей читал еще тогда, здешнему далеко, но все равно выглядит красиво и жутковато. Интересно, почему скульпторы начала второго тысячелетия испытывают такое невероятное пристрастие к сценам Страшного суда?

От любопытства он заглянул в церковь. Если появится аббатиса Ромуальдина, питающая клиническую ненависть к мужчинам вообще и к нему в частности, из храма выгнать не посмеет. Не с ее шестка. И вообще: ведем себя прилично, с монахинями не заигрываем, пьяные песни не орем. Внешне – образец добродетели.

«Так, а здесь положено снимать шапку или как? – подумал Казаков, стоя возле вырезанной из мрамора громадной раковины, наполненной святой водой. – Чтобы не рисковать, на всякий случай снимем. Но, по-моему, на вчерашней торжественной мессе большинство королевских приближенных стояли в головных уборах. Или им разрешено? Господи, я действительно ничего не знаю, прав Ангерран! Гунтеру было полегче – папаша историк, да и вероисповедание соответствующее…»

В храме никого не оказалось, если не считать монашеского силуэта возле отдаленного алтаря. Ничего не скажешь, живут вполне обеспеченно: золото (а не позолота!), бронза, масса скульптур, некоторые из можно опознать. Это определенно изображение святого Бернара из Клерво – указующий перст вытянут, одежды развеваются, лицо самое вдохновенное. Не иначе, призывает к Крестовому походу. Святой Папа Лев Великий, даже надпись на постаменте есть – говорят, именно он при помощи святых апостолов, явившихся с неба, прогнал от стена Рима Аттилу. Бенедикт Нурсийский – скромный дядька с суровым взглядом. Кающаяся Мария Магдалина – сюжет всегда и на все времена. Покровительница монастыря святая Цецилия, ангелического вида девица в рубище, выглядящем, однако, весьма пристойно. Похожа на Беренгарию, когда та молится. Папа Григорий-Гильдебрант, как явствует из выбитых и понятных даже неученому латыни человеку слов на основании скульптуры…

– Святой Григорий был великим человеком, – послышался тихий голос за спиной. – Вы слышали его историю?

Казаков обернулся. Рядом, в двух шагах, стоял высокий пожилой господин в мирском костюме – темная куртка лучшего бархата, скромный пояс без всякого оружия, хорошие сапоги. Лицом на кого-то похож, но Сергей с первого раза не уловил, на кого именно.

– Нет, не слышал.

– Он был избран даже не кардинальским конклавом, а народом Рима, – пояснил незнакомец, указывая взглядом на статую. – Сто шестнадцать лет назад. Именно Григорий придумал знаменитую формулу двадцать второго пункта «Диктата Папы». Знаете? «Римская церковь еще никогда не ошибалась, она, согласно свидетельству Писания, вечно будет непогрешимой».

– Очень интересно, – вежливо сказал Казаков.

– Да, интересно… – задумчиво проговорил человек. – Диктат Папы – закон. Все, что связано за земле, связано и на Небесах. И, соответственно данному закону, Папа может ошибаться, но Церковь – никогда.

– Папа тоже непогрешим, – брякнул оруженосец. Некоторые из вбитых еще в школе отрывистых сведений о католицизме накрепко засели в голове. – То есть, получается, почти святой?

– Вы, наверное, не очень хорошо разбираетесь в подобных делах, – ответил на это человек в бархатном колете. – Никогда не интересовались историей религии? В соответствии с законом Церкви, который все и постоянно неправильно толкуют, а необразованные оппоненты Рима пытаются использовать в дурных целях, догмат о папской непогрешимости имеет один-единственный смысл. Хотите, процитирую наизусть? «Папа обладает той непогрешимостью, которую Божественный Спаситель пожелал даровать в вопросах веры и морали высшему институту Церкви»[59]. Понимаете? Только в вопросах веры и морали… Папа лишь человек, человеку свойственны слабости, он может поддаться искушениям. Пример: лет триста назад Римом правил некий Сергий Третий. Имел гарем, массу незаконных детей, грешил содомией, пьянствовал… Он вышел из плеяды, названной Церковью «плохими папами». Но все сохранившиеся письма и документы Папы Сергия канонически непогрешимы, в них отсутствуют ереси или отступления от догматов. В вопросах веры Сергий держится христианских устоев, но, когда наступает вечер, терзаемый непокорной плотью Папа идет к любовнице и вовсю грешит… Вот так, молодой человек. И, между прочим, догмат, который мы только что обсуждали, будет принят значительно позже.

– А-а… – понимающе протянул Казаков, не обратив внимания на последние слова.

– Меня зовут мессир де Гонтар, – представился незнакомец, поняв, что пауза слишком затянулась. – Я из Лангедока… Точнее, приехал из Лангедока. Вы, надо полагать, тоже нездешний?

– Угу, – кивнул Сергей, думая, что назойливый господин начнет допытываться, кто он и откуда. Ничего подобного не случилось. По крайней мере, этот де Гонтар рассказывал интересно и не особо заумно.

– Вот святой Бернар из Клерво. – Гонтар перешел к первой статуе в ряду. – Тоже весьма незаурядная личность. Блестящие проповеди, справедливое отношение к еретикам – Бернар как-то бывал в Провансе и Лангедоке, познакомился со многими катарами и, увидев распущенность католического духовенства, поразился контрасту. Но Бернар, как и все мы, тоже не был лишен недостатков. Отлично помню, как он расправился с Пьером Абеляром и Арно из Брешии. Абеляру повезло – он вовремя покаялся, а несчастного заблуждавшегося Брешианца повесили в Риме, тело обратили в пепел, который швырнули в Тибр. Святой Бернар был ревностным католиком, до такой степени ревностным, что сметал с дороги идеологических противников, как рыцарская конница – одинокого сарацина. Гордыня, тягчайший из грехов… Кстати о рыцарях! Именно клервосский аббат облагодетельствовал тамплиеров их потрясающим уставом и гербом, отчего над храмовниками все смеются. Два рыцаря на одной лошади… Вроде бы символ бедности и самоотречения, но как же тогда быть с уставом Ордена, где черным по белому сказано: «Каждый рыцарь обязан иметь не менее трех лошадей»? Простонародье зубоскалит: вот тамплиеры, даже на лошади приспособились…

– Наверное, Бернар хотел как лучше, – философски пожал плечами Казаков, продолжая всматриваться в лицо собеседника. Определенно, он раньше его где-то видел. Только это самое «раньше» было столь давно и столь не здесь, что любая возможность совпадения механически исключается.

– Благие намерения всегда и постоянно оборачиваются несчастьями для человека, – огорченно вздохнул мессир де Гонтар. – Слышали пословицу о дороге в ад? Ох, сударь, может быть, вам кажется, будто я разрушаю ваши моральные устои? Ничуть! Я просто высказываю свою точку зрения. Не ошибается только Он, – седой показал глазами на потолок, – это непреложная аксиома и фундаментальный закон, на котором держится Вселенная. Я ошибаюсь. Вы ошибаетесь. Святой Бернар. Папа Римский. Мы лишь несовершенные творения.

Казаков ахнул. Узнал. Насколько же услужлива память! Он десятки раз видел этого человека еще там, в исчезнувшем ХХ веке. Нет, не лично, не перед собой. В кино.

Мессир де Гонтар как две капли воды походил на немецкого актера Макса фон Зюдова. Того самого, что великолепно сыграл две наиболее трудных и наиболее противоположных по сути роли – Иисуса Христа и…

И Его противоположности. В «Необходимых вещах»[60].

Недурственные шутки у природы. Ну не могут разделенные восемью столетиями люди быть абсолютной, точнейшей и буквальной копией друг друга!

– Пойдемте на свежий воздух, – предложил де Гонтар. – Здесь мрачновато. А там солнце, ветер с моря. Если вам занятно, продолжим беседу.

Они вышли через портал и свернули налево, на широкую дорожку, ведущую к странноприимному дому.

– Я рад, что вы меня узнали, причем достаточно быстро. – Де Гонтар легонько пнул валявшийся на тропинке камешек, и тот улетел в траву. – Специально выбрал знакомую вам внешность, одновременно способную намекнуть на то, кто перед вами. Между прочим, ваш приятель, фон Райхерт, соображал куда дольше. Но зато он сразу поверил, а вы не верите.

– Отчего же, верю, – сказал Казаков по-русски, желая убедиться окончательно. – У вас закурить не найдется?

– Кхм, – кашлянул мессир де Гонтар и тоже заговорил на русском: – «Нашу марку», как у Булгакова?

– Ну уж нет! «Беломор». Питерский.

– Извольте. – Собеседник извлек прославленный в литературе золотой портсигар с выложенным бриллиантами треугольником. – Никакого подвоха, папиросы настоящие. Прямо сейчас доставленные из Санкт-Петербурга. Зажигалку?

По теплому воздуху поплыл невесомый голубоватый дым.

«Самое смешное, что я действительно верю, – подумал Казаков. – И сам не знаю почему».

– А кто вы на самом деле? – задал неожиданный для самого себя вопрос Сергей. – Знаете, я не склонен принимать вас как… ну там персонификация зла, кипящие котлы, рога, хвост, вилы… Вы, безусловно, аномалия, но сами знаете, в конце двадцатого века отношение к вам изменилось. Причем очень здорово. Это здесь вы враг общества номер один, а у нас – абстракция, диссидент, восставший против диктатуры… Многие вам симпатизировали. Все-таки кто вы?

– Банальные глупости наподобие «силы, которая вечно хочет зла, а в результате совершает благо» вы, надеюсь, не станете принимать? – спросил де Гонтар. – Что ж, я рад. Давайте я попробую объяснить привычным вам языком. Вселенная состоит из энергии, атомов, элементарных частиц… Я – сгусток такой энергии. Теоретически и практически это возможно. Ваши мыслительные процессы, как живого организма, построены на электрической активности и химических реакциях в нейронах, у меня все то же самое происходит на энергетическом уровне. Слышали про «холодные» ядерные реакции?

– Ну, – согласился Казаков.

– Смотрите.

Де Гонтар легко подпрыгнул, сорвал с ветки две черные маслины и одну выдал Казакову.

– Попробуйте. Что, обычный плод? Растительная ткань? Теперь гляньте на мою ладонь.

Матовая темная маслина начала быстро изменяться. Пожелтела, обрела плотность.

– Золото. – Седой протянул маленький плод Сергею. – Берите на память. По-настоящему золото, в любой ювелирной лавке подтвердят. Это не дешевый фокус. Сейчас вы видели ту самую холодную реакцию на внутриатомном уровне. Реакцию, которую я произвел, используя свои энергетические ресурсы. Я доходчиво выражаюсь?

– Более чем. – Казаков взвесил в ладони маслину – тяжелую и холодную. Никакого жульничества здесь быть не могло – ягода изменилась на его глазах, лежа на открытой ладони мессира де Гонтара. Заменить ее он просто не мог. – Тогда развейте мои заблуждения. Почему вы могли находиться в церкви, а сейчас стоите на освященной земле монастыря? По любым правилам представитель темной силы не может прийти на территорию светлых.

– Светлые, темные… – разочарованно скривился де Гонтар. – Насмотрелись «Горца»? На Святой Земле бои не ведутся? Ладно, не обижайтесь. Возвращаясь к предыдущему разговору: вы не слышали один из основополагающих и совершенно правильных церковных догматов – дьявол, как творение, делает все только по соизволению и разрешению Господнему? Я говорю с вами открыто – я несовершенен, ибо сотворен. Надо мной стоит Творец. Но я – второй после него. Тщеславное замечание, правда? Однако истинное. Да, я могу в нужный момент прийти туда, куда нужно. В мечеть, синагогу, церковь или храм Вишну. С соизволения, так сказать. Есть еще заблуждения, нуждающиеся в быстром и окончательном развеивании?

– Есть, – с любопытством сказал Казаков. Мессир де Гонтар после объяснений о своей сути перестал выглядеть опасным и возбуждать атавистические предрассудки. Рогатый черт с вилами в лапах исчез на фоне понятного цивилизованному человеку сгустка энергии. – Когда вы приходили к доктору Фаусту, то… Как бы вам это сказать?..

– Отправьте Гёте и Булгакова в печку, – непринужденно посоветовал де Гонтар, перебив. – Я с этими господами незнаком, они в своих писаниях основывались только на собственной фантазии, которая в свою очередь исходила из предрассудков. Вроде бы сказано, что рукописи не горят? Горят, еще как жарко! Поверьте, я не стану покупать, искушать и совращать. Ничего вам не предложу. Если сами не попросите. Умоляю, не делайте такое лицо! «Никогда ничего не проси…» и прочие глупости забудьте… В Писании, которое я уважаю ничуть не меньше вас, сказано: «Просите и дано будет вам, ищите и найдете, стучите и отворят вам»[61]. Знаете, кто это сказал? Да-да, именно Он, так зачем же противоречить божественным словам?.. Давайте просто поговорим. Я люблю разговаривать. Спросите, что вам интересно. Откройте для себя новые тайны.

– Я не верю, – осторожно начал Казаков, – что вы пришли просто так. Вы только что признали, будто вы разумное существо, имеющее могущество и влияние. Простой смертный для вас незаметен точно так же, как последний бомжара из города Урюпинска – для Бориса Березовского. Итак, зачем? И почему только сегодня? Я почти месяц сидел один в Нормандии, а вы где-то шлялись, вместо того чтобы прийти и разобраться в ситуации.

– Шлялся! – обиделся де Гонтар. – Вы даже больший эгоист, чем господин фон Райхерт. Он был убежден, что мироздание изменилось ради него. А вы мне в лицо заявляете, будто весь мир обязан вращаться вокруг вас. Не спорю, вы мне были интересны, но просто времени не оказалось. Я поговорил с фон Райхертом и на том успокоился. Признаться, там я повел себя в соответствии с выдуманными человечеством канонами: искушал. Вовсю. Не получилось. Только зря напугал человека. Поймите, с каждым я разговариваю особенно, на его языке. Иногда бывает полезно явиться к одному из здешних в рогато-хвостатом облике и как следует постращать. Отсюда, кстати, и легенды… Но если вы думаете, что Мефистофель Гёте списан с реальности, вы ошибаетесь. К президенту Америки я приду в виде уважаемого адвоката, к русскому бандиту – в образе «братка», к сорбоннскому философу эпохи Филиппа Красивого как собрат по ремеслу – в мантии и с уважаемой седой бородой. У меня нет устоявшегося облика. Скажите на милость, какая личина может быть у солнечного луча?

– Ко мне, значит, явились, взяв внешность фон Зюдова, хорошо мне знакомую? Чтобы не напугать и вызвать доверие?

– Вы предпочитаете Аль Пачино, сделавшего на меня пародию в «Адвокате дьявола»?[62] Или Воланда? Сколько угодно. Смотрите, только быстро.

Гонтар развернулся спиной, потом снова оборотился к Казакову, потом снова… Запомнился только худощавый господин в сером берете с зеленым и черным глазами.

– Не нравится? – соболезнующе произнес де Гонтар, вернув привычный облик. – И мне тоже. Сейчас вы подсознательно мне симпатизируете, видя знакомого по кинематографу человека. Что играет в мою пользу.

– Вы откровенны, – щелкнул языком Сергей. – Неужели не боитесь?

– Чего мне бояться? – изумленно вопросил гость. – Откровенность – добродетель, которую я могу себе позволить. Мое оружие – правда.

– Правда, изложенная с вашей точки зрения, – пунктуально уточнил Казаков. – Или неполная правда, а только часть. Так чего же вы хотите?

– Малого, – развел руками де Гонтар. – Вашей веры. В Творца, в меня. Хочу, чтобы вы знали, что мы существуем. Вас испортила техногенная цивилизация. Вы не верите в чудеса – так поверьте! Мне пришлось, доказывая собственное существование, объяснять вам мою природу с донельзя вульгаризированной позиции. Энергия, холодные превращения молекул… Все гораздо сложнее. Для здешних же обитателей – проще. Когда вы твердо уверуете и в меня, и в Господа Бога, вы сделаете выбор.

– А потом? Простите, мессир де Гонтар, но в ад я верю. И не хочу там оказаться.

– Талантливый грешник может дослужиться до черта, – фыркнул гость. – Если верите, то для вас конкретно ад существует. Таким, как вы его себе представляете. Это может быть что угодно – от апокрифических котлов с хохочущими демонами до замкнутой бетонированной комнаты, из которой не выйти. Каждый сам создает свой ад. И свой рай. – Поподробнее по этому пункту можно?

– Могли бы и сами сообразить, – слегка разочарованно сказал господин де Гонтар. – Вернемся к технической терминологии. Все во Вселенной – кроме Господа Бога, разумеется – можно объяснить законами физики. Да и Его, признаться, тоже, только нужно очень постараться. Человеческая душа, по природе похожая на мою или любого другого из ангелов, имеет энергетическую природу. И располагает возможностью записи информации. После телесной смерти информация остается. Сами помните закон сохранения энергии – ничего не возникает из ничего и не исчезает в никуда.

– Ага, – радостно перебил Казаков, думая, что сумел подловить де Гонтара. – Как тогда быть с утверждением, что Творец создал Вселенную из ничего?

– Не умничайте, – усмехнулся господин в бархате. – Ведь до мига Сотворения Он сам существовал? Значит, владел энергией, которую преобразовал в мир материальный. Вернемся к раю и аду. Мыслительные возможности души сохраняются и после смерти, вопрос лишь в том, к какому из полюсов тяготеет ваша собственная энергия и накопленная информация. К тому, которым владею я, или наоборот – к противоположному. Остальное рассказывать?

– Спасибо, хватит. Не думал, что мир устроен настолько просто.

– Не просто. Отнюдь не просто! Представьте себе безбрежный энергетический океан, где смешиваются души, потоки радиации, квантов, имеющих природную основу, частицы, нейтрино и так далее до тотальной бесконечности… Думаете, откуда я все и обо всех знаю? Моя сущность точно так же пронизывает этот мир, как и сущность божественная. Встречные потоки, интерференция… Как полагаете, этим легко управлять?

– Здорово, – признал Казаков. – Никогда не приходило такое в голову.

– Если бы внимательно читали Библию – пришло бы, – наставительно сказал де Гонтар. – Молитву «Символ веры» хоть помните? Там есть оч-чень примечательные слова: «…Верую в Творца всего видимого и невидимого». Видимый мир вокруг нас – трава, дерево, камни, ваш кинжал, моя куртка… Существует Мир Невидимый, бесконечное пространство энергии, в которое вы вольетесь после смерти тела. И там, как опять же сказано в Писании, «отделен свет от тьмы»[63], но сосуществуют они рядом, тесно переплетаясь. Нет только тьмы и только света. Мир не может быть нарисован черным или белым. Он разноцветный… Вихри самой разной энергии – от ментальной до электрической – похожи на течения в едином океане. И только от вас зависит, к какому потоку пристанет частица вас самого, та неуничтожимая и вечная частица Вселенной, что именуется душой. Ясно?

– Вам никогда не приходило в голову почитать об этом курс лекций в университете? – ответил встречным вопросом Казаков, который уже начал запутываться. Термины техногенного века звучали странно по отношению к теологии.

– Не надейтесь, приходило. Бостонский Университет, 1997 год, философский факультет. Тема курса: «Сочетание современной науки и богословия в свете теории Большого Взрыва». Я имел успех у студентов, впрочем, американцы всегда падки на сенсации и мне с ними проще работать… Заплатили двадцать тысяч долларов за шесть лекций, между прочим. Гонорар не очень большой, но вы сами понимаете, я это не для денег, а для души.

– …Инфернальной энергетической субстанции, – отсутствующим голосом пробормотал Казаков. – Ну дела… Так вы злой или добрый? – Так это смотря в какой конкретно момент, – пожал плечами мессир де Гонтар. – Несколько дней назад меня очень рассердили, и я, конечно, разозлился. Оставим, глупая история… Вдобавок случившаяся не здесь. А сегодня? Мы гуляем, беседуем. Солнце яркое, птички поют… Почему бы не побыть добрым? Мир не делится, как Инь и Янь, на две части. Это только знамя тамплиеров контрастно черно-белое. Да, в мире есть Белое и есть Черное. Но они, по знаменитому примеру кофе с молоком, не образуют серого, смешиваясь. Давайте не забираться в высокие философские материи?

– Давайте, – легко согласился Казаков. – Извините, мессир де Гонтар, но меня ждут. Может быть, закончим? Будет свободное время – заходите, еще потолкуем. Вы тут единственный, с кем можно поговорить по-русски.

– Значит, приглашаете? – прищурился гость. – Следовательно, вы до сих пор не отдаете себе отчета, кто именно я такой. Не верите. Для вас я, по вашему же выражению, аномалия. Овеществившаяся энергия. Не хочу вас особенно запугивать, но, поверьте, я действительно злой. С весьма большой буквы Злой. Правда, правда. И ничего, кроме правды. Так заходить?

– Ну… – запнулся оруженосец.

– Вот когда вы окончательно уверуете, – любезно, но непреклонно сказал де Гонтар, – и в меня, и в Господа Бога, когда чудеса перестанут быть всего лишь молекулярными трансформациями, а призраки – энергетическими пятнами, тогда и поговорим. Согласны?

– Согласен.

– Всего хорошего, Сергей Владимирович. – Де Гонтар слегка поклонился. – Руки не подаю – не в моих обычаях.

Он развернулся на каблуке и быстро пошел по тропинке обратно, в сторону храма. Глаз не сумел уловить, как силуэт размылся, превратившись в быстро тающий на ветру клубок сероватого тумана.

– Фу… – Казаков вытер лоб. Ни хера себе посетители! Рогатые, хвостатые и сто пудов копытатые! Теперь перед Гунтером придется извиняться за то, что не верил. Одно непонятно – зачем он приходил?

Материальное доказательство в виде золотой горошины, некогда являвшейся ягодкой маслины, лежало в ладони. Самый простой металл, проба высшая, по цвету видно. Мессир оруженосец на всякий случай вернулся к церкви, зашел внутрь и двумя пальцами опустил маслину в раковину со святой водой. Никаких спецэффектов, наподобие пузырей, сернистого дыма или превращения воды в кровь не последовало.

Зато в храме стало посветлее. Прежде не горевшие свечи на боковых подставках оказались зажжены. А в голове Казакова постоянно, прокручиваясь раз за разом, звучала старая мелодия Мика Джаггера «Нарисуй это черным», то затихая, то усиливаясь. Мессир де Гонтар сказал, будто мир разноцветен – и Там, и здесь – но как не хочется добавлять в него темные тона! И без паровозной сажи вокруг хватает трудностей, зачем же еще подливать мрачнухи?..

Сергей прошел обратно к странноприимному дому и капитулярной зале и вдруг отвлекся от мыслей, связанных с визитом де Гонтара, – во дворе обители образовалось непонятное оживление. Зачем-то приехали наваррские дворяне из эскорта Беренгарии, здесь же крутились полдесятка англичан – если судить по гербам, не последние люди при королевском дворе.

На Элеонору он наткнулся в коридоре. Королева-мать, сопровождаемая верными дамами, быстро шла к выходу.

– Мессир Серж, где вы были? – воскликнула Элеонора Пуату, едва завидев оруженосца. – Я уже приказала, чтобы вас искали!

– Что-нибудь случилось, ваше величество?

– Пока еще ничего не случилось, – ответила королева. – Я должна немедленно поехать к Ричарду. У него какая-то ссора с Танкредом. Оставайтесь с Беренгарией. Даже если произойдет что-нибудь неприятное, вы под защитой монастыря. Сюда никто не посмеет войти. Я могу не вернуться к вечеру – король Танкред издал странный приказ: не пускать англичан в город, особенно вооруженных. Ничего не пойму… С вами еще останется мадам де Борж.

– Я все исполню, ваше величество, – серьезно ответил Казаков и подумал, не являются ли таинственные неприятности следствием прибытия в Мессину де Гонтара? – Еще какие-нибудь распоряжения?

– Вечером, если меня не будет, встретите мессира де Шатодена, командора Ордена Храма. Он доложен привезти несколько сундуков. Кликнете монастырских служек и перенесете в мои покои. Справитесь? – Разумеется.

– Не оставляйте Беренгарию одну и ни в коем случае не ходите в город. Если приедет Ангерран де Фуа, расскажете, где я – в лагере короля Ричарда. У вас есть доверенные люди в Мессине?

– Только мой рыц… – Казаков вспомнил указания Ангеррана и сказал правильно: – Мой сюзерен, шевалье де Фармер.

– Это хорошо.

Королева быстро спустилась по ступеням лестницы, наваррцы и англичане помогли Элеоноре забраться в высокое дамское седло, и кортеж спешно покинул обитель Святой Цецилии.

Элеонора не вернулась. А к повечерию в Мессине началась невероятная кутерьма.

Глава семнадцатая

Скандал в благородном семействе

2 октября 1189 года, вечер. Мессина, королевство Сицилийское

Законы существовали всегда. В Риме, древней Иудее, Вавилоне, Египте. Где попроще, где посложнее, где записанные, где передаваемые устно. Варвары ничем не отличались от обитателей цивилизованных стран – многоразличные «правды», «слова», «наказы» и прочие своды варварского права вошли в историю своей многословностью, запутанностью и тем, что германцы умудрились предусмотреть буквально все случаи возможных конфликтов. Салический закон франков действовал до сих пор и именно на нем основывались уложения французского королевства.

Варвары-германцы обожали судиться. Еще во времена Тиберия Августа, то есть незадолго после Вознесения Спасителя, римский историк Веллий упоминал в своих записках: «Германцы – народ дикий, в высшей степени хитрый и от природы лживый. Их характер обнаруживается в бесконечном ряде тяжб, затеваемых ими под самыми разнообразными вымышленными предлогами. Очень часто на границах империи германцы обращаются к римлянам и осыпают лестью наши суды за их справедливые решения».

Имущественные споры и непременный «закон виры» являлись фундаментом варварских уложений. Любое прегрешение каралось обязательным штрафом. Если ты повалил плетень соседа – заплати три солида. Если соседская корова потравила твой огород – тебе причитается восемь солидов. Куда бoльшие деньги требовалось платить за ущерб здоровью или причинение смерти.

Одна из статей варварской Правды гласила: «Если кто ударит другого по голове так, что разобьет до костей, за одну поврежденную кость пусть уплатит 12 солидов; если две будут повреждены, пусть уплатит 24 солида; если три кости будут, пусть уплатит 36 солидов; если сверх того будет повреждено, не исчисляется. Но платится лишь при таком условии, что на дороге в 12 ступней шириной должна быть найдена такая кость, которая при бросании ее в щит заставила бы его звенеть; и сама мера шагов должна приниматься чисто из размера ступни среднего человека, но не руки»[64].

Наверное, именно поэтому германцы вызывали у римлян невольное уважение – тебе выбили из черепа кость, способную «издать звон» при падении на щит, а ты после этого еще и судиться задумал?.. Это вам не изнеженные патриции с Лигурийского побережья!

Постепенно в варварские законы вливались статьи римских кодексов, обогащая друг друга, складывались «конституции», главнейшая из которых носила имя Codex Justinianeus – великий император Византии Юстиниан Август и его придворный стряпчий Трибониан собрали все постановления сената Рима со времен древней Республики и указы императоров, объединили в единый свод и даровали народу так называемое «римское право», по которому судились и через пятьсот лет, и через тысячу. Но Юстиниан на этом не остановился. Были созданы универсальные справочники для судей, комментарии к законам, свод гражданского права и руководство для людей, обучавшихся юриспруденции. Преамбула Юстинианова Кодекса гласила: «Оружие и законы создают великую силу государства. Римляне превзошли в том все другие народы и возвысились над прочими племенами. Так было в прошлом, и с Божьей помощью так останется вовеки».

Вовеки и осталось. По законам Юстиниана живут доныне.

Великая восточная империя подарила рукописные и собранные воедино законы королевствам варваров, в любом университете Западной Европы обязательно присутствовала юридическая кафедра. Адвокат, буде он даже низкого происхождения, предполагался весьма уважаемым человеком, а судились дворяне и простецы столь часто, что законодательная машина крутилась, не останавливаясь. Причем в трибуналиях участвовали не только люди.

Согрешившие против закона животные равным образом оказывались за решеткой, в зале суда, а потом, возможно, и на плахе. Самый известный случай произошел в 1165 году, в Бургундии – пойманного капканом волка, травившего овец и коров, засудили как матерого грабителя, убийцу и разбойника. Обвинение зачитывалось от полудня до заката, с перечислением всех невинных жертв, обстоятельств их гибели, показаний свидетелей и оглашением списка материального ущерба, нанесенного преступником владельцам погубленных животных. Волка приговорили к штрафу в пятьдесят ливров, а если он или его родственники не внесут требуемую сумму в течении суток – к смертной казни через отсечение головы.

Стая не поддержала сородича или просто не смогла набрать столь больших денег за короткий срок. При стечении большого количества зевак волка обезглавили на одной из площадей бургундской столицы Лиона. В назидание прочим.

Естественно, что приходилось регулировать и отношения между дворянством. Кто кому наследует, какие ленные владения передаются дочерям в качестве приданого, имеет ли право младший сын получить долю, какова рента с вашего графства или баронства, сколько вы обязаны отдать в казну, а сколько Церкви, можете ли вы завладеть частью земель умершей и бездетной двоюродной тетушки, а также унаследовать ее герб?.. Эпоха варварства давно миновала, мы люди цивилизованные и галантные, а потому, если вдруг возник спор, следует не хвататься за мечи, а благонамеренно обратиться к мэтрам королевским адвокатам.

Хуже всего приходилось королям, точнее, их личным законникам, на которых и ложилась вся тяжесть по ведению разбирательств. Если бы Людовик Французский после развода с Элеонорой Пуату в 1152 году не отказался по доброй воле от Аквитании, перешедшей ему в качестве приданого, случился бы судебный процесс века. Людовику пришлось бы доказывать свои права на огромное герцогство, размерами заметно превосходящее Французское королевство, и еще неизвестно, чем закончилась бы тяжба. Аквитания – наследная собственность Элеоноры, но ее отец передал лен Людовику; Элеонора развелась, а по закону имущество супругов (если развод в королевской семье произошел по взаимному соглашению и без скандала) должно делиться напополам. Следовательно, королю принадлежит половина Аквитании, а Элеоноре, извольте видеть – половина Франции. Бывшая королева выходит замуж за принца Генриха и передает ему свои земли, опять же в качестве приданого. Людовик тоже претендует и не собирается сдаваться. Что дальше?

Француз понял, что перед ним неразрешимый казус, и, если он не отступится, придется применять последний довод королей – армию. Войны за аквитанское наследство так и не случилось: страх перед бумажной волокитой, способной затянуться на долгие десятилетия, победил и Людовика, и его войско.

С королевой Иоанной, вдовой Вильгельма Сицилийского, дело вышло и сложнее, и проще одновременно. Приданое принадлежит супругам и никому более. По смерти одного из супругов оно переходит в абсолютную собственность оставшегося в живых. Никто другой претендовать на него права не имеет. Именно за эту формулу и уцепился Ричард Львиное Сердце, в законах не слишком-то разбиравшийся.

Верните Иоанне ее приданое! Ибо ее младшему брату не на что пойти в Крестовый поход…

* * *

– Спросите вашу тетушку, ваше величество! – Ричард говорил, едва сдерживая гнев. – Иоанна требует передать ей все ценности!

– Согласно договору, заключенному между мной и вдовствующей королевой, Иоанна забирает четверть приданого, а остальное уходит в казну Сицилийского королевства. Сир, я не могу понять природу ваших претензий… Если королева Иоанна чем-то недовольна или ее обидели мои слуги, пускай ее величество обратится лично ко мне.

Танкред пытался вести беседу спокойно, что требовало изрядных усилий. Он действительно не понимал, с чего вдруг Ричарду Плантагенету попала вожжа под хвост и он неожиданно завел разговор о наследстве вдовы. Понятно, что Ричард опять поиздержался, но выбирать такой способ пополнения личной казны? Английский король в гостях, договоры между Иоанной и Танкредом его вообще не касаются, а сам сицилийский король вроде бы не давал повода для обиды со стороны старшей дочери Элеоноры Пуату. Может, Ричард из-за поражения на турнире так взъелся? Так с кем не бывает… В конце концов, он получил удар от благородного противника, и не какого-то там графа или барона, а от признанного всеми европейскими дворами и Папой короля!

Сын Элеоноры Аквитанской, в отличие от спокойно сидевшего в широком деревянном кресле Танкреда, размашисто шагал по залу сицилийского замка и едва не брызгал слюной. Во-первых, ему позарез требовались деньги – через два дня подходил срок уплаты войску и кончалось продовольствие. На это надо было потратить около десяти тысяч фунтов. Во-вторых… Проклятый турнир! Танкред воспользовался тем, что солнце било в глаза Ричарда. Его поражение – лишь досаднейшая случайность! Если бы король Англии не пострадал при падении с коня, этот самоуверенный мальчишка Танкред признал бы поражение в пешем бою после первого десятка ударов! Какие теперь пойдут разговоры – «Ричард Львиное Сердце сдался Танкреду Сицилийцу!» Более всего англичанина оскорблял отказ Танкреда забрать по правилам его доспех, оружие и коня. Сицилиец попытался сделать благородный жест в адрес соперника, но тем еще больше разозлил обуянного тщеславием Ричарда. Побрезговал…

Наследник Плантагенетов не привык много думать. После ночного визита некоего шевалье Ангеррана де Фуа, признавшегося, что он знакомец Элеоноры, Ричард был сам не свой. Нагловатый, но оказавшийся чертовски умным мессир де Фуа убедил короля в том, что Элеонора Аквитанская денег не даст, ибо даже ей их неоткуда взять, а отправка войска в Святую Землю может сорваться. И в то же самое время, когда христианнейший король Британии, движимый чувством долга и принявший на себя крест похода, страдает от нехватки средств, мерзавец Танкред прихватил отнюдь не принадлежащие ему деньги безутешной вдовы – целых восемьдесят тысяч безантов! Не считая того обстоятельства, что сицилиец не собирается в Крестовый поход, оправдываясь трудностями в Италии. Вдобавок Танкред целое лето грабил побережье Берберии, Тунис и закатные области Египетского султаната, изводя арабов корабельными набегами, и даже не догадывается предложить часть захваченных у мусульман сокровищ на святое дело освобождения Гроба Господня!

Неужели король Ричард будет терпеть столь нерыцарское поведение сицилийца? Да сам Бог велел потребовать обратно приданое королевы Иоанны и часть добычи норманнского флота!

Поначалу Ричард смутился и ответил мессиру Ангеррану, что войско Англии и Аквитании на Сицилии в гостях, и можно ли затевать свару между христианскими королями? Но господин де Фуа быстро выложил перед королем принесенный с собой томик законов и доказал: Иоанна имеет право забрать все деньги, ибо они принадлежат только ей, а значит, и Англии. Вдова будет счастлива поделиться наследством с любимым младшим братом, тем более что золото пойдет на благую и высокую цель. Любой адвокат мгновенно докажет, что претензии Танкреда необоснованны. В конце концов, вам нужно платить армии или нет, сир?

– Нужно! – сказал сир и сдался. Другого выхода он уже не видел.

Ричард вначале поговорил с Иоанной, но разговор получился не слишком удачным. Вдова короля Вильгельма заявила, что не собирается отступать от заключенного договора. Ричард привел самый убийственный аргумент – из-за несговорчивости сестры может сорваться Крестовый поход. Сударыня сестра моя, мы ведь дружим с детства, вы были моей воспитательницей! Как можно заботиться о своем благосостоянии, когда Иерусалим в руках сарацин? Потребуйте ваши деньги у Танкреда, скажите, что изменились обстоятельства!

Иоанна, уступив натиску брата, взяла его сторону. Ричард хотел заговорить с Танкредом о наследстве после турнира, однако… Сицилиец обидел короля Англии, и Ричард решил приехать поближе к вечеру в мессинский замок сам и потребовать своего, опираясь на поддержку королевы-вдовы.

Танкред не отступал – как, впрочем, и всегда.

– Я понимаю, что вы отстаиваете интересы сестры, – говорил король Сицилии, пытаясь скрыть раздражение. – Но мы договорились с мадам Иоанной. Приданое разделено, она получает двадцать тысяч безантов и уезжает на родину в Англию. Деньги принадлежат только ей, она подписала соглашение, дав слово королевы.

– Слово королевы? – выкрикнул Ричард. – Попросите войти ее величество Иоанну!

Англичанка появилась в покоях Танкреда; любой бы понял, что вдова крайне смущена. Сестра Ричарда никогда не отличалась особо бойким нравом и соглашалась на непритязательную роль идеальной Прекрасной Дамы – полное согласие с супругом или ближайшим родственником-мужчиной, добродетельность, искренняя вера… Конечно, перед столь неприятным разговором с племянником Танкредом обязательно следовало бы посоветоваться с маменькой, благо Элеонора находилась совсем неподалеку. Ричард не позволил. Он знал, что мать никогда не одобрит его замысел и убедит кроткую Иоанну не отступать от однажды данного обещания. – Ваше величество. – Танкред поднялся, когда вошла женщина в белом платье и вуали. Как и положено, на голове Иоанны красовался скромный обруч короны. – Ваш царственный брат утверждает, будто вы хотите потребовать возвращения всего приданого, нарушая тем недавнее соглашение. Я могу верить королю Ричарду?

Иоанна вопросительно посмотрела на брата. Тот состроил на лице столь зверское выражение, что вдова решилась произнести самые неприятные слова за всю свою жизнь:

– Да, сир. Мне жаль, что приходится расторгать заключенный договор, но вы сами знаете… – Вдовствующая королева говорила медленно и запинаясь. Ей было очень неудобно перед племянником, однако Ричарда Иоанна боялась куда больше. – Грядет поход в Палестину, нужно обеспечивать войско…

Танкред сглотнул слюну и в упор уставился на английского короля. Он давно все понял. Деньги требуются не вдове, а Ричарду. Человеку, получившему в наследство богатейшее королевство и растратившему меньше чем за год все запасы государственной казны.

– Я не хочу сказать дурного слова, – холодно начал Танкред. От ярости его шрам на лице побелел. – Но, по-моему, король Ричард вас грабит. Да-да, я сказал именно так – грабит. Если уж на то пошло, я созову лучших знатоков римского права и они докажут, что расторгнуть договор мы можем только по взаимному соглашению. Так вот, я не согласен. Если бы вы, ваше величество, попросили эти деньги для себя, я отдал бы все, до последнего медяка! Но пополнять казну короля Англии я не намерен.

– Золото требуется на святое дело… – робко пролепетала окончательно запутавшаяся Иоанна. – И я вправе распоряжаться им, как мне угодно…

– Грабитель? – взвился Ричард. – Вы назвали меня грабителем, сир? Если вы немедленно не извинитесь, я буду принужден вызвать вас на поединок, Танкред Гискар!

– Вы хотите повторения сегодняшней истории? – с бесстрашной издевкой вопросил сицилийский король и тем породил очередной взрыв необузданной ярости со стороны Львиного Сердца. Ричард проревел что-то невнятное, но оскорбительное, размашистым шагом покинул комнату, грохнув дверью и повалив в коридоре стойку с оружием. Иоанна расплакалась, бросила извиняющийся взгляд на Танкреда, который никогда не позволял себе ни одного дурного слова в адрес тетушки, и поспешно выбежала вслед за Ричардом.

– Bastarde! – Сицилиец двинул увесистым кулаком по столешнице и несколько пергаментов свалились на пол. – Ублюдок!

Танкред понимал, что тяжбу, если таковая состоится, он выиграет шутя. Есть подписанные Иоанной документы. Хуже другое: если вдовствующая королева будет настаивать, деньги придется отдать. Но процесс затянется на несколько недель, а к тому времени ее сумасбродный братец успеет найти золото в другом месте. Однако Ричард понимает один язык – язык меча. И неизвестно, на что может решиться.

* * *

В доме семьи де Алькамо дым стоял коромыслом. У Роже собрались все его mafiosi: родственники из Калабрии, родственники из Апулии, родственники из Сицилии и Неаполя, и просто родственники, а также друзья родственников. Под два последних определения вполне подпадали сэр Мишель и Гунтер.

Поначалу германец решил, что Роже вместе с братцем Гильомом продолжают отмечать день Сен-Реми и ради такого дела подожгли дом. Все оказалось гораздо проще – сицилийцы искренне, как малые дети, праздновали окончание турнира и победу Танкреда на Ричардом. С чадящей кухни угощение доставлялось прямиком на обширный двор со вкопанными столами, здесь же бродили весьма откормленные и очень спесивые видом черные свиньи, вертелись собаки, а благородные сицилийские рыцари ожесточенно спорили: чей удар был лучше, у кого копье соскользнуло, удобнее ли работать мечом или топором против английского щита…

– Микеле! – выкрикнул Роже, едва завидев молодого Фармера. – Господа, идите к нам! Гильом, прикажи, чтобы принесли еще вина! Вы видели, нет, вы видели Танкреда?! А потом у Ричарда было такое лицо, словно он жабу проглотил! И все равно Танкреду следовало выбивать меч сразу, из первой позиции! Я наблюдал, у нашего короля была возможность!

«Начинается… – вздохнул про себя Гунтер. – Маньяки. Кажется, по-английски такие люди называются слегка пренебрежительным словом «fighters». Дрались пятнадцать минут, теперь станут неделю с пеной у рта обсуждать, как правильно надо было вести клинок, почему победил этот, а не тот, и что случилось бы, если бы… Однако это их жизнь, другого образа существования вояки себе не мыслят. Судя по разговорам, Ричарда сицилийцы не очень жалуют. Конечно, признают, что отличный боец, благовоспитанный рыцарь и все такое прочее, но все-таки больше любят Танкреда. Он король Острова и не столь заносчив, как англичанин».

Гунтер не ошибался – сицилийцы действительно не испытывали особого почтения к Львиному Сердцу. В отличие от Ричарда, Танкред – был своим, многим приходится родственником, почти все гости мессира Роже воевали вместе с молодым королем в Италии и Африке. А кто такой Ричард?.. Всего лишь четвертый сын в семье, которому и корону-то получить не светило. К сожалению, старшие братья англичанина рано умерли, кто от болезни, кто от железа, иначе Англией сейчас правили бы Вильгельм III или Генрих III, а Ричарду досталось бы вполне соответствующее его государственным способностям захудалое герцогство или небезопасное наместничество в Шотландии.

Гунтер ядовито подумал, что в подобном случае Ричарду пришлось бы показывать свою удаль не галантным французским дамам, а обряженным в пледы горским дикарям, и не на загнанном в рамки строгих правил турнире, но в условиях, что называется, максимально приближенных к боевым. Наместник Шотландии – не должность, а проклятие. Достаточно Дугала вспомнить – один Мак-Лауд умудрился за десять дней засесть в печенки всем и каждому из компании сэра Мишеля, а представьте целую страну, населенную такими вот Дугалами… Непрекращающийся кошмар борьбы за независимость двадцать четыре часа в сутки! Есть основания предполагать, что Ричард не выдержал бы и сбежал, точно так же, как принц Джон сбежал из Ирландии, которая, между прочим, считается куда более спокойным местом.

Молодежь столпилась возле мессира Ангеррана де Фуа. Голубоглазый рыцарь пил наравне со всеми и весьма любопытно разглагольствовал о войнах в Святой Земле. Гунтер с Мишелем тоже подошли послушать.

– …Вы не думайте, господа, сарацины, хоть и неверные, но с оружием обращаться умеют. И среди них есть благородные люди…

– Благородные сарацины?! – едва не хором перебили Ангеррана mafiosi де Алькамо, а Гильом продолжил за остальных:

– Сударь, две трети из присутствующих здесь плавали в Берберию и на Кордовское побережье. Маврам не ведомо понятие чести! Знаете, как они обычно поступают с пленными христианами?

– Знаю, – как ни в чем не бывало ответил де Фуа. – Почти тридцать лет назад я попал в плен к шейху Нур ад-Дину, и некоторое время жил у сарацин. Сирийские арабы – отнюдь не африканские мавры. Они весьма образованные и просвещенные люди, мне даже разрешали ходить в христианскую церковь города Гамбы… Но сначала шейх взял слово, что я не сбегу. Так вот, вы, наверное, слышали о турнирах, которые проводил прокаженный король Балдуин IV? Во время перемирия с египетским султанатом на турнир приезжал лично Саладин и удивил многих европейцев своим искусством. Восточный бой изрядно отличается от нашего, сарацинские сабли гораздо легче византийских или норманнских мечей.

– А как вы, сударь, освободились из плена? – заинтересованно спросил сэр Мишель.

– Я им надоел, – рассмеялся Ангерран. – Признаться, арабы придерживаются некоторых наших традиций – можно откупиться, ибо сарацины ставят золото почти наравне со своим Аллахом, заповедовавшим, что собирание богатства – добродетель. Слышали, за какие большие деньги выкупил свою свободу иерусалимский король после великой битвы при Тивериаде? Десять тысяч унций золота! Между прочим, королеву Сибиллу Саладин отпустил бесплатно, уж не знаю, почему…

Последовала долгая, но весьма интересная история, где Ангерран красочно повествовал о случившейся в июле 1187 года Тивериадской битве, еще известной среди европейцев как сражение при Хаттине. Остальные, затаив дыхание, слушали.

– Так все-таки, куда пропало Древо Святого Креста? – напряженно спросил Гильом, когда мессир де Фуа остановился перевести дыхание.

Истинный Крест Спасителя, найденный в Иерусалиме почти восемьсот лет назад, при базилиссе Елене, матери Константина, таинственно исчез во время грандиозного боя, когда Салах-ад-Дин наголову разбил крестоносную армию короля Гвидо. Слухи ходили самые разные: будто Истинный Крест вознесся на небеса, ибо Господь решил, что неспособные отстоять дело веры франки недостойны хранить столь великую реликвию; через некоторое время в Акке объявился какой-то рыцарь и начал утверждать, что сам закопал Крест на холме под Тивериадой – специально посланные королем люди раскапывали холм три дня, но ничего не нашли. Многие рассказывали, что Истинный Крест был захвачен Салах-ад-Дином, но в это тоже не верилось: за христианское сокровище, окажись оно в руках у султана, можно потребовать фантастический выкуп, буквально пустив по миру всю Европу – распоследний бедняк отдал бы единственную медяшку ради возращения святыни. Но султан отмалчивался, утверждая, будто реликвии пророка Исы у него нет.

– История темная, – покачал головой Ангерран де Фуа. – Почти как со Святым Граалем…

– Я слышал, – влез сэр Мишель, хотя его не спрашивали, – будто Святой Грааль нашли в Иерусалиме во время первого похода. Вначале Святая Чаша явила себя Годфриду Бульонскому и тот, получив божественное откровение, создал Орден тамплиеров. Только куда она исчезла?

– Грааль, – перебил Роже де Алькамо, – видели в Европе задолго до взятия Готфридом Иерусалима. В шестом веке по Рождеству Христову, в Британии, при дворе короля Артура. Потом, как говорят, сэр Галахад отвез Чашу в Месопотамию и ее следы затерялись…

– По другой легенде, – дополнил Ангерран, – Грааль был утерян в годы прошлого крестового похода – император Конрад или король Людовик приказали двум рыцарям-тамплиерам доставить святыню в Рим. Из Иерусалима тамплиеры выехали, последний раз их встречали в Антиохии, но потом оба храмовника бесследно исчезли. В эту легенду я верю больше, ибо знавал людей, которые вроде бы видели Грааль в Иерусалимском храме во время Второго похода. Что же до Святого Креста… Все, кто окружал реликвию на Тивериадских полях, погибли – епископы, орденские рыцари, потом Саладин приказал казнить всех до единого тамплиеров, наверное потому, что они знали больше, чем хотелось бы султану.

– Вы участвовали в Тивериадской битве? – уважительно спросил сэр Мишель. – Говорят, была великая сеча!..

– Скорее бойня, – уточнил де Фуа и нахмурился. – Представьте: войско короля, рыцари орденов Храма и святого Иоанна собралось на огромном холме возле деревни Хаттин, это случилось к вечеру четвертого июля 1187 года. Пятого с утра сарацины подожгли траву у подножия холма, и Саладин отправил своих вояк снизу вверх, к вершине, где стояли наши знамена. Белое знамя королевства, украшенное пятью багровыми крестами, Босеан тамплиеров, черный штандарт паладинов святого Иоанна Крестителя и десятки вымпелов наших рыцарей… Султан отрезал пехоту от конницы и перебил всех, кроме тех, кто сдался. Личная гвардия Саладина смела охрану королевского шатра, перебила священников, остававшихся с Древом Святого Креста, и захватила в плен этого идиота Гвидо Лузиньянского, из-за тупости которого и случилось поражение… Вырваться из кольца сумел только светлейший граф Триполи Раймунд II и барон Генрих фон Ибелин. Рассказывали, что они договорились с Саладином, и у меня есть основания этому верить. К вечеру всех пленных привели к султану, в его шатер…

– И вас тоже? – поразился сэр Мишель. – Правда, что Саладин сам убил Великого Магистра тамплиеров и Рено Шатильонского?

– Правда. – Ангерран поднял глаза на норманнского рыцаря, а внимательный Гунтер уловил в этом взгляде некую странность. Де Фуа не лгал, но и всей правды открыть не хотел. – Саладин приказал поднести воду с медом королю, тот выпил и передал чашу в руки Райнольда из Шатильона. Потом султан сказал: «Если ты, Рено, раскаешься в совершенных преступлениях перед своим королем и мной, если примешь ислам, я оставлю тебе жизнь». Рено отказался, Саладин выхватил саблю и ударил Шатильона в голову. Дальше повелитель сарацин зарубил магистра Ордена Храма. Нас увели, в точности я ничего больше не видел. Знаю только, что половину ночи гвардейцы Саладина рубили головы тамплиерам. Их было почти двести человек.

Среди сицилийцев поднялся возмущенный шум. И после таких историй мессир Ангерран смеет утверждать, что мусульмане наделены хоть каплей чести? Гильом де Алькамо так прямо и спросил.

– Смею утверждать и клянусь всеми святыми, – безмятежно глядя в глаза сицилийца, ответил де Фуа. – Тамплиеры во многом сами виноваты. Нельзя же убивать любого неверного, встретившегося на твоем пути, как храмовники всегда и поступали? Церковь учит: «Не мечом, но словом». Если христианские проповедники слабы и скудословны настолько, что не могут обратить в католическую веру распоследнего арабского крестьянина, то стоит изгнать их и прислать из Рима лучших.

– А кто сказал: «Не мир, но меч Я принес»? – проявляя неплохое знание Евангелий, горячо возразил сэр Мишель.

– Эх, сударь… – вздохнул Ангерран. – Эти речи Спасителя относились совсем к иному вопросу. Когда Иисус сказал, что Он принес на землю меч, это означало, что против Него ополчатся все демонические и адские силы, и меч этот выкован не из железа, но являет собой Божественное Слово, которым будут разрушены козни дьявола.

– А-а… – протянул рыцарь, наконец уяснив истинный смысл запомнившегося стиха из Писания. – Как вы много знаете, мессир!

– Возраст и опыт, – снисходительно усмехнулся Ангерран. – Доживете до моих лет, дражайший шевалье де Фармер, станете знать ничуть не меньше, а наверное, и больше. Возвращаясь к Тивериаде, скажу одно: не все в окружающем нас мире может разрешить меч. Лучше прислушиваться к голосу разума. Господа, мой бокал пуст! Роже, вино принесли?

– Вы меня разорите, – состроил притворно-кислую мину де Алькамо-старший. И получил в ответ дружное «Разорим!».

Сицилийские вина, особенно напиток, являвший собой даже не вино, а перебродивший виноградный сок, выдавленный из ягод сбор этого года, весьма способствовали отвлечению от мрачных разговоров, и Гильом первым завел песню. Остальные хором подхватывали. Ритм, как и полагалось, отбивали кружками по столу.

Коль сосед украл у тебя любовь,

Так скорее пришпорь коня,

Сюзерен прикроет на это глаза,

Когда кровью смоешь ты срам.

Так налей вина, опрокинь бокал —

Два глотка за прекрасных дам!

Свет их глаз заставляет преграды сметать —

Согласятся друзья и враги.

Ради них можно дьяволу душу отдать,

Чтоб забыться на чудной груди.

Ты к пробитой кольчуге стан нежный прижми,

И любая прошепчет: «Дам…»

Так налей вина, опрокинь бокал —

Два глотка за прекрасных дам!

Песенка отнюдь не куртуазная. Невозможно услышать нечто подобное из медвяных уст Бертрана де Борна – фаворит Ричарда предпочитал всяческие слезы-грезы-розы, оброненные платочки, вздохи при луне, трагическую любовь и откровенные признания на смертном одре. Песни военных выгодно отличались от точащих слезу лэ менестрелей, которые только и делали, что сочиняли душещипательные истории для романтических девиц наслушавшихся легенд о Галахаде.

Далее беседы окончательно и бесповоротно вошли в русло Крестового похода. Сицилийцы из тех, что помоложе, огорчались, говоря о короле Танкреде, который не принял на себя крест и недвусмысленно намекнул вассалам о необходимости оставаться дома. Сицилия и ее владения на Апеннинском полуострове были под угрозой – буйный сынок Фридриха Барбарросы, герцог Швабский Генрих фон Штауфен, желая урвать побольше владений, счел себя наследником сицилийского трона и оспаривал права молодого Танкреда. По новостям, пришедшим с полуночи, Генрих вместе со своей армией двигался к Риму, намереваясь затем высадиться на Сицилии, предварительно захватив земли Танкреда на материке. Единственно, младший Штауфен не осмелится начать войну, пока на Сицилии находятся могучие противники – Филипп-Август, верный союзник Танкреда, и Ричард Львиное Сердце, которому глубоко плевать, с кем драться, лишь бы драться. И потом, святейший Папа Климент объявил Божий Мир и, если герцог Швабский нарушит папское слово, ему не миновать самых крупных неприятностей, вплоть до отлучения.

Мирное, хотя и громкоголосое празднество во дворе семьи Алькамо вдруг прекратилось. Гунтер, обсуждавший с недоверчивым Гильомом преимущества плотного пехотного строя перед неорганизованной рыцарской конницей (этот факт доказала не столь уж давняя битва при Леньяно, когда ломбардцы в пух и прах разгромили Барбароссу), вдруг заметил, как во дворе появился всадник, быстро спрыгнул с седла и, поискав глазами Роже, подбежал к главе семьи. Шептались они недолго.

– Тихо! – рявкнул Алькамо-старший, с легкостью перекрыв шум во дворе. – Тихо, я сказал! Приказ короля!

Выглядел Роже превесьма озабоченно. Видать, новости, доставленные из мессинского замка, ему не понравились.

– Всем рыцарям и оруженосцам сейчас собраться, взять доспех и оружие! – громко распорядился Роже. – Королем Танкредом нам приказано занять ворота Святой Терезии и Северную башню! Нет-нет, это не война! Просто король хочет обезопасить город.

«От кого? – изумился Гунтер. – Враждебных армий на острове нет, Танкред дружит с Филиппом Капетингом, а у него здесь самое сильное войско. Или? А вдруг сбывается то, что я помню из курса истории в Кёльнском университете? Неужели Ричард?..»

– Мишель, остаемся в городе. – Германец толкнул рыцаря в бок. – Потом объясню, что случилось. Надо где угодно и как угодно найти Сержа.

– Неприятности? – шепнул в ответ Фармер, привыкший к тому, что его необычный оруженосец знает большинство событий наперед.

– …И весьма крупные неприятности.

– Почтенные гости, – Роже повернулся к Мишелю с оруженосцем и мессиру Ангеррану, – вас слово короля Сицилии ничуть не касается. Вы ведь не вассалы Танкреда? Отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь.

Mafia благородного семейства де Алькамо собралась быстро. Всего насчитывалось человек тридцать пять – во Франции компанию Роже назвали бы «копьем». Старший рыцарь, оруженосцы, несколько арбалетчиков и копейщиков. В состав семейного отряда входили и простолюдины из слуг – конюхи, скотники и прочие простецы, трудившиеся у благородных сицилийцев. После того, как средиземноморский остров был захвачен норманнами, последние не забыли старинных традиций – наравне с господами сражаются и слуги.

– И что нам делать? – Мишель посмотрел на оруженосца, но получил ответ вовсе не от Гунтера.

– Идемте в город, посмотрим, что происходит, – предложил стоявший за спиной рыцаря Ангерран де Фуа. – Если хотите, я вас провожу до обители Святой Цецилии, где остался ваш друг. Согласны?

– Согласны, – кивнул сэр Мишель. – Не пойму, отчего Танкред решил собрать войско на стены?

– Всякое бывает, – безразлично ответил Ангерран. – Может быть, к Мессине подходит флот мавров из Туниса. Воображаю, как удивятся неверные, увидев на Сицилии две крестоносные армии! Не забудьте оружие, шевалье…

Гунтер отлично знал, что никакими маврами сегодня и не пахнет. Если верить зазубренным в ХХ веке параграфам учебника истории, в ближайшее время Ричард Львиное Сердце, плюнув на союзнические обязательства, начнет весьма серьезно выяснять отношения с сицилийским королем. Кажется, здесь замешано наследство родственницы Плантагенета – королевы Иоанны?

Лошадей решили не брать, а пройтись по городу пешком.

* * *

– Иногда я готова задушить Ричарда своими руками, – незаметно и неслышно для верных камеристок и наваррских рыцарей почетного эскорта шептала Элеонора Пуату, проезжая мессинскими улицами к воротам города. – Господь призвал к себе трех лучших моих сыновей, среди которых был несчастный Генрих-младший… Принц мог стать великим королем и затмить славу Вильгельма Бастарда! Почему судьба так несправедлива ко мне? В чем я столь провинилась перед Богом?

Всю жизнь (единственно, исключая бурную и неразумную молодость) Элеонора действовала только во благо страны и короны. Но королева всегда, постоянно, каждодневно натыкалась на препятствия, которые приходилось преодолевать с боем и кровью. Когда король Генрих II завел себе любовницу, Алису Французскую, Элеонора не выдержала, решившись устроить заговор против мужа – добейся Генрих у Папы развода, Элеоноре пришлось бы покинуть трон, а наследственные права ее любимых сыновей оказались бы под сомнением.

Оставалось только предпринять попытку устранения Старого Гарри. Имелась даже великолепная возможность – пожилой монарх успел короновать сына-наследника, и тот под именем Генриха III вполне мог занять Тауэр. Кроме того, все дети приняли сторону Элеоноры – от Львиного Сердца до Годфри. Генрих-младший владел королевскими доменами в Англии, Годфри получил в управление Бретонь, Ричард с Элеонорой управляли огромной Аквитанией. Оставалось либо заставить Старого Гарри отречься в пользу сына, либо…

Дело провалил интриган и негодяй Раймунд, граф Тулузы, пресмыкавшийся перед Генрихом и желавший принять вассальную присягу отдаленной Англии, нежели быть под каблуком столь близкого Людовика Капетинга. Заговор не удался, ибо граф Раймунд в самых темных тонах поведал Старому Гарри о коварных планах Элеоноры, собиравшейся заточить короля в монастырь и на всякий случай убить Алису Французскую. Королеву-мать схватили и заперли в замке Шинон в Нормандии, затем отправили от греха подальше в уединенный Винчестер на Острове. Сыновья бежали, найдя пристанище под скользким крылышком бывшего мужа Элеоноры, и королевство покатилось под гору, да с ветерком…

Шестнадцать лет войны между отцом и детьми. Полтора десятилетия Элеонора Пуату провела в тюрьме и могла только бессильно сжимать кулаки, когда в Винчестер доставляли новости одна хуже другой. У Алисы от короля Генриха родился ребенок. Генрих живет с Алисой открыто, как с женой, ничуть не боясь гнева Церкви – Томас Бекет убит и теперь никто не властен над королем Англии.

Хуже всего оказался 1183 год. Почти одновременно погибли два сына Элеоноры, а сама королева, получив эти известия, надолго заболела, оказавшись на краю могилы. Однако упрямая королева-мать выжила. Выжила, чтобы дождаться дня, когда к ней придет торжественный королевский гонец, объявив:

– Ваш четвертый сын Ричард принял корону Британии.

Сто девяносто два месяца. Пять тысяч восемьсот дней. Мечта исполнилась – около года назад несгибаемую аквитанку со всеми почестями перевезли из постылого Винчестера в Лондон, где она приняла на себя единоличное управление страной. Ричард, хоть и стал королем, занимался армией, Крестовым походом, совершал безумные ошибки, назначая на высшие посты государства воров и мздоимцев наподобие Уильяма де Лоншана. Элеоноре же приходилось расхлебывать последствия Нормандской войны и неразумности нового короля. Иногда поздними вечерами, после неприятных разговоров с возмущенными баронами или банкирами, Элеонора начинала подумывать о том, что неплохо бы видеть королем принца Джона. Конечно, он молод, неопытен, но во всем слушается мать и со временем научится быть настоящим правителем. Таким, как Филипп-Август.

Элеонора Пуату не любила, но искренне уважала короля Филиппа, прижитого бывшим мужем Людовиком от второго брака. Сугубо человеческие недостатки Капетинга, наподобие обжорства, черствости к людям или жестокости, меркли перед его умом. Филипп-Август никогда не позволял себе безрассудности или импульсивности, подобно Ричарду, скорее наоборот. Он не тратил зазря лишнего ливра, собирал земли, был настойчив, скрытен, умел выжидать и рассчитывать, действовал только наверняка… Поэтому бароны его и не терпели – почуяли не то чтобы сильную, но цепкую руку. Во многом Филипп походил на Элеонору, и поэтому королева-мать отчасти симпатизировала французу. Элеоноре Аквитанской иногда становилось жаль, что Филиппом придется пожертвовать ради Замысла. Но пожилая королева знала: Филипп-Август, сколь он ни умен, является открытой угрозой ее стране – английскому государству. Именно Филипп, еще будучи принцем, заявил на одном из турниров Старому Гарри:

– Я отберу у вас, сир, все земли, которые вы забрали у моего отца.

Генрих II тогда только рассмеялся – потерять Аквитанию, Нормандию, графство Тулузское, все земли материка, многократно превосходящие размерами Остров-домен? Невозможно!

Элеонора знала, что еще как возможно. Там кусочек, здесь кусочек… Глядишь, а через двадцать лет нет великого королевства Английского, разбросанного от Шотландии до Лангедока. Поэтому толстый умник Филипп обречен. Надо будет поставить свечу во здравие Конрада Монферратского, несколько лет назад предложившего Элеоноре безумный план. Тогда аквитанка находилась в Винчестере, и рассказ приехавшего инкогнито Конрада захватил ее фантазию настолько, что по прошествии пяти лет Элеонора свыклась с мыслью получить однажды императорскую корону.

Есть Священная Римская империя, принадлежащая германцам, есть Византийская империя, наследница цезарей, так почему бы не исполнить мечту Старого Гарри и не короноваться однажды в Риме императрицей Британии и Аквитании? Генрих II из-за ссоры с Бекетом не довел дело всей своей жизни до конца, а ведь он давно, еще в 1170 году, короновал Генриха-младшего, хотел раздать всем сыновьям по королевству (Англию – сыну-тезке, Ирландию – Годфри, Шотландию – Ричарду, а Аквитанию – Джону), а самому стать императором, возвышающимся над четырьмя королями… В дело вмешался Бекет и все пошло прахом. Может быть, Элеонора вскоре подведет черту под замыслами покойного мужа. Главное – обуздать Ричарда.

…Простецы с улиц Мессины приветствовали Элеонору радостными криками – она до сих пор оставалась для сицилийцев великой аквитанской герцогиней и матерью доброй королевы-вдовы Иоанны. Увильнув от пики наваррского рыцаря, к королеве подбежал нищий, отвлекая Элеонору от воспоминаний о прошлом, она стащила со среднего пальца золотой перстень и бросила его попрошайке. Пусть знают, что Элеонора Пуату щедра.

Стража у северных ворот Мессины, носивших имя Святой Терезии, расступилась – они увидели аквитанское знамя и восседавшую на меланхоличном сером мерине полноватую розовощекую особу с золотым обручем поверх вуали. Кем бы ни был европеец – англичанином, сицилийцем, кастильцем, венгром или германцем – у всякого из них невысокая добродушная бабушка вызывала искреннее уважение, ибо Элеонора Пуату уже пятьдесят два года, считая с 1137-го, находилась на вершине власти материка.

Лагерь английского воинства показался почти сразу. Скопище палаток, роскошных герцогских шатров, навесов. Десятки костров, солдаты рубят деревья в ближайшем сосновом лесу, поблескивает оружие, слышны отнюдь не куртуазные возгласы… Элеонора не морщилась от доносившихся кабацких выражений. В эпоху молодости и Второго Крестового похода, когда она вместе с Людовиком Капетингом преодолела весь путь от блистательного Парижа до выжженной солнцем Палестины, приходилось слышать и более изощренные речения. При нужде (не исключено, что таковая наступит весьма скоро) Элеонора могла загнуть и словечко и почище.

– К королю! – Кортеж остановился возле белоснежного шелкового шатра Ричарда. Королева-мать заметила, что рядом стоят несколько оседланных вспотевших лошадей, следовательно, Львиное Сердце куда-то уезжал.

– Его величество занят, – робко попытался остановить надвигающуюся бурю один из пажей Ричарда, но Элеонора уже успела спуститься на землю из седла. – Король приказал мне никого не впускать, мне жаль, ваше величество…

– Прочь с дороги, щенок, – рявкнула королева-мать, распаляя себя перед грядущей битвой. Пажа сдуло. Будь на его месте Саладин, летел бы до самого Багдада.

– Распорядитесь, чтобы дам моей свиты и рыцарей королевства Наварры устроили, – куда-то вслед молодому дворянину приказала Элеонора и отодвинула полог шатра, над которым развевалось знамя святого Георгия.

Так и есть. Вся компания в сборе. Ричард, Бертран де Борн, герцог Йорк, барон Жоффруа де Лузиньян – старший брат неудачника Гвидо, граф Анжуйский, еще трое или четверо напыщенных личностей по уши в гербах и бархате.

– Всем – вон! – яростно, но очень тихо бросила Элеонора Пуату. – Шевалье де Борн, к вам это тоже относится. Быстро!

– Матушка! – вскочил Ричард.

– Вы слышали приказ королевы? – Она произнесла эти слова таким тоном, что даже племяннику, герцогу Йоркскому, стало понятно – если станешь противоречить, слетит голова и никакой Ричард не поможет. Бертран де Борн предусмотрительно исчез первым. Через несколько мгновений в королевской палатке остались только любящая мать и почтительный сын.

– Ну? – набычился Ричард. – Бунт в Англии? Меня лишили короны?

– Я была бы счастлива, случись так, – стремительно начала атаку Элеонора. – Что вы себе позволяете, мессир сын мой?

– Я только проводил военный совет с моими друзьями, – будто оправдываясь, сказал король и тотчас понял, что налицо поражение: неверный тон избран с самого начала. Как только мать может столь быстро побеждать в словесном поединке?

– Где ваша сестра, сир? – Элеонора шагнула вперед, оттесняя Львиное Сердце к середине шатра. – Где Иоанна, моя старшая дочь? Во что вы втянули несчастную вдову?

Ричард наконец сумел взять себя в руки и ответил с наивозможным достоинством:

– Ее величество королева Сицилийская отдыхает в предоставленном мною шатре. Иоанна крайне огорчена вероломством Танкреда, пожелавшего отобрать у нее наследство, принадлежащее английской короне, а стало быть, и королю.

– Прошло тридцать лет с тех пор, как вы, мессир сын мой, произнесли первое слово! – воздела руки к небесам Элеонора. – И наконец научились обращать эти слова в доступную обычным смертным речь! Я не верю, что подобные мысли возникли именно в вашей голове! Кто подсказал? Отвечайте же!

Королева-мать сделала еще шаг вперед, а Ричард, который был выше Элеоноры почти на две головы, на шаг отступил.

– Законы. Законы Сицилии и Англии! – напряженно ответил король. – Достояние двух супругов принадлежит только супругам и никому более…

– Ах, во-от оно что! – внезапно успокоилась Элеонора и присела на стульчик без спинки возле раскладного стола. Ее тихий и насмешливый голос являл опасность куда более грозную. Когда королева-мать несдержанно кричит, это не так страшно. – Смею заметить, сир, вам для начала следовало бы как следует научиться читать. Чтобы потом ссылаться на законы…

Королева-мать неожиданно мило улыбнулась (Ричарда передернуло, ибо за много лет он отлично изучил все хищные жесты возлюбленной матушки) и извлекла из рукава сюрко закрытую крышкой блестящую медную трубку, предназначенную для хранения свитков.

– Отвлечемся ненадолго. – Элеонора щелкнула металлическим замочком и, вскрыв цилиндр, вынула пергамент самого внушительного облика. Желтоватый тонкий лист из лучшей телячьей кожи. – Знаете, что это? Ричард, я к вам обращаюсь!

– Что? – хмуро переспросил Львиное Сердце.

– Сегодня днем, пока вы изволили преламывать копья на турнире, я побывала у святейшего папы Климента и просила его о милости… Это – булла о назначении вашего сводного брата Годфри Клиффорда, ныне канцлера Англии и архиепископа Кентербери, кардиналом всех королевств Англии, Ирландии и Шотландии. Годфри теперь входит в конклав, способный избрать следующего Папу. Вы меня понимаете?

Ричард понял. Сразу. Если Годфри стал кардиналом (а потомок Прекрасной Розамунды, пусть и бастард, все-таки входил в королевскую семью и являлся ставленником матери), то, значит, после смерти папы Климента у него появляется неплохая возможность занять апостольский престол. У Элеоноры недурственные связи в ватиканской курии, и ее друзья могут весьма повлиять на решение собрания кардиналов, выбирающих нового Папу. Королева-мать нанесла новый удар. Климент III – глубокий старик и может весьма скоро уйти в мир иной и лучший… Если Папой вдруг станет Годфри – Элеонора Пуату победит окончательно, раз и навсегда. Клиффорд будет прислушиваться к ее мнению, а не к словам королей.

– Итак, мессир сын мой, вы откажетесь от притязаний на приданое вашей сестры? – проворковала Элеонора. – Или будете настаивать? Закон на вашей стороне, а если вы сумели уговорить Иоанну, то, значит, заполучили главнейшего свидетеля по тяжбе. Оставьте эти мысли. К закату я подарю вам, сир, сто пятьдесят тысяч фунтов золотом. Наличными монетами, которые перейдут в вашу собственность и казну.

Ричард верил и не верил. С одной стороны, угроза Элеоноры вполне осязаема: Годфри по велению папы стал кардиналом, а это значит, что получил еще большую власть над Англией. Преемник Уильяма де Лоншана пляшет под дудку королевы-матери. Вывод один – ситуацией владеет Элеонора.

Но Ричард Львиное Сердце прославился в веках именно своим упрямством. Он плохо понимал, что такое интрига, политика или государственный разум. А потому король Англии нехотя, но твердо ответил Элеоноре:

– Права моей сестры ущемлены Танкредом. И я добьюсь своего. Матушка, не вынуждайте меня – коронованного монарха, держащего скипетр, печать и корону! – обижаться на вас. Танкред Сицилийский так или иначе возвратит моей сестре приданое. Это последнее слово.

Элеонора Пуату посмотрела на сына и враждебно, и любяще одновременно. Королева-мать знала: так или иначе она добьется победы. Переупрямить Ричарда силой сегодня не получилось и вряд ли получится. Тогда придется использовать недоступную молодому венценосцу хитрость политика…

Глава восемнадцатая

Тамплиеры всегда при месте…

2 октября 1189 года, вечер. Мессина, королевство Сицилийское

Орден Храма – коему суждено столь неудачно и трагически закончить свою историю ровно через сто двадцать пять лет – возник в Святой Земле за семь десятилетий до воцарения Ричарда Львиное Сердце. Может быть, особо назначаемые магистром летописцы Ордена и знали, что именно произошло в Иерусалиме в 1119 году, но широкая публика могла только теряться в догадках. Тамплиеры даже для современников были окружены немеркнущим загадочным ореолом (исключая тех рыцарей, которые занимались делами денежными. Ну какая, скажите, романтика кроется в ремесле ростовщика? Хотя для кого как…).

С чего же все началось? Почти неизвестно…

Через двадцать лет после основания Иерусалимского королевства Готфрид Бульонский сотоварищи вдруг решил, что прибывающие в Иерусалим паломники непременно нуждаются в охране на неспокойных дорогах Палестины. Раньше делом обеспечения беспрепятственного прохода богомольцев в Святой Град занимались признанные Церковью и Папой госпитальеры, чей орден был создан за пятьдесят лет до Первого крестового похода, но Готфриду показалось, что этого недостаточно. В 1118 году, а может, и через год или два, девять рыцарей вытребовали для новой, никому не известной организации у короля Иерусалимского Балдуина I (между прочим, брата Готфрида) помещение на задворках бывшего храма Соломона и обосновались там, поименовав сей коллоквиум «Орденом Бедных Рыцарей Храма Соломонова». Благие речи об охране дорог и защите паломников быстренько прекратились.

Кто был первым Великим Магистром, так и осталось загадкой. Или сам Готфрид Бульонский, или его приятель Хью де Пейн… Девять изначальных тамплиеров (на самом деле их насчитывалось побольше, ибо у каждого уважающего себя рыцаря имелись оруженосцы и прислуга, так что в первые годы тамплиеров набралось около сотни) окопались в Храме, не принимали в Орден других рыцарей и больше ничего не делали. «Ничего» – с точки зрения стороннего наблюдателя. Какие разговоры и дела скрыли в себе стены Тампля, какие планы строил магистр де Пейн, официально взявший эту должность после смерти Готфрида, – в летописях умалчивается.

И вдруг спустя десять лет тамплиеры заявили о себе, да столь громко, что аукнулось по всей Европе. Рассказывали, будто один из первых храмовников приходился дядюшкой аббату Бернару из Клерво и использовал связи с влиятельным родственником ради прославления нового ордена. Так или иначе святой Бернар, едва услышав о Тампле, неожиданно пришел в восторг и взял Бедных Рыцарей под свое покровительство.

На церковном соборе в Труа пламенный проповедник Бернар легко убедил епископов и кардиналов в том, что признание Римом Ордена Храма приведет лишь к быстрейшей победе христианства в Святой Земле, а столь благочестивое дело нуждается в непременной, всемерной и активной поддержке со стороны Матери-Церкви. Апостольский понтифик, Папа Иоанн XIX, разрешил составить Устав Ордена (это ответственное дело поручили, разумеется, Бернару Клервосскому) и подтвердил право тамплиеров на существование, дав храмовникам весьма широкие полномочия.

Ходили весьма смутные слухи, будто за десять лет, прошедших до папского разрешения 1128 года, Хью де Пейн со своими братьями-рыцарями проводил в Иерусалиме и окрестностях некие странные изыскания, которые завершились настолько успешно, что тамплиеры привели в экстатическое состояние в общем-то сурового и недоверчивого святого Бернара, и завоевали абсолютное доверие папы Иоанна, осыпавшего Орден Храма всеми возможными милостями. Хью де Пейн с 1120 года занимался раскопками в подвалах храма Соломона, на Елеонской горе, наносил визиты в Назарет и Вифлеем, что-то искал в пустынях и буквально выпотрошил весь Иерусалим на предмет древних рукописей и старинных уникумов, связанных с историей земной жизни Спасителя.

Что же отыскал первый Великий Магистр? Поговаривали о Святом Граале, плащанице Господней, подлинных текстах Евангелий и сокровищах царя Соломона.

Менее верилось в обнаружение данных Моисею Скрижалей Завета, ибо известно, что после взятия Иерусалима римляне доставили Ковчег Завета вместе с каменными плитами Скрижалей в метрополию, а дальнейшая его судьба укутана покровом тайны. Предводительствуемые Гензерихом вандалы в очередной раз проявили вандализм и после захвата Рима в 455 году вывезли из храма Юпитера среди прочих сокровищ и богатую добычу, доставленную Титом из Иерусалимского Храма. Ковчег Завета оказался в руках варваров и пропал навсегда.

…Хью де Пейн быстро добился расположения высших князей Церкви и, вероятно, оставил найденное сокровище в Риме в обмен на благосклонность апостольского престола. Орден, доселе отнюдь небогатый и немногочисленный, начал расти, как на дрожжах. В него вступали как бедные рыцари, так и герцоги, дворяне передавали командорствам свои земли и богатства, тамплиеры построили множество замков в Сирии и Палестине, часть рыцарей перебрались из Иерусалима в Европу, образовывая командорства Тампля во всех странах, от Шотландии до Португалии, и от Франции до Польши. Стоит заметить, что принадлежавший некогда Рено де Шатильону неприступный замок Крак де Шевалье после исчезновения бургундского авантюриста перешел в собственность храмовников. Генрих II Плантагенет после убийства Томаса Бекета пожелал искупить грех и внес пожертвование Тамплю «для благочестивых нужд» в размере сорока двух тысяч марок серебром, а расчетливый и экономный Филипп-Август передал на хранение парижским рыцарям Храма всю государственную казну.

Уже через двадцать лет после утверждения Ордена Папой тамплиеры решили переплюнуть евреев и ломбардцев в делах денежных. Неизвестно, кому из магистров пришла в голову светлая идея воспользоваться изобретением пройдошливых итальянцев – заемными и доверенными письмами. Проценты за хранение денег взимались небольшие, а любому путешественнику удобнее не таскать с собой крупные суммы, на которые может положить глаз любой вор и разбойник, а отдать честно заработанное золото в тамплиерский банк и более ни о чем не беспокоиться – в кармане лежит пергамент, который через столетия получит наименование «чека», а деньги охраняются не только вооруженными рыцарями, но и авторитетом Церкви…

Тамплиеры разрушили древнюю и неразумную систему накопительства, когда золото просто собиралось и складывалось, оборачиваясь мертвым грузом. Магистры и командоры Ордена здраво рассудили, что деньги должны порождать деньги, и начали использовать вклады мирян для совершения торговых операций. Командор Иерусалимской прецептории покупал за сто золотых безантов груз перца, пришедший из Индии по Великому Шелковому пути, платил еще двадцать безантов за перевозку в Марсель и еще десять – за дорогу от Марселя до Парижа, а обосновавшиеся в столице Франции рыцари перепродавали перец за четыреста безантов. Желающие могут посчитать процент чистой прибыли, отправившейся в казну Ордена, ибо неважно, где живет тамплиер – в Святой Земле или в горах Шотландии.

Теперь храмовники меньше всего походили на «бедных рыцарей». За шестьдесят лет активной деятельности, прошедших со времен святого Бернара, Тампль получил в ленное владение огромные земли, десятки замков и сосредоточил в своих руках колоссальные богатства, за что тамплиеров невзлюбили и начали распускать о них гадкие слухи и откровенную клевету. Взять хотя бы историю со штурмом Аскалона в 1153 году.

По общему мнению, ворвавшиеся в город первыми тамплиеры перекрыли для остальных рыцарей проход и бросились грабить арабские дома, но в действительности все происходило отнюдь не так. Конечно, военная добыча – дело святое, однако говорить о том, что рыцари Ордена Храма поголовно являются трусами или скупцами, не приходится. Войдя через пролом в стене в Аскалон, отряд тамплиеров не пропускал в город обычных дворян лишь из-за великой опасности, которой могли быть подвергнуты их жизни. Естественно, что рыцари-храмовники погибли все до одного (какой уж тут грабеж?), но своей доблестью сохранили основные силы крестоносного войска… которому и достались после взятия города все богатства Аскалона.

С мирянами тамплиеры общались мало, вызывая тем самым разнообразнейшие сплетни. Никто не ведал, что на самом деле происходит за незримыми стенами, отделявшими Орден от суетной действительности, но знал одно: если тебе срочно нужны деньги, ты можешь занять неплохую сумму в Тампле, разумеется, под серьезное обеспечение.

Именно такую сделку и заключила с храмовниками королева-мать Элеонора Пуату.

* * *

Свое состояние после отбытия Элеоноры к королю Ричарду Казаков обозначил маловразумительными для обитателей двенадцатого века словами «плющит и таращит».

Плющило его от обилия информации, свалившейся за сегодняшний день, а таращило по причине недавнего общения с обходительным и образованным мессиром де Гонтаром. Факт оставался фактом: мессир де Гонтар Казакову не привиделся, имелись материальные доказательства минувшего разговора (Сергей, вспомнив, специально сбегал в сад и тщательно осмотрел следы на пыльной дорожке. Две пары: одни, принадлежащие оруженосцу, другие – человеку покрупнее и имеющему бoльший размер обуви. Значит, был на самом деле).

Казаков отправился к Беренгарии – принцесса читала Святое Писание, как и положено богобоязненной благородной девице, – и показал золотую маслину, сказав, будто нашел на дворе. Беренгария подивилась тщательности шлифовки, но ничего необычного в комочке драгоценного металла не обнаружила.

– Наверное, кто-то из приезжавших к Элеоноре дворян обронил, – предположила принцесса. – У нас иногда таскают с собой всякие необычные вещицы в качестве амулетов или просто памяти о близком человеке. Хайме де Транкавель, например, подарил мне…

Беренгария взяла темно-синий бархатный мешочек со своим вензелем и, покопавшись в нем, извлекла темный, грубовато обработанный камешек.

– Вот. – Наваррка протянула Казакову подарок. – Это черный агат. Хайме сказал, будто выковырял его из стены своего замка Ренн-ле-Шато. Черный агат отгоняет нечистую силу, а уж коли он взят из кладки столь необычного места, как Ренн… В Лангедоке ходят легенды, будто Ренн-ле-Шато немного… как бы вам это сказать? В это можно верить или нет, я, например, верю. Ренн не только замок. Его камни живые. Словно в них удерживаются чьи-то неупокоенные души.

– Забавная легенда, – нейтрально сказал Казаков. Все эти истории с домами, обладающими собственным разумом и потаенной жизнью, ему еще в ХХ веке в зубах навязли. Отель «Outlook», замок Карлштейн в Чехии, квартира Достоевского в Питере… Ренн-ле-Шато, наверное, ничуть не лучше.

Господин оруженосец, повертев черный агат в руках, положил его на стол рядом с золотой маслиной и тотчас отдернул руку. Камень откатился от драгоценного комочка так, будто столкнулись одноименные полюса магнитов.

– Что такое? – удивленно подалась вперед Беренгария. – Ну-ка…

Принцесса снова подтолкнула агат к ягодке, и вновь повторилось то же самое. Лежать рядом с золотом, полученным сверхъестественным путем, камень из стены Ренн-ле-Шато, хоть убей, не желал.

– Работает… – пробормотал Казаков и перехватил недоумевающий взгляд Беренгарии.

– На вашем месте, мессир Серж, – быстро сказала принцесса, – я бы эту вещицу выбросила. Мало ли что на дороге валяется. Если вам жалко, я обменяю ее на какую-нибудь свою маленькую драгоценность – вы ее возьмете на память – и выкину сама. Черный агат, а тем более привезенный из Ренна, лгать не может. Слишком уж просто он действует.

– А я бросал эту маслину в святую воду и ничего не случилось… – буркнул Казаков и тут же понял, что сказал лишнее. Беренгария насторожилась еще сильнее.

– Зачем? – спросила она. – Обычные безделушки не проверяют святой водой. Что это такое?

– Э… Не знаю. Давайте я последую вашему совету и выброшу эту штуку. Если кто ее будет искать – нечего разбрасываться…

Голос привитого информационной цивилизацией прагматизма говорил: в золоте нет ничего страшного. Это только металл, зарегистрированный в периодической таблице элементов господина Д. И. Менделеева за номером 79 и условным обозначением Au – шестой период, девятый ряд, первая группа. Добыт, правда, путем весьма неординарным, но теория (теперь вкупе с практикой) подтверждает – холодные реакции на элементарном уровне возможны и вовсю проводятся. А тот, кто их проводит, поддается логическому осмыслению. Мессир де Гонтар лишь энергетический носитель информации. С рожей Макса фон Зюдова. А чего? Сгруппировал в должном порядке требуемое количество взятых из окружающей среды молекул и делай, чего хочешь – хоть Ленина со Сталиным, хоть Спинозу или Наполеона. Просто и ясно. Никакой магии и чудес. Но почему тогда черный агат Беренгарии, призванный отличать нечистую силу, движется? Совпадение?

Маслина отправилась в выгребную яму, бесследно канув в ее зловонных недрах. Если кто из золотарей найдет – повезет. Или не повезет – это как посмотреть. В случае, когда все чудеса объясняются энергетическими возможностями их творца, подтверждается старинная теория, стократно описанная всеми заинтересованными сторонами, от теологов-инквизиторов до писателей-фантастов: нет злых или добрых чудес, ибо энергия нейтральна, важны лишь мысли того, кто ее использует. В свою очередь, мысль – тоже энергия, а следовательно, не может быть доброй или злой. Тупик.

Может, не стоило выбрасывать маслину? Когда еще получишь сувенир от самого мессира де Гонтара?

…Ближе к вечеру гостей монастыря позвали обедать в общую трапезную. К счастью, преподобная Ромуальдина отсутствовала и Беренгарию пригласила спокойная худощавая монахиня лет сорока – сестра Мария, келарь монастыря, отвечавшая за хозяйство, казну и милостыню. Когда Беренгария объяснила, чем обязан заниматься келарь, Казаков мысленно назвал Марию «завхозом».

Два отдельных стола – один для монастырских сестер, другой для гостей. Монахини, согласно правилам святого Бенедикта, кушают молча, специально назначенная чтица громко декламирует какие-то душеспасительные тексты на латыни, обязательная молитва перед трапезой… Еда, впрочем, роскошная и горячая. День сегодня не постный, а посему подано изрядное количество хорошо приготовленного мяса (Казаков долго привыкал в Нормандии к репейному маслу, весьма противному на вкус. На Сицилии все жарили на оливковом – здесь маслобойни встречались через два дома на третий). Копченая птица, неизменная рыба, овощи… С чем здесь особо любили возиться, так это с пирогами. Выбор гигантский. Похоже, монастырские стряпухи задались целью перещеголять друг друга в отборе начинки и формы своих изделий. Пироги с дичью, свининой, ягодами, фруктами. С рыбой, осьминогом, икрой кефали, мидиями, водорослями, мясом дельфина. Отдельный пирог с чесноком – сжуешь кусочек и кажется, что превращаешься в огнедышащего дракона. И все равно больше трех-четырех пирогов не осилить – Казаков по прошлой жизни привык, что пирожок должен быть маленьким, от силы с ладонь, начинка прячется в самой глубине, и то если догрызешься… А тут они здоровые, не меньше большой тарелки размером, тесто тонкое и пресное, зато внутрь всякого добра понапихано со всей щедростью.

– Вчерашний стол у Танкреда по сравнению с этой роскошью кажется мне весьма скромным, – шепотом заметил господин оруженосец. Беренгария, сидевшая напротив, рядом с чинно откушивавшей вареную рыбу мадам де Борж, усмехнулась:

– Монахини все делают для себя. То, что остается, раздают бедным. Выйдете после обеда к воротам и посмотрите, сколько там соберется простецов, желающих набить брюхо дармовым угощением.

– Ваше высочество! – В первый раз на памяти Казакова камеристка Элеоноры подала голос и прозвучал он весьма укоризненно. – Благотворительность заповедана Господом. Полагаю, вам не следует столь нелицеприятно отзываться о помощи монастыря бедным людям. И говорите, пожалуйста, потише. Мы, безусловно, миряне, но следует блюсти правила святого Бенедикта, если уж нам пришлось жить в святой обители.

Беренгария замолчала, но сделала такой прискорбно-капризный вид не терпящей высоконравственных поучений распущенной девицы, что Казаков уткнулся носом в пирог, дабы не смущать мадам де Борж глупой улыбкой.

Конечно, стол украшали и винные кувшины, но ближе к окончанию безмолвной церемонии «принятия пищи» в трапезной появился огромный дымящийся чан и всем желающим предложили пахучий травяной настой наподобие чая из облепихи, меда и мяты. Варево густое, сладкое благодаря меду (сахар еще не изобрели и появится он весьма не скоро), однако вполне вкусное.

Состоялось явление аббатисы, которая вообще-то должна была возглавлять трапезу. Всерьез смахивавшая на ведьму мать-настоятельница ворвалась в трапезный зал, будто ворона в форточку – черные одеяния развеваются, а суровый взгляд более подошел бы святому Бернару, обнаружившему чертенка в нужнике Клервосской обители.

– Спасайся кто может, – шикнул Казаков и взглянул на Беренгарию. Та осталась по-королевски невозмутимой.

– Ваше высочество! – Аббатиса размашисто прошагала к столу и уставилась на принцессу. – За отсутствием светлейшей мадам Элеоноры вам препоручено заниматься делами королевы?

– Нет, ваше высокопреподобие, не мне. – Этикет обязал Беренгарию подняться с лавки и кануть в глубокий реверанс с поклоном. – Сие обязательство вручено королевой мессиру Сержу.

«Чего? – поперхнулся Казаков, и кусок пирога, вывалившись изо рта, полетел на колени. – Это что, шутка? Казаков С. В. (русский, высшее, не был, не замечен, не привлекался), бывший сотрудник службы безопасности конструкторского бюро Камова, ныне переведен на должность временно исполняющего обязанности королевы Британии Элеоноры Пуату? Охренеть. Ну я ей задам! Попозже».

– Что угодно вашему высокопреподобию? – выродил Сергей надменно-начальственную фразу, но слово «высокопреподобие» выговорил с двумя ошибками. Ромуальдина пригвоздила оруженосца к стенке взглядом оголодавшего василиска.

– Прибыли рыцари Ордена Храма, шевалье, – процедила аббатиса. – Утверждают, будто у них важное дело к королеве. Если уж вы доверенное лицо ее величества Элеоноры, пойдите и разберитесь. Трапезу закончите позже. Я распоряжусь, чтобы вам оставили пироги и вино. – Не вопрос, командир, – громко и сугубо по-русски рявкнул Казаков свою излюбленную фразу, но Ромуальдина ничего не поняла.

Во дворе монастыря топтались шесть невысоких арабских лошадей под простенькими седлами и со сбруей без украшений. Всадники, как один, обряжены в белые одеяния с багровым крестом, оконечья которого раздвоены наподобие хвоста ласточки. Ну точно, тамплиеры. Днем Элеонора предупреждала, что храмовники должны будут заехать и передать некий груз. Конные рыцари окружали громадную повозку с колесами без спиц – просто сколоченные вместе обработанные доски, образующие диск.

– Вы к королеве Элеоноре? – вопросил мессир оруженосец, одновременно вытирая жирные губы рукавом. – Их величество изволили уехать по делам. Мне сказано заниматься всеми делами.

Тамплиеры переглянулись. Возглавлял небольшой отряд весьма величественный господин, по виду недавно перешедший сорокалетний рубеж. Как и положено уставом, коротко острижен (рыцарю Ордена Храма не пристало заботиться о прическе), недлинная борода с проседью и золотая цепь с красным эмалевым крестиком на шее. Остальные значительно моложе.

Главный покинул седло и кивнул Казакову – это, видимо, должно было обозначать поклон.

– Анри де Шатоден, командор Парижской прецептории Ордена Храма, – суховато представился он. – Могу ли я узнать ваше благородное имя, мессир?

Мессир задержал паузу чуть дольше, чем следовало, и, стараясь придать себе максимум значительности, подозрительно осматривал крытую повозку. Насчет общения с тамплиерами его никогда не предупреждали и раньше он их видел только очень издалека – как с ними разговаривать? Храмовники – рыцари и монахи одновременно. Вдобавок назвать полное имя Казаков никак не мог. Просто не придумал еще. Элеонора, Беренгария да и все остальные знакомые отлично обходились просто «Сержем» с добавлением уважительного обращения, а вот фамилия… Ладно, попробуем пойти напролом с использованием самого убойного российского оружия – слова «авось».

– Серж де Касакофф из герцогства Киевского, – выдал Сергей и сам ужаснулся прозвучавшему бреду. Тамплиеры переглянулись еще раз. Видимо, решали, кто перед ними – особо забавный сумасшедший или любимый шут королевы Элеоноры. На самом деле все оказалось не так.

– Герцогство Киевское? – вполне доброжелательно переспросил командор. – Я бывал там полтора года назад и даже удостоился чести видеть великого герцога Всеволода по прозвищу Большое Гнездо. Весьма рад узнать, что подданные мессира Всеволода служат королеве Британии.

«По-моему, здесь все успели побывать в России, кроме меня! – огорченно подумал Казаков. – Как все-таки подводит незнание собственной истории. Надо запомнить, что сейчас правит именно Большое Гнездо, а не какой-нибудь Ярослав Мудрый…»

Тамплиер, к удаче Казакова, не стал ни о чем расспрашивать, а остался сдержан. Рыцари в белых плащах откинули занавесь позади фургона и продемонстрировали пять весьма объемистых сундуков темно-коричневого дерева.

– Заемное письмо королева Элеонора Пуату уже оставила в командорстве, – сказал Анри де Шатоден. – Жаль, что мне не удалось сейчас переговорить с королевой лично, но, думаю, таковая возможность появится в ближайшее же время. Примите.

– Тогда помогите донести. – Сергей помнил, что королева-мать распорядилась доставить присланный тамплиерами груз в ее покои.

– Мессир! – изумился командор. – Посмотрите, сколько простецов бездельничают во дворе обители! Видите того красноносого конюха? У меня есть чувство, что ему не терпится потрудиться ради блага великой королевы… Конечно, если мадам Элеонора приказала доставить сундуки в ее комнаты нам самим, Орден Храма не откажет в помощи…

«Сам дурак, – отругал себя Казаков. – Так тебе и станут тамплиеры ящики таскать. Придется извиняться».

– Разумеется, я справлюсь, – кивнул он мессиру де Шатодену и рявкнул на конюха тем самым командным голосом, который отлично вырабатывается за время службы в ВС Российской Федерации: – Ко мне, быстр-ро!

Сработало. Надо полагать, аббатиса Ромуальдина выдрессировала служек отзываться по первому слову. Причем примчался не только конюх, но и полдесятка его помощников вкупе с какими-то подозрительными личностями, ошивавшимся при монастыре.

– Vzdrognuli, подняли, потащили! – победоносно ревел Казаков, вызвав молчаливое одобрение со стороны тамплиеров. В конце концов, они тоже люди военные и с понятиями. – Уроните – убью!

Сундуки оказались тяжеленькими. Прошло не меньше часа, пока последний не перекочевал в комнаты первого этажа странноприимного дома. К чести рыцарей-храмовников стоит упомянуть, что Анри де Шатоден и его подчиненные терпеливо дождались, пока взмокшие монастырские служки не отволокли ящики на место, и сопровождали каждый поход между повозкой и покоями Элеоноры.

– Благодарю вас, мессир. – Командор явно забыл, как правильно называть Казакова, и посему предпочел обойтись без упоминания имени. – Если ее величество будет чем-то недовольна, пусть немедленно отправит посыльного или пошлет за мной. Позвольте с вами попрощаться.

Шатоден поднялся в седло, сделал какой-то знак правой рукой, видимо, относящийся к системе безмолвных жестов-приказаний, принятых среди тамплиеров, и с тем рыцари Храма покинули обитель Святой Цецилии.

К Казакову подошел конюх.

– Господин, день-то нынче жаркий…

– Понял, – кивнул Сергей и, запустив ладонь в кошелек, вытащил на свет Божий большую квадратную серебряную монету, отчеканенную в Англии. Черт ее знает, дорогая она или нет? Пусть берет, раз помогал.

Денежка перекочевала в широченную мозолистую ладонь простеца, а лицо его озарилось такой вспышкой радости, что Казаков понял – хватит на всех, причем не на один день.

Беренгарию он нашел в комнатах. Принцесса Наваррская с любопытством оглядывала запертые сундуки, в соседней зале, за закрытой дверью, мадам де Борж вслух читала стихи Кретьена де Труа и, казалось, была поглощена только поэзией.

– Тамплиеры привезли? – осведомилась Беренгария и, наткнувшись на укоризненный взгляд, улыбнулась: – Серж, не сердитесь. Я вас отослала к храмовникам потому, что вы в любом случае справились бы лучше меня. Тамплиерам нельзя даже смотреть на женщину. И как, по-вашему, я бы приволокла эти ящики?

– Не расстраивайтесь, не сержусь, – отрекся Казаков. – Интересно, что внутри? Каждый такой сундук тащили семеро отнюдь не слабеньких мужиков и кряхтели на весь двор. Посмотрим?

– Как? – удивилась Беренгария. – У нас нет ключей. И потом, сундуки принадлежат Элеоноре. Вряд ли будет прилично…

– Ваше высочество, – Казаков недоуменно взглянул на принцессу, – мы же не воровать собираемся. Откроем, глянем, закроем. Никто ничего не узнает. Дайте-ка сюда ваш ножик, которым вы так удачно запустили в глаз оленю прошедшей ночью…

Замок ближайшего сундука оказался достаточно простым, а Беренгария пояснила, что, судя по исполнению, сделан он в Византии. Конечно, ромеи могут добавить в примитивный механизм свои особенные хитрости, наподобие вылетающей в самый неожиданный момент иглы с ядом, предназначенной для незадачливого взломщика, но подобное делается не для огромных ящиков, а для личных шкатулок, где хранится переписка или особенно дорогие украшения.

Запорное устройство капитулировало со второго раза. Тонкое лезвие кинжала под ужасливо-восхищенным взглядом Беренгарии задело нужную пружину, и язычок замка, щелкнув, отпал. Казаков поднял крышку.

Поверху содержимое было укрыто плотной промасленной холстиной, и ею же обивались стенки сундука. Отбросив ткань, мессир оруженосец узрел множество кожаных мешочков, совершенно одинаковых по виду.

– Та-ак… – протянул он, доставая первый попавшийся и растягивая шнурок, связывавший горловину. На свисавшую с веревочки печать Казаков не обратил внимания, и та развалилась. Ничего страшного, если один мешочек поврежден, это только случайность или недосмотр отправителей. – Ого! Никогда ничего подобного не видел!

Ему на ладонь посыпались крупные и очень тяжелые золотые монеты – круглые, квадратные, многоугольные… Некоторые украшались арабской вязью, на других был виден христианский крест, третьи несли на себе рубленые изображения сидящих на троне людей или имен монархов. Перед Казаковым оказались пять семипудовых сундучин, доверху набитых золотом.

– Вот это я понимаю – наличность, – по-русски пробормотал оруженосец сэра Мишеля, а ныне и верный слуга королевы Элеоноры Аквитанской. – Почти полтонны золота! Мечта любого кладоискателя… – Что вы сказали? – заинтересовалась Беренгария, тоже рассматривавшая монеты. – Впрочем, неважно. Какая интересная чеканка, наверное, сарацинская. К сожалению, я плохо читаю на арабском… Ничего себе! Марка Карла Великого! Стертая совсем, но выбитые буквы сохранились. А вот совсем новая монета Филиппа-Августа… Правильно говорят о тамплиерах – в их руках все богатства мира, точнее, та часть, что досталась Европе.

– Давайте-ка положим все на место, – ответил на это Казаков, пересыпая деньги обратно в мешочек и возвращая его в гостеприимное лоно сундука. – Иначе Элеонора рассердится. Хотелось бы знать, к чему королеве столько золота?

– Я догадываюсь, – ответила Беренгария. – Для Ричарда. Элеонора Пуату влезла в долги к Ордену Храма или заключила с тамплиерами какую-то сделку. Думаю, вскоре мы все узнаем. Запирайте сундук, шевалье.

* * *

Их величество король Франции Филипп-Август Капетинг изволили трапезничать.

Свитские из тех, что постарше и которые помнили старого короля Людовика VII, в один голос утверждали: характером Филипп похож на батюшку, а вот обликом – отнюдь. Людовик был высок, тощ, носил темные, похожие на монашеские одеяния, и его куда чаще можно было встретить в церкви, нежели на королевском совете. Набожность Луи VII частенько переходила в ханжество, ибо известно, что неумеренность в радении оборачивается грехом и неразумностью в жертвованиях. Питался король самой простой пищей, тратил на содержание двора сущие гроши, а к старости, позабыв о том, что он не один на этом свете, начал требовать от дворян оставить светские развлечения, покаяться и вести жизнь сугубо аскетическую. Неудивительно, что Элеонора Пуату около сорока лет назад сбежала от Людовика к блистательному Генриху Английскому.

Филипп-Август тоже не любил охоту, турниры и прочие дворянские забавы, однако не запрещал остальным радоваться жизни. По примеру старинных королей, которым всегда давали прозвища, к нынешнему монарху помаленьку прилепилось наименование «Тихий». Однако этот тихоня, получив трон в 1180 году, ухитрился полностью разгромить коалицию самых знатных сеньоров, противостоявших самодержавной власти Капетингов – Бургундия более тяготела к Священной Римской империи и даже некоторое время была в ее составе, вечно бунтовала огромная и беспокойная Фландрия, графы Намюр, Блуа и Шампань подумывали о том, что им вполне можно обойтись без всякого сюзерена, в Нормандии и Аквитании шла война между Старым Гарри и его сыновьями… Словом, Филиппу досталось весьма разобщенное и вечно готовое к мятежу королевство.

Как известно, рыбу лучше всего ловить в мутной воде. Поэтому молодой Капетинг и выкрутился. Филипп не воевал, он лишь стравливал противников между собой, плел интриги, а когда следовало вмешаться в события силой оружия, звал на помощь английских принцев, обосновавшихся в Аквитании. Бургундия замирилась, и герцог номинально признал сюзеренитет короля, от Фландрийского графства удалось оттяпать несколько ленов и включить в монарший домен, граф Блуаский сцепился с графом де Шампань, и тихая война между собой поглотила все их силы, а Филипп-Август, потихоньку расширяя владения и не тратя лишних денег, становился сильным королем.

Потом Филипп положил глаз на английские владения и прежде всего – на богатейшую Аквитанию. Этому помогла прежде всего нелюбовь анжуйцев и аквитанцев к Старому Гарри – рыцари Пуату во время войны с Генрихом присоединились к войску французов. Генрих был побежден, Филипп с Ричардом заставили короля подписать договор, по которому Англия передавала Франции многочисленные земли на континенте и выплачивала контрибуцию, но вот незадача: спустя несколько дней Генрих умер от огорчения и теперь условия договора предстояло выполнять Ричарду.

Львиное Сердце, как всегда, оказался обманут. Какого черта папенька подписал соглашение с Филиппом, если знал, что умирает? Почему это Ричарду теперь придется платить французам за прегрешения своего отца? А плата-то не маленькая!

Четвертый сын Элеоноры Пуату позабыл, что сам участвовал в подготовке договора и силой заставил Старого Гарри с ним согласиться. Теперь Ричард не хотел выполнять поставленные Филиппом условия, но слово, как известно, не воробей. Так Филипп-Август за здорово живешь и без малейших усилий отнял у Англии солидный кусок земель, а дружба двух монархов на сем прекратилась, Ричард же получил громкий нагоняй от матушки. За глупость и расточительство.

Филиппу Крестовый поход совершенно не требовался. Зачем? Вернуть Иерусалим – замечательная мысль, но этим должны заниматься рыцари наподобие Ричарда Львиное Сердце или старого волка Фридриха Барбароссы. Во Франции хватает своих забот. Однако расчетливый Филипп понял, что можно будет запросто использовать огромное войско английского короля в своих целях – Ричард обязательно ввяжется по дороге в какие-нибудь истории (вдруг ему взбредет в голову отбить у Византии средиземноморские острова?), что пахнет неплохой прибылью. По договору между союзниками вся добыча делилась пополам. То есть Ричард завоевывает, а Филипп забирает половину. И куда смотрела тетушка Элеонора?..

Помимо того, отказываться от принятия креста просто неудобно. Барбаросса идет, Плантагенет, самые знатные герцоги… Но если уж предстоит война с сарацинами, к ней нужно тщательно и нерасточительно подготовиться. Ричард потратил огромные деньги (почти все золото, кстати, осталось во Франции, ибо припасы Львиное Сердце закупал в Бургундии и Провансе), его войско достойно восхищения, весьма многочисленно и сильно. У германского императора почти сто тысяч человек. Добавим норманнов, итальянских баронов, возможно, византийцев. Огромная армия! К чему тогда тратиться на сбор своей? Несколько королевских отрядов, а далее вассалы Филиппа соберут свои копья (разумеется, на собственные средства) и можно отправляться. Денег уходит минимум, а польза для королевства великая. Так и быть, год или полтора на Крестовый поход потратить можно, тем более что во Франции сейчас на удивление спокойная жизнь. Главные противники замирены, Фландрия побеждена, а Лангедок затаился и варится в собственном соку.

– Надо будет, – напомнил сам себе Филипп-Август, – потом разобраться с Тулузой и тамошними еретиками…

Король оторвал от копченой курицы ножку и принялся медленно, вдумчиво жевать. В последнее время его беспокоили известия с юга. Шпионы доносили, будто еретическое альбигойское течение распространилось по всему Тулузскому графству, проникло в Прованс и завладело умами не только простецов, но и многих дворян. Церковь очень беспокоится, ибо стали известны случаи изгнания священников, святотатства и разрушения храмов. Филипп считал, что у страха глаза велики и бывает даже полезно наказать некоторых святош, захвативших себе слишком много власти и использующих ее ради своего обогащения. Но ересь, ересь… Если события на юге вызовут недовольство Рима, придется вмешаться. Владетель Тулузы почти независим – много лет назад старый граф Тулузы принес присягу Генриху II, но с тех пор умерли и Раймунд, и Генрих, а сейчас непонятно, кому вообще подчиняются обитатели Лангедока…

– Ваше величество?

В обширную каюту, располагавшуюся на корме нефа, заглянул первый королевский камердинер, Жан де Сиго – пройдошливый малый, но великолепно справлявшийся со своими обязанностями.

– М-м-м? – промычал Филипп, вопросительно посмотрев на мессира де Сиго. – Фто тафое?

– Мне крайне досадно отрывать вас от трапезы, государь, – вкрадчиво сказал камердинер, – но к вам настойчиво желает пройти мессир де Фуа из Лангедока.

Король наконец-то прожевал и ворчливо пробормотал:

– Очень вовремя. Проси. Кстати, он не сказал, по какому делу?

– Вроде бы по денежному, ваше величество…

– Тогда тем более проси.

Сесть за стол мессира Ангеррана не пригласили. Высокий старик замер на пороге и безмятежно воззрился на Филиппа-Августа. Король продолжал расправляться с цыпленком.

– Говорите. – Француз махнул правой рукой, в которой была зажата темная косточка. – Ангерран, от вас вечно одни неприятности! Почему вы всегда приходите так неожиданно? Вас послала Элеонора?

– На каждый из этих вопросов, сир, я смог бы дать самый развернутый ответ, – господин де Фуа любезнейше улыбнулся. – Но сейчас на это просто нет времени.

– Тогда зачем пришли? – взглянул на гостя Филипп.

– Пожелать вам, ваше величество, доброго дня и хорошего аппетита, – изнемогая от галантности произнес Ангерран, но даже круглый дурак не заметил бы в ней легкой высокомерной издевки. Король Франции начал хмуриться. – Ричард ввязался в очередную авантюру.

– На сумму? – как ни в чем не бывало уточнил Филипп.

– Восемьдесят тысяч безантов, – фыркнул Ангерран. – Сюда же прилагаются хорошие отношения Ричарда с королем Танкредом и Элеонорой Аквитанской. Не сомневаюсь, что не сегодня завтра Плантагенет потеряет расположение как своей добрейшей матушки, так и сицилийцев. А если Львиное Сердце добьется своего, вы, сир…

– …Я пополню казну, – кивнул Филипп-Август. – Наследство Иоанны, если не ошибаюсь?

– Проницательность вашего величества, – приторно залебезил Ангерран со своим всегдашним сарказмом, – достойна вашего великого предка Шарлеманя[65].

– Когда? – Филипп выплюнул на блюдо горошинку черного перца, коим умащалось жаркое.

– Вечером или завтра с утра. Позволю себе дать совет вашему величеству. Вмешиваться в спор не следует. Когда дерутся два волка, лев должен только наблюдать и ждать, пока соперники не вцепятся друг другу в глотки. А потом подойти и забрать добычу.

– Что бы я делал без таких, как вы, умников? – Филипп состроил на своей розовой округлой физиономии недовольное выражение. – Ангерран, вам никто никогда не говорил о том, что вы редкостный мерзавец? – Я счастлив, что великий король столь высоко ценит мои скромные таланты, – не остался в долгу де Фуа. – А насчет «мерзавца», сир… Весь мир таков, что стесняться нечего.

– Подите вон, – тряхнул щеками Филипп. – Или у вас есть еще что сказать?

Ангерран, выставив вперед правую ногу и прижав руку к сердцу, поклонился и безмолвно исчез за легкой деревянной дверью каюты. Свое дело он сделал. Король Франции, выждав некоторое время, громко сказал:

– Мессир де Сиго! Немедленно позовите графа Карла Валуа и коннетабля! Затевается кое-что интересное…

Камердинер выглянул из-за двери, выслушал указания господина и быстро побежал на палубу.

* * *

Ангерран де Фуа, спустившись по деревянным сходням с разукрашенного знаменами корабля на каменный пирс мессинской гавани, окликнул рассматривавших суда молодых мессиров и, когда те подошли, картинно воздел глаза к небесам:

– Ах, шевалье де Фармер, как мне ни неприятно такое говорить, но его королевское величество Филипп Капетинг – просто жирная свинья.

– Он в нас вчера из лука стрелял, – мстительно наябедничал сэр Мишель. – Когда мы с Беренгарией в лодке катались. Едва не попал в мессира Сержа, моего оруженосца.

– Сержа… – произнес Ангерран. – Давно ли этот дворянин у вас оруженосцем?

– С прошлого месяца, – правдиво ответил рыцарь. – Мне бы хватило и одного, но за Сержа отец Колумбан попросил. Я вам о нем рассказывал – это отшельник из Ирландии. Живет в папенькином баронстве, в лесу.

– Понятно, – протянул господин де Фуа. – Впрочем, мессиры, я закончил все дела и теперь мы можем отправляться дальше. Например, в монастырь Святой Цецилии.

Гунтер, Мишель и язвительный Ангерран гуляли по городу не меньше двух часов – хронометр германца, на который тот украдкой поглядывал, показывал без четверти семь вечера. В Мессине было спокойно – на улицах порядок, городская жизнь продолжается, в церквях служат мессы. Только появились лишние патрули стражи, внимательно надзиравшие за иностранцами. Если сицилийцы почти не обращали внимания на французов, то за подданными Ричарда следили в оба глаза. Гунтер и Мишель сейчас носили цвета Аквитании, а значит, подозрений не вызывали – герцогство хоть и подчиняется английскому королю, но все знают, что в действительности им управляет королева Элеонора.

– Попомните мои слова, – пророчески вещал Ангерран, когда троица подходила к гавани, – не пройдет и дня, как Львиное Сердце отомстит Танкреду за поражение на турнире. Не знаю, как именно, но, думаю, громко и бестолково. Вы меня подождете, мессиры? Сейчас я поднимусь на корабль Филиппа-Августа и передам французу… Одно известие.

– Подождем, – благосклонно согласился Мишель. Ангерран отчасти шокировал норманна. Для голубоглазого старика словно бы не существовало ничего святого – он поругивал королей, симпатизировал сарацинам, а что поражало больше всего – всегда и постоянно называл вещи своими именами, не обращая внимания на условности этикета. И все-таки общаться с мессиром Ангерраном было интересно. Он бывал во всех известных странах, встречался с самыми разными людьми, вспоминал об умершем от проказы несчастном короле Иерусалима Балдуине IV, о старых и новых монархах, о давно отгремевших сражениях – выяснилось, что Ангерран действительно участвовал во Втором крестовом походе, кончившемся полнейшей неудачей.

Мессир де Фуа был вхож к Ричарду, Элеоноре и Филиппу, как выразился Гунтер, «с черного хода», а значит, на самом деле являлся важной персоной. Но почему же указанная важная персона не имеет никакого громкого титула и ничего не рассказывает о своем происхождении и семье? Любой дворянин давно поведал бы о многочисленных благородных родственниках, своих владениях, сыновьях-дочерях… Мишель уяснил только одно: их новый знакомый имеет лен в королевстве Иерусалимском. К тому же норманна немного смущало произношение Ангеррана – судя по фамилии, он был выходцем из Лангедока, а речь звучала с едва заметным бургундским акцентом. Известно, что герцогство Бургундия тяготеет не к Франции, а к Священной Римской империи, и тамошнее наречие более германизировано.

Сейчас Ангерран, отвечая на бесконечные вопросы сэра Мишеля, проявлял отличное знание традиций Востока и красочно повествовал о сарацинских нравах. Рыцаря заинтересовал языческий обычай многоженства, и мессир де Фуа объяснил, что пророк Муххамед запретил своим последователям иметь больше четырех жен, но сарацины выкручиваются – четыре жены перед Аллахом, и сколько угодно наложниц. У багдадского халифа вроде бы по одной на каждый день года.

Аббатство встретило гостей тишиной и благолепием – все обитательницы монастыря и постояльцы странноприимного дома отправились в церковь. Именно там сэр Мишель с оруженосцем и мессиром Ангерраном обнаружили Беренгарию. Принцесса шепотом сказала, что Серж остался в комнатах – мол, ему необходимо находиться там по приказу Элеоноры. Туда и направились.

– О, явились! – увидев друзей, воскликнул Казаков, вскакивая. Судя по развернутой на столе огромной рукописной Библии, он старательно осваивал латинский язык, читая на торжественном слоге Рима знакомые главы Писания. – Вино в кувшине. Если хотите пожевать, остались пироги. Только они холодные.

– А где же ее величество? – поинтересовался де Фуа, подозрительно осматривая громоздящиеся возле стен коричневые сундуки.

– У нее неприятности с Ричардом, – ответил Казаков. – Кстати, тамплиеры приезжали. Видите ящики? Полно денег! Сижу тут на золотом запасе королевства.

Какое-то время прошло в разговорах. Мишель общался с Ангерраном, допытываясь у палестинского рыцаря, можно ли европейцу хоть одним глазом посмотреть на гарем. Гунтер и Сергей разговаривали по-английски, вызывая недоуменные взгляды со стороны не понимавшего странный язык мессира де Фуа – германец описывал события на турнире, а Казаков страдал, что не смог увидеть экзотическое зрелище.

Идиллию разрушила Беренгария. Принцесса, явившись с мессы, до неприличия споро ворвалась в покои, едва не сокрушив толстенную дощатую дверь. Сэр Мишель аж схватился за меч, увидев огромные перепуганные глаза наваррки. За плечом дочери короля Санчо Мудрого стояла невозмутимая мадам де Борж.

– Что случилось, ваше высочество? – озабоченно спросил норманн. – Вас кто-нибудь напугал или обидел?

Ангерран напрягся и подался вперед, будто ожидал новостей.

– Да, меня напугали, – отрывисто сказала Беренгария. – Мессиры, в монастыре закрыли ворота, а аббатиса приказала всем служкам вооружиться.

– Да в чем дело-то? – забеспокоился Казаков.

Принцесса, бледная и растерянная, опустилась на стул и совершенно не дамским жестом плеснула вина из кувшина.

– Волнения в городе, – ответила Беренгария. – К аббатисе прибежал десятник сицилийской стражи и сказал принять все меры к защите обители. Понимаю, в это трудно поверить, но, по известиям, английский король Ричард начал штурм Мессины с моря и суши…

Конец истории третьей

Необходимое послесловие автора

(Все изложенное здесь является моим личным мнением, за которое в ответе только я сам и никто другой.)

Откуда взялись некоторые герои «Вестников Времен»? Откуда появился роман?

Дорогой читатель! Прежде чем ты решишься купить эту книгу и деньги перекочуют из твоего кармана в мой карман и карман издательства, я прошу внимательно ознакомиться с этим предостережением, адресованным тебе. Просто я не хочу, чтобы меня потом обвинили в жульничестве.

Итак, шесть лет назад вышел мой первый роман «средневекового» цикла «Вестники Времен», рассказывающий о подлинных исторических событиях, происходивших в Англии, в эпоху правления короля Ричарда Львиное Сердце. Я никого не обманываю – история со свержением канцлера де Лоншана взята из реальных исторических хроник, а небольшая примесь фантастики и мистики в романе всего лишь дань традициям современной литературы и уступка менталитету средневекового человека, для которого чудеса и нечистая сила были такими же близкими атрибутами повседневной жизни, как для нас курс доллара или анекдоты про «новых русских».

Задачу написания «Вестников» мне значительно облегчало то, что автор смотрел на мир средневековой Британии глазами современного человека – германского летчика Гунтера фон Райхерта, человека, явившегося в историческое прошлое из 40-х годов прошлого столетия, не отягощенного комплексами компьютерно-информационной цивилизации или советско-большевистскими мыслями о «прогрессорстве». Полагаю, мы все, еще до начала эпохи «реформ» (принесшей России единственную пользу в виде насыщения книжного рынка), устали от строительства коммунизма в Галактике, пролетарских революций в Средневековье или на Марсе – излюбленных тем советской фантастики. Не обремененный идеологическими – что национал-социалистскими, что интернационал-социалистическими (не вижу разницы, честное слово…) – мыслями, Гунтер благополучно прижился в 1189 году, и, надеюсь, он рано или поздно дослужится до барона, а то, глядишь, и до герцога…

Так вот, когда роман был написан и сдан (тогда еще) в некое уважаемое петербургское издательство, грянул гром и сквозь дырку в небе вывалился новый персонаж. Некий господин Sergey Kasakoff, наш соотечественник. Нет, никакого Божественного вмешательства не было, все случилось прозаично до банальности. Сработали, если можно так выразиться, законы рынка. Дело в том, что после волны успеха «славянского Fantasy» и романов наподобие «Майор ВДВ против гильдии колдунов», с обязательным «славянином» в качестве главного героя, писать романы «про иностранцев» в помянутом издательстве являлось откровенным и наглым моветоном. Публика требует Волкодавов, Владигоров и Светозаров!

Надоело!

Я не думаю, что наше национальное самосознание поднялось бы до поднебесных высот, переделай я Гунтера в иммортального спецназовца (десантника, бандита, фээсбэшника и т. д.) Васю Пупкина, который бы в обязательном порядке «служил в Афганистане, сидел в тюрьме, занимался восточными единоборствами» и обладал соответствующей ментальностью. Вам это было бы интересно?

Но – дальше больше. В теории подразумевалось, что Францию мы превращаем в Русь, католиков – в православных, короля Ричарда – в князя Игоря, добавляем побольше Fantasy в виде Змеев Горынычей с Бабами-ягами… Это была мысль Вадима Борисовича Назарова, мэтра российского издательского бизнеса, которому я хочу здесь сказать огромное спасибо за множество добрых дел – от первого издания выдающейся современной писательницы Елены Хаецкой (пусть и под «иностранным» именем «Меделайн Симонс») до знаменитого «Кирпича», первого серьезного издания «Властелина Колец» Дж. Р. Р. Толкина в России в 1991 году в переводе «Гриши с Грушей». Вадим Борисович, спасибо вам огромное!

Но издательского «увлечения славянами» после изрядного успеха «Волкодава» я, как автор, не смогу простить до конца жизни… Русская фантастическая литература меряется не через лапти, онучи и гусли с самоварами и косоворотками.

Итак, в романе должны быть «славяне» в стиле «Волкодава»? В «моем Средневековье»? Нет уж! Никогда и ни за какие деньги! Так поганить роман я, разумеется, не захотел, и единственной уступкой было появление «славянина» из 2002 года и спешно дописанная последняя глава. После чего роман ушел в другое издательство.

И тем не менее «славянин» внезапно «прижился». Стал своим. Хотя бы потому, что я писал его со своего брата – Сергея Казакова, даже имя в тексте не поменял. Равно как и ментальность. Я его спрашивал: «Окажись ты в двенадцатом веке, что бы стал делать?» Он рассказывал. Давал волю фантазии. Я записывал. Было трудно. Очень. Поверьте. И – получилось!

Финал: неожиданный успех после издания первых томов. Читателям роман понравился, даже при том, что он явно не про лапти с гуслями и самоварами.

Затем работа на некоторое время приостановилась. Почтенный Sergey Kasakoff мешал, занудничал, скандалил и никак не хотел становиться добропорядочным подданным английского короля. Посему я оставил сэра Мишеля и Гунтера разбираться с новоприбывшим самостоятельно и обратил свой взгляд к Дугалу Мак-Лауду и сэру Гаю Гисборну, с которыми главные герои познакомились, как ты, читатель, помнишь, в британской столице – Лондоне.

Почему несколько томов?

Главный и основной упрек в мой адрес после появления «Вестников» на прилавках был таков: «Это хороший роман сам по себе, зачем делать из него сериал наподобие „Конана“?»

Отвечаю с предельной честностью: «Вестники» изначально, много лет назад, задумывались как весьма длинный эпос, хотя бы потому что вложить в одну книгу все интересные события эпохи Третьего крестового похода, рассказать об истории военных, религиозных да и просто человеческих взаимоотношений людей того времени физически невозможно! Цикл «Вестники Времен» – это единая история, объединенная преемственностью сюжета и персонажей. Собственно, это один том, разбитый на несколько книг-частей по техническим причинам – никто ведь не станет печатать книгу объемом в несколько тысяч страниц!

Если тебе, читатель, интересно, я вкратце поясню, что сейчас герои разбились на две группы – сэр Мишель, Гунтер и их новый попутчик прибыли в Мессину Сицилийскую, поучаствовать в новой жуткой авантюре Ричарда Львиное Сердце, а Гай и Дугал вовсю катят по Лангедоку, а далее через Италию в Константинополь. Там, если не случится никаких неожиданностей, они все и встретятся. А впереди – Святая Земля. В каждом ныне издающемся томе «Вестников» есть части, посвященные как компании сэра Мишеля, так и весьма необычному отряду Гая и Дугала, взявших в попутчики мессира Франческо Бернардоне, коему в будущем предстоит серьезная карьера на духовном поприще…

Почему Средневековье?

«Разумеется, Средневековье!», как ответил на этот вопрос гениальный итальянский писатель Умберто Эко. Почему? Да потому, что мы почти ничего о нем не знаем.

Кто такой для нас король Ричард? Только герой Вальтера Скотта и персонаж некоторых псевдоисторических фильмов. А на самом деле этот «король битв» был на редкость туповатым воякой, никаким королем, бездарным правителем и безжалостным убийцей – достаточно вспомнить, как по его приказу в Палестине были казнены за один день 7000 пленных. Принц Джон в стандартном представлении – всего лишь старый скряга и ничтожество, а вовсе не умнейший политик и редкостный хитрец, который впервые ввел в Англии Великую Хартию Вольностей – настоящую Конституцию, положившую основание европейской демократии. Церковь? Мракобесие, инквизиция, пытки, обжирающиеся монахи, интриганы-епископы?.. А в действительности – хранилище знаний, Светоч Христианства, великая эпоха человечества… Не будь дошедших до нас монастырских летописей, тщательно сохраняемых в обителях сотнями лет, никто никогда не держал бы эту книгу в руках.

Почитайте сами исторические хроники, исследования признанных историков и поймете – изучать события прошлого по учебникам или по книгам писателей-романтиков XIX века себе дороже. Может быть, и увлекательно, но ничуть не правдоподобно.

Я и люди, ранее участвовавшие в работе над циклом, придерживаемся принципа, созданного профессором Дж. Р. Р. Толкином – literary credibility, литературной достоверности. Как в деталях, так и в общем историческом русле. Все исторические персонажи (исключая главных героев цикла) действительно существовали, собор Святого Сатурнина в Тулузе возвышается и по сей день – найдите фотографии и посмотрите, правильно ли он описан в тексте романа. Принципы катарской ереси (Дугала с Гаем по дороге занесло аж в Лангедок) изложены четко и ясно… И так далее.

Я недавно упоминал о «русской fantasy» и попробую сейчас дать точную формулу сути этого жанра: российская fantasy – это прежде всего произведение, с исторической и литературной достоверностью передающее психологию людей древности, подробности их быта, смысл обычаев, верований и законов, разъясняющее прежде всего мифологический, а затем и социальный менталитет человека прошлого. И не важно, кого описывает автор – русов, кельтов, готов, венедов или, допустим, французских рыцарей XII века, а то и вовсе индусов. Каждый народ интересен, и к сожалению, о древних славянах мы знаем ничуть не больше, чем о вандалах или галлах.

Общий вывод такой: новое направление в литературе – развлекательно-образовательная историко-этнографическая фантастика может и должна устранять пробелы в наших знаниях о самих себе и нашем мире. Это в своем роде «пособие для начинающих».

Каюсь в грехе гордыни: вероятно, из моих текстов о Средневековье можно узнать об истории Европы куда больше, чем из институтского учебника. Как хотелось бы, чтоб так оно и было…

Итак, если тебя, почтенный читатель, не напугали мои выкладки и ты не видишь в цикле «Вестники Времен» скучнейшего научного трактата, смело иди к кассе, покупай новую книгу этой истории, и Бог тебе в помощь!

Андрей Мартьянов

Примечания

1

Adolf Hitler. Mein Kampf. S. 751. Между прочим, сам Гитлер впоследствии неоднократно пытался отмежеваться от собственного сочинения, окрестив «Майн Кампф» «стилистически неудачной чередой передовиц для газеты „Фолькишер Беобахтер“ и „фантазиями за решеткой“». Подробнее см: I. Fest, «Hitler», Verlag Ullstein GMBH Frankfurt/M – Berlin, 1973.

2

Delirium tremens (лат.) – белая горячка.

3

Pater Noster (лат.) – молитва «Отче наш».

4

«Бюргербройкеллер» – знаменитая мюнхенская пивная.

5

Матф. 7:12.

6

Мир вам! (лат.)

7

«Отче наш сущий на небесах…» (лат.)

8

«И не введи нас во искушение, но избавь нас от зла». (лат.)

9

Рим. 3;10.

10

«Слава в вышних Богу» (лат.) – католический гимн покаянного чина. Один из древнейших латинских христианских текстов.

11

«Помолимся!» (лат.)

12

Так называемая «Молитва дня», принятая в Апостольской Римской Церкви.

13

Доминик Йоркский: «Нравы», 1252 год.

14

Merde! – Дерьмо! (франц.)

15

«Благословен будь» (лат.).

16

Карбюратор (нем.).

17

День святого Ремигия, или Сен-Реми, «апостола франков», празднуется 1 октября.

18

Baohan sith (гэльск.) – магическое существо, некогда обитавшее в горах Каледонии (нынешней Шотландии). Чаще всего принимает облик девушки с золотыми волосами.

19

Гиберния – древнее название Ирландии.

20

Mafia. – В средневековье – сицилийский или ломбардский отряд самообороны, военная дружина, «семья».

21

Ханаан – древнее доиудейское название Палестины, происшедшее от племени хананеев. Ханаан включает в себя Галилею, Самарию (север) и собственно Иудею (юг).

22

Единственный из могущественных! (арабск.).

23

Могущественнейший из могущественных – есть свет Веры (арабск.).

24

Во имя Твое (лат.).

25

Inquisitio (лат). – следствие.

26

Катай – средневековое название Китая.

27

От девяти до десяти утра по современному счету.

28

Джихад (арабск.) Сложное понятие, по-разному трактуемое различными приверженцами ислама. Большинство мусульманских богословов-традиционалистов понимают под джихадом т. н. «борьбу за веру», то есть не вооруженную войну против неверных, а духовную борьбу за распространение ислама и добровольное принятие немусульманами религии Мухаммеда, как единственно истинной. Противоположная точка зрения представлена более поздним учением, предполагающим обязательное военное противостояние с не приемлющими ислам народами.

29

Атабек – крупный феодал-землевладелец, самостоятельно управляющий на своих землях, титул почти равный султанскому.

30

Предводители Первого Крестового похода, 1099 год.

31

Духовные вдохновители Первого (1099) и Второго (1146) крестовых походов.

32

«Отче наш, сущий на небесах…» (лат.)

33

Повечерие – последний литургический час суток, около шести вечера.

34

Ладно, так и быть (итал).

35

Разрозненные части (лат).

36

Нечто наподобие домашнего праздника, «вечеринка, во время которой рассказывают истории».

37

Довольно многозначное выражение, означающее «катящийся камень», «камень с небес» или «камень изгнанников» (лат.).

38

Примерно два часа ночи.

39

В Византии это слово обозначало, кроме императора, и главнокомандующего всеми вооруженными силами империи.

40

Григорий VII (Гильдебранд), святой. Понтификат с 1073 по 1085 год. Крупнейший реформатор католической Церкви начала II тысячелетия, осуществивший программу утверждения универсальной вселенской власти папства.

41

Около половины восьмого утра.

42

Из поэмы Бернара Морланского (1140). Приблизительный смысловой перевод: «Камень покатится, слава утратится, не уцелели…»

43

Иберия – старинное название Испании.

44

Игра слов: Южная Франция, граничащая с Пиренеями, имела свой язык, langue d’oc, откуда и произошло название провинции Лангедок, а северные области королевства назывались в соответствии с северофранцузским произношением, langue d’oil– Лангед’ойль, где слово «да» передавалось не через oc, как на юге, а через oil или через oui.

45

Моя вина (лат.).

46

Осторожно (итал.).

47

Древнее название Шотландии.

48

Что? (итал.)

49

Идиот (итал.).

50

Вор (итал.).

51

Rex Mundi (лат.) – Князь Мира. Одно из имен сатаны у катаров, считавших дьявола абсолютным повелителем материального мира.

52

Здесь обитает бык (лат.).

53

Рыцарь без страха и упрека (фр.).

54

Сладостно и почетно умереть за истину (лат.) но и почетно умереть за отчизну». – парафраз изречения Горация «Сладостно и почетно умереть за отчизну».

55

Моя дорогая (исп.).

56

Где Вавилонское царство вселенское, где сильных мира Многоотличие, где днесь величие Дария, Кира? (лат.) – первые строки известной поэмы Бернарда Морланского «De contemptu mundi» (около 1140 года).

57

Где ныне слава Меровингов? (лат.)

58

Ссылка на последнюю строку данного гекзаметра – «Роза при имени прежнем, с нагими мы впредь именами».

59

Из IV главы Апостольской Конституции «Pastor aeternus» о непогрешимости пастырской власти Папы, принятой Первым Ватиканским собором.

60

Фильм студии «Кастл Рок инт.», 1996. По роману С. Кинга.

61

Евангелие от Матфея, 7:7.

62

Фильм студии «Уорнер Бразерс», режиссер Тейлор Хэкфорд, 1997. По роману Э. Нидермана.

63

Бытие, 1:4.

64

Из «Эдиктов короля Ротари», законы лангобардов V–VI веков.

65

Шарлемань – император Карл Великий.

Content

Андрей Мартьянов
Вестники времен

Вестники времен

Начало

Часть первая Нормандия, королевство английское

Глава первая Шторм над проливом

Глава вторая Кто сейчас король?

Глава третья Неправильное Средневековье

Глава четвертая Без тени удивления

Глава пятая О пользе святости

Глава шестая Сэры на отдыхе

Часть вторая Канцлер Британии

Глава седьмая Песни на поляне

Глава восьмая Поединок с крокодилом

Глава девятая Вести из Святой земли

Глава десятая Короткая дорога через Нормандию

Глава одиннадцатая Как стать архиепископом

Глава двенадцатая Истинно английское гостеприимство

Глава тринадцатая Столица Альбиона

Глава четырнадцатая Феодально-демократическая революция

Глава пятнадцатая Прощай, Лондон!

Приложение Основные исторические события в Европе XII века, предшествовавшие Третьему крестовому походу

Последнее слово автора

Дороги старушки Европы

Начало Круг замкнут

Часть первая Паруса подняты

Глава первая Коловращение жизни

Глава вторая Проблемы адаптации

Глава третья Привет из дома

Интермедия-1 Откуда можно узнать кое-что интересное о жизни Византийской империи и где император Андроник Комнин встречает гостя

Глава четвертая Мы летим, ковыляя во мгле…

Глава пятая Эх, дороги, пыль да туман…

Глава шестая Классика странствий

Дуновение Ханаана-I О том, как некий человек приехал в Иерусалим и встретился с султаном Египта

Глава седьмая Риск – дело благородных?

Глава восьмая Средиземноморская нирвана

Часть вторая От Лангедока до Сицилии

Глава девятая Короли в ассортименте

Дуновение Ханаана-II О том, как маркграф Конрад Монферратский размышляет о прошлом и настоящем Рено де Шатильона

Глава десятая Крупицы правды в горсти лжи

Глава одиннадцатая Большое сердце льва

Глава двенадцатая Забытые деяния минувших королей

Интермедия-II Где кесарь Византии разговаривает с почтительным визитером

Глава тринадцатая Праздник на чужой улице

Приложение Комментарий от автора

Рождение апокрифа

Часть первая Горькие воды Редэ

Глава первая По выжженной равнине…

Глава вторая Универсум альбигойцев

Глава третья Назойливые гости и радушные хозяева

Интермедия-I Где император Андроник Комнин принимает решение, а маркграф Конрад надеется на лучшее…

Глава четвертая Устами младенца

Глава пятая Многие знания – многие печали

Часть вторая Сколько стоит крестовый поход?

Глава шестая Джентльмен в поисках десятки

Дуновение Ханаана-I О том, как Конрад Монферратский получил письмо из Аквитании

Глава восьмая Откровенные беседы на лоне ночи

Глава девятая Особенности национальных забав

Дуновение Ханаана-II О том, как Конрад Монферратский и барон Амори д'Ибелен спорят о будущем

Часть третья Оборотень в скалах

Глава десятая О пользе чтения

Глава одиннадцатая Под охотничьей луной

Глава двенадцатая Ни славы, ни победы

Глава тринадцатая Трое братьев

Глава четырнадцатая Сны о несбывшемся

Глава пятнадцатая Перемена места, перемена участи

Часть четвертая Золото ордена Храма

Глава шестнадцатая Paint In Black

Глава семнадцатая Скандал в благородном семействе

Глава восемнадцатая Тамплиеры всегда при месте…

Необходимое послесловие автора

Примечания