Сарамаго Жозе

IN NOMINE DEI

Люди наделены разумом, животные — инстинктом, но хотелось бы знать, кто из них в большей степени способен распоряжаться дарованной им жизнью? Если бы собаки придумали себе бога, неужели бы они стали грызться из-за разницы во мнениях по поводу того, каким именем называть его — Пуделем или Колли? И если бы им даже удалось прийти к соглашению по этому вопросу, стали бы они, из поколения в поколение, рвать друг друга в клочья из-за того, какой формы уши или какой длины хвост у их собачьего божества?

Да не покажутся эти мои слова новым и очередным, идущим вдогон «Второй жизни Франциска Ассизского» и «Евангелию от Иисуса» проявлением неуважения к религии. Ни я сам, ни мой тихий атеизм не виноваты в том, что в Мюнстере, в XVI веке, равно как и во множестве иных городов и эпох, католики и протестанты зверски истребляли друг друга In Nomine Dei — во имя одного и того же Бога — для того, чтобы обрести в вечности один и тот же рай. Представленные в этой пьесе события всего-навсего воспроизводят одну-единственную главу в длинной и временами невыносимо трагичной истории человеческой нетерпимости. Хотелось бы, чтобы именно так читали и воспринимали эту книгу верующие и неверующие. Быть может, они бы извлекли из неё для себя хоть какую-нибудь пользу. Животным, разумеется, это без надобности.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В порядке появления на сцене.

Берндт Книппердолинк, вождь антиклерикальной оппозиции в Мюнстере, анабаптист.

Берндт Ротманн, проповедник-анабаптист.

Бургомистр Мюнстера.

Франц фон Вальдек, католический епископ Мюнстера.

Фон дер Вик, новый бургомистр.

Женщина

Ян Маттис, «апостол» анабаптистов

Ян ван Лейден (Иоанн Лейденский), «апостол» анабаптистов, впоследствии — самопровозглашенный царь Мюнстера.

Гертруда фон Утрехт, или Дивара, жена Яна ван Лейдена.

Ян Дузентсшуэр, «пророк-хромоног».

Губерт Рейхер, кузнец.

Xилле Фейкен

Генрих Молленхек, прежний старшина гильдии кузнецов.

Солдат-анабаптист

Генрих Крехтинг, анабаптист, расстриженный католический священник, советник «царя».

Эльза Вандшерер, жена Яна ван Лейдена.

Ганс ван дер Лангенштратен, наемник.

Генрих Гресбек, анабаптист, бежавший из Мюнстера вместе с Лангенштратеном.

Капитан католической армии

Берндт Крехтинг, брат Генриха Крехтинга.

Жители Мюнстера (католики, лютеране, анабаптисты).

Священники, солдаты армии Вальдека.

Действие происходит в Мюнстере (Германия) в период с мая 1532 по июнь 1535 года.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Темнеет. Земля покрыта телами убитых мужчин и женщин. Между ними, светя фонарями, бродят вооруженные солдаты. Они отыскивают тех, кто ещё подает признаки жизни, и, обнаружив таких, добивают. Свет на сцене медленно меркнет. Сделав свое дело, солдаты уходят один за другим. Когда исчезает последний, свет гаснет полностью.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Голос (звучит в темноте нараспев): Сказано в книге пророка Даниила: «Муж в льняной одежде, находившийся над водами реки, подняв правую и левую руку к небу, клялся Живущим вовеки, что к концу времени и времен и полувремени и по совершенном низложении силы народа святого все это совершится.»

Свет медленно возвращается. В течение некоторого времени продолжает звучать музыка, усиливая угрожающий смысл пророчества. Сцена представляет собой рыночную площадь, видоизмененную по отношению к реальности — слева возникает кафедральный собор, посередине — ратуша, справа — церковь Св. Ламберта. Между ними — лишь несколько домов.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Входят Книппердолинк и Ротманн в сопровождении нескольких мужчин и женщин.

Книппердолинк: Настает время исполнения пророчества. Слышу, как властно и непреклонно стучит оно в ворота Мюнстера. Канули в прошлое дни, когда мы не осмеливались противиться воле монастырей, за стенами которых монахи занимались искусствами и ремеслами, отбивая у нас хлеб. Святая обитель — не цех, и монастырь — не гильдия мастеров. Но время, восстанавливая справедливость, стучит в городские ворота и приносит иные вести. Крестьяне, перебитые германскими князьями на юге, ныне воскресли на севере, и теперь желают уже не только хлеба и правосудия. Речи павших зазвучали ныне в слова живых; те и другие настоятельно требуют, чтобы среди людей шла Господня работа. Ибо настало время каждому человеку стать апостолом и пророком Господа.

Ротманн: Слово Божье наполняло воздухом мои легкие и шло из уст моих ещё в ту пору, когда я проповедовал вне стен Мюнстера, в церкви Святого Маврикия. Оттуда, поправ мою свободу и свершив насилие над моей душой, изгнал меня подлым образом Вальдек, поставленный над католиками епископом. Но городские купцы, которые в дни юности моей для блага и процветания нашей общины отправили меня учиться в Виттенберг, и ныне призрели меня и защитили, и мой голос звучит здесь, в самом сердце Мюнстера, в этой церкви Святого Ламберта. И все же, мастер Книппердолинк, не следует принимать за апостола или пророка того, кто всего лишь несет слово Божье.

Книппердолинк: Время, послушный слуга Господа, исполнитель его велений, покажет, кто ты и кто мы, какие труды нас ожидают, славу или позор уготовил нам в неизреченной мудрости своей Господь с самого первого дня. Слышу — будто грохнула тяжкая, железом окованная дверь: то перевернулась страница, на которой записаны в Книге Мира наши имена.

Ротманн: Все мы будем призваны, сказал Господь.

Книппердолинк: Будем трудиться так, чтобы все мы были избраны. Десницей своей Господь укроет нас и обережет, шуйцей своей низвергнет он в бездну наших врагов.

Ротманн: Да станет на земле город Мюнстер подобен алтарю. Вспомним, что сказал Гедеон Богу: «Если Ты спасешь Израиля рукою моею, то вот, я расстелю здесь, на гумне, стриженую шерсть: если роса будет только на шерсти, а на всей земле сухо, то буду знать, что спасешь рукою моею Израиля, как говорил ты. На другой день, встав рано, он стал выжимать шерсть и выжал целую чашу росы. И сказал Гедеон Богу: не прогневайся на меня, если ещё раз скажу и ещё только однажды сделаю испытание над шерстью: пусть будет сухо на одной только шерсти, а на всей земле пусть будет роса. Бог так и сделал в ту ночь: только на шерсти было сухо, а на всей земле была роса.» Жители Мюнстера, близок день, когда на наши головы выпадет Божья роса. Станем же подобны шерсти, расстеленной Гедеоном, напитаемся словом Божьим, чтобы в тот час, когда исполнится срок выжать наши души, могла бы доверху наполниться Господом чаша Господа.

Книппердолинк: А католики окажутся в этот час сухи — сухи душой и телом, ибо горька и холодна кровь, которая течет в их жилах, это кровь сатаны.

Из дверей собора выходят католические богословы и прихожане.

Хор священнослужителей: Придет день — и ты дорого заплатишь за эти поносные слова и за эту хулу, Книппердолинк.

Книппердолинк: Заплачу за все. За слова, которые уже произнес, и за те, что только ещё вымолвлю когда-нибудь. Заплачу за слова и за дела — за те, которые уже совершил, и те, что только ещё предстоят мне. Но у меня один заимодавец — Господь мой, тогда как вы душою и телом в долгу у сатаны.

Хор священнослужителей: Будь ты проклят, приспешник Лютера. Оскорблять Божью Церковь — то же, что оскорблять самого Бога, но если Он по воле Своей может простить нанесенное ему оскорбление, то Церковь, твердыня Его и крепость, всегда должна истреблять своих обидчиков.

Ротманн: Почему? По-вашему получается, что церковь выше Бога?

Книппердолинк: Если Бог прощает, то разве возможно, чтобы не прощала церковь?

Хор священнослужителей: Во имя Божье простит и церковь, но если оскорблен сам Бог, то неотвратимая кара церкви настигнет оскорбителя в мире сем, в земной жизни. И неважно при этом, каков будет там, в вечности, окончательный приговор Бога.

Ротманн: Бог есть прощение.

Хор священнослужителей: Но доколе же должна церковь ждать, что Бог выразит свое прощение. Нам ясно видны коварство и злоба, таящиеся в ваших сердцах. Вы твердите, что предаете себя в руки Бога, и воображаете, будто сумеете вырваться из наших рук.

Ротманн: Бог в конце времен сделает выбор между вами и нами. Но здесь и сейчас, на обетованной земле Мюнстера, вознесем мы стяг непокорности. Мы отвергаем ваши понятия о том, что литургия будто бы есть жертвоприношение, и заявляем, что Христос являет в ней себя в действительности. Мы требуем, чтобы отправление всех религиозных таинств, включая крещение младенцев, происходило не на латыни, а на том языке, которым говорит наш народ. Мы заявляем, что…

Хор священнослужителей: Не продолжай, Ротманн, ибо и в том, что ты успел произнести, признали мы черты ереси, которой ты и ты твои присные тщатся умалить католическую церковь. Ты упомянул «язык, на котором говорит народ», мы же спрашиваем: что это такое и что станет с ним, если в Писании сказано, что в Вавилоне Бог смешал языки строивших башню затем, чтобы те не понимали друг друга? Не следует ли из этого со всей очевидностью, что Бог хотел, чтобы создания его обращались к нему на одном языке?

Ротманн: Нет на свете мощи, способной устоять против воли Бога. Легчайшего его дуновения было бы довольно, чтобы рухнула Вавилонская башня, а тщеславные строители её — погибли под обломками. Но Бог в неизреченном милосердии своем захотел всего лишь смешать их языки. Для того, чтобы в грядущем каждый народ возносил ему хвалу на своем языке, а не на вашей латыни, на которой не говорит никто.

Хор священнослужителей: Твои доводы, Ротманн, это не более чем софистика. Но умение красн? говорить ничем тебе не поможет в час, когда все мы предстанем Господу, который будет судить каждого.

Ротманн: В час, когда все мы предстанем Господу, даже молчание мое прозвучит убедительней всей вашей латыни.

Книппердолинк: Есть время быть молодым и есть время быть старым, время спорить и время принимать решения. Сами видите, католики, ваши резоны нас не убеждают — особенно если вспомнить, как полтора тысячелетия вы использовали их во зло, и как извращаете истину, отстаивая их ныне.

Хор священнослужителей: На нашей стороне не только авторитет церкви, но и расположение имущих власть и богатство.

Ротманн: А вот Иисус ни при жизни, ни после смерти не пользовался этим расположением.

Хор священнослужителей: И сам император защищает нас.

Книппердолинк: Долг земных владык — защищать всех своих подданных в равной степени, следуя в том примеру Господа Бога, Вседержителя Вселенной. Пусть даже числом вы превосходите нас, но знайте, что от этого прав у вас не становится больше. Право одного человека равно сумме прав всех, право города равно праву государства, частью которого он является, а право Мюнстера никак не меньше права империи.

Хор священнослужителей: Крепко запомни эти слова, ибо когда-нибудь не приведи Господь — вы можете стать многочисленней, чем мы. Нам остается лишь молиться, чтобы этого не случилось, чтобы Бог не захотел этого.

Книппердолинк: Люди узнают, чего хочет Бог, лишь когда от слов переходят к делам. Покуда люди пребывают в бездействии, Бог лишь слушает. Но поскольку на башне Мюнстера пробил час решения и действия, Бог, взяв свое копье, идет средь нас.

Ротманн: Вам, священникам и богословам, не совладать с нашим разумом, не осилить нашу силу, если осмелитесь противостать ей.

Хор священнослужителей: Безумие отуманило ваши головы.

Книппердолинк: Искра Божья вспыхнула в них.

Ротманн: Довольно препирательств. Если хотите присутствовать при своем унижении — можете оставаться. Сюда идут члены магистрата, и вы услышите, что мы скажем им.

Бургомистр: Каковы ваши требования?

Книппердолинк: На низменных землях Голландии и по всему северу Германии дует новый ветер. Наша душа внемлет новым речам Господа, дуновение его уст обжигает нам лица. Пришло время провести в Мюнстере Реформу.

Хор священнослужителей: Власть магистрата не распространяется на религию, и мы не позволим ему превысить свои полномочия. Мы повинуемся епископу Францу фон Вальдеку, и вы обязаны изложить то, на что претендуете, и от него услышать ответ.

Книппердолинк: Мы заранее знаем все, что скажет нам епископ Вальдек. Здесь, в Мюнстере, распоряжаются граждане Мюнстера, а мы хотим Реформы.

Ротманн: Да. Приспело время.

Бургомистр: Большая часть советников — добрые и ревностные католики. И потому не ждите, что магистрат примет решение, которое пойдет вразрез с волей и верой большинства его членов.

Ротманн: В таком случае, мы принудим его к такому решению.

Смятение на площади. Священнослужители укрываются в Соборе. У входа в церковь Св. Ламберта начинается драка между католиками и протестантами. Католики и члены магистрата бегут. Победители входят в церковь, с торжеством внося туда Книппердолинка и Ротманна.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Толпа людей на рыночной площади. Здесь же находятся Книппердолинк и Ротманн. Из ратуши выходят члены магистрата.

Бургомистр: Вот чего добились вы своими опрометчивыми и неосмотрительными действиями. Вот как отвечает епископ Вальдек на введение реформы в церквях его епархии, захваченных вами силой. Все товары, направляемые в город Мюнстер, где бы ни были они обнаружены и откуда бы ни шли, подлежат конфискации. Все дороги, ведущие в город, перерезаны. Мюнстер останется в осаде до тех пор, пока под власть римской курии вновь не перейдут все церкви епархии. Таковы отданные им приказы.

Книппердолинк: А как намерен распорядиться ты?

Бургомистр: Я, как представитель народа, действующий во благо народа, приказываю немедленно удовлетворить требования епископа и передать католической церкви все приходы, силой отторгнутые от нее. И тогда в Мюнстере вновь восторжествует мир.

Книппердолинк: Ты волен считать себя нашим представителем, но не тщись представить себя защитником мира. Ибо то, что ты и тебе подобные называете «мир», хуже самой кровопролитной из войн, которую вы сейчас нам навязываете, желая, чтобы мы с рабской покорностью подчинились велению Вальдека.

Ротманн: Вы сами видите, советники, во что ввязались. Неужто, по-вашему, поменять членов магистрата трудней, чем проповедников в приходах?

Бургомистр: Ты нам угрожаешь? Мы избраны гражданами Мюнстера, и они одни вправе лишить нас власти и знаков нашего достоинства.

Книппердолинк: Скажите епископу Вальдеку, что если он рассчитывает сломить нашу волю, не пропуская в город продовольствие, то первыми придется попоститься каноникам, богословам и прочим священнослужителям из вашего собора. Граждане Мюнстера! схватить их, невзирая на сан и чин, степень священства и место в иерархии, скрутить руки каждому, обвязать им всем вокруг шеи веревку и на ней притащить их сюда. Епископа Вальдека вы среди них не найдете, но вообразите его на месте любого из захваченных нами — и возвеселитесь душой.

Ротманн и ещё несколько человек входят в собор.

Бургомистр: Ты обезумел окончательно. Подвергнуть священнослужителей насилию — значит совершить ужасный грех. Гнев Господень обрушится на Мюнстер.

Книппердолинк: Среди тех, кто служит Господу, слишком много каноников и слишком мало людей. Можешь быть уверен, что мир даже не заметит, если эти богословы подохнут с голоду. А когда они окажутся в преисподней, пусть пеняют на своего возлюбленного епископа. (Бургомистру.) Поскорей отправь Вальдеку гонца с сообщением, что все каноники взяты Мюнстером в заложники.

Бургомистр: Не Мюнстером, а кучкой мятежников. Ибо город представляем мы, члены его магистрата.

Книппердолинк: Меня и ещё многих моих единомышленников вы не представляете. Но хватит разглагольствовать. Я вижу — сюда идут те, благодаря кому в город снова будут поступать припасы. (Обращаясь к связанным каноникам.) Если епископ и вправду любит вас, я думаю, вы очень скоро обретете свободу. А пока можете гордиться тем, сколь важное значение обрели вы — я объявляю вас заложниками Мюнстера.

Хор священнослужителей: Будь ты проклят.

Книппердолинк: Дьявол не может проклясть христианина, ибо проклятие это равносильно благословению. Так я и воспринимаю его.

Хор священнослужителей: Отлучаем тебя и твоих приспешников от церкви.

Книппердолинк: От вашей церкви — да, отлучить нас вы можете, но не от веры Христовой. Подумайте лучше о том, что Христос, быть может, в эту самую минуту шествует по водам, и в нашей, а не в вашей реке явится он для нового очищения.

Хор священнослужителей: Ты говоришь о крещении?

Ротманн: Может быть, и так.

Хор священнослужителей: Но это ересь, ересь, ересь. Таинство крещения неотменимо и происходит только однажды.

Книппердолинк: Потом как-нибудь, если к тому времени ещё не подохнете с голоду, мы устроим теологический диспут. А сейчас (обращаясь к своим сторонникам) отведите их в тюрьму и помните — не давать им ни крошки хлеба, ни капли воды, покуда не отрекутся от своих слов о том, что не нуждаются в новом крещении.

Бургомистр: Я, как представитель гражданской власти, избранной всеми горожанами, требую, чтобы они находились под нашей охраной.

Книппердолинк: Верные твои слова — ты представитель гражданской власти. Но здесь речь идет о религиозных различиях, и потому ты — ни при чем. Отойди в сторону, оставь нас наедине с нашей войной.

Бургомистр: Накликал — вон приближается тот, кто устроит вам настоящую войну.

Входит епископ Вальдек в сопровождении прихожан-католиков и вооруженных солдат. Сам епископ тоже вооружен. В эту минуту становится очевидным разделение жителей Мюнстера на два лагеря — если католики оказывают епископу знаки внимания и почтения, то протестанты не скрывают своей враждебности.

Вальдек: Кто осмелился с оружием ворваться в священные пределы моего собора? Кто дерзнул заковать в цепи моих богословов и лишить их свободы?

Книппердолинк: Это было сделано по моему приказу.

Вальдек: Освободи их.

Книппердолинк: Убери заставы с дорог, ведущих в Мюнстер, сними арест с товаров.

Вальдек: Этого не будет, покуда римской церкви не вернут отнятые у неё приходы.

Книппердолинк: Повторяю тебе — убери заставы с дорог, сними арест с товаров. Не сделаешь этого — вместо живых приходов вернутся к тебе мертвые богословы, ибо с этой минуты не получат они ни крошки хлеба, ни капли воды.

Ротманн: И не вздумай приказать своим солдатам напасть на нас. Ибо те, кто погибнет, станут мечом и щитом в руках живых, и против тебя ополчимся мы все вместе, и мертвые, и живые.

Бургомистр: Давайте сообща и мирно разрешим этот спор. Вложите меч в ножны.

Книппердолинк: Пусть сперва это сделают солдаты.

Вальдек подает знак своим спутникам, и те опускают оружие. Жители Мюнстера следуют их примеру.

Бургомистр: Вам известно, что большая часть советников магистрата душою, телом и верой принадлежит римо-католической Церкви. Однако долг наш и святая наша обязанность — сделать все для того, чтобы избавить город от распри, подобной этой. Тем паче, что император Карл объявил в Нюрнберге о том, что до тех пор, пока не состоится собор, о котором уже возвещено, никто не может быть ущемлен в своем праве исповедовать любую религию. И потому, ты Франц фон Вальдек, наш епископ и государь, и вы, протестанты города Мюнстера, проникнитесь духом Аугсбургского мира и решите спор полюбовно. Проявим же по отношению друг к другу добрую волю и терпимость. Дождемся повеления императора Карла.

Книппердолинк: Подойди ко мне, Ротманн. (Книппердолинк и Ротманн о чем-то переговариваются вполголоса.) Вот наши условия. Епископ снимает заставы с дорог, возвращает нам товары, а мы отпускаем на волю его богословов. Что же до приходских церквей, то сделанное — сделано и изменению не подлежит. Под властью епископа и в его ведении остаются кафедральный собор и монастыри.

Вальдек: Усматриваю в вашем предложении дьявольскую дерзость, злой умысел и нежелание идти на уступки. Но во исполнение высочайшей воли нашего императора и в силу сложившихся обстоятельств принужден принять его. Римская церковь дождется своего дня, ибо вы должны знать — время принадлежит ей. И трижды тридцать раз заплатите вы мне за это оскорбление. Ваш епископ его не забудет, и государь — не простит.

Вальдек уходит, уводя своих солдат. Богословов освобождают, и они убегают в собор, с грохотом затворяя за собой двери. Советники магистрата, понурив головы, входят в ратушу. Протестанты торжествуют.

СЦЕНА ПЯТАЯ

На площади происходит избрание нового магистрата. Горожане явно разделены на два лагеря — католиков и протестантов. Но при этом уже должны чувствоваться отличия между протестантами — ортодоксальными приверженцами Лютера, и теми, кто настроен непримиримо.

Бургомистр: Граждане Мюнстера, кто из вас ещё не подал свой голос? (Несколько человек выступают вперед и опускают бюллетени в урну, стоящую перед зданием ратуши.) Больше никого? Все изъявили свою волю так, как хотели и смогли? Смотрите — пусть потом никто не жалуется и не сетует, что в должное время не сделал это, ибо те, кто не принял участия в голосовании, несут такую же ответственность за его исход, как и те, кто отдал свой голос за одного из кандидатов. Приступим к подсчету голосов. (Бюллетени высыпают на стол и подсчитывают. Они образуют две кучи неравной высоты. По тому, как ведет себя Бургомистр, можно понять, что он разочарован итогами. Окончив подсчет, Бургомистр объявляет результат.) Граждане Мюнстера, отныне в магистрате нашего города большинство мест будет принадлежать протестантам. Вы так хотели. Вы это получили. Верю, что для вас настанет час прозрения и раскаяния, и молю Бога, чтобы он не настал слишком поздно.

Протестанты ликующими криками приветствуют новый магистрат. Католики робко рукоплещут своим немногочисленным представителям. Члены прежнего совета растворяются в толпе, новоизбранные — входят в ратушу. На сцене остаются Книппердолинк и Ротманн.

Книппердолинк: Благословим этот день. Уже не в семи мюнстерских приходах будет звучать отныне истинное слово Божие, реформой очищенное от скверны. С сегодняшнего дня и на заседаниях магистрата ему будут внимать и повиноваться. Тернистая тропа, которой движется реформа, станет в Мюнстере ровной и гладкой дорогой. Вера выпрямит её, мощь цехов и гильдий укрепит, власть, обретенная нами, упрочит.

Ротманн: Будь благословен этот день, Книппердолинк. Однако поверь мне — мы все ещё в самом начале пути, ибо безмерно большего по сравнению с достигнутым потребует от нас Господь. Ему не нужны магистраты на небе — он хочет, чтобы вся земля сделалась зеркалом царства Божия.

Книппердолинк: Но для исполнения этой цели нужны будут Господу силы человека, а мы с тобой знаем, сколь скудны они.

Ротманн: Господь, сотворив всякую тварь земную, каждой дал осознание дарованных ей сил. Но сотворенный последним — человек, не зверь и не птица — не ведает своих сил. Ибо сила человека приходит к нему от Господа, и только Господь знает, когда, как и для чего наделять его силой, о которой тот даже не подозревал и не мечтал.

Книппердолинк: Что ты задумал?

Ротманн: Мы покажем Господу, что, быть может, прежней силы — той, которой были наделены доныне, нам уже мало. Мы заслуживаем большей.

Книппердолинк: И как же мы это покажем?

Ротманн: Всеми путями, какие только возможны. Господь рассудит и сам возьмет на себя труд выбрать наилучшие. Прежде всего перестанем крестить новорожденных, будем причащаться хлебом и вином, сделаем так, чтобы мораль, религия, общественное устройство нашего Мюнстера строилась по строгим правилам, предписанным церковью. Мы реформируем Реформу, и тем самым скажем свое слово. А Господь потом скажет свое.

Уходят.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Множество людей на площади перед церковью Св. Ламберта. Атмосфера напряженного ожидания. На столе — несколько ковриг хлеба и кувшин с вином. Ропот среди католиков. Протестанты-консерваторы, среди которых находится и новый бургомистр Фон дер Вик, также выказывают недовольство.

Фон дер Вик: Берегитесь, граждане Мюнстера. Перед всяким человеком лежит не один путь, но многие пути, и разные судьбы могут быть уготованы ему. Первый шаг, сделанный нами, привел нас к цели, но следующий — может увести нас в сторону, увлечь на другую стезю. Жизнь — это кривая и ломаная линия, и Бог выпрямляет её, делая внятной нашему разумению, лишь в смертный наш час. Последнее мгновение жизни — оно одно — проявляет и объясняет смысл всего бытия. И потому, граждане Мюнстера, проживайте каждое мгновение своей жизни так, словно оно — последнее, ибо лучше избежать ошибки, чем исправлять её.

Книппердолинк: А ещё лучше, чем избегать ошибки, иметь смелость совершить её, если такова цена за постижение истины. Я слушал тебя, фон дер Вик, и не мог отделаться от ощущения, что такие речи пристали скорее католику, чем нашему единоверцу.

Фон дер Вик: Я боюсь всякой чрезмерности. Зачем здесь этот хлеб и это вино? Кто принес их?

Ротманн: Этот стол — для тайной вечери Господа, хлеб и вино — его плоть и его кровь.

Фон дер Вик: Ты слишком далеко зашел, Ротманн, дерзость твоя чрезмерна.

Хор католиков: Ересь, ересь.

Ротманн: Приблизьтесь, братья, причастимся хлебом и вином.

Хор католиков: Только в священной гостии заключена плоть Христова.

Ротманн: Господь преломил хлеб и сказал: «Ешьте, то плоть моя». Потом взял чашу и сказал: «Пейте, то кровь моя, что будет пролита за многих.» А я говорю — вот хлеб, вот вино, и, стало быть, здесь плоть и кровь Христовы.

Хор католиков: Ересь, ересь.

Из собора выходят католические священники в сопровождении верующих. Они несут святые дары.

Хор священников: Вот хлеб причастия, замешенный и испеченный на земле, чтобы стать вместилищем небес. Подойдите, католики, вкусите плоть Христову, ощутите её на языке, пусть растает она у вас во рту, и пройдет по крови и, проникнув в душу, смешается с нею.

Ротманн: Этот хлеб, преломленный мною, есть плоть Христова, это вино, которым я окропил его, есть кровь Христова. И потому это — единственное и истинное причастие, которое Господь разделил на тайной вечере со своими учениками. Подойдите, протестанты, вкусите плоти Христовой, испейте крови Христовой, станьте его учениками.

Католики и протестанты-радикалы причащаются — каждая группа по-своему. Протестанты-консерваторы колеблются и, хотя не причащаются, приближаются к католикам.

Книппердолинк (обращаясь к Фон дер Вику): Называете себя протестантами, именуете себя лютеранами, но теперь я вижу, что вам милее католики, к ним вы склоняетесь, к ним тяготеете. Вы уже предали нас в помыслах своих — берегитесь же Божьей кары, если измените и деяниями.

Хор радикалов: Мы — ученики Господа, и отныне в наши руки вверена власть взвешивать, сосчитывать и разделять. А потому запомните — гнев Господень станет нашим гневом, и во имя Его судить станем мы.

Хор консерваторов: Такая самонадеянность вас погубит, от такой гордыни обретете вы вторую и вечную смерть.

Хор католиков: Присоединяйтесь к нам, вместе противостанем тем, кто тщится разрушить Церковь Христову. Изгоним из города дерзновенных и наглых нарушителей долга, извратителей учения, лжетолкователей слова Божия.

Хор католиков и Консерваторов: Вон! Вон!

Ротманн: Если хотите войны, то считайте, что вы её получили.

В руках людей из обеих противоборствующих групп появляется оружие. Кровопролитие кажется неизбежным, но в последнюю минуту из толпы появляется Женщина с ребенком на руках.

Женщина: Вы все — вложите мечи в ножны! Я пришла сюда окрестить мое новорожденное дитя. И не кровью, но водой должно окропить его голову, где косточки ещё так хрупки и податливы. Для него ещё так нескоро придет время хлеба и вина, его уста знают пока лишь вкус молока из моей груди, и запах его не отличен ещё от запаха моего тела. (Обращаясь к Ротманну.) Окрести его — и это будет так, словно я свершила таинство вторично.

Ротманн: Тебя я готов был бы окрестить, если бы твоя вера заслуживала этого. Но сына твоего — нет!

Женщина: Почему?

Ротманн: Потому что у новорожденного младенца нет ещё ни разума, ни веры.

Женщина: На моей памяти, на памяти моих дедов и прадедов — всегда обряд крещения совершали над новорожденными.

Ротманн: С моего отказа начнется иная память. Забудется все, что зналось, и дух наш станет чистой страницей, на которой рука Господа начертает Его имя — то, которое мы никогда не сможем прочесть, но пронесем в себе, как Его живое присутствие.

Женщина: Окрести моего сына, чтобы он не умер.

Ротманн: Нет.

Женщина: Почему?

Ротманн: Крещение — это омовение, которое человек желает и получает как верный знак, как самое истинное свидетельство того, что он умер для греха. Как самое истинное свидетельство того, что он был погребен с Христом и ныне воскресает к новой жизни. С этой минуты он будет жить не для того, чтобы ублажать свою плоть, но чтобы покорно следовать воле Божией. (Другим тоном.) И ты считаешь, что мы вправе ожидать — вот этот сосунок, прильнувший к твоей груди, способен выказать эти или подобные намерения?

Женщина: Нет, не вправе.

Хор католиков: Иди сюда, женщина, встань в наши ряды. Мы окрестим твое дитя, как окрестили когда-то тебя. Нам довольно и того, что веруешь ты. Точно так же, как нашим предшественникам довольно было веры твоих родителей, когда спустя несколько дней после твоего рождения они принесли тебя к купели. Встань в наши ряды, и твой сын не умрет.

Женщина: Что я должна делать? Родители мои были католиками, но я — не католичка. Кому вверить мне сына моего, чтобы он не умер?

Хор лютеран: Иди к нам, женщина. Мы исповедуем ту же веру, которую ты избрала и которой должна следовать. Мы окрестим твоего сына, и он насладится жизнью вечной.

Женщина (Ротманну): Окрестишь моего сына?

Ротманн: Мы не на рынке, где сбивают цены, и не на аукционе, где их взвинчивают. Один Господь знает, какую судьбу уготовил он твоему сыну, чего Он хочет от него. Нам он не нужен будет до той поры, пока ему не нужен станет Господь.

Все радикалы — и среди них Книппердолинк с Ротманном — уходят. Остаются «умеренные» католики и лютеране-консерваторы.

Хор католиков: Иди сюда, женщина, неси к нам своего сына.

Женщина: Если моему сыну суждено прийти к вам, пусть он когда-нибудь свершит этот путь сам, без меня. Ибо я исповедую другую веру. Как же я могу своими руками отнести его к вам?

Католики с досадой покидают сцену.

Хор лютеран: Мы здесь, мы готовы совершить обряд над твоим сыном.

Женщина: Не хочу.

Хор лютеран: Отчего же?

Женщина: Оттого, что произнося слова, каких не ведали прежде мои уста, поняла то, что раньше было скрыто.

Хор лютеран: Что именно?

Женщина: Поняла, что если и должен будет к вам прийти мой сын, пусть придет он сам — своими ногами, а не у меня на руках.

Хор лютеран: Если сын твой умрет некрещеным, он никогда не увидит Господа.

Женщина: Не беда. Господь видит его. Хороши же вы, богословы, если и вправду полагаете, что Бог смог бы существовать, не быв увиденным хотя бы одним из творений своих.

Лютеране в негодовании покидают сцену. Женщина с ребенком на руках остается одна. Медленно разворачивает пеленки, словно желая, чтобы новорожденный увидел что-то.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Толпа на площади. Между католиками, лютеранами и анабаптистами ощущается враждебность. Царит возбуждение.

Хор анабаптистов: Подобно остервенившемуся хищному зверю, что щерит ядовитые клыки и завывает с угрозой, так приближается к городским воротам, кружит у стен Мюнстера епископ Вальдек, намеренный жестоко отплатить за свое унижение и принудить нас к повиновению своей церкви. Горе, горе ему, неразумному, мнящему, будто в Мюнстере некому противостоять ему, кроме жителей города, силы же их — силы человеческие. Господь обратит наши руки в орудие своего божественного правосудия, и на острие наших мечей понесем мы Его гнев. Приди, епископ Вальдек, торопись навстречу своей ужасной смерти, ожидающей тебя под стенами Мюнстера.

Хор католиков: Подобно неумолимому архангелу-мстителю, что спешит исполнить Божью волю и уже уставил копье против приспешников сатаны, наступает на зараженный чумой ереси Мюнстер наш государь и епископ Вальдек, дабы исполнить свой обет. А нас освободить от извращенной ереси лютеранства, смрадом которой принуждены мы дышать, от дважды извращенного и дважды еретического анабаптизма. Господь обратит наши руки в орудие своего божественного правосудия, и на острие наших мечей понесем мы Его гнев. Приди, епископ Вальдек, приди же поскорей, предай тех, кто угнетает нас, казни заслуженной и лютой.

Хор лютеран: Подобно грозовой туче, что надвигается с горизонта, неся в черном ветре зачаток всех бурь небесных, так приближается к пределам Мюнстера епископ Вальдек, дабы жестоко отплатить за свое унижение и принудить нас к повиновению своей церкви. Гнев его страшит нас, но как туча, разразясь грозами, проливается на землю благодатным дождем, так по воле Господа через врата войны придет в Мюнстер мир. И мы своими руками, укрепленными оружием, исполним Его волю. Приди же, епископ Вальдек, приди, чтобы волей и велением Господа предать тех, кто заслуживает этого, лютой казни.

Хор горожан: Приди же, епископ Вальдек, приди же… Оружие… Оружие… Лютые казни.

Противостоящие друг другу группы горожан произносят одни и те же слова, но должны ясно чувствоваться различные чувства, которые в них вкладываются: ненависть — у анабаптистов, надежда — у католиков, двусмысленная уклончивость — у лютеран.

Фон дер Вик: Горе тебе, Мюнстер, несчастный город, ибо завтрашний день обрушит на твоих разделившихся сынов многие бедствия. (Площадь пересекает группа горожан, несущих на спине свои пожитки.) И потянутся скорбные вереницы твоих жителей, покинувших в страхе перед грядущим дом свой, и будут они неисчислимы. Будет это, ввергнет нас в это нетерпимость католиков и чрезмерность анабаптистов. И за вину тех и других поплатимся все мы — даже те, кто, подобно нам, лютеранам, желает лишь мира и отвергает крайности.

Хор горожан: Приди же, епископ Вальдек, приди же… Оружие… Оружие… Лютые казни.

Книппердолинк: Не одна, но две змеи гнездятся, извиваясь и шипя, в Мюнстере. Повадки и коварные уловки змеи католицизма нам известны — и даже слишком хорошо известны. Теперь же мы узнаём, что у себя на груди пригрели мы другую змею — она жила в собственном нашем доме и ела за нашим столом. Вот она, явилась ныне, отбросив притворство, во всей своей мерзости. Имя ей — трусость этих лютеран, готовых предать ради сохранения жалкой жизни своей самого Бога.

Фон дер Вик: Не извращай моих слов, не придавай ложный смысл моим помыслам.

Книппердолинк: Помыслы твои ещё лживей, чем произнесенные вслух слова. Жители Мюнстера, епископ Вальдек готовится взять город в осаду. Он грозит нам войной. Неужто вы думаете, будто этот вот магистрат с этим вот бургомистром во главе способен нас защитить??

Голоса: Нет, нет.

Книппердолинк: Разве не откроют они ворота врагу при первом же приступе? Разве на лбу у них не написано желание сдаться ему на милость?!

Голоса: Верно, верно.

Книппердолинк: Как же быть?

Отдельные голоса: Изберем магистрат, который защитит нас от войск епископа! Книппердолинка и Ротманна — в бургомистры! Ни сделок с врагом, ни пощады врагу!

Ротманн: Вы и в самом деле желаете передать власть в наши руки?

Отдельные голоса: Да! Да!

Фон дер Вик: Если народ потребует новых выборов, мы, лютеране, выдвинем своих претендентов на посты в магистрате и будем по-прежнему ревностно исполнять свои обязанности советников. Мы признаем власть новых бургомистров, если только нам не придется идти против совести.

Книппердолинк: Я надеюсь, что для общего блага ваша совесть всегда пойдет об руку с нашей властью. (Смех.)

Ротманн: Граждане Мюнстера! Прошу тишины! Пришло время сообщить вам известие чрезвычайной важности. По сравнению с ним угрозы и козни епископа Вальдека, равно как и его поползновения развязать войну и взять в осаду наш город — не более чем пыль и прах. Знайте же, что в эту самую минуту в ворота Мюнстера входит прибывший из Голландии Ян Маттис, пророк анабаптистов. Прослышав о том, что мы учим, что крещение младенцев противоречит Священному Писанию, он решил отправиться к нам, в священный город Мюнстер, где с каждым часом множится число приверженцев Нового Союза, и где уже занимается заря Судного Дня. Близится час второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа, близится час Страшного Суда. Готовьтесь, братья!

На небе появляются метеорологические феномены, которые толпа воспринимает как подтверждение апокалипсическим пророчествам Ротманна. Анабаптисты впадают в религиозный экстаз, им охвачены и протестанты. Католики в страхе скрываются в соборе.

Отдельные голоса: Наши глаза узрят, наконец, Христа. Будем добрыми, чистыми, честными, святыми. Приготовим пути Господни.

Появляются Ян Маттис, Ян Бейкельс ван Лейден и его жена, Гертруда ван Утрехт, которая впоследствии получит имя Дивара. Вместе с ними — те, кто приехал с ними из Голландии.

Маттис: Привет тебе, Мюнстер, обитель надежды, средоточие божьего правосудия. Из голландских земель, где так свирепо преследуют и гонят нас отвергающие весть о возрождении и восстановлении истинной веры; где томится в узилище наш учитель, великий Мельхиор Гофман, пришли мы к тебе, Мюнстер, неся слово Божие, которое здесь, внутри твоих стен, даст прекрасные плоды, подобные плодам райского сада. По воле Господа вступили мы в твои пределы и на стогны твои целыми и невредимыми — Он провел нас по последним дорогам, скрыв на потребное время, точно в облаке, от глаз Вальдека и его присных. И теперь, дабы безропотно признали Его могущество маловеры и враги, дабы убедились сомневающиеся и смирились упорствующие в своих заблуждениях, явил он на небе и на земле чудесные знамения. Истинно, истинно говорю тебе, Мюнстер, нет счастливей и блаженней тебя в мире, ибо тебе по воле Господа предназначено стать Новым Иерусалимом, градом Богоизбранных.

Общие рукоплескания.

Ротманн: Добро пожаловать в Мюнстер, Ян Маттис. Слова эти, столь расхожие и часто повторяемые, звучат так, словно мы принимаем тебя, как любого другого, как всякого прочего, как гостя средь гостей. Но на самом деле не Мюнстер принимает тебя — это ты принимаешь Мюнстер. И принимая Мюнстер, принимаешь одновременно и нас, всех тех, которые ждали тебя и не знали, что ждут. И вот мы перед тобой, Ян Маттис, и, поскольку наконец-то мы вместе, обрела должную полноту наша общая судьба. Судьба, которая начинается сегодня.

Рукоплескания и восторженные возгласы.

Книппердолинк: Скажи теперь и ты нам «Добро пожаловать», Ян Маттис.

Маттис: Я знаю тебя, Берндт Книппердолинк, знаю, кто ты, ибо слава о тебе и о Бернгарде Ротманне дошла и до земель голландских. На вас обоих, столпах веры, зиждиться будет новый Христов алтарь, который совместными силами воздвигнем мы здесь, в Мюнстере. Но, подобно тому, как четверо было евангелистов, на четырех столпах должен стоять он, чтобы выдержать груз хлеба и вина, вес Христа. И вот я перед вами, и на свои плечи приму я самое тяжкое и мучительное бремя. И вот перед вами тот, кто вместе с нами будет исполнять волю Господа, тот, кто пришел со мной. Имя его — Ян ван Лейден, я окрестил его собственными своими руками и сделал своим апостолом.

Хор женщин (приглушенно и в сторону): О, несравненная красота, о прекраснейший из мужчин. Кто та счастливица, которая разделит с тобой ложе, кого из нас изберешь ты для ласк твоих?

Гертруда фон Утрехт (та же игра): Взгляните сюда, женщины Мюнстера. Я — та, кому вы завидуете, та, кто еженощно восходит на ложе, столь желанное для вас, и мне принадлежит тот мужчина, к которому столь бесстыдно и алчно вожделеете вы.

Ян ван Лейден: Длань Господня ведет нас по воле Его. Несовершенного отрока превращает она в зрелого мужчину, крайнюю слабость — в необоримую силу. И подобно тому, как сын Его унаследовал от земного своего отца ремесло плотника, Господь возвысил нас от низких занятий, которыми кормились мы прежде, к достоинству апостолов. Знайте, что Ян Маттис, боговдохновенный пророк, провозвестник последних времен, был прежде булочником в Гарлеме. А Ян ван Лейден, если позволено будет произнести здесь его ничтожное имя, — бродячим портным, который ходил из края в край, облекая покровами плоть человеческую. Ходил, покуда не понял, что лишь нагая душа должна покрывать её.

Ротманн: Слепые не видят, глухие не слышат, но те, кто не слышат, рассказывают тем, кто не видит, как вращаются по всем направлениям небеса, как семижды семь раз множатся цвета радуги. И из мертвых глаз слепцов проливается живая влага слез, и глухие омочат в ней пальцы и поднесут их к устам, и только тогда и так постигнут они непостигаемое слухом. Граждане Мюнстера, сыны Духа Святого, братья во Христе, породненные драгоценной кровью Его, пролитой за нас, мы сделали последний шаг по дорогам старого мира. Настежь распахиваются уже врата мира нового, стоит нам лишь приблизиться к его порогу, и ярчайший свет ослепляет нас, но войти мы не можем.

Хор горожан: Почему? Почему?

Ротманн: Потому что мы не свершили крещения.

Хор горожан: Окрести нас! Окрести.

Ротманн, Книппердолинк: Окрести нас, окрести.

Маттис: Кто просит об этом — ваши уста или ваша вера?

Хор горожан: Вера, вера!

Маттис: Принесите воду.

Сумятица и суета. Приносят небольшие ведра с водой. Первыми принимают крещение Ротманн и Книппердолинк. Небо, которое до этого момента сверкало и переливалось разными, постоянно менявшимися цветами, становится и остается до конца сцены кроваво-красным.

Маттис (окропляя головы водой): Благодать и мир Господа нашего да пребудут с тобой и со всеми людьми доброй воли.

Крещение продолжается в течение некоторого времени. Люди выстраиваются в очередь для принятия таинства, совершаемого не только Маттисом, но и Яном ван Лейденом, а затем и Ротманном. На сцене воцаряется веселье и начинается пляска.

Хор горожан: Благодать и мир Господа нашего да пребудут с нами и со всеми людьми доброй воли.

Входит Ян Дузентсшуэр. Он обращается к Маттису.

Ян Дузентсшуэр: Я верую. Окрести и меня. Но прежде узнай нечто такое, о чем никто не вспомнил. Для тебя это очень важно, ибо, узнав это, сможешь сказать, что знаешь ныне о Мюнстере все.

Маттис: Кто ты? О чем ведешь речь?

Ян Дузентсшуэр: Меня зовут Ян Дузентсшуэр, а прозвище мне дали «пророк-хромоног». Хромоту мою можно заметить с первого взгляда, а чтобы убедиться в том, что я пророк, придется подождать, когда настанет день исполнения всех пророчеств. Будут среди них, разумеется, и мои, ибо в этот день сбудутся пророчества и истинные, и ложные.

Маттис: Ты не только хромоног, но и безумен, но от пророка в тебе нет ничего.

Ян Дузентсшуэр: К числу пророков относятся не только те, кто предсказывает будущее, но и те, кто объясняет настоящее.

Маттис: Говори ясней.

Ян Дузентсшуэр: Попробую, да ты все равно не поймешь. Иди сюда. (Указывает последовательно на пять пилястр, украшающих фасад ратуши.) Знаешь ли ты, как мы, жители Мюнстера, называем вот эту колонну слева и ту, что справа?

Маттис: Нет, не знаю.

Ян Дузентсшуэр: Левую мы называем «Слово Божие», а правую «Твердыня Веры». А среднюю — знаешь, как?

Маттис: Откуда же мне знать, если я никогда до сей поры не бывал в Мюнстере?

Ян Дузентсшуэр: Имя ей — Христос. А Христос всегда был там же, где был и ты.

Маттис: Христос?

Хор горожан: Христос!

Ян Дузентсшуэр: А знаешь ли, как называется вон та колонна, та, что стоит между Христом и Твердыней Веры?

Маттис: Зачем ты продолжаешь задавать мне вопросы, на которые у меня нет и не может быть ответа?

Ян Дузентсшуэр: Ладно, поменяемся ролями. Ты будешь спрашивать, а я отвечать.

Маттис: Как называется колонна, которая стоит между Христом и Твердыней Веры?

Ян Дузентсшуэр: Дьявол.

Маттис: Дьявол?

Хор горожан: Дьявол!

Маттис: А та, что высится между Христом и Словом Божьим?

Хор горожан: Смерть!

Маттис: Смерть?

Ян Дузентсшуэр: Да, имя ей — Смерть. А теперь, когда ты знаешь о Мюнстере все, сверши надо мной обряд крещения.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Холодный день. Вот-вот выпадет снег. Мюнстер уже взят в осаду. Во всем чувствуется мрачное и тревожное настроение. Проходят группы вооруженных людей — мужчин и женщин, обороняющих город.

Хор горожан: Подобно тому, как в небесной битве, предшествовавшей всем прочим войнам, ангелы Господни сражались с демонами Люцифера и одолели их, так мы, божьи избранники, обороняем и защищаем Мюнстер от натиска легиона бесов под водительством епископа Вальдека, повинующегося новому Люциферу папе римскому. Но если в начале времен, для того, чтобы человек, смертное существо, мог подвергаться и противостоять искушению, не захотел Бог уничтожить зло, то ныне, когда уже близится конец времен, Он требует полного уничтожения всех, кто противится Его воле, сколько бы их ни было. С тем, чтобы земля очистилась от греха, и ко второму пришествию Христа на ней жили только праведники. Руки, которые сжимают наши мечи и которые заряжают наши пушки, — это не наши руки, но руки ангельские. Ибо грядет последняя битва, и Господь дарует нам свою силу.

Все уходят. На сцене остаются четверо — Маттис, Книппердолинк, Ян ван Лейден и Ротманн.

Маттис: Слышали, что говорили они: «Грядет последняя битва, и Господь дарует нам свою силу.» Но если она, Господня сила, бесконечна, нам остается только увидеть, какую частицу этой бесконечной силы составляют воли человеческие, способные взять её, чтобы потом обратить на пользу Его делу. Господь должен знать, до какого предела, вооружась отвагой и верой, способны дойти избранные Им.

Ротманн: Что ты хочешь этим сказать? Мы — в Боге, мы — с Богом, наши тела и наши души принадлежат ему, и не может быть у нас воли, которая не была бы Его волей. Мы — Его уста и Его язык, и Его зубами мы вопьемся в глотку Его врагам.

Книппердолинк (Маттису): Господь не за тем привел тебя в Мюнстер, чтобы ты спас город, а за тем, чтобы ты обрел в нем спасение. Вспомни тобой же и произнесенные слова о четырех столпах, на которых воздвигнется новый алтарь Христов. Но ты и Ян ван Лейден, люди со стороны, не стали бы такими столпами и вообще ничем бы не стали без тех, кто по воле Господа уже возник здесь задолго до вашего прихода. И потому не вздумай сомневаться в людях, которых почтил своим доверием Он.

Ян ван Лейден: Вы оба неверно истолковали опасения Маттиса, ибо я, как его первый ученик и апостол, знаю наверное и совершенно точно: он питает к вам только добрые чувства. Но он боится, что узы родства, дружеские привязанности или добрососедские отношения, словом, все, из чего слагается уклад жизни, отуманят ваш разум, ослабят вашу руку, когда придет час беспощадно выпалывать и выбрасывать вон из Мюнстера сорную траву.

Ротманн: Я не приказываю тебе, Ян Маттис, подвергнуть нас испытанию, ибо один Господь вправе сделать это. Но если и в самом деле по воле Его суждено стать тебе мерилом нашей твердости, скажи — чтo Он хочет, чтобы мы сделали? Но если ниспосланный тебе дар пророчества ты используешь во зло, если обманешь или ошибешься, Господь поразит тебя немотой в этот самый миг.

Маттис: Господь не может обмануть себя самого, а потому, когда он будет вещать моими устами, не будете обмануты и вы. Пусть отсохнет мой язык и, пав на землю, извивается там как змея, которая обманула Еву, а потом заставила её обмануть Адама, если все сказанное мной не будет истинно и справедливо.

Книппердолинк: Ну, довольно околичностей, говори прямо.

Маттис: Вот что велит нам Господь: да будут немедленно преданы смерти те жители Мюнстера, которые откажутся совершить таинство крещения. Ибо Господь хочет заключить с ними союз, а они отвергают его. Если все мы дети Божьи и будем крещены во Христе, всякое зло между нами должно исчезнуть. Вспомните слова пророка: «Все грешники моего народа погибнут от меча.»

Ян ван Лейден: Господь не поразил тебя немотой, Господь не вырвал тебе язык, Господь вещает твоими устами. (Ротманну и Книппердолинку.) Что скажете теперь?

Ротманн: Скажу, что Бог восстановил способность различать добро и зло. Скажу, что спасение наше заключено в решении креститься по обряду обновленной и очищенной церкви Иисуса Христа. Скажу, что по своему свободному выбору каждый человек волен принять Божий дар, подвергнуться крещению и превратиться в истинного члена церкви Христовой.

Ян ван Лейден: Очень хорошо.

Ротманн: Но ещё скажу, что мы обязаны принимать в расчет обстоятельства с тем, чтобы не промедлить и не поторопиться.

Маттис: Враги Господа — это не только те, кто взял в осаду наш Мюнстер и тщится проломить его стены. Враги Господа живут рядом с нашими домами, а, может быть, — и в них самих. Кем же хотим мы стать — чистыми помыслами воинами Господа или гнусными приспешниками сатаны?

Ротманн: Мы — четыре столпа Христова алтаря.

Книппердолинк: Еще нет. Не верю, что человек способен нести на себе бремя Христа, если он не испил за него всю чашу страданий, мы же едва пригубили её. Вот что я предлагаю. Как бы мы поступили, получив сегодня весть о том, что Вальдек снял осаду и уводит свои войска от ворот Мюнстера,? Ликуя, бросились бы на стены, не препятствуя нечестивой рати отступать с позором. Отчего бы не поступить так же и с теми нашими врагами, что притаились в самом городе, давайте прикажем им немедленно покинуть Мюнстер. Если же найдутся такие, кто станет упорствовать, убьем их без колебаний и раздумий, убьем за неповиновение.

Ян ван Лейден: Будет лучше покончить с ними без предупреждений и условий. В конце концов, Господь взывал к ним, а они заткнули уши, Господь протянул им руку, а они плюнули в нее. Если мы позволим им уйти, Мюнстер будет очищен от этой чумы, но зло распространится дальше, заражая мир. Бог говорит устами Маттиса, и кто же вы такие, что осмеливаетесь перечить ему и его оспаривать?

Книппердолинк: Мы — никто, и даже меньше, чем никто, а я — ничтожней всех. И все же напомню тебе: если мы истребим католиков, это навлечет на Мюнстер ещё большую ярость Вальдека. Если же перебьем протестантов, которые откажутся повторить таинство крещения, то останемся без содействия и поддержки лютеран, обязанных помогать друг другу.

Ротманн: Иов многострадальный сказал: «Спрошу Тебя, и Ты ответишь мне.» И потому нет ничего противозаконного в том, чтобы задавать вопросы Богу, даже если кажется, будто Он уже изъявил свою волю. Пусть спросит Маттис у Господа, с тайным ли умыслом говорил Книппердолинк, или честно и открыто, и пришлось ли предложенное им по вкусу Ему?

Маттис: Но сказано в Писании: «Не искушай Господа твоего». И все же плотник, мастеря стол, позаботится, чтобы ни одна его ножка не была отличной от трех других. А я, такой же столп алтаря Христова, как и вы, присоединюсь к вашему мнению, как только вы выскажете его.

Ян ван Лейден: Смерть им.

Ротманн: Смерть, если Господь снова прикажет.

Маттис: А ты что скажешь, Книппердолинк?

Книппердолинк: Если и вправду этого хочет Бог, то мой меч начнет разить раньше, чем ваши — вылетят из ножен.

Маттис отходит в сторону, поднимает голову и воздевает руки к небу, словно ожидая божественного откровения. Остальные ведут себя по-разному: в поведении Книппердолинка чувствуется сомнение, Ротманн проявляет заметное нетерпение; Ян ван Лейден ожидает с ироническим видом. В глубине сцены появляется Гертруда фон Утрехт.

Маттис: Господь задержал в воздухе руку своего правосудия, и голос Его сказал: «Торопитесь, ибо время крови уже пришло, и слышно уже, как скрежещет лезвие секиры о точильный круг, и ужас гонит обреченных животных, но рука Моя настигнет их, где бы ни таились они, и произойдет это не раньше и не позже часа, определенного мной в начале времен.»

Книппердолинк: Это сказал Господь?

Маттис: Господь.

Книппердолинк: И как же нам понимать Его слова? Время пришло или ещё нет?

Ротманн: Если бы Господу было угодно, чтобы сгинули те, которые до сей поры отказывались принять крещение, Он сказал бы просто: «Убейте их». Но ты ведь понял его в ином смысле, Ян ван Лейден?

Маттис: В чем ты сомневаешься? В пророке или в пророчестве?

Ян ван Лейден: Ни в том, ни в другом, если пророк — ты, и пророчество — твое. Хочу лишь напомнить: если не считать пришествия Христа в этот мир, которое было решено только Богом, время, отмеренное Господом, неизменно узнается по часам людей. И очень может быть, что вы обманываетесь, думая, что ещё не пробил час уничтожать еретиков.

Гертруда фон Утрехт (приближаясь): Если Господь хочет, чтобы кровь пролилась в Мюнстере, он найдет способ оповестить нас о своей воле, и посредники ему без надобности. Ян, муж мой, мы пришли с тобой сюда из Голландии не для того, чтобы ты стал вестником смерти.

Ян ван Лейден: Я готов не только возвещать о смерти, но и, если нужно, нести её. А ты не вмешивайся в дела тех, кого Господь призвал и сделал Своими ангелами правосудия.

Гертруда фон Утрехт: Я знаю тебя как мужчину, но не как ангела.

Ян ван Лейден: Узнаешь и как ангела, когда скажу тебе, что я — ангел.

Гертруда фон Утрехт: Сколько бы ты ни повторял мне это, я всегда буду видеть тебя лишь таким, каков ты есть на самом деле — сыном Бога, который даровал тебе жизнь и поддерживает её в тебе. Я буду видеть тебя равным себе, ибо я тоже — дочь Бога.

Ян ван Лейден: Уходи.

Гертруда фон Утрехт: Я уйду, когда ты откажешься от произнесенного тобой смертного приговора. Вспомни, что смерть неизменно порождает только смерть. Упаси Бог, если ты призовешь смерть на тех, кого почитаешь своими врагами, а она придет за тобой.

Маттис (Яну Ван Лейдену): И ты позволяешь, чтобы твоя законная жена, презрев обязанности, которые налагает супружество, включая и долг повиновения, говорила так дерзко?

Ян ван Лейден: Задай свои вопросы Богу, если Он их услышит, я же приберегу для Него свои ответы. (Гертруде.) Среди моих врагов нет никого, кто не был бы врагом Господа. И они, и я примем смерть, когда пожелает Господь послать нам её, потому что она покорна Его, а не моей воле, и служит Ему, а не мне. (Обращаясь к остальным.) Если мы сохраним жизнь мюнстерским безбожникам, что мы будем с ними делать?

Ротманн и Книппердолинк: Изгоним из города всех — и оставшихся католиков, и протестантов, отказывающихся принять вторичное крещение.

Гертруда фон Утрехт: Вы хотите убить их, не проливая крови! Взгляните — тучи все плотнее заволакивают небо, вот-вот пойдет снег. Прежде чем эти несчастные отыщут себе приют и убежище, они замерзнут, если их прямо у городских ворот не перебьют солдаты епископа Вальдека.

Маттис: Женщина, во имя Господа, приказываю тебе замолчать. Не навлекай на себя мой гнев, или я буду принужден покарать тебя, использовав для этого власть, которой законы божеские и человеческие облекли твоего мужа.

Ян ван Лейден: Повинуйся мне, Гертруда, ступай отсюда прочь! А ты, Ян Маттис, не забывай, что пророки тогда лишь могут быть полезны Господу, когда язык их жив.

Маттис: Ты мне угрожаешь?

Ян ван Лейден: Нет, просто говорю, что голос Господа будет звучать в Мюнстере, даже если тебе отрежут язык.

Маттис (в ярости): Не расточай пустые угрозы, Ян ван Лейден, у нас ещё будет случай поговорить о языках и мечах, о смертях и словах. Но прежде необходимо очистить город от нечестивых католиков и мятежных лютеран. (Кричит.) Ко мне, анабаптисты! Соберите на площади всех, кто не согласен принять новое крещение, будь то паписты или протестанты, и прогоним их, как шелудивых собак, прочь из города. Не станем ждать, пока гнев Господень падет с небес и испепелит их всех, а заодно и нас — за то, что были чересчур снисходительны и терпимы, что попустительствовали им. (Поднимает голову к небу.) Господи, Господи, если будет на то воля твоя, уничтожь нас всех до последнего, а потом спустись и сделай свой выбор, ибо тела наши и так обречены погибели, а Тебе нужны только души — ты их примешь или отринешь. (На площади начинают собираться люди. Страх, слезы, смятение.) Прочь их! Гоните их прочь!

Гертруда фон Утрехт (обращаясь к Ротманну и Книппердолинку): Спасите их, спасите, поглядите, сколько среди них беспомощных стариков и слабых детей!

Ротманн и Книппердолинк пятятся и отступают. Толпа начинает вытесняться за пределы площади. Идет крупный снег.

Губерт Рейхер (выходя из толпы): Ян Маттис, ты обманщик!

Маттис: Что ты сказал?

Губерт Рейхер: Сказал, что ты — обманщик и лжепророк. Нет сомнения, что если бы Бог должен был бы вещать лишь твоими устами, Он предпочел бы на веки вечные потерять дар речи.

Маттис (Книппердолинку): Кто это такой?

Книппердолинк: Губерт Рейхер, кузнец и оружейник.

Маттис: Так умри же, лжец, святотатец, враг Господень! (Выхватывает кинжал и вонзает его в грудь Рейхера. Тот падает замертво. Все ошеломлены.)

Маттис: Сказал Моисей: «Господь Бог…р.68…»

Книппердолинк и Ротманн переглядываются в нерешительности; Гертруда фон Утрехт рыдает. Ян ван Лейден, подойдя к трупу, толкает его ногой, словно желая удостовериться, что оружейник мертв. По-прежнему идет снег. Изгнанных из города, которые плачут и стенают, вытесняют с городской площади.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Хор горожан: Всякая набожная душа изопьет из чаши горечи красного чистого вина, но сделает Бог так, что нечестивым достанется осадок. И они отрыгнут, и извергнут его из уст, и падут мертвыми без воскресения. Слушай же, возлюбленный христианин. Будь тверд, оберегай честь Господню. Неустанно и постоянно готовься принять смерть.

Ян Дузентсшуэр: Вы тверды?

Хор горожан: Тверды.

Ян Дузентсшуэр: Для чего нужна вам твердость?

Хор горожан: Для того, чтобы оберегать честь Господню.

Ян Дузентсшуэр: Вы готовы?

Хор горожан: Готовы.

Ян Дузентсшуэр: К чему?

Хор горожан: К тому, чтобы принять смерть.

Ян Дузентсшуэр: Тогда и вам придется испить чашу горечи до самого осадка на дне. И только тем будете вы отличны от врагов ваших, что в царствии небесном, в Господнем раю, где ждет вас вечность, не будет позволено вам ни отрыгнуть, ни изблевать это вино из уст. А если попадете в ад, то будете отрыгивать и блевать. И будет это верной приметой того, что вы позабыли урок, преподанный вам столпами нашего Совета. Один Христос наше спасение, ибо вознесся между Смертью и Дьяволом, отделив их собой друг от друга. Где нет Христа, там Смерть протянет руку Дьяволу.

Под приветственные возгласы входят Маттис, Ротманн, Книппердолинк, Ян ван Лейден.

Маттис: Такова воля Господа. Пусть избранный народ живет в Мюнстере, как жили в Иерусалиме первые христиане. Пусть двери домов будут днем и ночью распахнуты настежь. Пусть имущество каждого станет имуществом всех, и пусть никто больше не осмелится сказать: «Это принадлежит мне.» Пусть все долги будут прощены и забыты. Пусть сгинут деньги. Ибо в глазах Господа нет ни лица, ни изнанки, нет ни высокого, ни низкого, ни близи, ни дали. Ибо самый богатый из людей нищ перед Господом, и последний бедняк вправе просить Его сокровищ. Братья, помните, что сказал Господь: «Да не будет у вас другой меры, чтобы мерить себя, кроме моей меры.»

Ян ван Лейден: Ведомо ли вам, братья мои, откуда берутся деньги? — Из утробы дьявола. Деньги, которые носите вы в карманах, которые храните в сундуках, суть испражнения дьявола. И потому выверните карманы, опустошите шкатулки, ларцы и сундуки, освободитесь от смрада преисподней. И руки ваши станут белы и чисты, благоуханны, как та манна, которой Бог питал сынов Израилевых в пустыне. (Ян ван Лейден снимает с себя плащ, расстилает его на земле. Горожане, охваченные религиозным экстазом, бросают на него принесенные с собой деньги. Они выворачивают карманы, а из окон некоторых домов летит содержимое ларцов и сундуков.) Очищайтесь, очищайтесь.

Хор горожан: Хотим, чтобы наши руки стали белы и чисты, благоуханны, как та манна, которой Бог питал сынов Израилевых в пустыне.

Книппердолинк: Вы считаете, что этого достаточно? Что, отринув деньги и их тлетворную силу, вы сделали все, что обязаны были сделать, как сыны Божии? Я смотрю на вас и вижу — вы разделены на заимодавцев и должников, и если верно, что из богатства одних и бедности других выросла на земле эта гора монет, верно также и то, что долговые расписки — капкан для должника, силок для кредитора — суть отсроченные смертные приговоры, ожидающие часа, когда приведут их в исполнение. И потому сожгите эти проклятые бумажки, сожгите их, если надеетесь обладать величайшим сокровищем земли и небес бедностью Господа нашего Иисуса Христа.

Разводят костер, на котором сжигаются долговые расписки, часть которых также выбрасывается из окон.

Книппердолинк: Жгите их, жгите! Никогда еще, со времен Адама, не разжигал человек такого чистого огня.

Хор горожан: Станем обладателями величайшего сокровища земли и небес бедности Господа нашего Иисуса Христа.

Ротманн: Помните, что говорил Он в Нагорной проповеди: «Не заботьтесь и не говорите „что нам есть?“ или „что пить?“ или „во что одеться?“ Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам. Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы.»

Хор горожан: Хвала Господу.

Ротманн: Братья, сейчас, когда в святом нашем граде Мюнстере, по слову пророка Даниила, подходят к концу время и времена и полувремя, вы обретете слово Божие во всей полноте его. Помните, что Господь не сказал нам: «Я продам вам тебе все, что надо, чтобы есть, пить и прикрыть наготу.» Он сказал: «Ищи Царства Моего и правды Моей, а все прочее приложится тебе.» И вот пришел час, когда мы должны сказать Господу: «Господи, ты видишь — мы отреклись и отказались от всего достояния нашего, теперь твой черед, дай нам твое достояние.»

Ян Дузентсшуэр: Но Господь поставил нам условия.

Ротманн: Какие условия?

Ян Дузентсшуэр: Что мы будем искать Царства его…

Маттис: Мы заняты тем ежечасно.

Ян Дузентсшуэр:…и правды Его.

Ротманн: В царство Божие нельзя войти, не отыскав Его правды.

Маттис: Неужто, Ян Дузентсшуэр, ты хочешь сказать, что здесь, в Мюнстере, мы не ищем Божьей правды?

Ян Дузентсшуэр: Без сомнения — не всегда; определенно — не во всем.

Книппердолинк: С городских стен и башен мы отражаем натиск католической рати под водительством епископа Вальдека.

Ян ван Лейден: Мы изгнали из Мюнстера католиков и тех протестантов, которые не желали подвергнуться обряду вторичного крещения.

Ян Дузентсшуэр: Да, это так, однако мы не истребили ядовитые следы их пребывания здесь — их книги, их идолов, их иконы.

Ян ван Лейден: Я видел, как шевелятся твои губы, но не слышал произносимых тобою слов. Ибо в этот самый миг все заглушил глас Господа, который говорил мне: «Маттис, сожги все книги, какие сыщешь во граде Моем, ибо только Мое слово должно читаться и звучать в нем. Я — Господь.» Братья, исполним же веление Бога, возожжем огонь, который уничтожит наши сомнения. Предадим очистительному пламени богомерзкие книги — они нечувствительно превращали нас в невольников и данников сатаны.

Ян Дузентсшуэр: А картины? А статуи?

Маттис: Огонь, топор, молот — и пусть не останется ни одного лживого и ложного, обманного и предательского слова, обломка камня, кусочка холста! В доме Божьем должно быть место только Богу.

На площади, охваченной бешеной яростью иконоборчества, воцаряется безумие.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

На сцене — Маттис и Ян ван Лейден. Затем к ним присоединится Ян Дузентсшуэр.

Маттис: Порой бывает так — проснешься посреди ночи неведомо почему и лежишь с открытыми глазами, напрасно ожидая, когда вернется к тебе сон. И если вера твоя пошатнулась, тьма и тишина вселят в тебя смертельный страх, и ты почувствуешь себя ребенком, заблудившимся в дремучем лесу, где со всех сторон подступают хищные волки. Но если Господь не оставил тебя, в безмолвии прозвучит Его голос, и свет озарит темную страницу Книги, в которой Его рука выводит строки. Знамение будет тебе. И тогда ты поднимаешься, как поднялся с одра смерти Лазарь, ибо и живой человек подобен мертвецу, покуда не явится к нему Господь со словами: «Встань и иди.» И вот ты встал, и отворил окно, и даже не ощутил, как холодит твою кожу ночной студеный воздух, потому что смотрел на небо и на звезды. А потом, когда ты опустишь глаза и взглянешь на землю, то увидишь за городскими стенами огни костров — это разбила свой лагерь армия епископа Вальдека. И снова ты услышишь обращенные к тебе слова Господа: «Встань и иди.»

Ян ван Лейден: Это сон, Маттис.

Маттис: То, что для обычных людей — всего лишь сон, Ян ван Лейден, для пророков — внушение Господа.

Ян ван Лейден: И как же ты понимаешь его приказ?

Маттис: Он хочет, чтобы я отворил свое окно.

Ян ван Лейден: Чтобы ты глядел на звезды в небе и славил Его величие.

Маттис: Не только. И чтобы я мог видеть костры католического воинства.

Ян ван Лейден: Не понимаю.

Маттис: Господь показал мне эти костры и лишь потом приказал: «Встань и иди».

Ян ван Лейден (нетерпеливо): Знаю, знаю. Ты уже говорил об этом раньше.

Маттис: Тебе лишь кажется, что ты знаешь. А вот я на самом деле знаю, что покуда мы пребываем в этом мире, Господь будет обращать к нам слова, которые когда-то уже произносил здесь. Ибо новые слова Его мы не услышим до тех пор, пока не окажемся в Его раю. И поэтому мы обязаны искать и находить в прежних его словах новый смысл и иное значение. И по-иному толковать Его волю.

Ян ван Лейден: Какой смысл? Какое значение?

Маттис: «Встань и иди на битву», — вот какие слова хотел донести Господь до моего слуха. — «Ибо никогда не войдут в число избранных Мною те, кто безропотно сносят тяжкое поношение жилища Моего. Разве не взято оно в осаду?» И мы, стало быть, должны собрать наши силы, двинуть их из города и в чистом поле дать бой католикам. Господь и так уже — на нашей стороне, но теперь, когда мы свершим деяние, Им же вдохновленное, Он будет обязан произнести свое последнее и окончательное суждение.

Ян ван Лейден: Ты считаешь, что такова воля Господа?

Маттис: А ты сомневаешься в этом?

Ян ван Лейден (опасливо): Нет в Мюнстере человека, который был бы ближе к Господу, чем ты.

Маттис: Господь воспламеняет душу кого хочет, на тот срок и для тех целей, какие Ему угодны. Мы же одновременно — и урожай, выращенный Господом, и серп Его. И сегодня я — Его пророк, а завтра, быть может, стану самой бессловесной овцой в стаде Его.

Ян ван Лейден (как бы размышляя вслух): Разумеется, Господь ясно яснее некуда — выразил нам свою волю, повелев нам выйти за стены Мюнстера и дать решительное сражение армии епископа Вальдека. Но подумай сам, Маттис, он ведь не сказал: «Встаньте и идите», как следовало бы сказать в том случае, если бы Он хотел, чтобы мы все вместе ополчились на папистов. Ясное и властное Слово Его: «Встань и иди» было обращено к тебе. К тебе одному, Маттис.

Маттис: Да, разумеется, но один человек не может победить целую армию.

Ян ван Лейден: Отчего же? Может, если Господь того захочет. Вспомни, не ты ли сам говорил только что: «Настал час, когда Он будет обязан вынести свой последний и окончательный приговор». Господь и ты выиграете эту битву и, может быть, избавите этим наш Мюнстер от многих страданий и бедствий. И тебе вовсе и не надо будет идти в бой одному, ибо ни один военачальник без свиты не ходит, и все сопровождающие его сражаются бок о бок с ним. На этот раз непобедимым полководцем станет сам Господь — Бог рати.

Маттис: Господь вразумил тебя, а мне показал, что мой утлый разум не наделен должным даром понимания. Я сейчас же соберу несколько воинов и совокупно с ними совершу вылазку, одним молниеносным и окончательным ударом освободив город. Да, подобно молнии, посланной гневной десницей Господа, мы повергнем во прах и испепелим мощь Вальдека. В пепел и прах обратим мы книги и образы, оскорбляющие слово и образ Божий.

Ян ван Лейден: Хочешь ли ты, Маттис, чтобы мы созвали народ Мюнстера на стены, чтобы он стал свидетелем славы твоей?

Маттис: Воины, которые будут там со мной, увидят славу — но не мою славу, ибо истинная слава принадлежит одному лишь Богу. Прочее же пройдет, как облако по небу, развеется как дым. Прощай, Ян ван Лейден.

Он уходит. Слышатся голоса, звон оружия. В сопровождении нескольких человек Маттис удаляется в глубину сцены.

Ян ван Лейден: Прощай, Маттис. Ты ещё не приблизился к городским воротам, а Господь уже решил судьбу битвы, на которую призвал тебя. И столь непостижимы замыслы Его, что он не остановит твои шаги, даже если тебе суждено будет пасть в бою. Ибо как по воле Господа свершалось все происходившее в мире до сегодняшнего дня, так и все, что произойдет в грядущем, есть плод Его воли. О, как ужасно обманываешься ты, Ян Маттис — а вслед за тобой и все мы — если считаешь, будто в нашей власти обязать Господа вынести свое последнее суждение. Все суждения Его окончательны, но ни одно не может быть последним. Что бы дальше делал Господь, произнеся его? Ты сказал, уходя: «Прощай, Ян ван Лейден». Господь в этот миг уже знал, почему «прощай», а не «до свиданья».

Входит Ян Дузентсшуэр.

Ян Дузентсшуэр: Куда направился Маттис с этими воинами?

Ян ван Лейден: Господь вдохновил его на вылазку.

Ян Дузентсшуэр: Шесть человек против целого войска?

Ян ван Лейден: Шесть человек и Господь Бог.

Ян Дузентсшуэр: Господь Бог, без сомнения, — всегда с человеком, и именно поэтому на поле битвы у десяти тысяч человек — в десять тысяч раз больше Бога, нежели у одного-единственного. Ян Маттис идет навстречу смерти.

Ян ван Лейден: Все мы идем навстречу смерти.

Ян Дузентсшуэр: Почему ты не открыл ему, какой опасности он подвергается?

Ян ван Лейден: Бог сказал ему: «Встань и иди». Кто я таков, чтобы говорить ему: «Сиди как сидишь, не двигайся с места»? Когда Господь приказал Лазарю подняться из гроба и ходить, Лазарь повиновался, а ведь узы смерти держали его крепко.

Ян Дузентсшуэр: Я начинаю подозревать, Ян ван Лейден, что ты своими руками поможешь Маттису отрешиться от уз жизни.

Ян ван Лейден: Пройдет совсем немного времени — и мы наконец узнаем, такова ли была воля Господа.

Ян Дузентсшуэр: Или твоя.

Ян ван Лейден: Господь привел меня в Мюнстер для того, чтобы я стал исполнителем Его воли. Хорошо бы тебе помнить об этом и, раз уж ты, по собственным твоим словам, — пророк, повторять эти слова при каждом удобном случае.

Издали доносятся крики и стенания. Появляется толпа горожан. Идущий впереди всех солдат поднимает на шесте голову Яна Маттиса. Входят Книппердолинк и Ротманн.

Ян ван Лейден: Нашего брата Яна Маттиса призвал к себе Господь. Возблагодарим же Его. Ни мне, ни Маттису невнятен был смысл слова, которое обратил к нему Господь. Но сейчас, при виде этого горестного трофея, все становится ясно.

Ян Дузентсшуэр: «Иди ко мне», — вот что сказал Господь Маттису, но тот подумал, будто Господь призывает его послужить ему десницей и, во имя Его, дать католикам последний бой. Так следует понимать, что не готов ещё Господь к тому, чтобы пробил час нашей победы над епископом Вальдеком.

Хор горожан: Мы были на стенах, наблюдая за лагерем католиков, когда у городских ворот появился Маттис и молвил нам так: «Увидите, как совсем скоро окончится война.» Он отворил ворота и во главе той горсточки воинов, что была с ним, вышел в поле. Сразу же навстречу ему устремились католики и в считанные мгновения повергли наземь и умертвили наших. В живых они оставили только одного — с тем, чтобы он доставил в Мюнстер голову Маттиса. Мы и сейчас ещё содрогаемся от ужаса, вспоминая, как под ударом боевого топора голова его слетела с шеи и покатилась по земле. Кровь хлестала из перерубленных жил, а уста ещё повторяли имя Господне. Нам казалось, что мы въяве видим голову Иоанна-Крестителя, поднесенную Саломее.

Книппердолинк: Укрепим же наш дух, братья, будем же ежедневно следовать тому примеру верности, который подал нам своим поступком Маттис. Господь ниспошлет нам победу не раньше, чем в Его приходно-расходную книгу, на страницу, отведенную Мюнстеру, будет занесено столько же доказательств истинной веры, сколько имеется в городе жителей.

Ротманн: Что мы будем делать теперь?

Ян Дузентсшуэр: Весьма удивительно было бы для меня, если бы у Яна ван Лейдена не нашлось на этот вопрос ответа.

Ян ван Лейден: А я не верю, что ты удивился бы, Ян Дузентсшуэр, ибо порою мне кажется, будто ты способен читать мои мысли.

Ян Дузентсшуэр: Я читаю в твоей душе.

Ротманн: Когда слушаешь ваш разговор, невольно думаешь, что вы оба знаете что-то такое, что нам неведомо.

Ян ван Лейден (с иронией): Это оттого, что не в пример Яну Дузентсшуэру, ни ты, ни Книппердолинк в душах читать не умеете. (После паузы.) И потому я должен, как повелось и как должно быть между братьями, открыть вам свою. Тем паче — в этот скорбный час, когда глядит на нас наш брат Ян Маттис. Я говорю не только об этих бренных останках — нет, и о том, что теперь на небесах. И если здесь отрубленная его голова с мертвыми глазами, то там — весь он, и глаза его источают свет вечный.

Книппердолинк: К чему ты клонишь?

Ян ван Лейден: Гибель нашего брата Яна Маттиса — это знамение, это весть, поданная нам Господом, а не следствие того, что Маттис неверно истолковал слова Его.

Ротманн: О каком знамении ты ведешь речь?

Ян ван Лейден: Согласны ли мы или не согласны с тем, что Мюнстер — это град Божий?

Хор горожан: Да, Мюнстер — это град Божий и принадлежит Богу.

Ян ван Лейден: Но как же в таком случае возможно, чтобы люди, людьми избранные, управляли тем, что принадлежит Богу?!

Книппердолинк: Господь вразумил граждан Мюнстера и указал им, за кого подать голос при избрании магистрата.

Ян ван Лейден: А в эту самую минуту, Он просветил меня, а теперь просветит и вас — и вы увидите во мне преемника Яна Маттиса и провозгласите меня таковым.

Ян Дузентсшуэр: Преемником Маттиса я признаю и провозглашаю тебя уже сейчас. Когда же придет время, скажу и больше.

Ротманн: Я признаю тебя преемником Яна Маттиса.

Книппердолинк: И я признаю тебя преемником Яна Маттиса.

Ян ван Лейден: Тогда по праву, данному мне волей Господа и вашим признанием, объявляю магистрат нечестивым и с этой минуты — распущенным. А вместо него город наш будет отныне управляться двенадцатью старейшинами, которых мы сейчас изберем и которых я нарекаю Судьями двенадцати колен Израилевых. Их ведению подлежат дела общественные и частные, мирские и духовные. Ты будешь зваться Рувимом, ты — Симеоном, ты — Левием, ты Иудой, ты — Даном, ты — Нефтали, ты — Гадом, ты — Асиром, ты — Иссахаром, ты — Завулоном, ты — Иосифом, и, наконец, ты — Вениамином. Меня же вы должны почитать как отца и повиноваться мне как вождю, подобно тому, как почитали Иакова и повиновались ему те, чьи имена я дал вам.

Книппердолинк: А я?

Ян ван Лейден: Ты, Книппердолинк, будешь моим оруженосцем, тем, чья власть и могущество уступают лишь Яну ван Лейдену.

Ротманн: Должен ли я спросить о себе?

Ян ван Лейден: Ты — Ротманн, а потому ни в чем более не нуждаешься.

Хор судей израилевых: Господь говорит устами Яна ван Лейдена, и слово его отныне — закон для Мюнстера.

Ян ван Лейден: Только праведникам найдется место под сенью возрожденной Церкви, а потому ужасной карой покаран будет всякий, кто, испросив и восприняв новое крещение, снова впадет во грех. Лютой смертью умрут клевещущие, подстрекающие к смуте и бунту, поднимающие голос против родителей своих, не повинующиеся приказам хозяев своих, прелюбодействующие, развратничающие, ропщущие, а равно и те, кто затевает распрю, и те, кто приносит жалобу без должных оснований. Таков установленный мной закон, вам же надлежит следить за тем, чтобы никто не дерзнул преступить его. Вы стражи моего правосудия. Ибо довольно погибнуть лишь одной душе в Мюнстере, как погибнет весь Мюнстер.

Хор судей израилевых: Праведный народ мюнстерский, изгони грех из среды твоей, помни, что возвещено было пророком: «…87….»

Ян ван Лейден:

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Голос за сценой: Олоферн, военачальник ассирийский, пал не от руки юноши. Не герои и не великаны, наделенные телесной мощью, противостали ему. Но Юдифь, дочь Мерари, погубила его красотой своего лица. Она сняла свой вдовий убор, нарядилась в богатые одежды, чтобы для славы и торжества своих соплеменников-израильтян соблазнить Олоферна. Умастилась благовониями. Надела тюрбан. И красота её пленила душу Олоферна. И она отрубила ему голову его собственным мечом.

Пауза. Из церкви Святого Ламберта начинают выходить горожане, слушавшие проповедь. Постепенно все исчезают. На сцене остаются Гертруда фон Утрехт и Хилле Фейкен.

Гертруда фон Утрехт: Пути Господни неисповедимы, непостижны разумению человеческому. Господь волен в своих желаниях. В стенах крепости Ветулия стояла целая армия израильтян, однако же Он решил, что ассирийцы, осадившие город, будут побеждены слабой женщиной.

Хилле Фейкен: Душа моя пребывает в смятении.

Гертруда фон Утрехт: Отчего?

Хилле Фейкен: Оттого что я не знаю, Господу ли принадлежит тот голос, который звучит в ней неумолчно, приказывая мне спасти Мюнстер. Или же это демоны гордыни и самонадеянности обуяли её, влезли мне в душу, чтобы искушать меня.

Гертруда фон Утрехт: О чем ты? Говори ясней.

Хилле Фейкен: Если Господь пожелал, чтобы Олоферн, военачальник царя Навуходоносора, пал от руки Юдифи, вдовы Манассии, почему бы не пожелать Ему, чтобы девица Хилле Фейкен убила епископа Вальдека, полководца папы?

Гертруда фон Утрехт: Ты, верно, сошла с ума, девица Хилле Фейкен? Неужели ты думаешь, что сумеешь живой дойти до лагеря католиков? А если и дойдешь, неужто можешь вообразить, что поднимешь меч на епископа и убьешь его? Вспомни, какая участь постигла Яна Маттиса — он ведь тоже решил, что Господь воззвал к нему, а в итоге лишился головы.

Хилле Фейкен: Если Ротманн говорил нам сегодня о Юдифи и Олоферне, то лишь потому, что этого хотел Господь — хотел сегодня, а не вчера и не завтра. На Яне Маттисе Господь испытывал нашу твердость. Кто посмеет отрицать, что на мне не захочет он испытать её вновь?

Гертруда фон Утрехт: Но ты ещё совсем ребенок.

Хилле Фейкен: Давид был годами не старше меня, когда вышел на бой с Голиафом и победил его.

Гертруда фон Утрехт: Давид издали метнул камень из пращи, ты же не сможешь соблазнить епископа Вальдека, не приблизившись к нему. Ты будешь стоять перед ним нагая и безоружная, ибо нагота твоя есть орудие обольщения, но не орудие убийства.

Хилле Фейкен: Я задушу его.

Гертруда фон Утрехт: Этими вот тонкими ручками? Этими хрупкими пальчиками?

Начинает доноситься шум битвы — орудийная пальба, крики, лязг оружия. Католики в очередной раз пытаются взять Мюнстер приступом. В этой сумятице, в толпе бегущих людей исчезают Гертруда фон Утрехт и Хилле Фейкен. Вдалеке, в глубине сцены возникает зарево. Медленно, как удаляющаяся гроза, стихает шум битвы. Защитники Мюнстера вновь появляются — по виду их можно судить о том, сколь ожесточенной была схватка. Входят Ян ван Лейден, Книппердолинк, Ротманн и Ян Дузентсшуэр.

Ян ван Лейден: Если бы вы совершили какой-нибудь грех в глазах Господа, Он предал бы вас в руки врагов и поверг бы в прах перед ними. Однако народ Мюнстера, покорный воле Господа и моей власти, ничем не оскорбил Его, и потому Он защитил нас сегодня, а враги наши навсегда покрыли себя позором и бесславием.

Ян Дузентсшуэр: Ян ван Лейден, провозглашаю тебя воителем Господа.

Книппердолинк (Ротманну): Воители Господа — это те, кто отдал свою жизнь, обороняя Мюнстер.

Ротманн: Берегись, Книппердолинк, как бы за такие слова не расстаться с жизнью и тебе.

Ян ван Лейден: О чем вы там шепчетесь?

Ротманн и Книппердолинк: О том, что нет средь нас всех человека, более достойного именоваться так, как назвал тебя Ян Дузентсшуэр.

Ян ван Лейден: Говорить, что я достойней вас всех и заслуживаю этого звания более, чем кто-либо иной — значит сравнивать несравнимое. Ибо если здесь, в Мюнстере, я — первый после Бога, то вы все отстоите от меня на такое же расстояние, на какое я отстою от Него. И не потому, что я отдалил вас от моей власти, а потому, что Господь сделал свой выбор.

Ротманн и Книппердолинк: Именно так, Ян ван Лейден. Господь хотел этого, Господь захочет, чтобы так было и впредь.

Ян Дузентсшуэр (в сторону): Так пристало говорить тем, кто на самом деле думает иначе.

Ян ван Лейден: Епископ Вальдек, змей греха, вновь изрыгнул пламя и яд на наши стены. Но священны они, ибо Господь левой своей ногою оперся на них. И, правой своей ногой твердо став на наши души, Он даст нам последний толчок, который приведет нас к окончательному торжеству над злокозненным врагом. Укрепим же и закалим наши сердца, станем праведнейшими из праведных. Народ Мюнстера, народ Божий! Еще одно усилие — и мы победим.

Хор горожан: Укрепим и закалим наши сердца, станем праведнейшими из праведных. Народ Мюнстера, народ Божий! Еще одно, всего одно усилие — и мы победим.

Все уходят. Посреди сцены оказываются только Гертруда фон Утрехт и Хилле Фейкен, которые за несколько минут до этого растворились в толпе горожан, а теперь возникли вновь. Хилле Фейкен держит в руках нечто напоминающее покрывало.

Гертруда фон Утрехт: Сердце мое переполнено радостью, душа моя ликует, потому что Господь с приязнью остановил свой взор на челе Яна ван Лейдена, супруга моего. Всего одно усилие — и мы победим, сказал он, и как будто сам Господь произнес эти слова.

Хилле Фейкен: Пусть отдыхают воины на башнях, пусть бестревожно опустят они свои мечи и обопрутся на копья, потому что это последнее усилие совершу я. Левая нога Господа отыскала мое сердце, правая Его нога — мою душу, и вот я — уж не я, а стрела, готовая сорваться с натянутой тетивы Его лука.

Гертруда фон Утрехт: На этой войне воюют не только мужчины. Мы, женщины, тоже пойдем в битву и будем сражаться рядом с ними, как можем. Но в наше время пытаться подражать Юдифи и поднять меч против епископа — это безумие, это значит броситься навстречу верной смерти.

Хилле Фейкен: Я не обезглавлю Вальдека ударом меча, не заколю кинжалом, не сожгу, не удавлю петлей.

Гертруда фон Утрехт: Ты говорила, что оружием тебе послужат лишь твои руки.

Хилле Фейкен: Как в оны дни — Юдифь, я оденусь в лучшие одежды, только не во вдовьи, но в безыскусный и оттого особенно соблазнительный наряд незамужней девицы. Надушу руки, волосы и шею, и ладони, и пальцы. Чтобы вдохнул епископ аромат искушения, когда на коленях я буду молить его даровать Мюнстеру пощаду.

Гертруда фон Утрехт: Епископ Вальдек отошлет тебя прочь, если не сделает чего-нибудь похуже.

Хилле Фейкен: Выразительными взглядами, красноречивыми недомолвками я дам ему понять, что не в силах противиться его желаниям. Если нужно будет, поклянусь ему, что безразлична мне участь Мюнстера, что я отрекаюсь от своей веры. Что готова предаться ему безусловно и уйду в монастырь, однако дверь моей кельи, как и врата тела моего, всегда будут открыты для него.

Гертруда фон Утрехт: Ну, хорошо, предположим, что ты соблазнила его и покорила его и осталась с ним наедине. Но как ты убьешь его?

Хилле Фейкен: Вот этой сорочкой.

Гертруда фон Утрехт: Не понимаю.

Хилле Фейкен: Когда он вознамерится лечь со мной, я попрошу, чтобы он в знак того, что расположен ко мне и что я ему желанна, надел эту рубашку, собственными моими руками сотканную и сшитую. А надев её, проживет епископ не более минуты. Ибо яд, которым пропитала я ткань, обнаружит свое действие, когда будет уже слишком поздно.

Гертруда фон Утрехт: Яд?

Хилле Фейкен: Да. Вот он. (Показывает склянку с бесцветной жидкостью.) Видишь, он так прозрачен, что можно подумать, будто это — чистая вода. Но в считанные мгновения кожа, которая соприкоснется с тканью, пропитанной им, станет черна как уголь. И погибнет епископ Вальдек, сгорит ещё прежде того, как пожрет его огнь геенны.

Гертруда фон Утрехт: Но мне страшно за тебя. Что будет с тобой, если тебя схватят.

Хилле Фейкен: Мне суждена смерть, Гертруда, независимо от того, сумею ли я уничтожить епископа или нет. Если стража заподозрит неладное, меня убьют, не дав приблизиться к его шатру. Я умру, когда исполнится мой замысел, ибо скрыться из шатра мне не удастся. Юдифь взяла с собой служанку и в те три ночи, что пробыла она в лагере Олоферна, ходила с ней в долину Ветулийскую славить бога своего и свершать омовения в протекавшем там источнике. Я же буду одна в долине смерти и, кроме слез, иной влаги для омовений у меня не будет. И сильно опасаюсь я, что, когда примусь я славить Бога, первое мое слово станет и последним.

Гертруда фон Утрехт: Не ищи смерти, Хилле, откажись от своего безумного замысла.

Хилле Фейкен: Не могу. Если замысел этот внушен мне Богом, я исполню его волю. Если же это — дьявольское искушение, а Бог не оборонил меня от него, то, значит, это опять же Его воля, и я исполню её. Но довольно, мы заговорились, лучше помоги мне. (Хилле Фейкен разворачивает сорочку, которую Гертруда фон Утрехт держит за рукава, и пропитывает ткань жидкостью из склянки. Затем сорочку заворачивают в суровое полотно.) Если вспомнится, иногда думай обо мне. (Уходит.)

Гертруда фон Утрехт (опускаясь на колени): Господи Боже, скажи, в самом ли деле Ты, чтобы показать Твое величие, нуждаешься во всем этом?

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Ротманн: Ты посылал за мной, Ян ван Лейден. Зачем я понадобился тебе?

Ян ван Лейден: Хищные волки, свирепые тигры, ядовитые змеи подступили к стенам нашего города, но Господь сражался на стороне своего народа, и натиск зверей-католиков был отражен. Для защиты города и его властей я установил законы, внушенные мне Господом, который во исполнение их и даровал нам победу. Он ниспошлет нам новые и многочисленные победы, если по примеру древних патриархов мы пребудем в полном повиновении ему. Особенно в нынешнее время, когда мы испытываем такие лишения.

Ротманн: Я и понимаю, и не понимаю тебя, смысл слов твоих одновременно и ясен, и невнятен мне.

Ян ван Лейден: Заметил ли ты, Ротманн, как вследствие непрестанных боев уменьшилось в нашем городе число мужчин по сравнению с числом женщин?

Ротманн: Еще бы не заметить. В Мюнстере осталось гораздо больше женщин, нежели мужчин. Но подобное происходит во всех городах, взятых в осаду. По самой своей природе женщины выносливей мужчин, а смерть на войне, хоть не щадит и их тоже, все же охотней косит мужчин. Когда же установится мир, все вскорости станет, как прежде.

Ян ван Лейден: Ты сам сказал — женщины живут дольше, и потому, есть ли война, или нет, мужчин меньше.

Ротманн: Именно так.

Ян ван Лейден: Бог ничего не делает без умысла и расчета, и если он захотел, чтобы от сотворения мира число женщин превосходило число мужчин, то это для того, чтобы каждый мужчина мог брать в жены не одну женщину, а стольких, скольких по силам ему было бы прокормить. И пример этому указывают нам древние патриархи, имевшие не одну и не две, но многих жен.

Ротманн: Мне кажется, я уловил твою мысль.

Ян ван Лейден: Иначе это был бы не ты.

Ротманн: Что я должен сделать?

Ян ван Лейден: Ты объявишь, что следуя древним патриархам, которых мы должны брать за образец во всех наших житейских деяниях, в городе Мюнстере вводится многобрачие. Ибо мы — богоизбранный народ. Ибо во времена бедствий и лишений, переживаемые ныне, по улицам и площадям бродит столько жен без мужей, подвергая души свои опасности. Ибо уже замечены были любострастные взгляды, которыми обменивались мужчины и женщины.

Ротманн: Лучше грешить помыслами, нежели плотью.

Ян ван Лейден: В глазах Господа это одно и то же. Ты, видно, забыл, что в святом граде Мюнстере греха быть не может вообще, и всякий мужчина, который плотски познает женщину, должен преследовать при этом лишь одну цель — продолжение рода. А потому, когда начнется распределение женщин, должно будет исключить из их числа бесплодных и беременных, ибо они ничего не способны дать мужчине, кроме наслаждения. Наслаждение же, не сопряженное с зачатием, есть грех.

Ротманн: И ты хочешь, чтобы я о провозгласил в городе многобрачие после того, как мы столько раз брались искоренять свальный грех и прелюбодеяние?

Ян ван Лейден: «Плодитесь и размножайтесь», заповедал Господь, а это значит, что там, где исполняется его воля, свального греха быть не может. Что же до прелюбодеяния, то и впредь оно будет караться смертью, как карается сейчас.

Ротманн: Если так, я объявлю им твою волю.

Ян ван Лейден: Не станем же медлить и терять время — созови народ на площадь и употреби свой дар убеждения, но так, словно эта мысль принадлежит тебе, а не мне.

Выходит. Ротманн некоторое время стоит в задумчивости и в сомнении, но постепенно оживляется.

Ротманн (хлопая в ладоши): Сюда, сюда, граждане Мюнстера, собирайтесь на площади, мужчины и женщины богоизбранного народа! Сюда!

На площадь толпой входят возбужденные жители, среди них — Гертруда фон Утрехт и Книппердоллинк.

Общий хор: Что это, что это, что это? Зачем ты созвал нас? Снова епископ пошел на приступ?

Ротманн: Успокойтесь, братья и сестры, волк Вальдек зализывает свои раны. Я созвал вас, чтобы огласить новое веление Господа, который, видя, как процветаем мы в беспрекословном повиновении воле Его, хочет, чтоб отныне и впредь шаг за шагом следовали мы примеру древних патриархов. Но прежде позвольте мне напомнить вам, что сказано в «Откровении» апостола Иоанна: «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых.» Это будут избранные — по двенадцать тысяч из каждого из колен, и у каждого на челе положена будет печать. Но не раньше, чем число их составит сто сорок четыре тысячи, ни на одного больше, ни на одного меньше. С непреложной очевидностью уяснили мы, что Мюнстер — есть Новый Иерусалим, город праведный, город священный, и потому здесь положены будут печати на чело избранных. Однако, братья мои, в Мюнстере не наберется ста сорока четырех тысяч душ, и количество жителей ещё долго не приблизилось бы к этому числу, если бы Господь не явил мне свое новое откровение.

Пауза. В толпе слышится нетерпеливый и встревоженный ропот.

Хор: Какое?

Ротманн: Господь повелевает установить в нашем Мюнстере многобрачие с тем, чтобы ангел с печатью Бога живого не замедлил подняться с востока и дать нам начертание на челе. И мы, отмеченные этим знаком, облаченные в белые одежды, с пальмовыми ветвями в руках, воскликнем тогда в полный голос: «Спасение принадлежит Господу нашему, сидящему на престоле, и агнцу его.»

Хор: Спасение принадлежит Господу нашему, сидящему на престоле, и агнцу его

Ротманн: Каждый, кто вышел из отроческого возраста, обязан вступить в брак. Незамужние женщины обязаны взять себе в супруги первого мужчину, который их выберет. В чистоте брачного союза и без плотской похоти. Так создадим мы царствие божие.

Хор мужчин (весело): Такова воля Божья! Да свершится воля Божья!

Хор женщин (протестующе): Что же, станем мы бессловесными скотами в хлеву, которых случают, не спрашивая, с кем захотят?!

Ротманн: Берегитесь, ослушницы, и те из мужчин, кто станет на их сторону, ибо всякий, не подчиняющийся этому приказу, признан будет смутьяном и подвергнут суровой каре.

Книппердоллинк: Кому объявил Господь свою волю? Тебе или Иоанну Лейденскому? Если тебе, то почему среди нас, чтобы узнать о ней, не присутствует Ян ван Лейден, как подобает ему в качестве преемника Маттиса и всеми признанного главы Мюнстера? Если — ему, то почему народу объявляешь об этом ты, а не я, носящий меч, не я, по власти и могуществу уступающий лишь Иоанну?

Ротманн: Слово Господне меня отыскало и меня нашло, я был избран им, чтобы провозгласить в Мюнстере многобрачие. Господь не подчиняется существующим меж людьми установлениям, ему нет дела до того, кто из них стоит выше, кто — ниже, кого почитают больше, кого — меньше.

Гертруда ван Утрехт: Женщины Мюнстера, разве вам не ведомо, что Хилле Фейкен вышла за городскую стену, чтобы, как новая Юдифь, убить епископа Вальдека. Если божьим соизволением она останется жива и вернется к нам, неужели мы допустим, чтобы первый попавшийся мужчина взял её себе в жены против её воли?!

Хор женщин: Нет, не допустим. И сами на это не пойдем.

Гертруда ван Утрехт: Ангел Апокалипсиса уже дал Хилле Фейкен начертание на челе. И не может быть избрана смертным мужчиной та, кого отметил Господь. Если Он хочет, чтобы Хилле Фейкен вступила в брак, то по справедливости она сама должна избрать себе супруга.

Хор женщин: Верно. И мы тоже.

Ротманн: Ты восстаешь против воли Господа, Гертруда ван Утрехт? Не передо мной делай это, а перед своим мужем. И, памятуя о том, что было возвещено мной недавно, не думай, что пребудешь единственной его женой.

Гертруда ван Утрехт: Одна жена была у Адама. Один муж — у Евы, но оба явились на свет прямо из Божьих рук. И мы всего лишь дети своих родителей и родители своих детей. Если такова воля Господа, у моего мужа, помимо меня, будут и другие жены, но лишь Господь может позволить, чтобы они стали мне сестрами. Ибо каждая из нас (р.106)

Книппердоллинк: Если утеснения закона, пусть даже данного нам Богом, обретают силу, большую, чем закон свободы, дарованной нам Богом, то Бог оказывается против Бога. И я скажу Иоанну Лейденскому: ни одна женщина не может быть принуждена к союзу с мужчиной, которого не любит.

Ротманн: Скажешь, скажешь, но потом, а я должен был всего лишь объявить вам волю Господа.

Входят Ян ван Лейден и Ян Дузентсшуер.

Ян ван Лейден: Что здесь происходит? По какому случаю вы все собрались здесь?

Ротманн: Господь говорил со мной.

Ян ван Лейден: И что же он тебе сказал?

Ротманн: Сказал, что решил установить в святом граде Мюнстере многобрачие с тем, чтобы поскорее достигло число наше ста сорока четырех тысяч — по двенадцать тысяч от каждого колена. И тогда слетит ангел Апокалипсиса счесть нас и дать нам начертание на челе.

Ян ван Лейден: Да свершится воля Его. Первым избирать буду я, за мной — Книппердоллинк, за ним — Ротманн, и потом все прочие мужчины. Но ни один из них не вправе будет иметь жен больше, чем у Иоанна Лейденского.

Книппердоллинк: На мой счет можешь не беспокоиться, ибо я больше люблю быть избранным, нежели выбирать сам. А это значит, что во мне видят такие достоинства, в существовании которых я не всегда уверен.

Ян Дузентсшуер (смеясь и скача на здоровой ноге): Пусть никто из тех, кто приглянется мне, не осмелится сказать, что я ей не по нраву. Я хромоног, зато пророк, и вообще мужчина хоть куда, многим на зависть и на загляденье. Господь повелел, и вам остается лишь повиноваться повиноваться ему и тем, кто представляет здесь, на земле, его волю.

Ян ван Лейден (обращаясь к Гертруде): Ты будешь первой из моих жен, ты разделишь со мной почести и привилегии моего положения. Но сама ты обязана считать себя равной прочим и такой, как все. Песчинкой, которую море вертит и крутит и несет, куда захочет.

Хор мужчин: Довольно терять время попусту, выберем себе женщин!

Хор женщин: Господи, волю твою мы всякий раз узнаем из уст мужчин. Когда же, Господи, придет день, когда ты явишься нам, станешь пред нами лицом к лицу и прямо, без посредников, откроешь нам самое важное?

Ян ван Лейден: Замолчите.

Взяв Гертруду фон Утрехт за руку, он идет с нею вдоль выстроившихся в шеренгу женщин, указывая на самых молодых и красивых. Каждую из них Гертруда целует в лоб. За ними следуют Ротманн и Дузентсшуэр. На месте остается только Книппердолинк. Все это происходит в замедленном темпе. Одни женщины повинуются отбору с удовольствием, другие противятся, но не произносят ни слова. Прежде чем Ян ван Лейден завершает процедуру, на сцену врываются четыре солдата с носилками, на которых лежит труп, укрытый с головой.

Хор горожан: Что это? Что вы принесли?

Солдат: Люди епископа оставили это у городских ворот, а мы подобрали и доставили сюда.

Хор горожан: Кто это?

Гертруда фон Утрехт приближается к носилкам и отдергивает покрывало. Все видят Хилле Фейкен — она мертва; тело её почернело; она одета в рубашку, предназначавшуюся для Вальдека.

Гертруда фон Утрехт: Хилле Фейкен!

Хор горожан: Хилле Фейкен!

Гертруда фон Утрехт: Мужчины Мюнстера, вот женщина, которой недоставало вам. Кто же из вас пожелает её теперь, кто, взяв на руки, поднимет с одра смерти и перенесет на брачное ложе? Кто выпьет с её уст яд, принесший ей смерть?

Присутствующие в ужасе замолкают и отступают. Гертруда бьется в истерике, плача и смеясь. Ян ван Лейден оттаскивает её от носилок и толкает к остальным женщинам. Все уходят. Последним покидает сцену Ян Дузентсшуэр, который перед тем, как уйти, несколько раз обходит вокруг носилок, словно пораженный погибшей красотой Хилле. Она остается одна. Пауза. Затем слышится шум битвы. Католики снова идут на штурм Мюнстера.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Народ, собравшись на площади, ожидает появления Яна ван Лейдена. Впереди стоят Книппердолинк, Ротманн и Двенадцать судей израилевых, каждый из которых, как символ своей власти, держит в руке меч. Ян ван Лейден входит в сопровождении своих шестнадцати жен — среди них и Гертруда фон Утрехт — и Яна Дузентсшуэра.

Ян Дузентсшуэр: Смолкните все, сейчас будет говорить Ян ван Лейден.

Ян ван Лейден: Тем, кто таил в глубине души или даже осмеливался облечь в слова свои сомнения в истинности того откровения, которое сделало меня высшей властью в Мюнстере, Господь только что доказал их предательское заблуждение. Ибо если бы не это откровение и не власть, благодаря ей полученная мною, народ Мюнстера никогда бы не смог отбить яростный натиск католических войск. Ибо все видели, как самоотверженно обороняли мы священный город, как наши мужчины палили из мушкетов, стреляли из пушек в католиков и их наемников, обрушивая на них град ядер и пуль. Как сражались на бастионах наши женщины, со стен и башен низвергая на врагов камни, кипящую смолу и негашеную известь. Так возблагодарим же Господа, даровавшего победу правому делу, Господу, ставшему на сторону тех, кто отстаивал его.

Хор горожан: Хвала, хвала Господу!

Ян ван Лейден: Благословенно будь и явленное Им откровение. Слава ему!

Хор горожан: Слава, слава ему!

Ян ван Лейден: Приспело время, настала пора мне стать вашим царем. Ибо как во Вселенной нет иного вседержителя, кроме Бога, так и в Мюнстере, земном подобии царствия небесного, должен быть лишь один владыка и властелин. И я, Ян ван Лейден, говорящий с вами, — тот, кому назначил Бог стать десницей Своей и устами Своими.

Горожане реагируют по-разному. Видно, что одни согласны, другие колеблются, а третьи протестуют, хотя и не проявляют этого открыто. Тем не менее, раздаются единодушные рукоплескания.

Ян ван Лейден: Ян Дузентсшуэр, ты, который с того дня, как я пришел в Мюнстер, не оставлял меня своими добрыми и разумными советами, помажешь и повенчаешь меня на царство.

Ян Дузентсшуэр: Хочу лишь одного — чтобы на скрижали грядущего занесено было: именно для этого явился я в мир. Ибо я, как и все стоящие здесь, был и есть свидетелем твоей славы, а теперь же стану, помимо того, и орудием её.

Ян ван Лейден: Я приготовил царское облачение и знаки моего державного достоинства. Принеси их сюда. Вы же, судьи двенадцати колен Израилевых, сложите у ног моих мечи, ибо отныне не будет в Мюнстере иной власти, кроме власти царя. Ибо я дважды владыка ваш — царь над плотью и царь над душами вашеми.

Судьи по двое приближаются к Яну ван Лейдену, кладя к его ногам мечи. Когда эта церемония завершается, входит Ян Дузентсшуэр, идущие следом за ними люди несут трон и сундук, из которого они достают облачение. Гертруда и остальные жены Яна ван Лейдена одевают его. Он садится на трон. Ян Дузентсшуэр совершает обряд миропомазания и коронует его. Затем вручает ему скипетр и державу — увенчанное знаком креста золотое яблоко, символизирующее вселенскую империю.

Ян ван Лейден: Гертруда, моя первая жена, которая воссядет одесную от меня, будет вашей царицей. Отныне зваться ей надлежит Диварой — это имя больше пристало её новому положению. Вы же, прочие супруги мои, подойдите сюда и расположитесь по обе стороны моего престола, чтобы служить мне, как служат ангелы небесные Господу Богу.

Ян Дузентсшуэр: Граждане Мюнстера, братья и сестры, восславьте вашего царя.

Хор горожан: Слава тебе, слава, Иоанн Лейденский, царь Мюнстера!

Внезапно из толпы выступают несколько человек. Они направляются к трону и один из них, Генрих Молленхек, кладет руку на плечо Иоанну Лейденскому.

Генрих Молленхек: Граждане Мюнстера, если наш город избран Господом, чтобы стать новым Сионом, то почему пожелал Господь, чтобы царем его стал чужак? Почему на троне его воссел человек пришлый? А уж если случилось так, что мы признали его и провозгласили царем, почему должен он быть и духовным нашим владыкой, и светским?! Ладно, пусть управляет городом и руководит обороной, но души наши и помыслы куда лучше было бы вверить не ему, а Берндту Книппердолинку.

Ян ван Лейден (спокойным тоном): Тебя зовут Генрих Молленхек?

Генрих Молленхек: Да.

Ян ван Лейден: А ты, Берндт Книппердолинк, мой оруженосец, что скажешь насчет услышанного? О том, что тебе надлежит стать властелином над душами мюнстерцев, мне же, уступив тебе первое место, — владеть лишь плотью их?

Книппердолинк: Скажу, что Генрих Молленхек прав, ибо исполнив предложенное им, мы лучше сумеем послужить к славе Господа, на благо нашего Мюнстера.

Ян ван Лейден: Я же тебе скажу на это вот что. Лучше бы тебе не произносить этих слов, если хочешь по-прежнему пользоваться моим доверием. И уж ни в коем случае не подкреплять эту вздорную и опасную мысль ссылками на откровение, которое Господь явил тебе или ещё явит, ибо здесь, в Мюнстере, Он говорит только со мной и ни с кем больше. (Другим тоном, но по-прежнему сохраняя спокойствие, обращается к толпе горожан) Есть ли среди вас такие, кто склоняется к предложению Генриха Молленхека? (Несколько человек выступают вперед и присоединяются к Молленхеку. Кричит, охваченный яростью.) Все вы умрете! Солдаты! Взять их! Увести их отсюда! Оскорбив меня, они оскорбили Бога. Не повинуясь мне, они отказываются повиноваться Богу! Уведите их с площади и убейте. Я хочу слышать их крики. (Солдаты выводят с площади непокорных. За сценой — звуки ударов, но криков не слышится. Солдаты возвращаются.) Ну?

Солдат: Мы исполнили твой приказ.

Ян ван Лейден: Но я не слышал криков!

Солдат: Они не кричали.

Ян ван Лейден (с нескрываемой досадой): Что ж, будут кричать в преисподней. (Смеется.) Уже кричат. Адские врата уже отворились, чтобы впустить их в обиталище сатаны, пламя геенны уже пожирает их, и бесы уже протыкают вилами их плоть. Сами себя осудят на вечные муки те, кто действиями своими попытается поколебать мою власть. А вам всем ещё неведомо, до каких пределов простирается она.

Книппердолинк: Неведомо. Но зато мы знаем твердо — не дальше, чем власть Господа. И ещё мы знаем и то, чего ты не должен забывать никогда: мы все вместе составляем богоизбранный народ. И перед Богом каждый из нас равен всем остальным.

Ян ван Лейден: Знаешь, Книппердолинк, когда голову человека отделяют от туловища, он уже неравен всем остальным.

Книппердолинк: Не обольщайся, Ян ван Лейден.

Ян ван Лейден (перебивая): Я царь — Иоанн Лейденский.

Книппердолинк: Не обольщайся, царь. Богу не составит никакого труда приставить отрубленную голову на прежнее место.

Ротманн: Берегитесь, не пытайтесь разделить то, чему Господь заповедал быть единым. Ты, Книппердолинк, прав, когда отстаиваешь равенство всех перед Господом, ибо каждому из нас придется на Страшном Суде держать перед ним отчет. Но Иоанн Лейденский — наш царь, и потому, когда предстанет Всевышнему, должен будет отвечать за каждый прожитый день каждого из нас, его подданных.

Ян ван Лейден: Не веди больше подобных речей, Книппердолинк, не хочу затруднять Господа такой работой.

Книппердолинк: Ты можешь запретить говорить мне об откровениях, явленных мне Господом, но не в силах сделать так, чтобы их не было вовсе. Знай же, Ян ван Лейден, мы с тобой умрем вместе.

Ян ван Лейден: Когда? Где?

Книппердолинк: Я знаю лишь, что где бы и когда бы это ни случилось, мы с тобой будем рядом.

Ян Дузентсшуэр: Заметь, о царь, как хитроумен наш Книппердолинк. Либо ты не поверишь в только что сделанное им пророчество и тогда можешь, если захочешь, сейчас же предать его смерти. Либо, напротив, ты поверишь, что он говорит правду, и, в этом случае, побоишься потерять жизнь в тот самый миг, когда прикажешь лишить жизни его.

Ян ван Лейден (погрузившись в мрачные размышления): Мы останемся вместе. (Другим тоном и громче.) Взамен двенадцати судей колен Израилевых, сложивших к моим ногам знаки своего достоинства, назначаю в помощь себе в управлении городом, как это принято во Фландрии, четырех советников. Тебя, Книппердолинк, потому что, когда придет мой смертный час, хочу видеть, как ты умрешь. Тебя, Ротманн, потому что уста мои всегда будут нуждаться в твоих словах. Тебя, Ян ван Дузентсшуэр, потому что ты подобен ляпису, который, прижигая больное место, поверх одной раны наносит другую и таким образом исцеляет обе. (Пауза.) И тебя, Генрих Крехтинг, который был прежде католическим священником — для того, чтобы я не забывал, каков образ мыслей наших врагов. Таков, граждане Мюнстера, анабаптистский царский двор, и вы обязаны ему повиноваться.

Хор горожан: Да здравствует Иоанн Лейденский, царь анабаптистов Мюнстера!

Ротманн: Возлюбленные братья мои, пробил час отмщения. Слишком долго безропотно и покорно сносили мы бесчинства трехрогого зверя, о котором говорил пророк Даниил. Зверь этот — папство, ибо символ его — тройная тиара. Но Господь наш послал нам в лице Яна ван Лейдена обетованного Давида, подвигнув его на месть и кару Вавилону и жителям его. И потому пришла пора вооружиться и вам, возлюбленные братья мои. И послужит вам в этот час не только страдание — смиренное оружие апостолов Христовых — но и чудодейственное оружие Давида, оружие мщения. Чтобы им с помощью Божьей свергнуть власть Вавилона и уничтожить все его безбожные установления. Ибо Господь Бог наш ещё в начале времен решил так и устами своих пророков предрек это. Пусть же силой духа Его исполнятся ваши сердца.

Восклицания. Образуется шествие, во главе которого идут Ян ван Лейден и Дивара, за ними следуют четверо советников и остальные жены царя. Ротманн ведет собственных жен.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

На площади Ян ван Лейден и его советники — Ротманн, Книппердолинк, Дузентсшуэр, Крехтинг.

Ян ван Лейден: Братья мои, получено известие о том, что Вальдек, дважды потерпев от нас поражение, решил ужесточить блокаду Мюнстера с тем, чтобы голодом принудить нас к сдаче. Епископ показывает тем самым — он больше не верит, что оружие его будет счастливо. Господь с нами.

Книппердолинк: И мы — с Господом. Но положение наше день ото дня все труднее, а победы наши стоили нам многих и многих жизней. Теперь же, когда мы, перенеся столько страданий и лишений, оказались перед угрозой голода, следует обратиться за помощью к нашим собратьям, где бы ни находились они. Если в союзе с епископом выступают князья, то настала пора Божьему народу прийти на выручку Мюнстеру. Умножив наши силы, победим, умалив — примем мученический венец.

Крехтинг: Прав Книппердолинк, нам нужна помощь — и безотлагательно.

Ян ван Лейден: Прежде чем окончательно замкнется кольцо блокады, на четыре стороны света я разошлю апостолов. Пусть несут они весть из Нового Сиона, пусть обратятся к нашим единоверцам из Германии, Нидерландов, Бельгии и Швейцарии с призывом присоединиться к нам. Ты, Ян Дузентсшуэр, отправишься с ними.

Ян Дузентсшуэр: Хромая нога не помеха мне.

Ян ван Лейден: Вы слышали этот ответ. Без Божьей помощи стал бы наш Мюнстер подобен хромому, но, сподобясь благодати Божьей, обеими ногами со славой пройдем мы по земле, и задрожит она под нашими шагами. (Пауза) Народ Мюнстера докажет свою верность Отцу Небесному. И пусть то, что предстанет вашим глазам, не удивляет вас, ибо ничего нет на свете удивительней самого существования Мюнстера и веры жителей его.

Ротманн: Что мы должны сделать?

Ян ван Лейден: Делать ничего не надо. Стойте и смотрите. (Ян ван Лейден хлопает в ладоши. Можно понять, что этим он подает условный знак, потому что на площади немедленно появляется трубач. По сигналу Яна ван Лейдена он протяжно трубит. Со всех сторон врываются на площадь горожане. Атмосфера тревожного ожидания.)

Хор горожан: Что случилось? Почему, словно в час Страшного Суда, прозвучал трубный звук? Скажи нам, царь, по какой причине звал ты нас столь настоятельно, что мы, ответствуя на этот призыв, оставили все свои занятия и даже оборону города.

Ян ван Лейден: Вы не прибежали бы сюда столь поспешно, если бы менее верили Господу и доверяли мне. Не бойтесь — Господь возьмет под охрану стены Мюнстера. Я же сообщаю вам, что в самом скором времени прибудут к нам на помощь многочисленные наши братья.

Хор горожан: Ура! Ура!

Книппердолинк: Но это неправда.

Ян Дузентсшуэр: Помни, что он велел нам смотреть, ни во что не вмешиваясь. Посмотрим же, куда поведут его и всех нас эти новые ноги.

Ротманн (воодушевленно): Ян ван Лейден — это престол Давидов, а Давид посрамит всех врагов. Тогда миротворец Соломон, царь предвечный и Бог помазанный Христос наследует и займет престол Отца своего и царству Его не будет конца.

Ян ван Лейден: Войско епископа Вальдека и союзных с ним князей окружает город, уставляя на него дула мушкетов своих и жерла пушек. Но Господь повелел нам выйти за стены и в чистом поле встретить братьев наших. Так и поступим мы, и единственным нашим оружием станут развернутые стяги Мюнстера. Ибо Господь — сила наша и щит наш, и он избавит нас от всякого зла.

Книппердолинк: Я не допущу, чтобы люди вышли за городские ворота. Неужто ты уже позабыл, Ян ван Лейден, что сталось с Яном Матиссом и Хилле Фейкен? Они вышли и были убиты. Сколько же ещё людей мертвыми должны пасть к ногам этого царя?

Крехтинг: Замолчи, быть может, все это не больше, чем фарс.

Ян ван Лейден: Кто хочет идти со мною вместе навстречу нашим братьям? (Народ в замешательстве. Робко поднимаются несколько рук, за ними другие. Постепенно ускоряясь, этот порыв охватывает всех, кто находится на площади. Все поднимают руки.) Когда ваши руки воздеты ввысь, они ближе к Господу. Становитесь в ряды, как солдаты, поднимите знамена. Пусть некоторые из вас пойдут вперед и отворят городские ворота. Господь уже заклепал стволы вражеских мушкетов и орудий, ни один меч не покинет ножны, ибо руки ангелов Господних удержат руку солдат епископа. Бог Израиля, безмерно могущество Твое, бесконечно Твое милосердие.

Народ, не проявляя особого воодушевления, строится в длинную походную колонну. Ян ван Лейден становится впереди и подает знак к выступлению. Колонна делает несколько шагов вперед.

Стойте! Куда вы направились?

Хор горожан: Куда ты велел нам — навстречу нашим братьям.

Ян ван Лейден (воздев руки к небу): Господи, Ты видишь, как народ Твой только что дал Тебе, если Ты ещё в этом нуждался, новое и убедительнейшее доказательство своей верности. Ибо хватило лишь нескольких слов из моих уст, которыми Ты говорил, чтобы жители Мюнстера, невзирая на то, сколь очевидно опасен выход за городские ворота, пренебрегли этой опасностью и, возвеселясь духом, положась всецело на Твое могущество, вверив себя Твоему милосердию, приготовились безоружными идти туда, где, лишь вооружась до зубов, может человек укрепить в себе надежду выжить. (Народу.) Разойдитесь, нет нужды встречать наших братьев, вас самих только что встретил и принял Отец Небесный. Ибо верность есть кратчайший путь к сердцу Его. Но запомните крепко и никогда не забывайте: хранить верность Отцу Небесному — значит хранить верность и вашему земному отцу, вашему царю. (Толпа рукоплещет.)

Крехтинг (Книппердолинку): Я же говорил тебе — все это комедия.

Книппердолинк: Нельзя так играть чувствами верующих, если уж не из уважения к ним, то хотя бы из простого милосердия.

Крехтинг: Он — царь и говорит от имени Бога.

Книппердолинк: Если сам Бог при всем своем безмерном могуществе обязан уважать нашу веру в Него, то ещё больше обязаны уважать её те, кто говорит от Его имени.

Ротманн и Ян Дузентсшуэр подходят ближе.

Ротманн: Я слышал то, что ты сказал, Книппердолинк. Должен ли сделать из твоих слов вывод, что ты не признаешь власти и не почитаешь ее?

Книппердолинк: Вывод твой ошибочен. Я признаю и почитаю власть совести, Божьей дочери.

Ротманн: У Бога есть только один сын.

Книппердолинк: Все люди на земле — Божьи дети, а совесть — их сестра. Рано или поздно Бог пошлет её нам.

Ян Дузентсшуэр: Давайте займемся этими богословскими новшествами как-нибудь в другой раз. Ян ван Лейден подал знак, что хочет говорить. Послушаем его.

В продолжение стремительного диалога между Ротманном, Книппердолинком, Крехтингом и Дузентсшуэром Ян ван Лейден обходит ряды горожан, которые опускаются при его приближении на колени, приветствуют его и воздают ему почести.

Ян ван Лейден: Герольд, труби! (Под звуки трубы на сцену входят мужчины и женщины, неся большие столы, другие накрывают их и расставляют на них угощение. Народ рукоплесканиями встречает появление блюд, но не приближается к столам, пока не получено разрешение.) Сограждане и братья мои! Епископ Вальдек и его союзники-князья, убедившись в невозможности одолеть нас силой оружия, теперь задумали сломить нас голодом. Но Господь тысячекратно увеличит количество провизии, которую вы видите на этих столах, ибо во имя Его будем мы вкушать её. Так подойди же, Божий народ, вкуси от этих духовных яств, и это будет истинное пиршество в честь пришествия мессии на горе Синай, рай тела Христова.

Торжественно-мистическое ликование. Мужчины и женщины рассаживаются за столы. Ян ван Лейден и Дивара раскладывают еду по тарелкам. Народ поет псалмы.

Хор горожан: Живущий под кровом Всевышнего под сению Всемогущего покоится. Говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю»! Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем. Язвы, ходящей в мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизятся. Только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым. Ибо Господь упование твое; Всевышнего избрал ты прибежищем своим. Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему. Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих. На руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею. На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона. «За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его; долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое».

Пиршество завершается и переходит в религиозный обряд. Ян ван Лейден, Дивара и Советники причащают верующих вином и хлебом.

Готово сердце мое, Боже; буду петь и воспевать во славе моей. Воспрянь, псалтирь и гусли! Я встану рано. Буду славить тебя, Господи, между народами; буду воспевать Тебя среди племен. Ибо превыше небес милость Твоя и до облаков истина Твоя. Будь превознесен выше небес, Боже; над всею землею да будет слава Твоя. Дабы избавились возлюбленные Твои: спаси десницею Твоею, и услышь меня.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Уныние и мрак контрастируют с радостным финалом предшествующей сцены. Нехватка продовольствия уже дала свои ужасающие результаты. Жители, собравшись на площади, поют псалом.

Хор горожан: Господи, услышь молитву мою, и вопль мой да придет к Тебе. Не скрывай лица Твоего от меня, в день скорби моей приклони ко мне ухо Твое; в день, когда воззову к Тебе, скоро услышь меня. Ибо исчезли, как дым, дни мои, и кости мои обожжены, как головня. Сердце мое поражено и иссохло, как трава, от голоса стенания моего кости прильнули к плоти моей. Я уподобился пеликану в пустыне; я стал, как филин на развалинах. Не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле. Всякий день поносят меня враги мои, и злобствующие на меня клянут мною. Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами.

Входит Ян ван Лейден в сопровождении Дивары и остальных жен. За ними следом появляются все советники, за исключением ЯНА Дузентсшуэра, который вместе с другими апостолами уже покинул Мюнстер. Народ опускается на колени.

Ян ван Лейден: Что это такое, братья мои, верные анабаптисты? Отчего такие печальные слова слышу я из ваших уст? Бедствия, которые мы переживаем, голод и недостача во всем не означают, вопреки тому, что кажется, будто Господь нас отверг. Я, ваш царь, говорю вам, что Господь по-прежнему с нами и не покинул нас, как не покинул Иова многострадального в горестях его. Не сетовать время сейчас, но ликовать, ибо близок уже день спасения, а с ним вместе — и кара нечестивым.

Хор горожан: Не сомневайся, царь, терпение мое не иссякло, вера, ведущая меня, не ослабела, но вот эта плоть моя столь иссохла и изголодалась, что уже едва-едва теплится в ней дух.

Ян ван Лейден: Приободрись, народ Мюнстера! Споем в честь Господа новый гимн, вознесем Ему хвалу! Возвеселится Израиль перед лицом создателя своего. Дети Сиона возликуют перед владыкой своим. Пусть почтят они Его плясками, пусть хвалят на кимвалах громогласных и гуслях. Ибо Господь воистину любит народ Свой и дарует смиренным победу. Аллилуйя!

Хор горожан: Аллилуйя!

Ян ван Лейден: Ну-ка, ну-ка, все в пляс, потопайте, похлопайте и чтоб никто не стоял в стороне! И голос, голос подайте, затяните песню повеселее, чтобы враг услышал, чтобы не думал, будто все мы протянули ноги с голоду! Книппердолинк, а ну, подай пример! Мало быть советником, надо стать ещё и плясуном! Пляши, пляши перед престолом Давидовым, пляши перед своим царем.

Книппердолинк: Не стоит растрачивать в плясках силы, потребные для отпора врагу.

Ян ван Лейден: Говорят тебе, Книппердолинк, пляши! Я больше повторять не стану.

Книппердолинк, поколебавшись, все же подчиняется и начинает танцевать. Мало-помалу его примеру следуют все остальные, и толпа пускается в пляс. Звучит музыка. Книппердолинк останавливается, прочие продолжают.

Ян ван Лейден: Уже устал? Так скоро?

Книппердолинк: Я не мог продолжать танец, потому что на память мне пришли внезапно апостолы, отправившиеся по твоему приказу во все концы света. Двадцать четыре было их — тех, кто покинул Мюнстер — и все они, за исключением одного, которого более чем уместно заподозрить в предательстве, все они, говорю, погибли злой смертью. Погиб и Ян Дузентсшуэр, который короновал тебя, но ты, получив известие о его гибели, не проронил ни слезинки, и я не заметил на твоем лице даже тени душевной муки или скорби.

Ян ван Лейден: Где ты видел, Книппердолинк, чтобы палач плакал? А цари — те же палачи, они тоже никогда не плачут. Хочешь знать, почему? Потому что они не могут оплакивать самих себя.

Книппердолинк: Быть может, и царям, и палачам все же удается — в смертный свой час.

Ян ван Лейден: Чего не знаю, того не знаю. Никогда не присутствовал при том, как испускают дух ни цари, ни палачи. А знаешь ли, Книппердолинк, о чем я думаю сейчас? Следовало бы отправить тебя вместе с остальными апостолами.

Книппердолинк: В этом случае я бы уже нашел свою смерть.

Ян ван Лейден: Или купил себе жизнь предательством.

Книппердолинк: Не тревожься, Ян ван Лейден, я отношусь к тем, кто умеет плакать, но не умеет предавать. Позаботься о твоем царском достоинстве и постарайся всегда быть достойным его. И сочти тех, кто был убит за тебя.

Пляска тем временем становится все более вялой. Танцующие явно уже выбиваются из сил. На сцене вновь воцаряется угрюмая атмосфера — она проникнута предчувствием трагедии.

Ян ван Лейден: Царь считает не убитых, а победы. (Обращаясь к народу.) Эй вы, почему остановились? Если я велел плясать — должны плясать, ибо уныние и грусть не сыщут себе в глазах Господа благодати. Плясать, плясать всем!

Горожане, едва передвигая ноги, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь, возобновляют танец. Устоявшие на ногах пытаются поднять упавших и падают сами.

Книппердолинк: Господу не может быть угодно подобное насилие.

Ротманн: Господь признает кару за прегрешение и отвергает наказание без вины.

Ян ван Лейден: Откуда вам знать, что угодно Ему и что признает Он? Здесь от имени его решаю я, и вот что я решил: глядя, как убого и жалко влачатся в пляске эти старики, женщины и дети, которые ничем и никак не могут споспешествовать обороне города, ибо нам нужны сильные руки и крепкие плечи, а не лишние рты, не заслуживающие и того хлеба, что тратится для их прокорма, я решил…

Крехтинг: Мне страшно даже вообразить это.

Ян ван Лейден: Когда узнаешь, тебе станет ещё страшней, а им — и подавно.

Книппердолинк и Ротманн: Говори же.

Ян ван Лейден: Так хочет Господь, я лишь объявляю вам Его волю. Спасен должен быть город, а не ничтожная жизнь каждого из населяющих его. Старики уже не пригодны ни к чему, дети могли бы пригодиться и послужить на благо Мюнстера, будь у них время вырасти. А женщины — те, которых никто не пожелал — вообще словно бы и не существуют. И потому пусть все они — дети, женщины, старики — покинут город. Господь возьмет на себя заботу об их спасении. Если же Господь их отринет, если не будет простерт над ними святой Его покров, — пусть умрут, пожертвовав своей жизнью для спасения Мюнстера.

Крики ужаса и протеста. Предназначенные в жертву бросаются друг к другу и сбиваются в кучу, как стадо овец. Жены Яна ван Лейдена окружают его, словно для того, чтобы умолить его отменить свое решение.

Книппердолинк: Не надо лицемерить, Ян ван Лейден. Ты отлично знаешь, что едва лишь эти несчастные, у которых ты отнимаешь последнюю надежду надежду на Бога, выйдут за городские ворота, их тотчас растерзают католики.

Ян ван Лейден: Ну и что с того? Господь сделал нас всех избранным своим народом, но далеко не всем дано будет сесть одесную от него.

Эльза Вандшерер: А сам ты где сядешь, Ян ван Лейден?

Она с вызовом становится прямо перед ним. Другие жены в испуге пытаются заслонить или оттащить её.

Ян ван Лейден: Это ты мне?

Эльза Вандшерер: Здесь нет другого Яна ван Лейдена, и, стало быть, мне больше некому задать этот вопрос. Ибо я совершенно уверена, что если есть человек, который никогда не воссядет одесную Господа, то человек этот — ты, Ян ван Лейден.

Ян ван Лейден: Я борюсь с искушением выставить тебя за городские ворота вместе с этими бесполезными людьми.

Эльза Вандшерер: Тебе не придется одолевать это искушение, потому что я сама, своей волей присоединюсь к ним.

Ян ван Лейден: Ты будешь делать только то, что я тебе скажу, ибо ты моя жена, пусть даже и ставшая последней из них, и потому у тебя нет ни желаний, ни воли.

Эльза Вандшерер: Есть у меня и желание и воля, по крайней мере, сказать тебе, жестокий человек, что если на престол Мюнстера, привела тебя, вопреки тому, что я думаю, Божья воля, а не собственное твое властолюбие, то сделал это Господь на погибель Мюнстеру и нам всем, сколько ни есть нас тут. Если бы Господь хотел, чтобы мы спаслись, он никогда бы не привел тебя в наш край. Но, может быть, тебя послал сюда дьявол? Как-то раз ты сказал, что оскорбить тебя — то же, что оскорбить Господа. Теперь я отвечу тебе, что оскорбить Его можно лишь оскорбив невинность. Потому что сам Он пострадал невинно.

Ян ван Лейден: Скажи, Эльза Вандшерер, знаешь ли ты отчего я не высылаю тебя из города вместе с теми, о ком ты так печешься?

Эльза Вандшерер: Знаешь это ты, ты мне и скажешь.

Ян ван Лейден: Потому что сейчас убью тебя собственными руками.

Общее смятение. Дивара бросается вперед, заслоняя собой Эльзу Вандшерер.

Дивара: Я — твоя первая жена, выслушай меня.

Ян ван Лейден: Вы все одинаковы — первая ли, вторая или последняя.

Дивара: Да, мы все одинаковы, ибо мы — сестры, хоть и считали друг друга соперницами. Плотское наслаждение, которое ты искал и обретал в объятиях каждой из нас, оставалось затворенным внутри тебя одного, мы же, если нам случалось испытать его, делили его поровну. Ты, Ян ван Лейден, не знаешь, кто мы.

Ян ван Лейден: Вы — жены, и этого мне довольно. Отойди в сторону.

Дивара: Беги, Эльза, беги.

Эльза Вандшерер: Никому ещё не удавалось убежать от смерти.

Ян ван Лейден: Господь умудрил тебя, женщина. Ты права. Так умри же.

В ярости ударяет её кинжалом. Эльза Вандшерер падает, и другие жены подхватывают её тело. В толпе возникает и становится все громче угрожающий ропот, но по знаку, поданному Яном ван Лейденом, солдаты немедленно окружают изгоняемых и вытесняют их прочь. Звучат рыдания и сетования, которые постепенно стихают вдали. Долгая пауза. Наконец из-за сцены доносятся вопли — это католики убивают оказавшихся за стенами города женщин, стариков и детей.

Дивара: Господь Бог держит в правой руке одну чашу, и в левой руке другую чашу. В первой хранит Он нашу кровь, пролитую нашими врагами. Вторая же наполнена другою частью нашей крови — той, которую пролили мы сами. И левая чаша, переполнясь кровью этих жертв, перелилась через край. И близится уже день, когда правая чаша примет ту кровь, которая ещё струится у нас по жилам. Господи, зачем Ты сотворил нас? Господи, зачем Ты нас оставил?

СЦЕНА ПЯТАЯ

Блокада довела лишения, переживаемые жителями Мюнстера, до крайней степени, однако несмотря на это и на тиранию Яна ван Лейдена, народ сохраняет религиозный пыл. Собравшись на площади, жители взывают к Богу молитвой.

Хор: Приклони, Господи, ухо Твое и услышь меня, ибо я беден и нищ. Сохрани душу мою, ибо я благоговею перед Тобою. Спаси, Боже мой, раба Твоего, уповающего на Тебя. В день скорби моей взываю к Тебе, потому что Ты услышишь меня. Нет между богами, как ты, Господи, и нет дел, как твои. Боже, гордые восстали на меня, и скопище мятежников ищет души моей; не представляют они Тебя перед собою. Но ты, Господи Боже щедрый и благосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный, призри на меня и помилуй меня; даруй крепость Твою рабу Твоему. Не премолчи, не безмолвствуй, и не оставайся в покое, Боже. Ибо вот, враги Твои шумят, и ненавидящие Тебя подняли голову. Боже мой! Да будут они, как пыль в вихре, как солома перед ветром. Как огонь сжигает лес, и как пламя опаляет горы, так погони их бурею Твоею, и вихрем Твоим приведи их в смятение.

Люди расходятся, повторяя три последние стиха. На сцене остаются двое — Ганс ван дер Лангенштратен и Генрих Гресбек.

Лангенштратен: Милосердие Божье отвернулось от нас, спасение Его презрело нас, милости Его достаются другим.

Гресбек: В Мюнстере нет больше продовольствия, не найти на улице ни собаки, ни кошки — всех до единой их переловили и съели. Даже крысы принуждены глубже прятаться в свои норы, ибо голодающие не побрезговали бы и ими.

Лангенштратен: В конечном итоге, Бог-то, оказывается, — католик, а мы про то и не знали.

Гресбек: Очень может быть, что Бог — не католик и не протестант и вообще это — лишь имя, которое он носит.

Лангенштратен: Что же мы в таком случае здесь делаем?

Гресбек: Где «здесь»? В Мюнстере?

Лангенштратен: Здесь, на этом свете.

Гресбек: Может быть, ничего. Может быть, все. «Ничего» состоит из «всего», но «все» мало чем отлично от «ничего».

Лангенштратен: Если так, то все наши добрые поступки и деяния стоят злых и все стоят одинаково.

Гресбек: Да, все стоят одинаково. Ничего они не стоят.

Лангенштратен: Если бы мы открыли неприятелю ворота Мюнстера, то совершили бы измену.

Гресбек: А что такое измена в глазах Господа?

Лангенштратен: Не ты ли сказал, что Бог, быть может, — лишь имя, которое он носит. А если Он есть имя или больше, чем имя, измена не имеет в Его глазах никакого значения, ибо относится она к делам человеческим.

Гресбек: Она имела бы значение, если бы всякий раз, совершая измену, мы знали бы, на чьей стороне Господь. Ибо не может называться изменником тот, кто творит богоугодное дело.

Лангенштратен: Господь — против Мюнстера.

Гресбек: Следовательно, изменить Мюнстеру — не значит изменить Господу.

Лангенштратен: Вот если бы Он был за Мюнстер, тогда — другое дело.

Гресбек: Но Господь — не за Мюнстер.

Лангенштратен: Нет.

Гресбек: Как же нам в таком случае быть?

Лангенштратен: Изменим Мюнстеру, чтобы не изменить Богу.

Гресбек: Ну, а если Бог — это всего лишь имя?

Лангенштратен: Когда-нибудь люди это узнают, но только не мы с тобой.

Гресбек: Всякое деяние человеческое творится в потемках, всякое деяние человеческое творит тьму. Света, исходящего от Бога, недостаточно.

Лангенштратен: И, стало быть, иного Дьявола, кроме человека, и нет. Преисподняя же помещается здесь, на земле, и больше нигде.

Гресбек: Так что, изменим?

Лангенштратен: Изменим.

Уходят. Пауза. Сцену заполняет толпа горожан, которые становятся на колени и пением псалмов приветствуют появление Яна ван Лейдена со свитой.

Хор: Господь — защита моя, и Бог мой — твердыня убежища моего. Господь — покров мой и щит мой, на слово Твое уповаю. Господь — крепость жизни моей, кого мне страшиться?

Ян ван Лейден: Мне радостно слышать вас, ибо вы, вознося молитвы Отцу Небесному, произносите те же слова, с которыми должны обращаться и к вашему государю. Ибо и в самом деле здесь, на этом свете, я — ваша твердыня, я ваше убежище, я — ваш покров и щит.

Внезапно на сцену врываются солдаты армии Вальдека. Захваченные врасплох, жители Мюнстера не могут оказать должного сопротивления. Мужчины и женщины падают мертвыми. Лишь немногим удается бежать и скрыться. Общее смятение. Солдаты окружают Яна ван Лейдена, Книппердолинка, Берндта Крехтинга, Дивару и нескольких других жен царя. В схватке Ротманн убит. Входит епископ Вальдек, в сопровождении своих союзников — германских князей.

Вальдек: Хвала Господу, Он победил. Мы повергли во прах гидру ереси и теперь заставим заплатить за все её злодеяния. Напрасно будете вы, проклятые, взывать к милосердию Господа, ибо Он хочет, чтобы вы были истреблены. Я же — лишь орудие Его, Его карающая десница. Потоки ваших слез ни на пядь не отведут секиру праведного воздаяния от вашей головы. Никакие мольбы не отклонят с пути серп, которым, как дурную траву, мы срежем вас и выбросим вон. Но если все же уповаете на Божье милосердие и на спасение души там, за гробом, то здесь и сейчас, передо мной, перед епископом, в чьем лице представлена святая наша матерь Римская Апостольская Католическая Церковь, отрекитесь от своих заблуждений. Отрекайтесь!

Молчание. Вальдек прохаживается взад и вперед перед пленными. Его сопровождает Капитан. Останавливается перед группой женщин.

Вальдек: Кто это такие?

Капитан: Жены Яна ван Лейдена.

Вальдек: Столько цариц на одного царя?

Капитан: Царицей называли только одну. (Указывая на Дивару.) Вот эту.

Вальдек: Как тебя зовут?

Дивара: Ты хочешь узнать имя женщины или царицы?

Вальдек: Поскольку я не признаю за тобой никакого царского достоинства, назови имя, которое ты носила, когда была женщиной.

Дивара: Гертруда фон Утрехт.

Вальдек: Хорошо, мы продолжим наш разговор чуть позже. (Обращаясь к остальным женам.) Что же касается вас, наложницы самозванного царя, мое презрение к вам столь велико, что я склонен сохранить вам жизнь. Отрекитесь и ступайте прочь. Мои солдаты изголодались по свежей женской плоти, с ними можете и дальше блудодействовать.

Хор жен: Мы не отречемся и не откажемся от своей веры. И не называй нас блудницами, епископ, потому что свет не видывал большей блудницы, чем римская курия, которой ты служишь.

Вальдек: Убейте их. (Солдаты набрасываются на женщин и закалывают их.) Где Ротманн?

Капитан (Указывая на землю): Там.

Вальдек: Убит?

Капитан: Убит.

Вальдек: Посчастливилось ему — принял легкую смерть. Дьявол защитил его от кары. (Обращаясь к Берндту Крехтингу.) А ты кто таков? Генрих Крехтинг, советник этого самозванца?

Берндт Крехтинг: Генрих — это мой брат. Меня зовут Берндт.

Капитан: Генриха нет среди убитых. Должно быть, ему удалось бежать из города.

Вальдек: Что ж, вместо него будет казнен этот. Отрекаешься?

Берндт Крехтинг: Нет.

Сверху спускается железная клетка. Солдаты вталкивают в неё Берндта Крехтинга.

Вальдек (Обращаясь к Книппердолинку): Помнишь, я говорил тебе, что настанет день — и трижды тридцать раз заплатите вы за нанесенные мне оскорбления? И вот этот день пришел, и тебя ждет железная клетка — такая же, как та, в которую мы посадили Крехтинга. А перед смертью изведаешь пытку. Отрекаешься?

Книппердолинк: Нет.

Спускается ещё одна клетка, куда сажают Книппердолинка.

Вальдек: Ну, а ты, Ян ван Лейден, царь без царства, слышишь, как славословят тебя твои мертвецы? Скоро, скоро ты окажешься в аду и услышишь, как ликуют при виде тебя бесы. Отрекаешься?

Ян ван Лейден: Признаю свои ошибки.

Вальдек: Я не спрашиваю тебя, признаешь ли ты ошибки. Я хочу знать, отрекаешься ли ты от своей ереси.

Ян ван Лейден: Отрекаюсь от заблуждений, признаю и подтверждаю, что месса есть священное таинство.

Вальдек: Больше ничего?

Ян ван Лейден: Если сохранишь мне жизнь, епископ Вальдек, обещаю вернуть в лоно католической церкви остающихся в городе анабаптистов, а также моих единоверцев из Германии и Нидерландов. Обещаю тебе, что они отринут свое вероучение, откажутся от насилия и присягнут на верность императору. А здесь, в Мюнстере, признают твою власть.

Вальдек: Чести у тебя даже меньше, чем у тех, кого ты обесчестил и склонил к разврату, Ян ван Лейден. Они предпочли умереть, но не отречься, ты же отрекаешься от них и от всех, кто умер за тебя. Отрекаешься от Книппердолинка и Крехтинга, которые умрут, погрязнув в грехе, но не запятнав совести. Спустить сюда клетку для этого труса. (Яна ван Лейдена бросают в третью клетку.) А теперь мы узнаем, Гертруда фон Утрехт, достойна ли царица своего царя. Отрекаешься?

Гертруда фон Утрехт: Нет.

Вальдек: А твой супруг отрекся.

Гертруда фон Утрехт: Он ответит за это, когда предстанет Господу. Господь спросит и с меня, но и с тебя тоже, епископ, когда придет твой черед. А я на Божьем суде спрошу, почему допускает Он, чтобы люди от начала времен, от сотворения мира истребляли друг друга. Почему не утишит он взаимную ненависть тех, кто верует по-разному. Почему не пресечет бесконечную цепь отмщений. Почему не уймет он эту непрестанную боль. Неужели мало того, что человек с первого своего часа движется к смерти.

Вальдек: Отрекись.

Гертруда фон Утрехт: Отрекаюсь от нетерпимости. Отрекаюсь от зла, которое творила и которому потворствовала, отрекаюсь от самой себя — той, что грешила — и совершенных мною ошибок. Но не отрекаюсь от веры моей, ибо она одна и есть у меня. Без веры человек — ничто.

Вальдек: Убейте её.

Солдаты исполняют приказание. Епископ Вальдек со свитой уходит. Темнеет. Медленно поднимающиеся клетки освещаются красным. По сцене бродят солдаты, добивая раненых. Свет меркнет. Солдаты, сделав свое дело, один за другим уходят. Когда исчезает последний, сцена погружается во мрак.

Голос: И возвещено было пророком Даниилом: «Муж в льняной одежде, находившийся над водами реки, подняв правую и левую руку к небу, клялся Живущим вовеки, что к концу времени и времен и полувремени и по совершенном низложении силы народа святого все это совершится.»

КРАТКАЯ ХРОНОЛОГИЯ АНАБАПТИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ В МЮНСТЕРЕ

РЕФОРМА В МЮНСТЕРЕ (1530–1533)

1500–1533

Население — около 10 000 человек.

1525

Выступления против монастырей, где развивались искусства и ремесла.

1527

Берндт Книппердолинк становится во главе антиклерикального движения в Мюнстере.

1531

Берндт Ротманн проповедует лютеранство в церкви Св. Маврикия, находящейся в 1 км от Мюнстера.

Январь 1532 года

Ротманн, изгнанный епископом, бежит в Мюнстер и находит пристанище у городских купцов.

23 февраля 1532

Ротманн начинает проповедовать с амвона церкви Св. Ламберта.

19 мая 1532

Ротманн побеждает на диспуте католических богословов.

1 июня 1532

Франц фон Вальдек, епископ Минденский и Оснабрюкский, избран на капитуле собора, епископом Мюнстера (все каноники были благородного происхождения).

1 июля 1532

Создается комиссия в составе 36 горожан с целью побудить магистрат ввести в Мюнстере реформу.

10 августа 1532

Насильственное введение реформы в приходских церквях.

8 октября 1532

По приказу епископа имущество граждан Мюнстера подлежит отчуждению; город блокирован.

25/26 декабря 1532

Мюнстерцы нападают на соседний город Тельгт: находящиеся там каноники капитула и советники епископа взяты в заложники.

14 февраля 1533

При посредничестве графа Гессенского город и епископ заключают «Дюльменский Договор», в соответствии с которым Вальдек соглашается на реформу. Католическими остаются лишь кафедральный собор и окрестные монастыри.

3 марта 1533

Избрание нового городского совета, большинство в котором получают протестанты.

17 марта 1533

Избрание настоятелей приходских церквей. Проповедники, активно действовавшие в 1532 году, получают официальное назначение.

РАДИКАЛИЗАЦИЯ ВПЛОТЬ ДО КРЕЩЕНИЯ ВЗРОСЛЫХ

Март/апрель 1533

Ротманн разрабатывает свод правил, охватывающий всю жизнь верующих. Магистрат публикует Zuchtordnung (моральный кодекс), в соответствии с которым вменяет себе в обязанность наблюдение за тем, как жители города исполняют правила морали и религии.

7/8 августа 1533

Публичный диспут в городской ратуше, посвященный таинствам крещения и причастия. Ротманн утверждает, что необходимым и обязательным условием крещения является вера.

7 сентября 1533

Пастор Штапраде отказывается крестить ребенка.

5/6 ноября 1533

Участившиеся протесты жителей вынуждают магистрат изгнать из города наиболее радикальных проповедников. Ротманну разрешено остаться в Мюнстере, но он лишен права читать проповеди.

22 октября/8 ноября 1533

Напечатан первый труд Ротманна «Два таинства — крещение и причастие»………

11 декабря 1533

Издан, но не исполнен приказ об изгнании Ротманна из города.

Конец декабря 1533

Возвращение ранее изгнанных проповедников.

5/6 января 1534

Ротманн и его единомышленники подвергаются обряду вторичного крещения, совершаемого двумя «апостолами» Яна Маттиса, пророка анабаптизма.

13 января 1534

В Мюнстер прибывает ещё один «апостол» — Иоанн Лейденский.

23 января/3 февраля 1534

Выходят епископские эдикты, направленные против анабаптистов. В соответствии с законами империи епископ обязан бороться с ними.

26 января 1534

Ротманн проповедует только анабаптистам.

31 января 1534

Магистрат принимает декрет о веротерпимости по отношению к анабаптистам.

3 февраля 1534

Епископ призывает дворянство оказать помощь.

8 февраля 1534

Первые призывы к покаянию.

9 февраля 1534

Слухи о приближении войск епископа приводят к тому, что католики, протестанты и анабаптисты начинают вооружаться. Реальная угроза гражданской войны.

9/11 февраля 1534

Появление аномальных метеорологических явлений усиливает апокалипсические настроения среди жителей, ожидающих конца света.

11 февраля 1534

Страх перед репрессиями со стороны епископа, жестоко расправившегося в 1532 году с мятежными жителями вестфальского города Падерборна, заставляет горожан Мюнстера подписать договор. Однако подтверждение декрета о веротерпимости, принятого по настоянию анабаптистов, означает войну с Вальдеком. Епископ обязан уничтожить анабаптистов, поскольку в противном случае император лишит его светской власти, оставив ему лишь церковную. Страх перед императором побуждает германских князей прийти на помощь епископу. В этих условиях анабаптисты лишены всякой возможности выжить. На их стороне лишь вера в неминуемо-близкий конец света и Страшный Суд.

«НОВЫЙ ИЕРУСАЛИМ» (ФЕВРАЛЬ-АПРЕЛЬ 1534)

Февраль 1534

Блокада Мюнстера вынуждает многих жителей бежать из города, оставляя семьи. Одновременно с этим в Мюнстер стекаются анабаптисты из Вестфалии, Нидерландов и прирейнских земель.

17/18 февраля 1534

Епископ обращается к дворянству с призывом о помощи и начинает формировать отряды наемников.

23 февраля 1534

Выборы в городской совет Мюнстера. Почти все места занимают приверженцы анабаптизма.

24 февраля 1534

Киббенбройк и Книппердолинк избраны городскими синдиками. В Мюнстере появляется Ян Маттис, пророк анабаптистов, который объявляет город «Новым Иерусалимом», населенным «избранными Богом». Чтобы очистить Мюнстер от всякой скверны, Ян Маттис провоцирует иконоборчество. Уничтожение городских архивов как стремление порвать с историей.

25 февраля 1534

Вылазка горожан. Штурм монастыря Святого Маврикия. Церковь разрушена, дома разграблены. Нападение преследует две цели — показать силу анабаптизма как религиозного течения и ослабить позиции сторонников епископа, собирающихся взять Мюнстер в осаду.

27 февраля 1534

Начало осады. Во время сильной метели из города изгоняются те, кто отказывается принять вторичное крещение. Около 300 мужчин и 2000 женщин окрещены насильно. Благодаря этому восстановлено религиозное единство Мюнстера. Вместе с тем, необходимо различать среди жителей: а) убежденных анабаптистов; в) тех, кто хочет всего лишь защитить город от притязаний епископа; с) безразличных; d) тех, кто стремился в Мюнстер или остается в нем в поисках приключений.

Начало марта 1534

Людям, которые 27 февраля были окрещены насильно, грозит смерть: их собирают в церкви Св. Ламберта, заставляют, распростершись на полу, взывать к милосердию Бога, после чего следует неожиданное помилование. Начинается террор против тех, кто заподозрен в недостатке веры. Ян Маттис пытается организовать жизнь Мюнстера по образцу раннехристианских общин и проводит обобществление имущества, что в данном случае позволяет в условиях войны добиться экономического равновесия. Долговые расписки сжигаются на городской площади. деньги получают все меньшее хождение и постепенно выходят из употребления вовсе.

После 15 марта 1534

Сожжение книг из библиотек собора, частных собраний и книжных лавок.

Конец марта 1534

Ян Маттис убивает оружейника Губерта Рейхера, оспаривавшего власть пророков-анабаптистов.

5 апреля 1534

Пасхальное воскресенье. Ян Маттис, устраивая вылазку против осаждающих город католических войск, пытается приблизить Страшный Суд, и погибает в стычке. Ян ван Лейден объявляет себя его преемником.

Ян ван Лейден, ПРОРОК И ЦАРЬ (АПРЕЛЬ 1534 — ЯНВАРЬ 1535)

Апрель 1534

Ян ван Лейден решает отменить действие городского устава и создать «Власть 13 Судей» по образцу государственного устройства, описанного в Ветхом Завете. Отныне Мюнстер управляется им самим и двенадцатью (по числу колен Израилевых) судьями.

Май 1534

В пропагандистских целях начинается чеканка денежной единицы Мюнстера (талера), на которой нет никаких изображений, а есть только стих из Библии.

25 мая 1534

Католики предпринимают решительный, но безрезультатный штурм города.

16 июня 1534

Хилле Фейкен из Фрисляндии в подражание Юдифи, убившей Олоферна, совершает покушение на епископа Вальдека.

Конец июля 1534

Введение многобрачия на том основании, что сексуальная жизнь должна служить исключительно продолжению рода. В священном городе не может быть греха и, следовательно, не может быть внебрачных связей с бесплодными или беременными женщинами. Но поскольку среди жителей много холостых, институт брака делается более «либеральным».

29 июля 1534

Генрих Молленхек, старшина гильдии кузнецов, и около пятидесяти других горожан, протестуют против многобрачия и поднимают мятеж, намереваясь вернуть Мюнстер под власть епископа.

30 июля 1534

Анабаптисты вновь получают большинство в магистрате.

1/3 августа 1534

Казнь Молленхека и 46 других мятежников.

31 августа 1534

Отбит второй штурм города.

Начало сентября 1534

Ян ван Лейден позволяет провозгласить себя «царем Нового Иерусалима» и становится не только духовным, но и политическим лидером Мюнстера, взяв на себя также и руководство обороной города.

Начало октября 1534

Разворачивается борьба за власть между Яном ван Лейденом и Книппердолинком. Последний, потерпев поражение и оказавшись в тюрьме, признает верховенство царя.

13 октября 1534

27 «апостолов» отправлены на четыре стороны света — на Север (Оснабрюк), Запад (Варендорф), Юг (Зоэст) и Восток (Койсфель).

Октябрь 1534

Берндт Ротманн публикует книгу «Восстановление истинной доктрины. Вера и жизнь Христовы.»

5/8 ноября 1534

На совете союзных епископу князей принимается решение продолжать осаду Мюнстера. Выбранная тактика полной блокады должна привести к тому, что в городе начнется голод, и жители капитулируют.

Осень/Зима 1534/1535

Боевые действия стихают. Ян ван Лейден устраивает массовые празднества, призванные отвлечь жителей города от осознания тяжести ситуации. Одновременно он пытается набрать в Нидерландах войско, которое придет на выручку осажденным.

2 января 1535

В соответствии с новым уставом Мюнстера царь получает абсолютную власть.

ГОЛОД, ПОРАЖЕНИЕ, ВОЗМЕЗДИЕ (1535–1536)

10 января 1535

Граф Вирих де Даун назначен главнокомандующим над войсками, осаждающими Мюнстер.

Февраль/март 1535

На расстоянии 1 км вокруг Мюнстера возводится стена.

28 марта 1535

Пасхальное воскресенье. Вопреки многочисленным обещаниям помощь не прибывает, надежды на освобождение города не сбываются.

7 апреля 1535

Отряд анабаптистов численностью 500 человек, направлявшийся на выручку жителям Мюнстера, разбит и рассеян в бою при Ольдеклостере (Фрисляндия).

5/25 апреля 1535

В Вормсе, на заседании совета Десяти Кругов Священной Римской империи принято решение оказать помощь епископу Вальдеку.

Апрель 1535

Голодающий Мюнстера разрешено покинуть всем желающим. Однако тех, кто заподозрен в ереси, епископ и имперские военачальники не выпускают за пределы опоясывающих город укреплений, и несчастные, пытавшиеся спастись от голода, все равно погибают.

3 мая 1535

Избрание 12 «герцогов» для усиленного надзора за городом и его жителями.

23 мая 1535

Генрих Гресбек и наемник Ганс ван дер Лангенштратен покидают Мюнстер и сдаются в плен.

27 мая 1535

Эльза Вандшерер, одна из 16 жен царя, обезглавлена за то, что критиковала его действия.

24 июня 1535

Два перебежчика — Гресбек и Лангенштратен — указывают католикам слабые места в обороне Мюнстера.

25 июня 1535

Город взят войсками епископа Вальдека и имперской армией. Почти все защитники Мюнстера перебиты. В плен взяты лишь руководители коммуны.

27 июня 1535

Прекращаются уличные бои.

7 июля 1535

Казнь жен Яна ван Лейдена, отказавшихся отречься от своей веры. Самого Яна ван Лейдена вместе с его сподвижниками — Книппердолинком и Крехтингом допрашивают и пытают.

22 января 1536

Три лидера анабаптистов приговорены к смерти и публично казнены на главной рыночной площади Мюнстера. В соответствии с принятым в 1532 году указом императора Карла V (т. н. «Каролина») к ним применено самое суровое наказание — перед казнью мятежников пытают раскаленными клещами.

1536

Епископ Вальдек вводит новый городской устав. Назначены 24 муниципальных советника. Выборы в магистрат отменены, права ремесленных цехов и гильдий сильно урезаны. Население Мюнстера не превышает 3000 человек.

1541/1553

Вальдек возвращает городу вольности и права, включая выборность органов самоуправления и привилегии гильдий.

1560/1570

Население увеличивается до 10 000 человек.

Content

Сарамаго Жозе
IN NOMINE DEI

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КРАТКАЯ ХРОНОЛОГИЯ АНАБАПТИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ В МЮНСТЕРЕ