Оскар Егер

Всеобщая история стран и народов мира

© С.Н. Полторак, составление, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Феномен Оскара Егера

Оскар Егер (Йегер) во всемирной исторической науке – явление выдающееся. Он оказался вполне конкурентоспособным с самыми яркими и глубокими историками XIX века.

Позапрошлое столетие стало периодом новаторского осмысления лучшими умами человечества европейской и, частично, мировой цивилизации, в том числе – ее прошлого.

XIX век подарил человечеству великое множество талантливых историков, среди которых, например, были Ч.К. Адамс, А. Берр, М. Блок, Я. Буркхардт, Т.Н. Грановский, И. Дройзен, Н.М. Карамзин, В.О. Ключевский, Т. Моммзен, Ч. Моррис, А. Пиренн, Л. фон Ранке, С.М. Соловьев, А. Тойнби, Л. Февр, О. Шпенглер, С. Элиот и многие другие. Каждый из них внес заметный вклад в развитие исторической науки. Некоторые известны не только как исследователи, но и талантливые педагоги и популяризаторы исторических знаний. Правда, далеко не всем было интересно взглянуть на исторический процесс цивилизации в целом или попытаться изучить историю своего государства в контексте мировой цивилизации.

О. Егер был одним из немногих, кто посягнул на осмысление и описание мирового исторического процесса. Будучи уроженцем Германии, он, разумеется, вольно или невольно поставил историю немецкого народа в центр описываемых событий. Эта «диспропорция» освещения мировой истории нисколько не преуменьшает вклада этого выдающегося исследователя в изучение и описание исторических событий.

Феномен О. Егера, человека посягнувшего на осмысление динамики мирового цивилизационного процесса, как и любой феномен – большая загадка. Однако подступиться к ее разрешению может помочь размышление над биографией немецкого историка.

Будучи поздним ребенком (к моменту рождения Оскара его отец, Георг Фридрих фон Егер, уже давно был профессором химии и естественных наук), он с раннего детства воспитывался в среде ученых. Это не могло не повлиять на его внутренний мир и формирование образа мыслей. На выбор профессии историка, скорее всего, заметно повлияло то обстоятельство, что профессор Г.Ф. фон Егер кроме всего прочего был автором авторитетных трудов по палеонтологии. Такой факт из научного творчества отца не мог не сказаться на стремлении Оскара осмыслить окружающий мир сквозь призму минувших событий.

Не исключено, что свою лепту в мировосприятие Оскара Егера внес и его дядя по матери – известный поэт Густав Беньямин Шваб, написавший «Саги классической древности». Это поэтическое произведение стало одним из наиболее заметных литературных произведений Германии того времени, которое было посвящено древним мифам. Романтичность дяди-поэта, помноженная на прагматизм отца-ученого, вероятно, способствовали формированию личности будущего известного историка.

За скобками произведения Оскара Егера остались его колоссальные усилия, которые были нацелены на изучение трудов его предшественников. К сожалению, Оскар Егер не оставил своим читателям секретов собственной творческой лаборатории, поскольку в четырехтомнике своей всемирной истории он не делал ссылок на труды других историков. Примечания, которые были сделаны автором к каждому тому, были столь несущественными, что составители настоящего издания посчитали вполне возможным удалить их из текста.

В просвещенной Европе, так же как и в Соединенных Штатах Америки XIX века, было много талантливых исследователей. Но труд Оскара Егера выгодно отличался от многих глубоким знанием мировой историографии, непредвзятым осмыслением минувших событий. Ярким и образным оказался язык повествования, который даже при переводе на русский язык не утратил удивительного сочетания простоты изложения с глубиной проникновения в суть описываемых проблем.

Оскар Егер – фигура весьма сложная. Будучи швабом по рождению, он не мог не ощущать влияние находившихся рядом французских, швейцарских, итальянских земель. Бывшие поблизости Эльзас и Лотарингия являлись своеобразным стимулом к размышлению над извечной проблемой франко-германского пограничья. Но при этом, как отмечают многие исследователи, по своим общественным взглядам он был сторонником политики Пруссии. То есть были в его сознании и некие ростки великодержавности, которые не могли не сказаться на процессе осмысления истории германцев в лоне Европы.

Нельзя не заметить, что научные интересы Оскара Егера были весьма разнообразны. Его нельзя считать только историком, поскольку у него были заметные труды по проблемам педагогики, образования, культурологии и науки в целом. Возможно, сказалось его образование, полученное в Тюбингенском университете, где будущий ученый изучал теологию и филологию. Кстати, именно это образование и сформировало в Оскаре Егере его «фирменный» стиль изложения материала. С одной стороны, его язык был безукоризненно правильным и отличался легкостью и прозрачностью изложения мыслей, с другой – ученый постоянно тяготел к более подробному и глубокому изучению и описанию проблем теологического характера. В его трудах, особенно во «Всеобщей истории стран и народов мира», заметен ощутимый перевес в сторону изложения событий, касавшихся истории церкви, особенно происходивших в ней перемен.

Нельзя не обратить внимания и на методическое мастерство Егера-педагога. За свой долгий жизненный век (1830–1914) этот ученый и педагог сменил немало мест преподавательской деятельности. Долгое время он был директором гимназии в Кёльне, около 20 лет возглавлял Ассоциацию немецких гимназий, преподавал во многих других городах Германии, а завершил свою научно-педагогическую практику в Боннском университете, где получил звание почетного профессора.

Структура произведения Оскара Егера свидетельствует об основательности авторских подходов к изучению прошлого цивилизации. С одной стороны, автор при изложении истории мировой цивилизации пошел по классическому принципу, сделав акцент на истории Египта, Греции и Рима. С другой стороны, он уделил внимание не только процессу развития германской, французской и английской государственности, но и постарался не обойти стороной историю других регионов Европы и Азии. В фундаментальном труде историка есть и фрагментарные описания истории американского континента.

Особенностью книги стало то, что Оскар Егер весьма подробно описал историю Руси, России, сделав акцент на ее взаимоотношениях со многими государствами Европы и Азии и, в первую очередь, с Польшей и Турцией.

Придирчивый читатель обратит внимание на то, что в работе есть заметные лакуны историко-географического характера. В частности, нет упоминания территорий современных Прибалтики, Украины, Молдавии и даже целого континента – Австралии. В этом трудно винить историка, поскольку в XIX веке исторические процессы воспринимались не так, как они воспринимаются в начале XXI века. Были другими доминанты общественного развития, что в свою очередь порождало и специфический взгляд на прошлое цивилизации.

Существует расхожее выражение: «Ломать – не строить». Оно не всегда правомерно. Особенно в тех случаях, когда возникает задача представления читателям какого-либо фундаментального исторического труда, которое в силу огромного его объема необходимо представить в несколько сокращенном виде. Как сберечь квинтэссенцию произведения, не нарушив главной его идеи, сохранив его дух и информационную насыщенность? На этот вопрос нет точного ответа. Мы, как составители настоящего издания, исходили из принципа целесообразности. Понимая, что в произведении Оскара Егера нет второстепенных вопросов, мы, тем не менее, были вынуждены сократить те фрагменты работы, которые представляли собой определенные длинноты или повторы, а иногда создавали некоторую диспропорцию труда в целом. Не скроем, что часть удаленных фрагментов оказалась за пределами сокращенного издания в результате продолжительных и острых споров среди коллектива составителей. Однако, как нам кажется, мы сумели достичь компромисса в представлении читателям выдающегося труда талантливого немецкого историка. Его фундаментальный труд не имеет аналогов среди попыток историков «вознестись» над бездной прошлого, чтобы посмотреть на историю цивилизации взглядом непредвзятым, но все же любопытствующим.

Авторы-составители

Том 1. Древний мир

Книга I. Египет и Междуречье

Глава первая

Страна и народ в Египте

Египет. Нил

Это известное древнейшее государство возникло в северо-восточной части Африки – материка наименее исторического – и возникло именно там, где Африка ближайшим образом примыкает к Азии. Громадные горы Африки, расположенные вблизи экватора, своими потоками питают несколько обширных озер или внутренних морей: из них истекает Белый Нил (Бар-эль-Абьяд), который под 16° сев. шир. сливается с Голубым Нилом (Бар-эль-Азрек), текущим с востока и берущим начало в тех же широтах и при одинаковых с Белым Нилом природных условиях. Горные хребты пересекают путь реки, образовавшейся из этих двух притоков, Нил преодолевает все преграды, ниспадая с них бесчисленными водопадами. Последнее препятствие встречается на его пути близ Сиены (24° сев. шир.), и затем Нил спокойно катит свои волны до самого моря на протяжении 900 км, по долине, которая нигде не расширяется более чем на четыре часа пути и представляет собой лощину, пролегающую между аравийской цепью гор на востоке и ливийской – на западе. Под 30° сев. шир. горы с обеих сторон отступают от Нила, и он, тремя большими и бесчисленным множеством малых рукавов, пересекает создавшуюся из его наносов дельту. Все, что здесь произрастает, – дар Нила, дар его вод… «Слава тебе, о, Нил! – гласит один из древнеегипетских гимнов. – Ты этой стране откровение и оживление Египту!»

Страна

Горные цепи справа и слева от Нила служат границами стране, которую эта река, не принимающая в себя никаких значительных притоков, как бы объединяет в одно целое; притом бесплодная пустыня, простирающаяся за этими горами, как прямая противоположность плодоносной речной долине Нила, пробуждает в человеке невольное сознание особенного благословения богов, которое излилось на него именно здесь, в этой долине.

Откуда и когда явились сюда первые поселенцы – вопрос не исследованный; вероятно, они принадлежали к кавказскому племени, и культура шла здесь с севера на юг вверх по реке, а не обратно. Из первых поселенцев образовались отдельные общины, многочисленные округа, с наследственными князьями и рабами, которые появились вследствие порабощения первоначального туземного населения. Однако поселенцы, откуда бы они ни пришли, должны были подчинить свой быт Нилу и все устроить сообразно с явлениями его ежегодной оплодотворяющей деятельности. В конце июля он выходит из берегов. Быстро, заметно для глаза, вздуваются его стремительные волны, вносят прохладу в воздух и орошают раскаленную южным солнцем почву. Через три месяца вода начинает спадать; в почву, влажную, утучненную наносным нильским илом, бросают семена, из которых в последующие четыре месяца появляется дивная, щедрая жатва. Растительное царство здесь весьма ограниченно; пальмы, смоковницы, гранатовые деревья, акации служат украшением садов; болота и озерки, остающиеся на пространстве разливов Нила, переполнены водяными растениями – папирусом и лотосом; воды кишат рыбами, а на поверхности реки в изобилии плавают полезные человеку водяные птицы: гуси, утки и т. д. Всякие овощи, кормовой горох, бобы, чечевица, всевозможные хлебные злаки нарождаются в огромном количестве при самой незначительной затрате труда. Население плодородной и своеобразной страны стало быстро размножаться, и уже очень рано в его среде выражением единства и национальности стала царская власть.

Древнейшая история

Необходимость постоянного уравнения земельных владений, которые беспрерывно видоизменялись вследствие разливов Нила, постепенно должна была придать этой царской власти особенное значение и, вероятно, подчинить ей местную знать, хотя, конечно, ничего достоверного об этих отношениях не известно. Значение царской власти послужило утверждению в стране строгого порядка, который был здесь особенно необходим, поэтому река непрерывно меняла всю земельную собственность жителей, то увеличивая, то сокращая ее размеры.

Первым в числе царей в 1500 г. до н. э. местные историки-жрецы почитали Мину, который, как предполагают, начал царствовать в 3892 г. до н. э.

Его считают основателем Мемфиса, города, который был выстроен на Ниле, у самого выхода его из долины, в том месте, где он разветвляется на два рукава дельты. В течение тысячелетий этот город был естественной столицей страны. Десять династий правили, одна за другой, в течение тысячи лет, и нет в истории другого примера столь продолжительной эры, в течение которой какому бы то ни было народу была дана подобная возможность развивать свой оригинальный быт без всякой помехи извне. В течение того же тысячелетия постепенно начинает выступать из мрака и Южный (или Верхний) Египет. Во главе его город, построенный на сто миль выше Мемфиса на Ниле, так называемые Фивы (Уиса), является вторым известным центром египетской жизни. Возможно, эти два отдельных царства, Мемфис и Фивы, некоторое время существовали рядом самостоятельно. Это можно заключить по тому, что короны Верхнего и Нижнего Египта, белая и красная, постоянно различаются на изображениях памятников. Впоследствии оба царства несомненно соединились, и целый ряд фараонов продолжал мирно править страной, которая могла существовать сама по себе, ни в ком не нуждаясь. Только на юге, в отношении к земле Куш, фараонам приходилось проявлять некоторую воинственную деятельность и бороться за свои границы, между тем как с востока укрепления, протянутые от Красного моря до Нила, от нападения бродячих племен пустыни защищал Египет.

Культура. Царская власть

В это время и здесь успела развиться культура, имевшая огромное значение для человечества и во все века признававшаяся чудом. Природные условия страны требовали определенной работы, которая, переходя от отца к сыну, вскоре должна была создать необычайно устойчивые общественные отношения. Страна очень рано была разделена на правительственные округа или номы и, вероятно, правление в ней или, по крайней мере, управление было хорошо устроено.

Известна надгробная надпись одного из областных правителей, правившего Гермополем при одном из царей славной 12-й династии, Усеркафе (2380–2371 гг. до н. э.). Эта надпись, восхваляя качества честного чиновника, в то же время дает возможность заглянуть в трудовую жизнь народа. «Амени (так звался правитель), – гласит надпись, – любил свою область, передавал подати с нее царю и постоянно поддерживал в ней трудовую деятельность; при нем ни разу не было голода, все поля были обработаны, и никто не встречал в работе никаких препятствий; сильным мира он не давал преимуществ перед слабыми». Кроме того, надпись упоминает о том, что «Амени сопровождал фараона в его победоносном походе в страну Куш». Царская власть, необходимая этой стране, как главная основа общественного порядка, имела громадное значение. Цари носили титул фараонов, т. е. сыновей солнечного бога Ра. Почитаемые народом как боги, цари в то же время были представителями народа перед богами, и даже жрецы были им подчинены, как и весь остальной народ. Неразрушимый и почти страшный памятник эта царственная власть воздвигла себе в тех семидесяти громадных островерхих кирпичных пирамидах, которые непрерывным рядом тянутся на запад от Мемфиса. Сколько бы ни было высказано догадок об истинном значении этих памятников, можно предположить, что это именно гробницы царей, воздвигнутые единодушным желанием всех египтян – создать несокрушимые усыпальницы для боготворимых ими правителей.

Три величайшие из этих пирамид возвышаются над прахом трех царей 4-й династии: Хеопса, Хафры, Менкауры. Пирамида Хеопса высотой 146,7 метра заключала в себе миллионы кубических метров каменной кладки. Греку Геродоту, который видел этот памятник 2,5 тысячи лет спустя после его построения, египетские жрецы рассказывали, что на нем написано, сколько именно строившие его тысячи рабочих съели редьки, луку и чесноку. Это дает достаточно ясное представление о положении низших классов населения, которое едва ли улучшилось и впоследствии. И позднейшие сооружения, воздвигнутые царями 12-й династии, например, Аменемхетом III, представляющие собой целую систему водяных сооружений в Фаюме, предназначенную для управления разливами Нила, известную под названием Меридово озеро, и рядом с ним громадный царский дворец, прозванный греками лабиринтом, развалины которого еще сохранились до нашего времени, – все подобные сооружения предполагают существование в Египте такого общественного строя, при котором правитель мог неограниченно распоряжаться рабочей силой массы низших слоев народа.

Памятники. Иероглифы.

С жизнью и бытом египетского народа знакомят изображения и надписи катакомб (гробниц, сеченных в горах) Бени-Хасана в Верхнем Египте (27° сев. шир.). Жизнь более достаточных классов представлена в полном ее разнообразии. Сев и жатва, земледелие, скотоводство, ремесло в его различных проявлениях, от башмачника до оружейника, от горшечника до стеклянщика, охота и рыбная ловля, война, пляски, игры, – все проходит в пестрой картине.

Самостоятельные аристократические элементы представлены в этих изображениях очень слабо, хотя отдельные номы издревле проявляют в некоторой мере признаки самостоятельной жизни, в богослужебных церемониях, в особых божествах, в своеобразных религиозных обрядах и воззрениях. Воины подчинялись воле царя, жрецы преклонялись перед фараоном, и все чиновники были его слугами. Некоторого рода благосостояние, по-видимому, было широко распространено во всех слоях общества, и даже роскошь развита в значительной степени. Эта роскошь высших классов составляла резкую противоположность быту народной массы. Сверх своих богатств, накопление которых значительно облегчалось местными условиями страны, высшие классы обладали искусством, которое давало им громадные преимущества: им было доступно письмо, вначале, вероятно, весьма затруднительное и чрезвычайно скудное по выразительности. От вещевого письма, изображавшего солнце в виде кружка, а месяц в виде серпа и т. д., впоследствии легко перешли – может быть, в среде замкнутого кружка жрецов, занимавшихся новым искусством, – к символическому письму, которое изображало понятие жажда в виде прыгающего теленка с проведенными под ним тремя волнообразными чертами.

От этих двух способов письма, вероятно, очень рано перешли к третьему, звуковому способу – к обозначению определенных звуков известными знаками или изображениями известных предметов. А это было уже громадным успехом: такие письмена давали возможность в точной форме пересылать на дальние расстояния волю повелителя и, закрепляя слова и понятия, передавать потомству воспоминания о минувшем. Это искусство должно было необычайно возвысить могущество и сознание собственного достоинства правящих. Из времен 12-й династии дошла запись, в которой перечисляются различные роды занятий ремеслами: кузнец, каменотес, цирюльник, матрос, каменщик, ткач, башмачник упоминаются с некоторым презрительным юмором. В противоположность им восхваляется свободное призвание писца или ученого, которое представляется более важным, чем все ремесла. Это искусство возвысило даже национальное сознание всего народа, доставив ему возможность иметь свою историю. Громадная масса сохранившихся памятников, покрытых этими столь мудреными иероглифическими письменами, доказывает, какое высокое значение египтяне придавали истории. С другой стороны, ясно, что эти письмена, хотя и были могущественным орудием для передачи мысли, в значительной степени связывали пишущего. Глядя на них, убеждаешься, что на воспроизведение затрачивалось столько труда и умственного напряжения, что внутреннее содержание изображенного письменами было стеснено до крайности. Подобные письмена неизбежно должны были навязывать мышлению этих людей известного рода формализм, медлительность и условность и таким образом окончательно придали египетской жизни характер строгой правильности и стеснительной ограниченности, которые и без того уже лежали в основе условий местной жизни.

Жизнь народа. Религиозные воззрения

Как бы то ни было, невозможно представить, чтобы народная жизнь под безоблачным небом Египта и на берегах Нила носила на себе особенно мрачный или даже серьезный отпечаток. Даже религия, в которой точнее всего отражаются жизненные воззрения народа, при всей своей торжественности носила оптимистический характер: слишком уж явной была благодать божества, постоянно изливаемая на эту страну, и опасение перед Высшим, Непостижимым Существом играло незначительную роль в религиозности египтян. Главным, высшим божеством в Египте почитался дух света, бог солнца, известный под различными именами. В Фивах его называли Амон, в Гелиополе – Ра, в Мемфисе – Птах. Предполагают, что последнее название составной частью входит в общее название страны Хет-ка-Птах – страна поклонения богу Птаху – Египет.

Грекам, в гораздо более поздние времена вошедшим в контакт с Египтом, казалось особенно странным поклонение египтян священным животным: кошкам, крокодилам, священным птицам. Есть основание думать, что в более раннюю эпоху эти звери почитались не иначе как в связи с божествами, которым они были посвящены, и что их культ еще держался в доступных пониманию границах. Несомненно, весьма древним было также почитание мертвых, около которого группировался весь необширный запас мифологических элементов древнеегипетской религии. Бедных после смерти ожидала общая могила. Гробница богатого состояла из двух комнат – одной, по стенам покрытой изображениями его деяний, и другой, заключавшей в себе саркофаг, в котором покоилось искусно набальзамированное тело.

Похоронное шествие, похоронные песнопения, свита, сопровождавшая покойного – были те же, что и везде; но гроб покоился на челне: корабль, игравший такую важную роль в быту египтян, служил, по их понятиям, и для переселения в царство мертвых.

Уже на саркофагах этой отдаленной эпохи можно найти высеченные изображения суда над мертвыми, на которых душа покойного представляется на суде держащей папирусный свиток, с полным списком всех его грехов. Такой список помещался в гроб каждого покойника. При этом нельзя не заметить, что хотя вера в бессмертие души существовала у египтян с древнейших времен, их представления о загробной жизни были весьма ограниченны.

Господство гиксосов

Эти поколения жили мирно в течение многих веков, как вдруг около 2100 г. до н. э. важное происшествие нарушило плавное течение их жизни. Союзу кочевников, живших в восточной пустыне, удалось ворваться в Египет, и «князья пастухов», иначе – гиксосы, в течение 500 лет господствовали в Египте. Нашествие гиксосов, как и все нашествия варваров на цивилизованную страну, сопровождалось всякого рода ужасами – убийствами, пожарами и грабежами.

Но порабощенный гиксосами Египет вскоре поработил завоевателей, навязав им свою культуру, которую, впрочем, они могли воспринять лишь до некоторой степени.

Хотя гиксосы неоднократно получали подкрепления в виде новых наплывов степных кочевников, их число все же было незначительно, и пробужденное бедствиями чувство национального самосознания побудило египтян дать им наконец суровый отпор.

Освобождение от ига этих чужеземных завоевателей началось с Верхнего Египта, в котором власть гиксосов не была прочной: после некоторой борьбы Амасису I (1684–1659 гг. до н. э.) удалось отбить у гиксосов Мемфис – резиденцию их правителей. Эта война за освобождение вызвала, конечно, многие геройские подвиги: сохранилась надгробная надпись о том, что один из мужественных сподвижников Амасиса I, еще будучи молодым человеком, уже дважды успел заслужить военную награду – «ожерелье за храбрость». Еще раз, объединенными силами, гиксосы пытались удержать за собой власть над Дельтой. Но здесь они потерпели последнее поражение, и после 150-летней борьбы Египту была возвращена его самостоятельность. Храмы в Мемфисе и Фивах были восстановлены, и Амасис I провозгласил себя царем Верхнего и Нижнего Египта (1684 г. до н. э.). С него и началась 18-я династия, о которой дает сведения главный греческий источник, произведение жреца Манефона, и эти сведения подтверждаются египетскими источниками, местными памятниками.

Освобождение от ига. Фиванское царство

Освобождение страны исходило из Фив, и этот город остался средоточием царства в ближайшую, достославную эпоху. Храмы и блестящие дворцы возникли по обоим берегам Нила. Греки обозначают эту эпоху нового подъема духа – обычно следующую за счастливой освободительной войной – одним общим именем Сесостриса, и много сказаний сообщают о походах этого государя, простиравшихся далеко в Азию и в Европу. В сущности, все эти рассказы не более чем отражение деяний целого ряда государей, принадлежавших к 18, 19 и 20-й династиям, – Аменхотепа, Тутмоса, Рамсеса, Сети, Мернептаха. Среди них славнейшим из всех был, по-видимому, Тутмос III (18-й династии); его история сохранилась довольно полно. Но Египет никогда не составлял обширного, мирового государства, как это одно время думали, полагаясь на греческие известия. По тем летописным источникам, которые представляют надписи на развалинах дворцов и храмов, официальным слогом прославляющие деяния фиванских фараонов, можно прийти к убеждению, что эти цари придерживались весьма умеренной и разумной «внешней политики», вполне сообразной с географическим положением Египта. Эта политика стремилась только к большему обеспечению границы на юге, и действительно, эта граница была несколько продвинута внутрь страны кушитов, а отвоеванная у них страна подчинена правильному и спокойному управлению. На севере эта политика, как ясно с первого взгляда на карту и как доказывает вся последующая история Египта, должна была стремиться к обладанию Сирией, составляющей в различных отношениях необходимое дополнение к Нильской низменности. В этих видах египетские цари и воюют преимущественно с сирийскими народами, обитавшими в южном Ханаане.

Крайней границей их завоевательных стремлений является Месопотамия и прибрежья Евфрата. То, что политика египетских царей задавалась лишь весьма недальними и определенными целями, доказывает договор, заключенный Рамсесом II с одним из хеттских князей, – древнейший из известных подробных и обстоятельных дипломатических актов. Он немногим отличается от подобных актов новейшего времени. Вечный мир и дружелюбие на вечные времена устанавливаются этим актом по всем правилам международной вежливости между Рамсесом II, великим египетским царем, и Хаттусилисом III, великим князем хеттов. В нем обусловлено, что если какой-нибудь враг вздумает напасть на подчиненные египетскому царю земли и царь пошлет к хеттскому князю, говоря: «приди, приведи с собою воинские силы против моего врага», то князь должен так поступить: «если сам не может прийти, то по крайней мере должен прислать своих стрелков с луками и свои военные колесницы».

Соответствующие этому условия принимает на себя и египетский царь, вступая с князем в оборонительный союз. В тот же договор включено и несколько дополнительных статей, касающихся обоюдной выдачи беглых преступников, бежавших или насильно уведенных работников и тому подобных людей. В то же достославное и весьма продолжительное царствование царя Рамсеса II, правившего Египтом в течение 67 лет, в Египте появился военный флот, существование которого было возможно только при вполне обеспеченном положении египтян в Сирии. В связи с этим нововведением был прорыт канал из Нила на восток, законченный гораздо позднее, в последующие царствования.

Времена 20-й династии

С 1244 по 1091 гг. до н. э. один за другим следуют 12 царей с именем Рамсес, по-видимому, царствовавших вполне мирно. Обычной резиденцией этих государей 20-й династии и, следовательно, столицей всей страны был г. Фивы, отстоящий от дельты Нила на 630 км.

Слава этого отдаленного, стовратного города разносилась далеко. Древнейшие из греческих писателей сохранили много рассказов о Фивах, а развалины громадных зданий, возведенных вблизи арабских деревень Луксор и Карнак Тутмосами I и II, Сети I, Рамсесом II, и доныне производят на путешественника чарующее впечатление.

Фантазия, увлекаемая в далекое прошлое, лишь с величайшим трудом восстанавливает то время и ту действительность, когда среди этих громадных колоннад, среди этих необъятных зал, дворов, покоев и сеней двигались шумные толпы живых людей. Стены этих громадных развалин покрыты изображениями и надписями, большей частью прекрасно сохранившимися и свежими по краскам. Эти изображения и надписи, в связи с богатой добычей бытовых предметов и папирусных свитков из ближайших к Фивам катакомб, доставляют пытливому исследователю богатейший материал для изучения повседневной жизни высших классов египетского общества.

Условия народной жизни

Жизнь этого третьего периода египетской истории по сути мало чем отличалась от жизни древнейшего периода, когда столицей Египта был Мемфис, впоследствии утративший свое былое значение. Царская власть осталась та же; обоготворение священной особы фараонов, пожалуй, усилилось. Государь, унаследовавший престол, воздвигает храм в честь своего обоготворенного предшественника: фараон служит как бы живым звеном, связующим народ с богами. Царь назначает и смещает чиновников и правителей; он управляет неограниченно; повелевает и жрецами, которые без него не имеют никакого значения, получают от него и содержание, и деньги на издержки, сопряженные с их культом.

Нет около царя воинственной знати, но есть особые отряды телохранителей и постоянное войско в его распоряжении, которое прекрасно содержится и расположено гарнизонами, подразделенными на сотни и тысячи. Среди этого войска: воины, сражающиеся на колесницах, пехотинцы и стрелки, вооруженные луками, занятые стрельбой в цель, как видно на стенных изображениях. Консервативное течение в этом периоде, как и в древнейшем, проходит через всю египетскую жизнь, заметно только ревностное стремление к искоренению любых воспоминаний о временах иноплеменного владычества. Сын наследует отцу в его занятии, достигая таким образом значительного совершенства в производстве. Но из этого вовсе не следует, что разделение на касты имело какое-нибудь значение в египетской жизни. Переход от одного состояния к другому не был затруднителен.

В сущности, это была прекрасно управляемая страна, с иерархией строго надзираемых чиновников. Она была разделена на 44 сравнительно небольших административных округа, – нечто вроде департаментов во главе с префектами, которым сверх того были приданы царские судьи и писцы, а в случае нужды в их распоряжении было и царское войско. Они наблюдали за порядком в работах, общественной безопасностью, взиманием податей. Кроме того, существовал еще и высший царский суд, члены которого имели в распоряжении писаный закон – кодекс, состоящий из 8 книг. В этом периоде письменность, значительно упрощенная, уже получала большое распространение. Из древних, весьма мудреных иероглифических письмен образовалось нечто вроде скорописи, служившей для передачи живого народного языка. Стебли папируса доставляли удобный для письма материал, на котором, в частной жизни, писались демотическими письменами письма и все, не относившееся к официальной письменности.

Религия и литература

Все в этот период египетской истории начало развиваться – искусства, вызванные роскошью, наблюдательные и опытные науки. Для развития искусства, в высшем значении этого слова, местные условия не были благоприятны. Искусство было подчинено религии, поэтому держалось определенных, выработанных форм и, не развиваясь, оставалось неподвижным. Жизнь же высших классов допускала известного рода тонкость и изящество вкуса: видно изображение домов с галереями, дач с аллеями, беседками, бассейнами, цветниками, повозками, носилками и гондолами; на тех же изображениях видна игра в мяч, в шашки, танцы, музыкальные инструменты; многочисленные храмы – в тесной связи со школами; есть основание думать, что не было недостатка и в литературе, по-своему богатой.

В руках жрецов находились 42 священные книги, среди которых были и медицинские. Искусство врачевания в Египте было особенно развито, преимущественно славились врачи-окулисты, столь необходимые в стране, где воспаление глаз – явление обыкновенное. Среди целительных средств не последнее место занимали заклинания злых духов.

Религиозные воззрения в этот период развиты сильнее, чем в предшествующие; даже Египет не был избавлен от религиозных войн. Один из царей 18-й династии, Аменхотеп IV (Эхнатон) увлекся пристрастием к новому культу – одному из многих местных культов, существовавших рядом с преобладающим поклонением богу солнца. Общая сокровищница поэтических сказаний человечества пополнилась из египетских религиозных верований мифом об Осирисе и Исиде, который служит выражением своеобразных условий местной жизни. Миф заключается в том, что женское и мужское благодетельные божества подвергаются преследованиям божества губительного, Сета, олицетворяющего жгучий ветер пустыни. Осирис от него погибает, а Исида, глубоко опечаленная, ищет его труп… Но Осирис оставляет по себе сына и мстителя, Гора, а сам воскресает для новой жизни. Подобный миф, изображающий в лицах очевидное для всех и в то же время таинственное чередование обычных явлений природы – в более или менее измененной форме встречается у всех народов. Была у египтян и светская литература: и у них были свои поэты! Один из них, Пентаур, в замечательно восторженном произведении восхвалял своего государя, Рамсеса II, за личную храбрость, выказанную им в критическую минуту его упорной борьбы с хеттами. Наглядно и горячо поэт передает весь ужас этой минуты: фараон попал в засаду, «и ни один из подвластных ему князей, ни один из его тысяченачальников или военачальников и витязей – не был при нем»; но он призывает своего отца, бога Амона, который значит более, нежели 100 тысяч воинов – и побеждает! Тогда враги падают перед ним ниц и восклицают: «Баал вселился во все части его тела – он не простой смертный!» – и они молят его оставить им хотя бы дыхание жизни.

Это упоминание чуждого божества особенно удивляет именно в произведении египетского поэта, потому что египтяне и в древний мемфисский, и в позднейший фиванский период держались очень далеко от всего иноземного. Вообще египтяне представляются народом весьма самодовольным и склонным даже гордиться своей религиозностью и чистотой, древностью своих учреждений и превосходством своей культуры. Считая себя избранным народом, они, по возможности, старались не есть за одним столом с иноземцами, и хотя они занимались торговлей, хотя постепенно стали допускать иноземцев в некоторые из своих гаваней, – сами они очень редко или даже совсем не выезжали из своей страны. Однако же пришли, наконец, такие времена, когда и египтяне, волей или неволей, должны были выйти из своей замкнутости.

Глава вторая

Семиты. – Аравия, Месопотамия, Сирия. – Финикийцы; история израильского народа до смерти Соломона

Семиты. Южные семиты

Если от низовьев Нила обратиться на восток и северо-восток, то вступишь в область, населенную семитским племенем. Первоначальным отечеством семитов следует считать большой Аравийский полуостров, с двух сторон омываемый Персидским и Аравийским заливами. Громадное пространство внутри полуострова – пустынные, песчаные равнины, скалистые горные хребты и обнаженные возвышенности – мало пригодно для обработки; только горные террасы, спускающиеся к берегам Индийского океана, да узенькая полоска земли, непосредственно прилегающая к Аравийскому заливу, позднее известная под названием «Счастливой Аравии», обладают плодородной почвой. Это – страна ладана и сахарного тростника, кофейного кустарника, финиковой пальмы и фигового дерева. «Кто приставал к этим берегам, тому казалось, что он вкушает амброзию» – так выражается об этих берегах один из позднейших греков. Только здесь, на юге, семиты пришли к более прочным государственным формам. Остальные, кочевые племена пустыни, жизнь которых и теперь течет так же, как 500 лет тому назад, оставались вне области истории, пока и для этого народа, гораздо, впрочем, позднее, не настал его час… Большая часть семитского племени в ту отдаленную эпоху жила еще в условиях простейшего родового быта.

Богатства их составляли стада верблюдов, а позднее – табуны коней. Богами и высшими духами, которым они поклонялись, были ярко блестящие звезды – их исконные путеводители в пустыне; общими для всех семитов божествами были высший бог Баал и богиня Асират. Вся их жизнь проходила в племенных усобицах, постоянно возрождавшихся вследствие обязательств, налагаемых обычаем кровной мести. Эти арабы, грубые и чувственные, как и все семиты, обладали и некоторыми благородными сторонами человеческой природы – рыцарским гостеприимством, стремлением к независимости и любовью к свободе. Их положение между двумя большими низменностями, Нилом и Евфратом – Тигром, представляло для них большие удобства: торговые пути, соединявшие Южную Аравию, Египет, Сирию и Месопотамию, шли через их землю, и они извлекали из этого положения свои выгоды, – то взимая плату за проводы караванов, то нападая на них для грабежа.

Восточные семиты. Страна Тигра и Евфрата

Более завидный жребий выпал на долю восточных семитов, обитавших в долине Тигра и Евфрата, между Сирийским плоскогорьем и Иранскими горами. Обе реки берут начало в горах Армении и, то сближаясь, то отдаляясь друг от друга, стремятся в Персидский залив, охватывая своими извивами значительную область – так называемую Месопотамию. Эта страна находится в такой же полной зависимости от Тигра и Евфрата, как Египет от Нила. Верст за 700 выше их устья начинается низменность, которая при местном бездождии была бы, конечно, бесплодна, если бы обе реки (Тигр – в начале июня, Евфрат – месяцем позже) не выступали из берегов и не захватывали низменность своими разливами. Эти разливы распределяются не так равномерно, как разливы Нила: необходимы искусственные сооружения, чтобы совладать с избытком воды в этих реках, и область, оплодотворяемая ими, значительно больше области разливов Нила.

Царство Элам. Вавилонское государство

Известия греков об этих странах, очень сбивчивые и малоправдоподобные, имеют второстепенное значение, т. к. из развалин местных древних городов теперь уже извлечены целые библиотеки кирпичей, покрытых письменами, которые начинают довольно свободно разбирать. Первые начала культуры в этом междуречье можно проследить за 3 тысячи лет до н. э. За 2,5 тысячи лет до н. э. на восток от Тигра, в стране Элам, наблюдается правильное государственное устройство и цари. Некоторые из них, как и упоминаемый в первой книге Моисея Кедорлаомер, распространяли свое владычество даже до Сирии. На запад от Эламского царства образовалось Вавилонское государство, города которого – Бабилим (Вавилон), Ур, Урук (Эрех), Сиппар и мн. др., раскинуты на обширной равнине.

Надписи, во множестве находимые среди развалин, представляют важное явление в истории этого народа: они указывают на то, что жрецы и сановники Вавилонии обладали письменами, которые остроумно придуманным видоизменением одной основной формы клина или наконечника стрелы давали возможность передавать и звуки, и отдельные слоги. Эти клинообразные надписи сообщают имена царей и богов, повествуют о постройке храмов и укреплений, о войнах с родственным по составу населения царством Ассирия, возникшим на севере от Вавилонского царства, на Тигре. Семитский народ калду, или халдеи, пришедшие в эту местность с запада, развили основы местной, предшествовавшей им культуры до такой высоты, что их культура почти могла соперничать с египетской культурой.

В астрономии они пошли далее египтян; их система мер и весов вошла во всеобщее употребление у соседних народов, а целой сетью искусно устроенных водяных сооружений они закрепили за собой обладание страной, которую они, в полном смысле слова, подобно египтянам, извлекли из воды. В их религии сохранились следы этой борьбы с водой за землю; среди божеств – рыбообразный Дагон, и древнейшее сказание о потопе, связанное с именем царя Зиусудры, спасшегося в ковчеге, – почерпнуто, по-видимому, из тех же воспоминаний об отдаленном прошлом. Важнейшие божества тесно связаны с созвездиями, блиставшими на горизонте; сюда следует отнести и высшего бога халдеев Энлиля (поклонение ему в различных видах распространилось по всему семитскому миру), и высшее женское божество Инанну, богиню вечерней звезды, поклонение которой сопровождалось непристойными обрядами. К этим божествам примыкали и другие планетные божества: Адад (Сатурн), Набу (Меркурий), Нергал (Марс) и богиня разрушения Иштар. Храмы, воздвигнутые в честь этих божеств, имели вид башен, сложенных из кирпича. Собираясь в них на молитву, они были ближе к звездам, которым подчиняли все течение своей жизни. Геродот описывает знаменитейшую из этих башен, служившую храмом Баала (на юго-восток от Вавилона): то было здание в 8 этажей, воздвигнутое в середине огражденного пространства в 4 кв. стадии.

Восстановление этого громадного здания, затеянное Александром Великим, не удалось: от замысла пришлось отказаться после того, как два месяца сряду 10 тысяч рабочих расчищали мусор на месте развалин храма.

Западные семиты. Ханаанеяне

Если действительно целью строителей этого храма было желание прославиться среди народов, как о том рассказывается в еврейской истории, то эта цель была достигнута: халдейский народ прошел свой исторический путь не бесследно и не бесславно. Гораздо большее значение в истории приобрели западные семиты, поселившиеся в более разнообразной по местности и примыкающей к Средиземному морю стране. Ее знают под общим названием Сирии. Узкая долина, пролегающая от верховьев р. Оронт до берегов Красного моря, разделяет сирийскую горную страну на две части, из которых западная издревле слывет под названием Ханаан. Почва этой страны не везде одинакова: весьма плодородные полосы чередуются здесь с такими, которым справедливо придается характерное название «Мертвого моря». Поскольку страна отовсюду открыта и доступна каждому, то она, конечно, уже очень рано стала целью для всяких переселенцев, притекавших сюда с востока и запада, а позднее – полем великих битв, на котором сталкивались сыны Юга и Востока.

Здесь египетские цари сражались с сирийскими племенами, о которых подробно сообщают египетские надписи. Ханаанеяне были многочисленны, вели оседлую жизнь и пользовались благами городской культуры. Наследственные князья управляли небольшими областями: преобладающим по могуществу племенем были хетты, далеко распространившие свои завоевания и набеги на северные и западные окружающие страны. Но в середине XIII в. до н. э. на первый план выдвигается другое племя, амореи. Это замещение одного племени другим оттеснило часть побежденных к северу, в страну, простиравшуюся между Ливаном и морем, известную грекам под названием Финикии (страны финиковой пальмы и пурпура), где в это время уже процветал ряд богатых городов; в другом месте того же побережья, южнее, поселилось в то же время племя филистимлян, пришедших с запада, чуть ли не с о. Крит.

Финикийцы

Из этих племен и народов финикийцы приобрели наибольшее значение. Им принадлежит честь пересадки приобретений культуры восточного мира на Запад. В их плодоносной стране, с одной стороны примыкавшей к морю, а с другой постепенно повышавшейся к лесистым вершинам Ливана, на протяжении 36–45 км береговой полосы, не богатой хорошими гаванями, появился ряд цветущих городов, от Цуру (или Тира) на юге, до Арвада (Аридос по-гречески) на севере.

В этом ряду городов Сидон, город рыбаков, был древнейшим. В 36 км от финикийского берега лежит остров Кипр – первая из множества прекрасных гаваней на удобном морском пути, который пролегает по Средиземному морю и как бы заманивает корабль от острова к острову, от берега к берегу, от отдаленнейшего Востока до «Геркулесовых столпов» – естественного выхода из Средиземного моря в необъятный океан, через которые неоднократно проплывали финикийские корабли.

Следы обширной торговой и колониальной деятельности этого народа находятся всюду на западе: у населения, которое финикийцы встречали на островах и берегах Средиземного моря, они за бесценок добывали сырые продукты почвы, привозили домой для обработки и потом, уже в обработанном виде, развозили далее на юг и восток. Таким образом, на узкой полосе Финикии вскоре скопились громадные богатства. По своему существу народ оставался тем же, чем был прежде. Воззрения на жизнь, особенности характера, религиозные убеждения у финикийцев были те же, что и у остальных семитов (особенно ханаанеян), и если они чем-либо и превосходили их, то уж никак не высшими доблестями, а только материальным благосостоянием, коммерческой изворотливостью и ловкостью, городским изяществом и умелостью. Важнейшая основа богопочитания у этих ханаанейских племен та же, что у вавилонян. Они поклонялись высшему мужскому богу Баалу и женскому божеству Асират. Рыбы, голуби – существа, отличающиеся большим плодородием – были посвящены этим богам, жертвы которым приносились на горах, в рощах и лесах. И Баал, и Асират – божества творческой силы и плодородия; им противополагаются разрушающие божества – Молох и Астарта: первый был солнечным богом и обычно изображался в виде быка или с бычьей головой; Астарта – богиня любви и войны, изображалась с рожками.

Хотя в общих основах религия финикийцев сходилась с религиями восточных семитов в Вавилонской равнине, культ западных семитов отличался необычайной нравственной распущенностью и жестокостью, и постепенно стал выражаться в самых отвратительных формах, возбудительно действовавших на воображение и чувственность. Исключение в этом смысле, по своей большей скромности, составлял культ тирского бога Мелькарта, путеводителя мореплавателей на море, их постоянного спутника на чужбине.

Израильский народ. Авраам

В среду этих народов вступило чуждое и своеобразное племя, первоначально обитавшее в низовьях Евфрата – область Ур в Вавилонии, и затем переселившееся в область Харан (к востоку от среднего течения Евфрата), когда часть этого племени, под предводительством главы племени Авраама, двинувшись на запад, вступила в долину Иордана. Ханаанеяне дали им название пришельцев – иври (израильтян), или евреев. Они принесли с собой нечто совершенно новое: издревле существовавшее у них почитание Единого, Всемогущего Бога. Сами себя они называли по имени одного из своих патриархов, сынами Израилевыми; в древнейших преданиях, упоминая об арабах, эдомитянах, моавитянах, аммонитянах, а также вавилонянах, ассирийцах, они называют их родственными себе племенами. Еврейское племя в то время было еще весьма немногочисленно. В 1591 г. до н. э., побуждаемое голодом, оно переселилось в Египет, и здесь, несмотря на ненависть египтян к пастушеским племенам, получило разрешение поселиться в стране Гесем.

По библейскому рассказу, это произошло вследствие того, что один из них, за свой разум и заслуги, попал в милость к фараону; но, может быть, это произошло и потому, что еврейское племя не походило на родственные ему пастушеские племена, на старых врагов Египта. В Египте им было хорошо; их положение изменилось вследствие причин, которые в данное время невозможно выяснить. Царь Рамсес II, построив города Питом и Пер-Рамсес, обратил их в рабство и обязал определенной тяжкой работой; по-видимому, быстрое увеличение этого племени внушало ему некоторое опасение. Тогда у евреев появилось желание избавиться от гнета египтян; нашелся и решительный, мощный духом вождь – Моисей.

Моисей

Моисей, человек, посвященный во все тонкости высокоразвитой египетской культурной жизни, оставался все же сыном своего народа, и был первым, провидевшим его будущее великое назначение. Он завязал отношения с мидианитянами, что было важным ручательством за успех его смелого предприятия. Воспользовавшись междуцарствием в Египте, евреи двинулись из его пределов, из области Гесем (Мицраим), в которой они жили. Это случилось, как полагают, в 1320 г. до н. э., после 230-летнего пребывания в Египте. Они намеревались вновь овладеть той страной, которой, по еще живым между ними преданиям, некогда владел их праотец Авраам. От преследования египтян евреи ушли благополучно; но цели своего странствования они достигли не скоро. Долго пришлось им, кочуя, бродить по Синайскому полуострову. Они одолели там господствовавшее племя амаликитян, и у подножия громадной горы Синая – среди грома и молнии – их вождь возвестил им закон, по которому они должны были устроить свою дальнейшую жизнь, и который, конечно, дошел со многими позднейшими дополнениями. Нет сомнения в том, что они развили свои религиозные воззрения, в сильнейшей степени противопоставив их всему, что они видели вокруг себя в Египте. Ревностно заботились они об охранении своей старины; их Бог, Бог их отцов, выведший их из страны Гесем, во время их долгих и трудных странствований по пустыне, приобрел еще большее значение для народа, который постепенно разделился на колена, назвавшиеся именами 12 сыновей одного из их праотцев, Иакова. Не сразу, однако, удалось достигнуть цели их странствований: им пришлось при движении туда обойти область враждебно настроенных против них эдомитян, одолеть амореев – и только тогда уже осесть по равнине, на востоке от Иордана.

Завоевание Ханаана

Моисей видел «обетованную землю» только издали, с вершины горы Нево (Фасги). Он умер, не вступив на нее, – по преданию, в наказание за то, что он однажды усомнился, однажды дерзнул возроптать против Иеговы: кому свыше дано столь великое назначение, тот не должен впадать в сомнения, хотя бы и однажды. Осев на месте, они выказали себя мужественными воинами; некоторая часть колен Рувима, Гада и половина колена Манассии поселилась в стране, на востоке от Иордана; другие перешли за Иордан, взяли город Иерихон, одержали значительную победу над амореями при Гиввефоне. Часть ханаанского населения подчинилась евреям и вступила с ними в договор; другая, покорившаяся безусловно, была безжалостно истреблена.

Таким образом, постепенно была завоевана и занята евреями область в 400 кв. миль; их национальная святыня, ковчег Иеговы и скиния Завета – остановились на половине пути между морем и средним течением Иордана, в долине города Силома. Колено Ефремове достигло морского побережья, но берега в этом месте не представляли удобных гаваней, и потому мореплавание не получило никакого значения в жизни этого народа, который навсегда остался исключительно сухопутным народом.

Положение страны после смерти Иисуса Навина. Времена судей

В западной части страны, занятой евреями, преобладало земледелие и виноделие; в восточной – скотоводство. Центр их жизни находился главным образом в западной части страны, где на евреев должна была в значительной степени влиять сильно развитая культура финикийцев. Но в народе не было тесной связи – чувствовался недостаток в руководителе. Окруженный враждебными племенами, во многих местах подвергнувшийся слиянию с чуждыми элементами, народ стал клониться к анархии. Лишь изредка тяжкие общественные бедствия или нападение внешнего врага побуждали к тому, что выискивался в его среде сильный, энергичный вождь, – «судья» вроде Гедеона или прославленного преданиями Самсона; около него собиралась большая или меньшая часть народа. Врага изгоняли, иногда наносили ему даже поражение – но тем дело и оканчивалось; вождь терял затем всякое значение, и жизнь опять вступала в свои права… Хуже всего было то, что понемногу стало слабеть среди евреев сильнейшее связующее начало – религия. В разных местах их земли воздвиглись алтари языческих богов, общих всем ханаанейским племенам; рядом с поклонением Иегове, Богу отцов, появилось поклонение и Баалу, и Астарте. Около Сихема образовался союз городов, воздвигнувший Баалу всенародное святилище. Среди общего разлада и усобиц являлись, правда, один за другим, то судьи, то пророки, которым удавалось победить внешних врагов и образумить толпу; но положение народа все же становилось хуже и хуже, внешние враги, пользуясь раздорами отдельных колен, все более одолевали евреев, и около 1070 г. до н. э. случилось, что даже священный кивот Завета попал в руки филистимлян, которые нанесли евреям страшное поражение и так обезоружили их, что нечем было оковать даже соху для пашни.

Царь Саул. 1055 г.

При этих тягостных условиях народной жизни в массе постепенно выработалось сознание необходимости сильной, единой царской власти. Вскоре нашелся человек, достойный избрания в цари: Саул, сын Киса, из колена Вениаминова. Этот храбрый, мужественный, представительный человек принял на себя тяжелую и ответственную обязанность; сначала, поощряемый к тому пророком Самуилом, он нес ее твердо и смело; собрав около себя значительную часть народа, одержал победу над филистимлянами, отбил у них кивот Завета. Затем, вспомоществуемый своими храбрыми сыновьями, он разбил и амаликитян, но вскоре не поладил с Самуилом, который не хотел допустить, чтобы царская власть могла быть наследственной. Это несогласие поощрило честолюбивые планы высокоталантливого юноши из колена Иудина: то был Давид, сын Иессея, сначала пользовавшийся милостями Саула и даже женившийся на его дочери. Тайно поощряемый к тому Самуилом, Давид составил себе партию; затем некоторые города Иудина колена приняли его сторону, и около него собралось небольшое войско. Однако борьба с Саулом была ему еще не по силам – он вынужден был бежать к филистимлянам. При их помощи он победил Саула, который пал в битве с тремя своими сыновьями.

Долго еще пришлось после этого Давиду бороться с сыновьями и приверженцами Саула, хитрить перед филистимлянами и восстанавливать свое истощенное царство. Но наконец все эти препятствия были устранены, даже старшие колена еврейского народа подчинились власти Давида, и весь народ, собравшись в Хевроне, избрал его в цари (1025 г. до н. э.).

Царь Давид. 1025 г. Завоевания

Так он достиг высшей цели своих стремлений и выказал себя вполне достойным своего высокого назначения. И его современники, и потомство, дивясь его величию и необычайным способностям, какие он проявил, великодушно простили ему все то дурное, что было им сделано в жизни, за то, что он, истый представитель своего народа, сумел в короткое время поднять его на верх славы и могущества. Царь Давид избрал для своего нового царства новую резиденцию – крепкий город Иерусалим, в колене Вениаминовом, близ границы колена Иудина. Отсюда ему пришлось вести упорную борьбу с филистимлянами, которые никак не могли примириться с мыслью, что они сами создали себе такого мощного противника; но Давид разбил их и «сломил рог их могущества». Точно так же он разбил и совершенно уничтожил племя амаликитян; затем победил моавитян и аммонитян, и других ближайших соседей.

С побежденными он поступал с чисто семитской жестокостью: их давили железными колесницами, жгли в громадных железных кирпичных печах, рубили топорами и раздирали зубьями пил. Недаром, воспевая его подвиги, народ восклицал в восторге: «Саул побил тысячи, а Давид – тьмы».

Внутреннее устройство царства

Вскоре владения царя Давида распространились от берегов Красного моря до важного города Дамаска, стоявшего на пересечении торговых путей с востока на запад и с юга на север. Всю свою военную добычу царь обращал на постройку и украшение своего столичного города, а посередине его, на горе Сион, воздвиг сильные укрепления. Его царский дворец был построен рабочими, присланными к нему от тирского царя Хирама, с которым он состоял в дружественных отношениях. С замечательной энергией, постоянно прибегая то к хитрости, то к силе, по обычаю всех восточных владык, Давид принялся создавать прочное государство среди своего разрозненного народа, издавна склонного к демократизму. Давид настойчиво и осторожно стремился к своей цели, сумел собрать значительную государственную казну, создал себе надежную воинскую силу, в состав которой вступили те смельчаки, которые некогда вели с ним скитальческую жизнь, полную тревог и опасностей. Они получили название «мужей сильных» (гибборим) – их было около 600 человек, кроме слуг и оруженосцев. Личную стражу царя составляли иноземные телохранители, нанятые на о. Крите или в земле филистимлян. К этой сплоченной воинской силе, в случае нужды, примыкало, по древнему обычаю, всенародное ополчение, которого набиралось около 300 тысяч человек, способных носить оружие.

Иерусалим – столица

Под влиянием различных мероприятий Давида в народной жизни израильского народа многое изменилось. Высшим почетом пользовались те, кто служил при царском дворе; чиновники, назначаемые на места самим царем, постепенно стали заменять выборные власти в среде народа. Не упустил царь из вида и наиболее могущественное средство к единению своего народа: древнее святилище – скиния с кивотом Завета – было перенесено в новую столицу и в полной безопасности поставлено на Сионе. При святилище были приставлены священнослужители для постоянной службы, и всему их сословию была придана прочная организация. Среди этого сословия, признательно относившегося к памяти царя-организатора, о Давиде сохранилось воспоминание как о религиозном герое и творце величавой религиозной лирики – как о «псалмопевце».

Восстания

Но Израильское царство не избегло и обычных явлений народной жизни всех восточных государств. Гарем и многоженство, обычные при дворе израильского царя, как и при всех восточных дворах, внесли в него характерные черты восточного быта. Один из сыновей Давида, Авессалом, кровью отомстив за честь своей сестры старшему сыну Давида (от другой матери), сам стал законным наследником престола. Но отец, на его взгляд, слишком уж долго зажился, и Авессалом, воспользовавшись недовольством, которое возбуждало его правление, затеял против него восстание. Стареющий царь Давид был застигнут этим восстанием врасплох и должен был бежать за Иордан. Медлительность возмутившегося сына доставила ему возможность собраться с силами и одолеть врага. Полководец царя Давида, Иоав, разбил Авессалома наголову и, преследуя его по пятам, убил во время бегства. Тот же полководец помог Давиду усмирить и еще одно восстание и принес к его ногам голову главного зачинщика смуты. Несмотря на все эти удачи, последние годы жизни Давида протекли неспокойно. Он был еще жив, а кругом придворные партии уже тягались за наследование его престола: Соломон, сын наложницы Давида Батшебы (Вирсавии), и другой его сын Адония были готовы вступить в спор из-за наследства. Около этих двоих претендентов сгруппировались все важнейшие сановники, полководцы, первосвященники, и, между тем как Давид лежал на смертном одре, обе стороны готовились к решению спора мечом. Партия Соломона оказалась более подготовленной к этому, и Соломон, достойный престола своего отца, вступил на престол. Адония и глава его партии Иоав, полководец Давида, были умерщвлены у подножия алтаря Иеговы, где они искали себе спасения (993 г. до н. э.).

Царь Соломон. 993 г. до н. э. Мирная политика

Бурная жизнь и долгое правление такого величавого правителя, как Давид, глубоко запечатлелись в памяти народа на вечные времена. Соломону удалось удержать за собой то, что было приобретено его отцом. Он подавил мятежные замыслы народов-данников и с одной стороны даже расширил границы Давидова царства: на востоке от Дамаска он завоевал оазис Тадмор, через который шел один из торговых путей к Евфрату. В правлении он шел по следам своего отца, дополнил и усилил укрепления Иерусалима, увеличил войско, возвысил доход от налогов на 660 киккар золота и обеспечил себе еще другие вспомогательные средства за счет дружбы с одним из союзников своего отца, царем Хирамом Тирским. Вместе с ним он снаряжал в Красном море флот в торговую экспедицию, отправляемую в отдаленный Офир (в южной Аравии или близ устья Инда) и сулившую большие выгоды. При Соломоне древнеизраильская жизнь стала быстро видоизменяться; прежняя простота и дешевизна уступили место роскоши и дороговизне возникающего торгового и промышленного государства. Царская власть усилилась, и страна оказалась разделенной не на 12 колен, а на 12 округов, управляемых царскими чиновниками. Народ высокими пошлинами оплачивал царскую роскошь и блеск двора, при котором было и обычное украшение всех восточных дворов – великолепный гарем. Жемчужиной гарема Соломона была дочь правившего тогда в Египте фараона. Уже эта родственная связь указывает на то, как успела возрасти в значении власть израильского царя, которая при Сауле проявлялась в таких простых формах.

Постройка храма

Соломон продолжал политику своего отца и в религии. Уже Давиду приходила в голову мысль построить храм Иеговы в Иерусалиме. Но он встретил препятствия в исполнении этой мысли. Соломон смело взялся за это и, при помощи финикийских рабочих и зодчих, в течение 7,5 лет закончил здание храма, предназначенного для того, чтобы еще сильнее привязать народную жизнь, в религиозном смысле, к главному господствующему центру.

Этот храм действительно до такой степени поразил современников Соломона своим великолепием, что даже идеальное представление о нем и в более поздние эпохи служило для евреев высшим символом национального единства.

Упорядочение культа

С постройкой храма была связана религиозная реформа, которая выделила священство из среды общества и внутренне его видоизменила. В связи с древними преданиями еврейского народа, со времени построения храма одному из израильских колен, Левиеву, стали приписывать особенную святость и возложили на него особую миссию служения в храме. Каждый левит посвящал себя этому служению с 28-летнего возраста. Только не имеющий никаких телесных недостатков мог быть посвящен в это служение и с этого времени уже надевал особую одежду из белого виссона, с трехцветной перевязью. Во главе этого священства со всеми его степенями стоял первосвященник, приносивший жертвы за весь народ на жертвенник в одном из дворов храма. Сану первосвященника была присвоена и особая одежда из голубого виссона, с кистями и бубенчиками, белый, наброшенный на плечи, плащ (эфод), повязка на лбу и сума, украшенная 12 драгоценными камнями; в той суме лежали жребии, по которым первосвященник узнавал волю Иеговы. Он один, и никто другой, один раз в год, в великий праздник очищения, имел право вступать внутрь храма, в «святая святых», где стоял ковчег Завета и не было никакого другого образа, ни подобия Божества.

Колено Левиево не имело особой земельной собственности; левиты получали свое содержание из десятины и строго определенной части от жертв, приносимых в храм. Весь культ в эту эпоху, последовавшую за построением храма, получил более роскошную обстановку и вообще больше определенности. То, что прежде было только обычаем, теперь вылилось в торжественные и нерушимые формы обряда. Любопытно, что именно с этой поры странный обычай обрезания обратился в обряд, который совершался над всеми безусловно, как бы для того, чтобы наложить на иудеев печать, отличающую их от других народов, хотя тот же обычай наблюдается и у многих диких племен. Строго отделилось иудейство от всяких иных культов, и даже брачные союзы с иными племенами были отныне воспрещены: только царь разрешал себе подобные союзы, и Соломон допустил этим поклонение чуждым богам в самом Иерусалиме. Он возбудил против себя всеобщее недовольство тем, что сам воздвиг здесь жертвенники богам Амону, Моаву, Молоху и Хамосу. В это же время и древние народные празднества, совпадавшие с наступлением весны, жатвой и проводами лета, были приурочены к историческим событиям. Последний из вышеупомянутых – праздник кущей – должен был сохранять воспоминание о временах странствования в пустыне, когда весь Божий народ жил в шатрах; а Пасха – напоминать о том моменте перед исходом из Египта, когда Иегова, за противление фараона, истребил всех первенцев у египтян, а свой народ пощадил. Иегове был посвящен один день в неделю, который назвали Саббат (т. е. покой, отдохновение) и стали праздновать полным воздержанием от всякой работы – обычай, с которым никак не могли свыкнуться соседние народы. Понятие о служении Иегове приобрело теперь весьма определенное и строгое значение. Служение это непрерывно производилось в храме, где пылали неугасимые жертвенные огни, а священнослужители непрерывно орошали алтари кровью закалываемых жертв, ибо все жертвы должны были отныне совершаться в Иерусалиме, перед храмом, во дворах народного святилища, которое таким образом приобрело значение, небывалое ни в какие времена, ни у какого иного народа.

Религиозные верования

Собственно владыкой всей земли почитался Иегова, и отношение к нему народа было облечено в понятие союза (завета) с божеством. Религиозная реформа, исходившая от священства и им же проведенная в жизнь, естественно выразилась в целом ряде правил, касающихся соблюдения нравственной и физической чистоты, а также действий, которыми человек эту чистоту мог нарушить и вновь возвратить себе. Нельзя сказать, чтобы эти правила имели значение только внешним образом соблюдаемых формальностей: еврейский народ был глубоко проникнут жаром религиозного чувства. Вся эта сложная кодификация недаром была освящена именем величайшего из деятелей израильской истории – Моисея. Закон, приписываемый Моисею, вообще довольно гуманный, выказывает заботливость о поденщиках, о бедных, о рабах: «Не забывай, – говорится в нем, – что и ты тоже был рабом в Египте»; и к чужеземцам этот закон предлагает относиться внимательно и справедливо… Только женщина, по этому закону, не получила никаких прав. Ее положение у евреев было не лучше, чем у других восточных народов: многоженство было допущено, обратилось в обычай и сопровождалось своими обычными последствиями. Права были даны только мужчине, а женщина обязывалась быть неколебимо верной только ему, не требуя и не ожидая верности от мужчины. Мужчина – один глава дома; после его смерти все права переходят к его сыну-первенцу.

Распад царства. 953 г. до н. э.

Эта религиозная реформа, подчинившая всю жизнь народа простейшей и вместе с тем поразительной идее «вечного завета с Богом отцов» и в то же время сосредоточившая все религиозное мышление и чувствования народа в стремлении к одной общей святыне, пережила ту шаткую царскую власть, которая вызвала к жизни эту реформу. Уже со смертью Соломона (953 г. до н. э.) царство распалось на две неравные части, которые уже никогда более не воссоединились. Правление Соломона было мирное и во многих отношениях благодетельное; слава всеобъемлющей мудрости, приписываемая Соломону не только еврейскими, но и всеми восточными преданиями, конечно, недаром выпала на долю этого замечательного государя. Изменения, внесенные царской властью в народную жизнь, были полезны и разумны. Благодаря ей создался внутренний порядок, оживилась промышленная деятельность и даже деспотизм одного правителя, как бы он ни был тягостен временами, был все-таки гораздо более сносен, чем предшествовавшая ему неурядица и произвол многих мелких местных тиранов. Но в еврейском народе никогда не смолкали исконные демократические стремления, направленные против новой царской власти. К этому примешивалась, отчасти, зависть некогда сильнейшего из колен, Ефремова, к преобладавшему при царях колену Иудину.

Все это привело к тому, что ближайший наследник Соломона, его сын Ровоам, уже не мог удержать царства в своих руках. Народ, испытавший на себе власть царей, находил ее слишком тягостной и попытался ее ограничить. Часть народа осталась верной Ровоаму, другая избрала себе в цари Иеровоама, из колена Ефремова, и так одно царство распалось на два – Иудейское и Израильское, в состав которого вошло большинство колен. Это гибельное для еврейского народа событие произошло как раз в то время, когда в долине Тигра и Евфрата долгая борьба между государствами Ассирией и Вавилонией начала клониться в пользу Ассирии, которая быстро стала переходить от одного успеха к другому.

Книга II. Персы и эллины

Глава вторая

Эллины. – Происхождение и история нации до столкновения с персами

Восток и Запад

Переходя от обзора различных сторон быта громадного Персидского царства к истории Запада, невольно поражаешься той полнейшей противоположности Востоку, которая встречается во всех проявлениях исторической жизни. На Востоке государство, организация и порядок идут, если можно так выразиться, сверху, вследствие чего создается некоторый механически правильный общественный строй, обычно приводящий к непомерному развитию власти того, кто в этом строе составляет главную основу и опору, т. е. царя. Права народа оказываются там совершенно ничтожными перед волей монарха, и самого понятия о законе, о государственном праве в западном значении этого слова там не существует.

На Западе другое: здесь сила, создающая государство, идет снизу, от единицы; единичное благо есть постоянная и главная цель, созидающая и связующая общество. Здесь только и могло сложиться понятие о личной свободе, которое и как понятие, и как слово, напрасно искать в древних языках и надписях Востока или даже в самом Ветхом Завете. Эллинам впервые удалось сознательно провести это понятие в общественную жизнь и тем придать новую силу нравственной деятельности человека: в этом заключается их всемирно-историческая заслуга, в этом и вся сущность их истории.

Происхождение эллинов

Переселения из Азии

Основным и первоначальным событием в истории той части света, которую называют древним семитским названием Европы (полуночной страны), было нескончаемо долго длившееся переселение в нее народов из Азии. Предшествовавшее этому переселению покрыто полнейшим мраком: если и было где до этого переселения туземное население, то оно было очень редким, стояло на самой низкой ступени развития, а потому и было вытеснено переселенцами, порабощено, истреблено. Этот процесс переселения и прочного поселения на новых сельбищах стал принимать форму исторического и разумного проявления народной жизни, ранее всего – на Балканском полуострове, и притом в южной его части, к которой со стороны азиатского берега как бы проведен мост в виде почти непрерывного ряда островов. Действительно. Спорадские и Кикладские острова лежат так близко друг к другу, что как бы заманивают переселенца, привлекают, удерживают, указывают ему дальнейший путь. Римляне назвали жителей южной части Балканского полуострова и принадлежащих к ней островов греками (graeci); сами же они называли себя впоследствии одним общим именем – эллины. Но они приняли это общее название уже в довольно позднюю эпоху своей исторической жизни, когда сложились в своем новом отечестве в целый народ.

Эти жители, переселившиеся на Балканский полуостров, принадлежали к арийскому племени, как это положительно доказывается сравнительным языкознанием. Та же наука в общих чертах объясняет объем культуры, вынесенной ими из их восточной прародины. В круг их верований входили бог света – Зевс, или Дий, бог всеобъемлющего небесного свода – Уран, богиня земли Гея, посол богов – Гермес и еще несколько наивно-религиозных олицетворений, воплощавших силы природы. В области быта им была известна необходимейшая домашняя утварь и земледельческие орудия, обычнейшие домашние животные умеренного пояса – бык, конь, овца, собака, гусь; им было свойственно понятие об оседлости, прочном жилище, о доме, в противоположность с переносным шатром кочевника; наконец, они обладали уже весьма развитым языком, свидетельствовавшим о довольно высокой степени развития. Вот с чем вышли эти переселенцы из старых мест поселения и что они принесли с собой в Европу.

Их переселение было совершенно произвольное, никем не руководимое, не имевшее никакой определенной цели и плана. Оно совершалось, без сомнения, подобно европейским выселениям в Америку, происходящим в настоящее время, т. е. переселялись семьями, толпами, из которых большей частью уже спустя много времени в новом отечестве складывались отдельные роды и племена. В этом переселении, как и в современном переселении в Америку, принимали участие не богатые и знатные, и не самый низший слой населения, менее всего подвижный; переселялась наиболее энергичная часть бедняков, которая при выселении рассчитывает на улучшение своей участи.

Природа страны

Территорию, избранную для поселения, они нашли не совсем пустой и безлюдной; они встретили там первобытное население, которое впоследствии называли пеласгами. Между древними названиями различных урочищ этой территории встречаются многие, носящие на себе отпечаток семитского происхождения, и можно предположить, что некоторые части территории были заселены семитскими племенами. Те переселенцы, которым пришлось вступить на Балканский полуостров с севера, наткнулись там на другого рода население, и дело не везде обошлось без борьбы. Но об этом ничего не известно, и можно только предположить, что первоначальное пеласгическое население территории было немногочисленно. Новые переселенцы искали, видимо, не пастбищ и не торжищ, а таких мест, где они могли бы прочно осесть, и вот местность на юг от Олимпа, хотя и не особенно богатая большими и плодоносными равнинами, показалась им особенно привлекательной. С северо-запада на юго-восток здесь тянется по всему полуострову горный хребет Пинд с вершинами до 2,5 тысяч метров, с проходами в 1600–1800 метров; он и составляет водораздел между Эгейским и Адриатическим морями. С его высот, обратясь лицом к югу, с левой стороны к востоку видна плодоносная равнина с прекрасной рекой – страна, впоследствии получившая название Фессалии; на запад – страна, изрезанная горными цепями, параллельными Пинду, – это Эпир с его лесистыми высотами. Далее, под 49° с. ш. простирается страна, позднее получившая название Эллады — собственно Средняя Греция. Эта страна, хотя и есть в ней горные и довольно дикие местности, а в середине ее поднимается двухвершинный Парнас, возвышающийся на 2460 метров, все же была очень привлекательна на вид; чистое небо, редко выпадающие дожди, много разнообразия в общем виде местности, немного подальше – обширная равнина с озером посредине, изобилующим рыбой – это позднейшая Беотия; горы всюду были обильнее покрыты лесом в то время, нежели позднее; рек немного и они мелководны; на запад везде до моря – рукой подать; южная часть представляет собой гористый полуостров, почти вполне отделенный водой от остальной Греции – это Пелопоннес. Вся эта страна, гористая, с резкими переходами климата, имеет в себе нечто такое, что будит энергию и закаляет силу, а главное, самим устройством своей поверхности она благоприятствует образованию отдельных небольших общин, вполне замкнутых, и тем способствует развитию в них горячей любви к родному углу. В одном отношении страна имеет действительно несравненные преимущества: весь восточный берег полуострова чрезвычайно извилист, в нем не менее пяти больших бухт и притом со множеством разветвлений – следовательно, он везде доступен, а изобилие дорого ценившегося в то время пурпурного моллюска в некоторых заливах и проливах (например, Эвбейском и Сароническом), а в других местностях изобилие корабельного леса и минеральных богатств уже очень рано стали привлекать сюда иноземцев. Но иноземцы никогда не могли далеко проникнуть в глубь страны, т. к. ее, по самому характеру местности, всюду легко было защитить от внешнего вторжения.

Финикийское влияние

Впрочем, в то далекое время первых поселений арийского племени на Балканском полуострове только один народ мог бы помешать естественному росту и развитию арийцев, а именно – финикийцы; но они и не помышляли о колонизации в больших размерах. Их влияние однако было весьма значительно и, вообще говоря, даже благодетельно; по преданию, основателем одного из греческих городов, города Фив, был финикиец Кадм, и это имя действительно носит на себе семитский отпечаток и обозначает «человек с Востока». Поэтому можно предположить, что было такое время, когда финикийский элемент был среди населения преобладающим. Он доставил арийскому населению драгоценный подарок – письмена, которые у этого подвижного и оборотистого народа, постепенно развиваясь из египетской основы, обратились в настоящее звуковое письмо с отдельным знаком для каждого отдельного звука – в алфавит. Конечно, в этом виде письмена послужили могучим орудием для дальнейших успехов развития арийского племени. И религиозные представления, и обряды финикийцев также оказали некоторое влияние, которое нетрудно признать в отдельных божествах позднейшего времени, например, в Афродите, в Геракле; в них нельзя не видеть Астарту и Баала-Мелькарта финикийских верований. Но и в этой области финикийское влияние проникало неглубоко. Оно только возбуждало, но не овладевало вполне, и всего яснее выказывалось это в языке, который впоследствии сохранил и усвоил лишь весьма незначительное число слов семитского характера, и то преимущественно в виде торговых терминов. Египетское влияние, о котором также сохранились предания, конечно, было еще слабее финикийского.

Образование эллинской нации

Эти соприкосновения с чуждым элементом были важны именно тем, что показали пришлому арийскому населению его своеобразный характер, особенности его быта, довели их до сознания этих особенностей и тем самым способствовали их дальнейшему самостоятельному развитию. О деятельной духовной жизни арийского народа, на почве его новой родины, свидетельствует уже то бесконечное множество мифов о богах и героях, в которых выказывается творческая фантазия, сдерживаемая разумом, а не расплывчатая и необузданная на восточный образец. Эти мифы представляют собой отдаленный отголосок тех великих переворотов, которые придали стране ее окончательный вид и известны под названием «странствования дорийцев».

Дорийское странствование и его влияние

Эту эпоху переселений приурочивают обыкновенно к 1104 г. до н. э., конечно, совершенно произвольно, потому что у подобного рода событий никогда нельзя определенно указать ни их начало, ни конец. Внешний ход этих переселений народов на небольшом пространстве представляется в следующем виде: племя фессалийцев, осевшее в Эпире между Адриатическим морем и древним святилищем Додонского оракула, перешло через Пинд и овладело на востоке от этого хребта плодородной страной, простирающейся до моря; этой стране племя и дало свое имя. Одно из племен, потесненных этими фессалийцами, потянулось на юг и одолело минийцев в Орхомене и кадмейцев в Фивах. В связи с этими передвижениями или даже ранее их третий народец, дорийцы, поселившиеся было на южном склоне Олимпа, тоже двинулся в южном направлении, завоевал небольшую гористую область между Пиндом и Этой – Дориду, но не удовольствовался ею, потому что она показалась тесна этому многочисленному и воинственному народцу, а потому он и заселил еще южнее гористый полуостров Пелопоннес (т. е. остров Пелопса). По преданию, этот захват оправдывался какими-то правами дорийских князей на Арголиду, область на Пелопоннесе, правами, перешедшими к ним от их родоначальника, Геракла. Под начальством трех вождей, подкрепившись по пути этолийскими толпами, они вторглись в Пелопоннес. Этолийцы осели на северо-востоке полуострова на равнинах и холмах Элиды; три отдельные толпы дорийцев в течение известного периода времени овладевают всем остальным пространством полуострова, кроме лежащей в центре его гористой страны Аркадии, и таким образом основывают три дорийские общины – Арголиду, Лаконию, Мессению, с некоторой примесью покоренного дорийцами ахейского племени, первоначально жившего здесь. И победители, и побежденные – два различных племени, не два разных народа – образовали тут некоторое подобие маленького государства. Часть ахейцев в Лаконии, которым не по сердцу пришлось их порабощение, устремились на ионийские поселения северо-восточного побережья Пелопоннеса при Коринфском заливе. Вытесненные отсюда ионийцы выселились на восточную окраину Средней Греции, в Аттику. Вскоре после того дорийцы попытались было двинуться на север и проникнуть в Аттику, но эта попытка не удалась, и они должны были удовольствоваться Пелопоннесом. Но Аттика, не особенно плодородная, не могла выносить слишком большого переполнения населением. Это повело к новым выселениям за Эгейское море, в Малую Азию. Переселенцы заняли там среднюю полосу берега и основали известное количество городов – Милет, Миунт, Приену, Эфес, Колофон, Лебедос, Эритры, Теос, Клазомены, и единоплеменники стали собираться для ежегодных празднеств на одном из Кикладских островов, Делосе, на который сказания эллинов указывают как на место рождения солнечного бога Аполлона. Берега на юг от занятых ионийцами, а равно и южные острова Родос и Крит были заселены переселенцами дорийского племени; местности же к северу – ахейцами и другими. Само название Эолида эта местность получила именно от пестроты и разнообразия своего населения, для которого также известного рода сборным пунктом был остров Лесбос.

Гомер

В этот период упорной борьбы племен, положившей основание последующему устройству отдельных государств Греции, дух эллинов нашел выражение в героических песнях – этом первом цветке греческой поэзии, и эта поэзия уже очень рано, в X–IX вв. до н. э., достигла высшей степени своего развития в Гомере, которому удалось создать из отдельных песен два больших эпических произведения. В одном из них он воспел гнев Ахиллеса и его последствия, в другом – возвращение Одиссея домой из дальних странствий, и в обоих этих произведениях гениально воплотил и выразил всю юношескую свежесть отдаленного героического периода греческой жизни.

О его личной жизни ничего неизвестно; только его имя сохранено достоверно. Несколько значительных городов греческого мира оспаривали друг у друга честь называться родиной Гомера. Многих способно сбить с толку часто употребляемое по отношению к Гомеру выражение «народный поэт», а между тем его поэтические произведения создавались уже, видимо, для избранной, благородной публики, для господ, если можно так выразиться. Он превосходно знаком со всеми сторонами быта этого высшего сословия, описывает ли он охоту или единоборство, шлем или иную часть вооружения, во всем виден тонкий знаток дела. С удивительным умением и знанием, основанным на зоркой наблюдательности, он рисует отдельные характеры из этого высшего круга.

Но это высшее сословие, описываемое Гомером, вовсе не было замкнутой кастой; во главе этого сословия стоял царь, правивший небольшой областью, в которой он был главным землевладельцем. Ниже этого сословия шел слой свободных земледельцев или ремесленников, которые на время обращались в воинов, и у всех у них было свое общее дело, общие интересы.

Важной чертой быта за это время является отсутствие тесно сплоченного сословия, нет и обособленного сословия жрецов; различные слои народа еще близко соприкасались между собой и понимали друг друга, вот почему и эти поэтические произведения, если даже они и были первоначально предназначены для высшего сословия, вскоре сделались достоянием всего народа как истинный плод его самосознания. Гомер усвоил от своего народа способность обуздывать и художественно умерять свою фантазию, точно так же, как унаследовал от него сказания о его богах и героях; но, с другой стороны, ему удалось облечь эти сказания в такую яркую художественную форму, что он навсегда оставил на них печать своего личного гения.

Можно сказать, что со времен Гомера греческий народ стал яснее и отчетливее представлять себе своих богов в виде отдельных, обособленных личностей, в виде определенных существ. Палаты богов на неприступной вершине Олимпа, высший из богов Зевс, ближайшие к нему великие божества – супруга его Гера, гордая, страстная, сварливая; темнокудрый бог морей Посейдон, носящий на себе землю и потрясающий ее; бог преисподней Аид; Гермес – посол богов; Арес; Афродита; Деметра; Аполлон; Артемида; Афина; бог огня Гефест; пестрая толпа богов и духов морских глубин и гор, источников, рек и деревьев – весь этот мир благодаря Гомеру воплотился в живые, индивидуальные формы, которые легко усваивались народным представлением и легко облекались выходившими из народа поэтами и художниками в осязательные формы. И все высказанное применяется не только к религиозным представлениям, к воззрениям на мир богов… И людей точно так же определенно характеризует поэзия Гомера, и, противополагая характеры, рисует поэтические образы – благородного юноши, царственного мужа, многоопытного старца, – притом так, что эти человеческие образы: Ахиллес, Агамемнон, Нестор, Диомед, Одиссей навсегда остались достоянием эллинов, как и их божества.

Такого литературного достояния всего народа, каким «Илиада» и «Одиссея» стали в короткое время для греков, до Гомера, насколько известно, еще нигде и никогда не бывало. Не следует забывать, что эти произведения, преимущественно передаваемые устно, были произносимы, а не читаемы, вот почему в них, кажется, и до сих пор еще слышится и чувствуется свежесть живой речи.

Положение низших классов общества. Гесиод

Не следует забывать, что поэзия – не действительность и что действительность той отдаленной эпохи для большинства тех, кто не был ни царем, ни вельможей, была очень суровой. Сила тогда заменяла право: маленьким людям жилось плохо даже там, где цари относились к своим подданным с отеческой мягкостью, а знатные стояли за своих людей. Простой человек подвергал опасности свою жизнь на войне, которая велась из-за такого дела, которое непосредственно и лично его не касалось. Если его похищал всюду подстерегавший морской разбойник, он умирал рабом на чужбине и ему не было возврата на родину. Эту действительность, по отношению к жизни простых людей, описал другой поэт, Гесиод — прямая противоположность Гомеру. Этот поэт жил в беотийской деревне у подножия Геликона, и его «Труды и дни» поучали земледельца, как ему следовало поступать при севе и жатве, как надо было прикрывать уши от холодного ветра и зловредных утренних туманов.

Он горячо восстает против всех знатных людей, жалуется на них, утверждая, что в тот железный век на них нельзя было найти никакой управы, и очень метко сравнивает их, по отношению к низшему слою населения, с коршуном, который в своих когтях уносит соловья.

Но как бы ни были основательны эти жалобы, все же большой шаг вперед был сделан уже в том, что в результате всех этих передвижений и войн всюду образовались определенные государства с небольшой территорией, городскими центрами, государства с определенными, хотя и суровыми для низшего слоя правовыми порядками.

Из них в европейской части эллинского мира, которому была дана возможность в течение довольно долгого времени развиваться свободно, без всякого внешнего, иноземного влияния, возвысились до наибольшего значения два государства: Спарта на Пелопоннесе и Афины в Средней Греции.

Дорийцы и ионийцы; Спарта и Афины

Спарта

Мужественным дорийцам подчинились ахейцы и в Лаконии, самой крайней юго-восточной части Пелопоннеса. Но подчинились они не скоро и не вполне. Напору дорийской военной силы, которая двигалась вниз по долине Эврота, ахейский город Амиклы (в низовьях Эврота) оказал упорное сопротивление. Из воинского лагеря, расположенного на правом берегу той же реки, возник город Спарта, который и в последующем развитии образовавшегося около него государства сохранил характер воинского лагеря.

Один из граждан Спарты Ликург, происходивший из царского рода, сделался законодателем своей родины и впоследствии был почитаем в особом, посвященном его памяти святилище, где ему воздавались почести как герою. Много рассказывали впоследствии о его путешествиях, об изречениях оракула, который указывал на него народу как на избранника, и, наконец, о его смерти на чужбине. Задача законодателя заключалась в том, чтобы собрать и сосредоточить силу спартиатов – дорийской военной аристократии, противопоставляя ее многочисленному слою подданных, принадлежавших к другому племени и притом в довольно обширной стране. Эти подданные – ахейцы – распадались на два класса: периэков и илотов. Последние были, судя по названию, военнопленные, принадлежавшие к населению тех ахейских городов и городков, которые сопротивлялись завоеванию до последней крайности и с которыми поэтому поступили по всей строгости военных законов. Они стали собственностью государства и его властью были предоставлены в рабство тем или другим аристократам. В качестве рабов они, сами безземельные, обрабатывали землю для своих господ и получали половину жатвы на свое содержание. Некоторые из них, предоставленные в личное распоряжение своих господ, сопровождали их на войну, носили их оружие и съестные припасы и таким образом приобретали некоторое военное значение. Их различить было нетрудно по особой одежде и кожаным колпакам и по всем внешним признакам людей, ввергнутых в рабство. Единственная защита закона, на которую они имели право, заключалась в том, что господин, пользовавшийся ими как рабочей силой, нес на себе некоторую ответственность за них перед государством, которое в данном случае являлось собственником, поэтому он не мог ни убивать их, ни уродовать, не мог ни отпустить на свободу, ни продать. Положение периэков было лучше. Они происходили от той, значительно большей, части ахейского населения, которое вовремя успело вступить в переговоры с победителем и добровольно признало над собой его господство. Они были большей частью мелкими землевладельцами и ремесленниками и пользовались личной свободой. В своей трудовой деятельности они не были стеснены ничем, платили подати, несли на себе воинскую повинность; в различных унизительных формах они должны были проявлять свое преклонение перед знатным сословием и не имели никаких политических прав. Вопросы войны и мира решались помимо их воли представителями высшего класса Спарты, и периэки узнавали об этом только из уст своих гармостов, или старшин, также принадлежавших к высшему сословию.

Законодательство Ликурга

Что касается спартиатов, т. е. дорийской аристократической общины, то она постоянно сохраняла свою строго военную организацию, как и во времена завоеваний. Они жили в разбросанных по берегам Эврота домах своего неогражденного стенами города Спарты, как войско в лагере. Впрочем, и положение города было такое, что исключало всякую возможность открытого нападения: на западе отвесная стена Тайгета, на востоке и юге – побережье без единой гавани, и на нем всюду, в тех местах, где берег приступен, расположены гарнизоны; к северу гористая местность с тесными проходами, которые нетрудно было заградить. Притом все их войско могло быть собрано в несколько часов. Во главе войска стояли по какому-то древнему обыкновению, происхождение которого неизвестно, два царя из двух различных родов. Двоевластие, может быть, еще с ахейских времен, следовательно, уже с самого основания – власть весьма слабая, только в военное время, как военачальники, оба эти царя приобретали некоторое значение. Хотя и в мирное время им были воздаваемы внешние почести и они обладали всякими преимуществами, руки у них были связаны советом старейшин, так называемой герусией — совещательным собранием из 28 старцев (геронтов), которые избирались народом из стариков не моложе 60 лет. В этом высшем правительственном совете царю принадлежал только один голос, как и всякому другому геронту. Ежемесячно, в полнолуние, все благородные спартиаты созывались на общее народное собрание, на котором, однако, никакие свободные прения не допускались. Говорить могли только одни должностные лица; восклицание или молчание, более или менее громкий крик – вот чем выражалась воля народа. В случае необходимости получения более ясного решения отрицающих и подтверждающих заставляли расходиться в противоположные стороны. Тщательно охранялись народные обычаи и поддерживались все обыкновения лагерной жизни. Тяжко налагало государство свою руку на домашнюю жизнь спартиатов и на воспитание юношества. Кто не вступал в брак, тот подвергался атимии, т. е. лишению почетных прав; совершению неравных браков старались воспрепятствовать, иногда за них даже наказывали; слабых детей изгоняли к илотам или даже просто убивали. С 7-летнего возраста мальчики уже воспитывались за счет государства. Платье, стрижка волос, содержание – все это было строго определено, сообразно с древнедорийскими обычаями. Юноши, разделенные на агелы (или илы), отдавались на обучение особым учителям гимнастики и доводились до такого совершенства в воинских упражнениях, что в то время никто не мог с ними в этом равняться. Они приучались к перенесению всех возможных трудностей – голода, жажды, к затруднительным переходам, к беспрекословному, быстрому, молчаливому повиновению, и в то же время вместе с этим воспитанием воспринимали непомерно высокое чувство собственного достоинства, которое основывалось столько же на национальной гордости, сколько на сословной спеси и на сознании своего воинского совершенства. Это общественное воспитание продолжалось до 30-летнего возраста. Следовательно, можно предполагать, что молодой человек уже неоднократно мог выказать свое мужество на войне, прежде чем его принимали в одну из сисситий, т. е. шатерных товариществ или застольных товариществ, представлявших собой одно из замечательных учреждений этого воинственного государства. В каждой подобной сисситии было 15 участников. Прием нового члена производился посредством известного рода баллотировки; такие товарищества обязаны были обедать вместе и во всем, даже в кушаньях, строго держаться старых обычаев.

Воспитание юношества даже старались простейшим образом дополнить, заставляя юношей присутствовать за этим обедом в качестве зрителей или слушателей, дабы они могли слышать застольные беседы мужей, постоянно вращавшиеся около двух неисчерпаемых тем: войны и охоты. При таких условиях, конечно, для домашней жизни оставалось немного времени, и государство заботилось также о воспитании молодых девушек. Оно производилось не публично, но в основу его полагалась та же строго определенная точка зрения – взращивание воинственного, физически крепкого потомства, и это было обставлено рациональными правилами и подвергалось строгому наблюдению. А между тем женщины, как и во всякой аристократической среде, пользовались большим почетом и влиянием. В остальной Греции обращали внимание на то, что их здесь называли «госпожами» (деспойнэ).

Положение Спарты в Пелопоннесе

Это общественное устройство Спарты, заключавшееся главным образом в обновлении и окончательном закреплении древнедорийских обычаев, относится к 840 г. до н. э. Оно дало Спарте превосходство над всеми, и слава ее могущества распространилась даже в самых отдаленных странах. Подобное военное государство, конечно, не могло оставаться бездеятельным; оно начало с того, что покорило прекраснейшую из греческих земель, страну, лежавшую по ту сторону Тайгета – Мессению. После геройской борьбы часть мессенцев выселилась из своей страны, остальная была обращена в илотов. Последовавшее затем нападение на Аркадию, лежавшую в центре Пелопоннеса, оказалось не вполне удачным. Однако же важнейший из городов Аркадии, Тегея, вступил со Спартой в договор, по которому обязался во время войны предоставлять Спарте известный отряд воинов по команде спартанского военачальника. Еще более ожесточенными и еще менее удачными были войны Спарты с Аргосом, также заселенным дорийцами. Эти войны длились долго, возобновлялись много раз, и все же ни к чему не привели… Аргос остался независимым от Спарты. Точно так же власть спартанцев не распространилась на полуионийские и ахейские города на северном побережье Пелопоннеса: на Коринф, Сикион, Эпидавр, Мегару и др. Тем не менее, однако же, около 600 г. до н. э. исторические обстоятельства сложились так, что в Пелопоннесе ничто не могло произойти без воли и участия Спарты, а т. к. государства Средней Греции тогда еще не достигли самостоятельного значения, то Спарта, бесспорно, должна была представляться иноземцам могущественнейшей из держав на материке Греции.

Дальнейшее развитие внутреннего строя. Эфоры

Кроме военной славы, которой заслуженно пользовалась Спарта, были еще три обстоятельства, которым она была обязана своим высоким положением. Первое – то, что Спарта именно в то время, когда во всей остальной Греции кипела борьба политических партий (явление, неизвестное на Востоке!), сумела во внутреннем быте примирить все противоречия и оставалась совершенно спокойна. Попытки некоторых более энергичных царей к расширению царской власти привели к полнейшему торжеству аристократии, но при этом и царская власть не была устранена, а только добавилось новое и в высшей степени своеобразное учреждение – нечто вроде контроля: пять эфоров (надзирателей), которые вскоре присвоили себе право наблюдения не только за царской властью, но и вообще за аристократией.

Предполагают, что первоначально эфоры были представителями пяти поселений, из которых вырос город Спарта, или пяти частей (кварталов), на которые он был разделен впоследствии. Достоверно известно, что эфоры выбирались ежегодно и их выборы не стеснялись никакими отягчающими ограничениями, как, например, выборы геронтов; что они в силу принципа, в прежнее время совершенно чуждого этому государству, превратились с течением времени в деятельнейший правительственный орган, и сами цари приносили перед этими представителями народа клятву в соблюдении законов страны, и, в свою очередь, эфоры присягали царям в верности от лица своей общины. Постепенно эфоры от наблюдения за деятельностью царей перешли к наблюдению за деятельностью всех чиновников вообще, и в их руках оказалась уже неограниченная дисциплинарная власть, которой почти добровольно подчинилась спартанская знать, воспитанная в строгих правилах военного повиновения. При часто повторявшихся выборах эфоров постоянно имелось в виду, чтобы в эфоры не попадали лица, принадлежащие к одной и той же фамилии или партии, и вообще старались сделать эту важную должность доступной возможно большему числу спартанцев. Но это новое учреждение ничего не изменило в древнем, столетиями освященном строе государства, а только еще усилило его незыблемость.

Тирания

Вследствие такой именно незыблемости государственных учреждений Спарты появилось другое условие, усиливавшее ее значение и могущество в греческом мире: все государства Пелопоннеса и многие вне его границ в Спарте видели опору аристократизма, идеал тесно сплоченной большой партии. Этой партии, состоявшей из высшего сословия, исключительно владевшего земельной собственностью, всюду начинала угрожать оппозиция, составленная из самых разнообразных элементов и становившаяся все более и более опасной. Аристократия всюду упразднила царскую власть, которая, главным образом, являлась опорой и защитой для слабых, и в весьма многих местах заменила ее олигархией, т. е. господством одного рода или немногих фамилий. В приморских городах, где аристократы первоначально захватили в свои руки и торговлю, вскоре стал развиваться дух независимости, появились чисто демократические стремления, поддерживаемые недовольством низших слоев населения, и аристократия оказывалась бессильной в борьбе с этими элементами, если у народа появлялся вождь. Таких вождей оппозиция нередко находила среди честолюбцев высшего сословия, и эти запутанные условия общественной жизни приводили в некоторых местах к новой форме монархии – тирании, т. е. к захвату власти одним лицом. Власть этих тиранов, поддерживаемая главным образом массой народа, мало походила на прежнюю царскую власть гомеровских времен. Она опиралась на интересы настоящего, и притом не на одни только материальные, но и на духовные, и на идеальные. Писатели и художники всюду находили в тиранах щедрых покровителей, а масса народа – материальную поддержку и постоянную работу в воздвигаемых тиранами общественных зданиях и сооружениях. Эта противоположность между популярной властью тиранов и эгоистическими стремлениями аристократии всюду вызывала сильные потрясения. Спарта, спокойная у себя дома, хотя и поддерживавшая это спокойствие самыми суровыми мерами, относилась к этим внепелопоннесским волнениям вполне своеобразно… Она всюду сочувствовала только аристократическому элементу в связи с крупным землевладением и этим побуждала аристократию остальных греческих государств взирать на Спарту как на незыблемую опору аристократизма и всех консервативных начал.

Дельфийский оракул. Олимпийские игры

Третье важное условие, способствовавшее возвышению Спарты, составляли издавна установившиеся тесные связи со святилищем и оракулом Аполлона Дельфийского в Средней Греции и отношение к Олимпийским играм — древнему празднеству Зевса в Элиде, в северо-западной части Пелопоннеса.

Эти игры издавна были приняты Спартой под особое покровительство, и собственная слава Спарты возрастала вместе с блеском и значением этих священных игр в честь Зевса, которые весьма скоро приобрели значение празднества, общего для всех эллинов, съезжавшихся на эти игры из всех стран, из-за моря и со всех концов эллинского мира, чтобы участвовать в состязаниях за награды, выдаваемые каждый четвертый год, или только присутствовать при этих торжественных играх.

Таким образом, спартанское могущество несомненно служило как бы тормозом среди тревожной жизни греческого мира, составленного из множества мелких государств с их беспокойным населением, с их разнородными противоположностями и особенностями быта. Оно до некоторой степени обеспечивало только внешний порядок, но духовного влияния, в высшем значении этого слова, Спарта оказывать на Грецию не могла, т. к. в ее жизни и деятельности все было рассчитано только на поддержание уже существующего. Для этой цели, ради охранения Спарты от иноземного влияния, там были приняты самые радикальные меры: иностранцев прямо высылали из спартанских городов и из пределов государства, спартиатам путешествия за пределы Спарты разрешались только с дозволения правительства. Мало того, спартиатам было запрещено держать у себя серебряные деньги и для удовлетворения своих нужд предписывалось довольствоваться деньгами из железа, добываемого в Тайгете, т. е. такой монетой, которая могла иметь ценность лишь в Спарте. Духовный прогресс в Греции был создан другим городом Средней Греции, Афинами, которые вполне самостоятельно развили и выработали свой государственный строй на совершенно иных, противоположных началах.

Афины и Аттика

Город Афины возвысился в Аттике, в стране, представляющей наиболее выдающуюся к востоку часть Средней Греции. Эта страна не обширна по размерам, всего около 2,2 тыс. кв. км, и не весьма плодородна; между горами, не слишком богатыми лесом, тянутся равнины, не изобилующие орошением; среди растительности – шелковичное дерево, миндальное и лавровое; страна богата также фиговыми и оливковыми деревьями. Но чудное небо и близость моря придают аттическому ландшафту краски и свежесть, а за мысом Суний, далеко выдающейся юго-восточной оконечностью Аттики, начинается целый мир островов, которые тянутся в виде непрерывного ряда портов и гаваней почти до самого берега Малой Азии, облегчая отношения и торговлю. Аттика не привлекала к себе поселенцев извне, и впоследствии жители Аттики любили хвалиться тем, что они «сыны земли своей», никогда не покидавшие своих пепелищ. По некоторым древним преданиям и сказаниям (например, по мифу о юношах и девицах, приносимых в жертву Минотавру, жившему на о. Крит), есть основание предполагать, что финикийские фактории некогда были и в Аттике, и на прилегающих к ней островах, но недолго.

Древнейшая история Афин

И в Афинах история общественной жизни начинается с царей, которые собрали под своей властью небольшое аттическое государство и основали свою резиденцию в низовьях ручья Кефис – наибольшего в скудной водными источниками стране. Древние сказания восхваляют царя Тесея, которому приписывают многие важные заслуги по отношению к культуре страны. Не менее прославляют и последнего из потомков Тесея, царя Кодра, который пожертвовал жизнью за отечество и пал в битве с дорийцами, пытавшимися вторгнуться в Аттику через Истмийский перешеек.

Царская власть; высшие классы и народ

Всюду преобладавший аристократический элемент и в Аттике оказался настолько сильным, что без всякого насилия устранил царскую власть. Около 682 г. до н. э. во главе аттического государства стояло 9 архонтов (правителей), избираемых высшим сословием из высшего же сословия на один год. Это сословие – евпатриды (сыновья благородного отца) являются исключительными и единственными распорядителями судеб страны. Когда архонты отбывали свой год службы государству, они поступали в состав особого высшего совета – ареопага, в котором евпатриды (аристократы и по рождению, и по имуществу) сосредоточили всю свою силу.

Но в этом аристократическом элементе на аттической почве было одно весьма существенное различие по сравнению с спартанской аристократией: низшие слои народа были одноплеменны с евпатридами. Евпатриды были люди богатые, крупные землевладельцы – «люди равнины» (педиеи), как их тогда называли – между ними и низшим классом существовала разница в имущественном отношении, в образовании, одним словом – различие и противоположность чисто социальные. Рядом с евпатридами – еще два класса в аттическом обществе – мелкие землевладельцы (диакрии), которые при общей бедности страны были сильно обременены долгами и потому попадали во все более и более тяжкую зависимость от богачей, и, наконец, прибрежные жители (паралии), люди, всюду по берегам занимавшиеся торговлей и мореходством.

Следовательно, здесь встречаются совсем иные общественные условия, иные потребности, нежели в Спарте; насущнейшей потребностью среди зарождающейся демократии здесь была потребность в писаном законе, который устранил бы произвол сильных и богатых. Попытка основать тиранию, столь обыкновенная в это время, вызванная отчасти личным честолюбием, отчасти желанием удовлетворить потребность массы, в Афинах не удалась. Килон, зять мегарского тирана Феагена, захватил было афинский Акрополь (628 г. до н. э.). Но аристократическая партия взяла верх в борьбе: приверженцы Килона должны были искать спасения у подножия алтарей, сдались на обманчивые обещания и были перебиты.

Килон и Драконт

Около 620 г. до н. э. наблюдается первая попытка установления правильного законодательства в лице Драконта. Кажется, он уже установил разделение граждан по имуществу, приписываемое Солону: действительным правом гражданства пользовался каждый, кто был в состоянии добыть себе полное вооружение, и эти граждане избирали архонтов и прочие должностные лица, для которых существовал определенный ценз, имущественная квалификация. Совет, состоявший из 401 избранного по жребию сочлена, был представителем всех граждан, за отсутствие в заседаниях совета назначался денежный штраф. Однако это общественное устройство ни к чему не привело, оно не улучшило положения низших классов, не дало правильного решения социальной задачи, которая была положена в основу аттического общественного устройства. Отношения между бедными и богатыми не улучшились; гнет высших классов, кажется, еще более усилился вследствие попыток установления тирании, сделанной вышеупомянутым Килоном. Во многих местах были видны каменные столбы, на которых было написано, сколько тот или другой двор мелких землевладельцев должен был такому-то богачу, который, следовательно, имел возможность продать его в близком будущем, и весьма многие из граждан Аттики были проданы за это время в рабство на чужбину, в уплату долгов своим кредиторам.

Солон

Разумеется, такие печальные условия общественной жизни в стране малоплодородной и не густо населенной, при полной возможности выселения в соседние страны, должны были ощутимей всего сказываться на высшем сословии… И вот из самого сословия евпатридов выискался наконец замечательный человек – Солон, сын Эксекестида, потомок царя Кодра, который нашел возможность вернуть благосостояние своей родине, сняв с порабощенного аттического населения тяжкий гнет неоплатного долга. С нравственным лицом этого великого человека несколько ближе можно ознакомиться по дошедшим в отрывках нескольким его стихотворениям. Дух истинного мудреца и вполне правдивого человека выказывается в этих стихотворениях! Не без некоторого юмора он говорит в них, что ему приходилось, как волку между собаками, прокладывать себе путь, не уклоняясь ни в ту, ни в другую сторону и никого не слушая, чтобы прийти к разумному выводу. По этим стихотворениям можно даже проследить переходы в настроении его души. Почти не уклоняясь ни в сторону оптимизма, ни в сторону пессимизма, он всюду выказывает свойственное грекам равновесие духа и, перебирая все возрасты человека и все занятия, сопряженные с его различными положениями, строго для каждого определяет границы доступного и возможного. Собственности он придает цену, как и наслаждениям любовью и вином в пору и вовремя, но с отвращением говорит о ненасытной алчности в обладании. В одном из стихотворений он высказывает желание, чтобы смерть его не осталась неоплаканной. Два личных качества Солона особенно ярко выступают в этих стихотворных отрывках: сильно и ясно высказывающееся чувство правоты (право – божество Солона!) и не менее сильный, прекрасный афинский патриотизм. Читая эти стихотворения, можно подумать, что он провидит великое будущее своей родной страны: «По воле Зевса и по мысли бессмертных богов, наш город еще не погиб!» – так начинается одно из солоновских стихотворений. «Дочь Всемогущего, высокоумная Паллада-Афина, простирает над нами свою руку, нас защищающую!» Надо полагать, что зло, за исправление которого принялся Солон, давно уже было сознаваемо многими, поэтому он, едва приступив к своим законодательным реформам, сразу увидел около себя кружок людей, готовых ему помогать и сочувствовать. Солон, родившийся в 639 г. до н. э., приобрел популярность среди своих сограждан весьма важным патриотическим подвигом: он возвратил афинянам остров Саламин, заграждавший выходы из афинских гаваней и по вине правителей отнятый у афинян мегарцами. В 594 г. он был избран в архонты и показал себя практическим государственным деятелем: он сумел избавить государство от страшного вреда, который наносила непосильная задолженность граждан и все ее последствия. Полнейшая амнистия для всех должников, подпавших атимии, т. е. лишению гражданских прав, выкуп и возвращение проданных на чужбину должников, сложение долгов, облегчение их уплаты и новые упорядоченные правила залогодательства – вот что составило часть законодательства Солона, за которой и до позднейшего времени сохранилось название «великого облегчения» (сисахфии). Остальная часть касалась будущего устройства тех же отношений между бедным и богатым классом: воспрещала займы, обеспечиваемые личностью самого должника, и таким образом уничтожала рабство за долги. Это было прочным исцелением страшного общественного недуга, и в последующей истории Аттики нет ни одного такого случая, когда бы спокойствие страны нарушалось какими бы то ни было экономическими смутами, столь обычными в других странах.

Законодательство Солона

Но этого «великого облегчения» было недостаточно для исправления всех зол, вкравшихся в общественное устройство Аттики, а между тем срок полномочий Солона, как архонта, приближался. Он сознавал, что та дисномия (т. е. путаница в законе), которую он видел вокруг себя, составляет великое зло, и легко мог бы захватить власть в свои руки для благой цели – приведения в действие задуманной им законной реформы. Но он не захотел показать своим согражданам дурной пример и сложил с себя полномочия архонта в законный срок. Тогда новые правители, высоко ценя заслуги и скромную умеренность Солона, предложили ему ввести в государственную жизнь ту эвномию (равновесие закона), которая была его идеалом, другими словами, предложили ему дать государству новое устройство.

Общественная реформа Солона

Это новое устройство вполне соответствовало условиям аттического общественного быта. Солон отлично сознавал разницу между аристократией в Аттике и тем же сословием в других государствах Греции. Аттическая аристократия была главным образом аристократией имущественной, а потому законодатель и выдвинул на первый план имущество как основной принцип для разделения общества на сословия, при введении в народ новой организации. Он удержал существовавшее до него (вероятно, еще Драконтом введенное) разделение на сословия по среднему доходу с урожая: на пентакосиомедимнов (получавших до 500 медимнов зерна от жатвы), на всадников, зевгитов (крестьян-собственников, обрабатывавших поле парой волов) и фетов (поденщиков). Последние не были обложены никакими податями; первые три класса обложены соответственно своим доходам; но все, и имущие, и неимущие, одинаково были обязаны воинской повинностью на защиту отечества. Очень разумно он распределил каждому честь по заслугам. В архонты (ежегодно избиралось 9 правителей) могли быть избираемы только те, которые были обложены высшим размером податей; им собственно и надлежало руководить делами – политикой, войной и внешними отношениями, культом и судом. Первый из архонтов, эпоним (его именем обозначался год его правления), председательствовал в совете и в народном собрании; архонт полемарх заботился о внешних отношениях государства; третий архонт, басилевс (царь), наблюдал над служением богам; остальные шесть архонтов, фесмофеты (законодатели), заседали в судах. Кроме архонтов был образован совет из выборных граждан: каждая из четырех фил или округов, на которые была разделена страна, ежегодно избирала в этот совет по 100 человек; выборы членов в этот совет четырехсот могли быть производимы только гражданами трех первых классов и только из трех первых классов. Эта корпорация занималась текущими делами и подготавливала дела, которые подлежали решению экклесии — всенародного собрания. Народ в Аттике впервые предстал в виде полновластного правителя, как высшая и последняя инстанция, которой и высшие сановники должны были отдавать отчет в своих действиях.

Сомнительно однако же, чтобы во времена Солона феты уже принимали участие в этих собраниях. В первое время по учреждении экклесии это собрание созывалось нечасто, в среднем раза четыре в год, и это было весьма разумно, т. к. не политика, а работа для приобретения насущного хлеба должна составлять главное занятие и главный интерес народа. Притом вначале эти собрания не носили такого бурного характера, как впоследствии.

О Солоне известно, что он говорил с народом в спокойном положении, до половины укрыв руку одеждой. Собрания эти собирались на особом месте, которое каждый раз особо освящалось для этой цели; открывалось собрание, как и в Спарте и всюду в Греции, жертвоприношениями и молитвой. И старости воздавались почести – глашатай предлагал сначала говорить тем, кому было более 50 лет. По натуре этого живого, легко воспламеняющегося народа ионийского племени и по самому духу подобного рода государственных учреждений, эти собрания здесь очень скоро приобрели более оживленный характер и получили большее значение, нежели народные собрания в Спарте и где бы то ни было у дорийского племени. Солон считал, что он дал народу достаточно власти; он позаботился и о том, чтобы народ воспитать, и с этой целью предоставил в его руки судебную расправу как наиболее близкое народу дело. В этом смысле и ради этой цели ежегодно из граждан, переступивших 30-летний возраст, избиралось по жребию 4 тысячи человек в распоряжение фесмофетов, и большее или меньшее их количество призывалось в суд для присутствия в качестве присяжных при тех судебных процессах, которые были сопряжены с лишением подсудимых жизни, имущества или гражданских прав. Они приносили общую клятву при вступлении в исправление своих важных почетных обязанностей, а те из них, которые были призваны произносить договор в том или другом случае, произносили еще особую клятву перед началом каждого судебного разбирательства. Особенное значение этому народному судилищу, гелиее, придавало то, что перед его лицом и сами архонты, до своего вступления в должность, должны были выдерживать некоторого рода испытание (докимасию), касавшееся их прав, их нравственной чистоты, оказанных ими воинских заслуг и выполнения ими иных гражданских обязанностей; точно так же и по окончании своего года службы архонты должны были перед тем же учреждением отдать отчет (эвтину) в своей деятельности. Круг деятельности этого суда вначале был не чрезмерно велик, в отдельных общинах страны были свои деревенские судьи для менее важных дел, и все жалобы, касавшиеся решения каких бы то ни было тяжб, должно было всегда приносить сначала перед третейским судом.

Законодатель старался сохранить из старины все, что было возможно удержать. Так, уцелело старое судилище, которому подлежали уголовные преступления – древний ареопаг. Архонты, окончившие свою службу, следовательно, люди, занимавшие в государстве высшее положение, вступали в это высшее государственное учреждение, полномочия которого были в значительной степени расширены, так что он получил даже некоторое политическое значение. Современники Солона на общий государственный строй смотрели не как на нечто механически созданное, не как на своего рода страховое общество, а как на нечто жизненное, священное, а потому Солон и его приверженцы, хорошо зная натуру человека, отлично понимали, что для правительства и его чиновников недостижимо многое из того, что может иметь серьезное значение для всего состава населения. Вот почему ареопагу было поручено известного рода наблюдение над жизнью граждан, и притом он был облечен неограниченной карательной властью против всех нарушителей основных нравственных законов – против ленивых, неблагодарных или всяких людей зазорного поведения. В то же время ареопаг был и хранителем законов, и члены его – пожизненные, принадлежавшие к высшим и богатейшим классам общества, притом независимые от внешних влияний – придавали ему такой авторитет, что он мог, в случае нужды, кассировать решения даже народного собрания, либо отменяя их вполне, либо, по крайней мере, отсрочивая их выполнение на неопределенное время.

Всемирно-историческое значение законов Солона

Вот в общих чертах важнейшее из законодательства Солона. Из вышеуказанного ясно, что в этом народе жил иной дух, нежели в спартанском – дух более свободный и более возвышенный. Это законодательство явилось не как результат недоверия к подавленному народонаселению, оно было свободным и, можно сказать, радостным созданием истинной государственной мудрости. Солону удалось выработать для своего народа надежную законную основу, которая и в дальнейшей истории Афин постоянно оказывала благое влияние на народную жизнь. Для всей дальнейшей истории и для всей жизни народа важное значение имел тот факт, что такая громадная органическая реформа была произведена Солоном законным путем – путем свободного соглашения, без всякого кровопролития, без всякого захвата власти и насилия. В этом смысле Солон гораздо более Ликурга достоин всемирно-исторического имени. В виде дополнения или прибавления к законодательству Солона приводят известное количество нравственных изречений и поучений, будто бы тоже исходящих от Солона, вроде общеизвестных «не издевайся над мертвыми», «перед лицом народа всегда говори правду» и т. д. Возможно, что среди деревянных таблиц, хранившихся в Акрополе, на которых и было написано законодательство Солона, одна таблица и была посвящена изречениям такой практической мудрости. Но приписываемое Солону известное положение, по которому каждый гражданин при междоусобиях должен был открыто высказаться в пользу той или другой партии, – это положение, конечно, принадлежит более ранней эпохе возрождения демократии.

Тирания Писистрата и его сыновей. 538 г. до н. э.

Хотя Солон и сумел отринуть от себя всякий помысел о захвате верховной власти в свои руки, однако и его государственное устройство не избавило Аттику от временной тирании. Один из молодых евпатридов, Писистрат из дома Нелеидов, опираясь на свои военные заслуги в борьбе с мегарцами и поддерживаемый диакриями, еще во времена Солона успел захватить власть в свои руки и дважды утрачивал ее и вновь захватывал, пока окончательно не удержал за собой (538–527 гг. до н. э.). Он утвердился во власти обычными средствами всех греческих тиранов – фракийскими наемниками, союзами с другими тиранами, Лигдамидом Наксосским и со знаменитейшим из всех Поликратом Самосским, колонизациями и приобретением новых земель. В то же время он поощрял развитие сельской культуры, любил окружать себя писателями и художниками. Он обратил особое внимание на устройство правосудия в деревенских общинах, которые часто посещал лично, и, по свидетельству Аристотеля, он был очень любим народом как правитель. Законы Солона он оставил неприкосновенными, насколько они не мешали его правлению, которое он удивительно умело и ловко умел примирить с быстро возраставшим могуществом народа. Он и умер правителем, и даже передал свою власть как вполне обеспеченное достояние своим сыновьям. Старший из них, Гиппий, пошел по следам отца, вступил в новые союзы, сумел даже поладить со Спартой, но убийство его брата, Гиппарха, который пал жертвой частной мести двух граждан, Гармодия и Аристогитона, поколебало спокойствие Гиппия и вынудило его к суровым мерам, которые значительно ему повредили.

Падение тирании. 510 г. до н. э.

К тому же под власть дома Нелеидов, к которому принадлежал Писистрат, давно уже подкапывались потомки другого знатного рода – Алкмеонидов, который был изгнан после неудачной попытки Килона захватить власть и учредить в Афинах тиранию. Эти Алкмеониды деятельно работали в изгнании, подготавливая гибель Писистратидам. Они вошли в отношения со жрецами Дельфийского оракула, склонили их на свою сторону, а через них воздействовали и на Спарту. Два раза они пытались свергнуть Гиппия, но безуспешно. На третий раз, когда счастливая случайность предала в их руки детей Гиппия, они добились своей цели, Гиппий бежал, а Алкмеониды возвратились на родину (510 г. до н. э.).

Но случилось совсем не то, чего ожидали все греческие государства. Аристократическая форма правления не была восстановлена. Напротив, наступил резкий поворот в сторону чистой демократии, и главным деятелем в этом смысле явился один из Алкмеонидов, Клисфен, способствовавший изгнанию тирана Гиппия. Из каких побуждений он действовал, теперь узнать невозможно. Известно только, что он восстановил солоновское государственное устройство и придал ему новую форму в дальнейшем развитии демократии.

Демократия. Клисфен

План реформ был задуман Клисфеном широко и требовал продолжительного времени для своего осуществления. Вместо весьма древнего разделения страны на 4 филы, при котором евпатриды имели полную возможность оказывать сильное местное влияние, Клисфен ввел разделение на 10 фил, и каждая из них ежегодно избирала по 50 членов в совет, по 500 гелиастов в народное судилище, и таким образом совет состоял уже из 500 членов, а гелиея из 5 тысяч граждан. За смелым нововведением последовала сильная реакция. Предводитель противной партии, Исагор, призвал спартанцев на помощь; спартанское войско под предводительством царя Клеомена заняло афинский Акрополь. Но самосознание народа за это время успело настолько возрасти, что народ не допустил иноземного вмешательства в свои дела. Произошло общее народное восстание, и небольшое спартанское войско вынуждено было капитулировать. После этого афиняне стали опасаться мести со стороны своей грозной соседки Спарты, и эти опасения были настолько велики, что одно время афиняне стали даже хлопотать о помощи со стороны Персии и обращались за этим даже к ближайшему персидскому сатрапу, в Сарды. Но опасность вскоре миновала: наступавшее на Аттику спартанское войско вынуждено было вернуться, потому что между его начальниками начались раздоры и дело дошло до полного нарушения воинской дисциплины. Однако спартанцы все же не думали бросать дела, и сильная партия между ними домогалась восстановления тирании в Афинах при спартанской помощи.

Многим такая форма правления в соседнем государстве казалась более выгодной, нежели народное правление, при котором ловкий и смелый демагог мог легко увлечь за собой толпу. Гиппий даже был приглашен в Спарту. Но при обсуждении вопроса о вмешательстве Спарты на общем собрании пелопоннесских союзных государств против этого восстали многие, и преимущественно коринфяне. Их оратор начал свою речь горячим вступлением: «Небо и земля – на месте ли вы?!» и доказал всю противоестественность заступничества за тиранию со стороны государства, которое никогда бы не допустило ее у себя. Спартанское вмешательство, таким образом, не состоялось, и демократический принцип окончательно восторжествовал в Афинах.

В отдельных демах или деревенских округах Аттики, которых прежде насчитывали 100, а затем уже и 190, развилось самоуправление в самом широком смысле слова. Каждые 10 демов составили филу. Тогда же было допущено еще одно крупное нововведение: архонтов стали замещать не по выборам, а по жребию между теми, кто добивался архонтства или имел на него права. Против попыток восстановления тирании изобрели весьма своеобразную меру – остракизм (суд черепков, если можно так выразиться). Ежегодно народному собранию, иногда по представлению совета, иногда по инициативе частного лица, задавался вопрос: «А не имеется ли основание для изгнания такого-то гражданина?», т. е. не питает ли такой-то затаенного желания быть тираном, или даже – не настолько ли он влиятелен, что такой соблазн может прийти ему в голову. Если собрание отвечало на этот вопрос утвердительно, то вопрос пускали на голоса, т. е. выцарапывали имя опасного гражданина на черепках, и если таких черепков набиралось 6 тысяч, то участь гражданина была решена: он изгонялся из страны, хотя это изгнание не было сопряжено ни с потерей чести, ни с конфискацией имущества. Изгнание остракизмом осуждало на 10 лет пребывания вне страны, но это было простой формальностью, и по решению народа он мог быть в любое время вызван обратно.

Общая картина жизни эллинов около 500 г. до н. э

Эллинская колонизация

Так образовалось в Средней Греции, на бойком и удобном для отношения с соседними странами месте новое государство, выросшее из совершенно иной основы, нежели Спарта, и быстро двигавшееся по пути развития. Образование этого государства было важнейшим политическим событием двух последних столетий. В течение этого времени значительно изменилась и вся жизнь того народа, который уже давно был известен под одним общим названием эллинов. С быстротой, беспримерной в истории человечества, эллины овладели почти всем Средиземным морем и усеяли его берега и острова своими колониями.

Финикийцы, несколько ослабленные уже сложившимися на Востоке историческими условиями жизни, всюду были вынуждены уступать место этому более способному, более многостороннему, более энергичному народу; и всюду возникали новые своеобразные города, отличавшиеся таким быстрым ростом населения, что приходилось организовывать новые колонии. В этом величавом, всепобедном шествии одинаково принимали участие все греческие племена, и именно в этих разнообразных поселениях и выросло то общеэллинское национальное чувство, которое обособляло греков от чуждых им или варварских племен, среди которых им приходилось селиться. Побуждения к этим беспрерывно возобновлявшимся и громадным выселениям были различны. Одних вынуждала к выселению с родины действительная нужда, других победа противной им партии в сильно разгоревшейся повсюду борьбе партий, третьих увлекала вдаль страсть к приключениям, а иногда и само правительство руководило выселением части граждан, чтобы избавить города от избытка населения. Очень немногие из этих выселений производились вследствие вынужденного, насильственного разрыва с отечеством. Переселенцы обычно захватывали с собой головню из родного очага и ею зажигали свой новый очаг на месте нового поселения, и названия площадей и улиц родного города возрождались в его выселке, и начинались из нового города отправления почетных посольств на празднества родного города, и обратно посольства из старого отечественного города на праздники в честь божеств нового поселения. Но тем и ограничивались обоюдные связи, выселенцы искали на чужбине независимости и всюду находили ее. Чтобы дать понятие об этих отношениях между метрополией и колониями, припомним, что один город Милет в течение полутора столетий выделил из себя 80 колоний в разные стороны, и эти колонии не составляли ни милетского царства, ни милетского союза городов, и каждая из них существовала сама по себе и жила своей жизнью, хотя и сохраняла дружественные отношения к своим согражданам и землякам.

Крайним пунктом эллинской колонизации на западе была Массалия в стране галлов, недалеко от устья Роны. В южной Италии и Сицилии эллинские колонии составляли как бы особую область. Здесь им приходилось соперничать с западными потомками финикийцев (карфагенянами), этрусками на северо-западе Италии и другими различными народами, промышлявшими морским разбоем. Зато уж в восточной половине они были полными хозяевами Средиземного моря и смежных с ним морей. Их колонии восходили до отдаленнейших берегов Черного и Азовского морей, на восток простирались до самой Финикии и острова Кипра и на юге, в Египте, ими была заселена прекрасная местность Киренаика — к западу от устьев Нила. Невозможно перечислить все эти эллинские колонии, заглянуть в их историю, любопытную и поучительную; но нельзя не заметить, что последствия этой колонизационной деятельности были в высшей степени важны: новая культура неудержимо пускала свои корни всюду, от Понта Евксинского до отдаленных берегов Иберии, охватывая все обширное пространство берегом Средиземного моря.

Народная жизнь. Литература

Как ни разнообразно складывалась жизнь этого народа, связь всех его племен всюду была крепка, поскольку все они в одинаковой степени обладали одним общим сокровищем. Это сокровище был единый, общий для всех язык, который, хотя и делился на различные диалекты и говоры, все же был всем одинаково понятен во всех концах эллинского мира, точно так же, как впоследствии всем эллинам доступной и понятной сделалась общая им греческая литература. Гомеровские песни издавна стали всенародным, национальным достоянием, и притом драгоценнейшим, их уже давно закрепили в писаной редакции, и на великих законодателей Греции – Ликурга и Солона – указывают как на ревностных распространителей гомеровской поэзии, а на Писистрата – как на составителя лучшей и наиболее тщательной редакции гомеровских песен. Эти известия важны, потому что доказывают, какая тесная взаимная связь существовала у греков между их литературными и государственными стремлениями и успехами. Несравненные произведения Гомера, в свою очередь, породили богатую эпическую литературу, в виде продолжений и подражаний его поэмам, тем более, что для этой литературы уже готов был строго выработанный и как бы созданный для нее размер – гекзаметр. Из эпической поэзии при посредстве некоторого изменения стихотворного размера появилась новая поэтическая форма – элегия, в которую было вложено и новое содержание: в элегии поэт от простого эпического рассказа переходил в область чисто субъективных ощущений, и таким образом открывал поэтическому вдохновению новые необъятные горизонты. Новый элегический размер служил формой то для нежной жалобы, то для спокойного созерцания, то для произведения сатирического оттенка; одной из подобных элегий Солон побудил своих сограждан к завоеванию Саламина. Тот же поэтический размер, несколько сокращенный, послужил современнику Солона, Феогниду из Мегары, для эпиграмм, направленных против возникающей демократии. Другой отличный знаток языка и приятный поэт, Архилох Паросский, изобрел другой стихотворный размер – ямбический стих как форму, удобную для выражения возбужденного чувства – гнева, насмешки, страсти. Этим стихом воспользовались для новых поэтических образов поэты богатого талантами острова Лесбоса Арион, Алкей и поэтесса Сафо, и воспевали им вино и любовь, воинственное возбуждение и страстную борьбу партий. Немногие из поэтов, подобно Анакреонту Теосскому, занимались своим искусством под покровительством тиранов. Большинство этих смелых мыслителей были в своих произведениях враждебны тирании, которая опиралась в своих стремлениях на низшие слои народа. Может быть, именно поэтому и поспешили Писистратиды принять под свое покровительство драму, эту младшую, но важнейшую из отраслей поэзии, которая зародилась на почве Аттики, богатой духовной жизнью.

Драма в первоначальной форме развилась из тех хоровых песен, которые пелись в честь бога вина Диониса на его веселых празднествах. Предание называет Феспида из аттического демоса Икарии первым виновником появления новой поэтической формы. Ему будто бы пришла в голову мысль внести в хоровую песнь элемент живого действия; для этой цели он стал и хор, и главного запевалу (корифея) хора облекать масками, хоровую песню обратил в песенный диалог между корифеем и хором; в основу же этих диалогов клали одну из множества легенд о Дионисе.

Искусства

Одновременно с литературой стали быстро развиваться и другие пластические искусства, к которым особенно благосклонно относились тираны, помогая их развитию и поощряя художников. Внимание этих правителей было обращено преимущественно на сооружения, пригодные для общественной пользы – дороги, водопроводы, бассейны, но они не пренебрегали и изящными, каждому бросающимися в глаза произведениями. И рост искусств в эту эпоху был так же поразительно быстр, как и рост литературы. С невероятной быстротой освободились они от уз ремесленности и цеховой ограниченности. Раньше всех развилась архитектура, в которой блестящим образом проявился творческий гений эллинов.

Возможно, что до первых греческих зодчих и дошли смутные предания о громадных храмах, дворцах и гробницах египтян, но они не могли взять с них примера и пошли самостоятельным путем. Так, например, очень рано встречаются у греков два совершенно различных типа колонн, в которых восточные формы не только преобразованы и улучшены, но настолько самостоятельно усвоены, что в них проявляются даже характерные особенности двух главных греческих племен в виде двух стилей – дорического и ионического.

Рядом с архитектурой развивается и скульптура. Уже у Гомера упоминаются скульптурные произведения, изображавшие людей и животных, которые представлялись «как бы живыми». Но, в сущности, это искусство двигалось вперед очень медленно, и резец художника не скоро приучился побеждать технические трудности ваяния; однако даже те произведения греческой скульптуры, которые заканчивают собой ее первый период, например, известная фронтонная группа на храме Афины в Эгине, превосходят по общему духу произведения и по художественной живости своей все, что в той же области искусства успел создать Восток.

Религиозные воззрения эллинов

В религиозных воззрениях и мифах эллинов древнеарийские начала отступили на задний план. Боги обратились в олицетворения людей, которые и ненавидели, и любили, и мирились, и ссорились, и интересы их перепутывались точно так же, как у людей, но только в ином, высшем мире – идеальном отражении низшего. Благодаря такому обороту в понятиях народа появлялась опасность слишком большого принижения, материализации божества, и многие из передовых людей Греции это отлично понимали. Неоднократно проявлялось стремление очистить религию от слишком грубых представлений о божестве, облечь эти представления в некоторый туман таинственности. Именно в этом смысле были важны некоторые местные культы, из которых два имели громадное значение для всей Греции, а именно культ божеств, покровительствующих земледелию, Деметры, Коры и Диониса в Аттике – в Элевсине, известный под названием Элевсинских таинств. В этих таинствах внушительным образом связывалось мимолетное, ничтожное существование каждого смертного с явлениями высшего порядка, недоступными человеческому знанию и пониманию. Насколько известно, здесь наглядно представлялось в общей картине цветущее время жизни, ее увядание, смерть и пробуждение к новой загробной жизни, о которой, собственно говоря, греки имели лишь весьма ограниченное представление.

Не меньшее значение имел и культ бога Аполлона в Дельфах. Это небольшое местечко, заброшенное в горах Фокиды, в середине VI в. до н. э. прославилось оракулом, прорицания которого почитались за волю вдохновлявшего его бога. Важным шагом вперед по пути развития религиозных верований следует считать уже то, что здесь Аполлон, бог солнца, – следовательно, олицетворявший собой одну из сил природы – в народном представлении обратился в божество, способное к откровению, изрекавшее свою волю устами жрицы, которую сажали на треножник над щелью в скале, постоянно испускавшей серные пары. Отуманенная ими и приведенная в исступленное состояние, жрица становилась действительно непроизвольным орудием бога или его ловких служителей. Тысячи простолюдинов и небогатых людей постоянно толпились в Дельфах, а цари, правители и вельможи беспрестанно присылали туда своих послов с запросами к оракулу. Впоследствии, когда некоторые города, а потом все большее их число, учредили в Дельфах сокровищницу и надежный склад своих богатств и драгоценностей, этот город обратился в очень важный центр торговых оборотов. Дельфийские жрецы, к которым отовсюду приходили с вестями и запросами, конечно, должны были очень многое знать и пользовались огромным влиянием на народ. Но к их чести следует сказать, судя по их немногим дошедшим изречениям, что они в значительной степени способствовали распространению в народе более чистых нравственных воззрений. Геродот рассказывает известный случай со спартиатом Главком, который, утаив чужое добро, осмелился обратиться к оракулу с вопросом, может ли он присвоить себе деньги принесением ложной клятвы. Оракул сурово отвечал, воспрещая всякую клятву, и грозил Главку полным истреблением его рода. Главк вернул утаенное им богатство, но было уже поздно: его колебание было вменено ему в проступок, и боги жестоко покарали его, искоренив его род в Спарте. Этот пример, приводимый Геродотом, ясно указывает на то, что нравственные воззрения этого времени были выше, нежели во времена Гомера, который с удивительной наивностью восхваляет одного из князей за то, что выдвинулся «воровским искусством и клятвами, которые внушал ему сам бог Гермес».

Наука

Нетрудно уяснить такой значительный нравственный прогресс, припомнив, что в это время и наука уже заявила о своем существовании и стала, смело минуя мифы, искать начала всему существующему. То был именно век, впоследствии прозванный «веком 7 мудрецов»; история науки указывает в это время на ионийца Фалеса, на Анаксимена и на Анаксимандра как на первых ученых, которые наблюдали природу, разумно созерцая и не уносясь в область фантазии, и старались заглянуть в самое существо окружающего их мира, отрицая навязываемые преданием религиозные воззрения сограждан.

Пробуждение национального чувства. Олимпийские игры

Все вышеприведенное указывает на значительную общность мысли и ощущения в греческом мире, которая приравнивала до известной степени всех эллинов и придавала им нравственное единство в то время, когда они, стремясь во все концы известного им мира, всюду основывали свои поселения. Но нигде не упоминается в это время ни политического, ни национального центра, к которому бы все эллины тяготели. Даже Олимпийские игры в честь Зевса не служили таким центром, хотя уже успели приобрести большое значение и сделаться достоянием всего эллинского мира. Всем эллинам одинаково доступные, они уже давно утратили свой местный характер; по Олимпиадам, т. е. четырехлетним промежуткам между играми, велось летосчисление во всей Греции, и тот, кто хотел посмотреть Грецию или себя показать и прославиться на всю Грецию, тот должен был явиться на Олимпийские игры.

В течение пяти дней праздника на равнине Алфея кипела свежая, пестрая и удивительно разнообразная жизнь. Но и здесь главным оживляющим элементом было соперничество различных городов и местностей, выказывавшееся в более мирной форме в эти священные дни, тотчас по прошествии их готовое перейти в ожесточенную борьбу. По амфиктиониям — довольно оригинальному политико-религиозному учреждению – видно, в какой степени эллины в этот период времени были способны к единению. Это название обозначает «союз окрестных городов» – окрестных по отношению к святилищу, и важнейшей из амфиктионий была та, центром для которой служило святилище Аполлона в Дельфах. Этот союз дважды в году собирался на собрания, и постепенно в его состав вошло довольно значительное количество племен и государств: фессалийцы и беотийцы, дорийцы и ионийцы, фокейцы и локры, сильные и слабые по своему политическому значению. На этих собраниях приходили к общим решениям, которые и выполнялись общими силами, в тех случаях, когда священнослужению грозило какое-нибудь нарушение спокойствия или выказанное кем-либо непочтение святыни требовало мести и искупления. Но участие в этом союзе не препятствовало войнам и раздорам между городами, принадлежавшими к одной из амфиктионий. Для этих войн (а ими переполнена история Греции) существовали, впрочем, известные гуманные правила, по которым, например, нельзя было доводить войну до крайнего разорения входившего в амфиктионию города, нельзя было отводить у него воду и морить его жаждой и т. д.

Эллинская свобода

Итак, главным жизненным элементом этого мира маленьких общин была свобода движения, и любовь к этой свободе была настолько велика, что ради нее каждый из эллинов был готов пожертвовать всем. Восточные соседи греков в Азии, не имевшие понятия о жизни таких маленьких центров, смотрели на них с пренебрежением и смеялись над их постоянными спорами и усобицами. «Чего они ссорятся? Ведь язык у них у всех один – послали бы послов, и те уладили бы все их несогласия!» – думали персы, не постигавшие, какая громадная сила заключалась в этой самостоятельности каждого отдельного гражданина, не терпящей никаких стеснений. Историк Геродот, которому, напротив, была совершенно ясна разница между мировоззрениями эллинов и азиатов, т. к. он родился подданным персидского царя, чрезвычайно высоко ставит то, что он называет «равенством всех людей на рынке», т. е. равенство граждан перед законом, в том виде, как оно установилось после изгнания тиранов. Кому не известен его рассказ о разговоре Креза с Солоном, так превосходно рисующий идеалы эллинов лучшего времени? Крез, показав Солону все неисчислимые богатства, которыми была переполнена его сокровищница, спросил: «Видел ли на свете людей, счастливей его, Креза?» На это великий законодатель Аттики отвечал, что «самых счастливых людей не бывает между смертными, но, насколько это выражение может быть применимо к смертному, он мог бы указать Крезу на одного из своих сограждан, как на одного из самых счастливых людей на свете», и затем рассказал царю его простую, незамысловатую историю. Таким счастливцем, по мнению Солона, был афинянин Телл, всю жизнь работавший и приобретавший на себя, а не на деспота. Он ни богат, ни беден, у него – столько, сколько ему нужно, у него и дети, и внуки, которые его переживут, в борьбе не за Элладу, а за свой родной город, в одной из небольших усобиц с соседним городом, Телл умирает с оружием в руках, и его сограждане воздают ему честь по заслугам. Они погребают его на том месте, где он пал, и погребают на свой общий счет…

И наступил час, когда эту силу азиатам предстояло испытать в громаднейшей войне – в войне, которую следует признать одной из великих героических эпопей всемирной истории и которая, конечно, представляет совсем иной интерес, нежели опустошительные походы Ашшурбанапала и Навуходоносора.

Книга IV. Век Александра Великого

Глава третья

Царство Александра Великого

Новая правительственная система

Немногое известно о тех трех годах, которые Александр провел на отдаленном северо-востоке Азии, более или менее вдали от греков; но и это немногое убеждает в том, что он в это время уже приступил к чрезвычайно важной реформе, которая, при новом положении вещей, была необходима. Нелегко было привести в исполнение задуманное и при этом Александру пришлось выдержать тяжкие испытания и пережить весьма опасные перевороты.

Александр, царь Азии

Проблема заключалась в превращении македонской царской власти в абсолютную монархическую власть азиатского владыки. Государство в том виде, в каком Александр получил его от своего отца Филиппа, несло в себе еще черты определенной патриархальности. Царь, как первый между равными, принимал участие в пиршествах своих вельмож, носивших даже официальные титулы «товарищей» (гетайров) его, среди которых ближайшие к царю лица отличались еще названием «друзей» (филой). То, что случайно известно об этом кружке приближенных к царю лиц, удостоверяет, что они на своих сходках проводили время почти так же, как гомеровские герои в своем лагере под стенами Илиона. Все важнейшие дела обсуждались в государственном совете, который носил название «совета друзей», и если виден постоянно Александр во время битв на коне и во главе конного отряда македонской знати, то это было не военной случайностью, а установившимся обычаем. Способ обращения царя со знатью был тем более свободным, что Александр был еще молод, а между старшими его военачальниками было много таких, которые отличились еще при Филиппе и потому были твердо уверены, что они необходимы. Надо предполагать, что ввиду общей борьбы с варварским миром, македонский элемент значительно сблизился с греческим. Александр со своей стороны не допускал между ними никакого различия. Но, конечно, в ближайшем будущем можно было ожидать, что этот македоно-греческий элемент придет в столкновение с новой политикой царя, тем более, что он был вынужден необходимостью избирать для управления обширным царством людей из среды покоренных им народов. Он был тем более к тому вынужден, что никто из македонян и эллинов, видимо, не подумал изучить персидский язык или хоть сколько-нибудь ознакомиться с особенностями покоренных стран и народов.

Александр же, напротив, с самого начала относился к побежденным мягко: он тотчас же привлек варваров – и туземцев различных областей, и персов – к участию в управлении, везде пощадил национальные учреждения, даже сам заботился об их восстановлении, например, вступив в Вавилон, способствовал возобновлению древневавилонского храма Баала. Постепенно македонским сановникам и гордым, вольнолюбивым эллинам пришлось убедиться в том, что дело принимает более серьезный оборот… Уже во время пребывания в Мараканде, столице Дрангианы, т. е. на крайнем востоке, Александр решился привести в исполнение новую систему отношений к окружающим, состоявшую прежде всего в том, чтобы на больших праздниках и приемах при дворе и македоняне, и греки, и новые его подданные становились вместе. Затем он повелел, чтобы на будущее при всех придворных торжествах, например, во время приема послов, церемониал был для всех одинаков: и греки, и македоняне, приветствуя царя, должны были, по варварскому обычаю, преклонять перед ним колена. Это было необходимо потому, что различие в отношениях царя к его подданным было непостижимо для азиатов, и он, очевидно, должен был бы пасть в их глазах, если бы ближайшие к царю сановники отказались воздать ему эту почесть; но это сильно возмутило македонян и греков, как и все те внешние формальности, за которыми следовал большой внутренний переворот. Можно себе представить, как невыносимо было это новое требование Александра для македонских сановников! Даже греческие софисты, давно привыкшие ко всем видам лести и всегда готовые кадить власти, все же возмутились против нововведения, которое равняло их с «презренными» азиатами.

Заговоры. Недовольства знати

В войске появилась влиятельная партия недовольных и наступил очень опасный кризис, который выразился в том, что в короткое время обнаружили два заговора против жизни Александра, и в том, что недовольные элементы, проявившиеся в это время, сообщали свою окраску событиям этой эпохи. Все утверждали в то время, что Александр забылся на той высоте, на которую был вознесен своим изумительным счастьем, что он действительно превратился в азиатского деспота. Такое заключение совершенно неверно. Результаты, которых до этого времени успел достигнуть Александр, возможны только для ума, способного стать выше всех подобных, низменных увлечений, для ума ясного и холодного, для человека, в высшей степени одаренного самообладанием. А что таким был ум Александра и что он таким оставался до конца жизни – в этом не может быть никакого сомнения. Так, например, всеми уже признано, что в отношениях с женщинами он был полон самообладания и вообще был холоден, и в значительной степени именно на этих свойствах основывалось то беспримерное личное преобладание Александра, которому этот совсем еще молодой человек умел подчинить свое разноплеменное войско. Но в его среде были люди, которым казалось невыносимо, что он первенствовал перед всеми не только как царь, но и как человек; и хотя частности этих отношений не вполне достоверны, однако наверняка известно, что Филота, сын Пармениона, начальник отборного отряда знати, и греческий философ Каллисфен, племянник Аристотеля, наставника Александра, были наиболее выдающимися в среде недовольных царем. Надо предполагать, что Александру в это время грозила большая опасность, и это доказывается тем, что Филота был приговорен к смерти военным македонским судом по обвинению в тяжком преступлении: он был уличен в том, что знал о существовании заговора против жизни царя и не донес об этом; а после того, как Филота был казнен, Александр приказал тайно умертвить и Пармениона, который находился в Экбатанах при царской казне. Обе эти меры были, очевидно, вынужденными. И еще один из полководцев Александра пал в это критическое время, хотя и не состоял ни в каких отношениях с заговорами. Во время одного из пиршеств в Мараканде Клит – тот самый, который во время сечи под Граником спас жизнь своему государю – забылся до такой степени, что стал громко и оскорбительно обсуждать деяния Филиппа и в личном споре с царем стал грозить ему рукой. Его вывели из зала, но он опять в него ворвался и, разгоряченный вином, в пылу гнева, продолжал свои издевательства. Тогда Александр вышел из себя, вырвал копье из рук ближайшего телохранителя и заколол Клита. В этом факте важен не его почти случайный трагический исход, а то, что ему предшествовало. Человек, поставленный во главе нового громадного царства, должен был полновластно править македонянами, эллинами и варварами, не спрашивая у ветеранов своего отца; другими словами, абсолютная монархия стала для царства Александра необходимостью. Рассказывают, что Александр после несчастного эпизода с Клитом приказал позвать к себе одного из философов, бывших в его свите, Анаксарха, по весьма естественному желанию найти себе утешение при тягостных обстоятельствах жизни в беседе с одним из этих мужей слова. Говорят, что Анаксарх сумел выйти из этого затруднения, дав ответ Александру совершенно в духе его новой монархии. «Не напрасно, – так сказал он царю, – древние ставили статую дике (права) рядом с троном Зевса: что от него исходит, от высшего из богов, то и есть право; точно так же следует считать правым все то, что исходит от великого, всемогущего царя; так должен думать он сам, а за ним и все остальные люди».

Поход в Индию

Одно точно выяснилось для Александра из того противодействия, которое он встречал: он понял, что на Мараканде он еще не мог остановиться. Поход в Индию, в который он выступил летом 327 г. до н. э. из Бактр, многие считают фантастической прихотью Александра, а в сущности он был делом политической необходимости. Главным образом он был придуман Александром для персов, войска которых вошли в состав войска Александра. Он решился воскресить перед ними громадные предприятия их древних великих государей, Кира и Дария; завоевание прибрежных областей Инда должно было стать первым общим подвигом победителей и побежденных (30 тысяч персов были двинуты в этот поход), предводимых новым могущественным владыкой Азии, который и на войну, и на военную славу смотрел только как на средства достижения иных высших целей.

Положение Индии

Своеобразный мир, лежавший по ту сторону снежных вершин Гиндукуша, к подошве которого войско прибыло летом 326 г. до н. э., был до этого вовсе чуждым для греков и очень мало возбуждал их интерес. Только в новейшее время, и то окольным путем научного исследования, Индия стала оказывать некоторое, впрочем, довольно второстепенное влияние на духовный мир западноевропейских народов. По научным исследованиям оказывается, что веков за двадцать до н. э. в долину Инда были выселены арийские племена. Древнейшие письменные памятники, из которых черпаются сведения об этом народе и его жизни в Пятиречье (Пенджабе) – гимны Вед или «Откровений» по своему духу напоминают гомеровский эпос; но там все роскошнее, причудливее и страдает отсутствием чувства меры, все служит живым отражением местной природы, в стране жаркой, обильно орошаемой водами, которые текут с высоких гор, окаймляющих горизонт.

Народ, потом придавший свое наименование всему полуострову, сложился здесь и здесь развил свои особенности: и воинственная знать, и трудолюбивый народ, и жреческое сословие, которое осталось в своих строго определенных рамках. Большая перемена произошла в среде этого народа, когда он, размножившись, перешел в долину Ганга и оттуда стал далее расселяться по полуострову. Противопоставляя себя темнокожему и слабому племени туземцев, которые были покорены без особенного труда, арийцы положили здесь начало резкому разделению на касты (варны, т. е. цвета), что, в свою очередь, привело к чрезвычайному усилению жреческой, или брахманской касты, которая из зародышей Вед развила свою особую теологию (и догматику, и этику), представляющую собой смесь глубокомыслия с сумасбродством. Тягостный гнет, наложенный на народную жизнь разделением на касты и брахманской теологией, вызвал в VI в. до н. э. сильный переворот в виде быстро распространившегося учения Будды (буддизма). Буддизм вместо запутанного брахманизма, который налагал на человека узы при жизни и потом на бесчисленные мириады лет после смерти, противопоставил новое, правда, не особенно привлекательное, не особенно свежее и утешительное, но, по крайней мере, менее сложное мировоззрение и весьма успешно повел борьбу с грубыми предрассудками каст.

Битва при Гидаспе

Обо всем этом неизвестно из греческих источников ничего, потому что Александр не проник в ту часть Индии, где развивались эти мудреные религиозные учения. Он воспользовался соседскими распрями двух царей северо-западной Индии и при помощи одного из них, Таксила, своего сторонника, одолел другого, более могущественного. Этого царя из династии Пауравов – греки называют его Пором – он разбил в большом сражении, описание которого у Арриана напоминает яркие краски древнеиндийских героических эпопей; живо рисует этот автор и переправу Александра через реку, разлившуюся от тропических дождей (Гидасп), смерть царевича в схватке между конными разведчиками, высланными из обоих лагерей, и богатырскую борьбу с Александром этого рослого красавца, храброго царя Пора, который неутомимо мечет дротики в ряды неприятелей с высоты своего боевого слона, и этих громадных слонов, которые, подобно башням, стояли на известных расстояниях между рядами пехоты… Но вот, наконец, царь Пор, раненый и плененный, был приведен к Александру, и на его вопрос «как он желает, чтобы с ним обращались», отвечал с глубоким сознанием собственного достоинства: «по-царски». И он получил, подобно Таксилу, свое царство обратно из рук Александра уже как его вассал.

Установление границы государства

По дошедшим сведениям поход Александра окончился на берегах Гифасиса, одного из восточных притоков Инда, непроизвольно. Дальнейший переход через пустыню, отделявшую долину Инда от долины Ганга, и вообще продолжение войны оказались невозможными потому, что войско отказалось идти далее. Не входя в разбор того, как это могло случиться, заметим только, что Александр не пошел дальше Гифасиса, а затем, утвердив за собой всю страну вплоть до этой реки, исследовал Инд до самого моря, чем и доказал, что он и здесь вполне ясно понял и определил свою задачу. Эту реку он избрал естественной целью своего похода и назначил юго-восточной границей своего царства. Страна, по эту сторону примыкающая к Инду, была обращена в особую сатрапию, а по ту сторону лежали дружественные Александру царства Таксила и Пора. На берегах Инда были заложены две Александрии, и Александр тотчас позаботился об установлении связующего морского пути между Индией и западными странами, т. к. сухопутное сообщение было и трудно, и медленно. Известно, что по сухому пути были доставлены в Индию весьма значительные транспорты и, между прочим, не менее 25 тысяч полных гоплитских вооружений и большое количество медикаментов, что указывает, как превосходно было при этой экспедиции все военное устройство. Для этих транспортов путь сократился бы втрое и вчетверо, если бы оказалось возможным установление морского пути.

Возвращение. 325 г. до н. э.

Александр поручил решение этой задачи очень способному человеку, одному из своих друзей юности, Неарху, начальнику одного из отрядов армии. И с той поры, как Неарх благополучно выполнил это трудное дело, он навсегда остался в его глазах главным авторитетом во всех вопросах мореплавания. Сам же Александр повел свое сухопутное войско обратно, к западным странам царства, через Гедросийскую пустыню, и выдержал 60-дневный страшно утомительный поход, сопряженный с большими потерями людей (325 г. до н. э.). И во всем царстве тотчас же стало ощущаться возвращение царя и принятие им правления в свои руки. Тот зоркий и проницательный взгляд, от которого ничто не ускользало, которого одинаково боялись и полководцы, и наместники, и слуги, прислуживавшие за царским столом, обратился теперь на своеволия и превышения власти, к которым подало повод двухлетнее пребывание царя на крайнем Востоке. И вот он стал обдумывать лучшие способы к правильному устройству и управлению царством, собранным в его руках завоеваниями.

Правительственная деятельность Александра

Последние три года своей жизни (325–323 гг. до н. э.) Александр почти исключительно посвятил этому славному делу. Несмотря на чрезвычайную скудость известных источников именно в отношении к этой деятельности Александра, все же имеется возможность хотя бы в самых общих чертах набросать то, что можно назвать правительственной системой этого великого государя. Собственно противодействия он не встречал уже нигде. В Греции известие о победе при Гавгамелах произвело двоякое действие: одни пришли к убеждению, что судьба изрекла свой последний приговор над дальнейшей историей Греции, и с этим примирились, другие, наоборот, нашли, что окончательное поражение персов должно повлечь за собой окончательную гибель всякой свободы, и потому восстали. Агис, сын Архидама, спартанский царь, человек горячий и увлекающийся, стал во главе этого движения. Но вся затея, которую Александр в шутку называл «мышиной возней», уже весной 330 г. до н. э. после поражения при аркадском Мегалополе была окончательно подавлена наместником Александра Антипатром. С другой стороны, и в самом царстве Александра высшие сановники вскоре на нескольких примерах убедились, что забываться нельзя, что наместник Александра – это не то, что сатрап Дария; и когда некоторые из них дерзнули набрать себе отряды наемников, этим деяниям был положен быстрый конец. Один из них, хранитель государственной казны Гарпал, провинившийся в разных недостойных деяниях, поспешил избежать непосредственно грозившей ему кары и спасся бегством в Грецию со своими сокровищами и отрядом набранных им наемников. Но лишь на весьма короткое время ему удалось найти приют в Афинах, которые в последний раз в этом случае воспользовались своим правом убежища… Последнее, что должен был сделать царь для успокоения царства, это предупредить всякую возможность восстания в войске, которое можно было отчасти совершенно правильно назвать «вооруженным македонским народом». Для достижения этой цели необходимо было соединение той высшей осторожности с непреклонной энергией, которыми отличался Александр, и почти систематически он стал осуществлять план, по которому этот самовольный организм должен был обратиться в деятельнейшее из всех орудий общего, правительственного объединения.

Реформы

Уже в 330 г. до н. э. Александр отдал приказ набрать 30 тысяч мальчиков в Персии и смежных с ней областях для подготовки их к военной службе в будущем. По возвращении из Индии он женился на одной из дочерей царя Дария, Статире. Ближайшего из своих друзей, Гефестиона, он женил на ее младшей сестре, а некоторое количество своих вельмож и 10 тысяч македонских воинов переженил на азиатских женщинах. Этот союз двух наций был отмечен в Сузах блестящим празднеством. Первый шаг был прекрасно обдуман, и Александр с удивительно ясным, вполне реальным расчетом стал стремиться к тому, чтобы связать с новым порядком вещей возможно большее количество интересов. Другим его шагом по тому же пути было обнародованное Александром повеление всем царским кассам уплатить долги царскому войску, полную возможность к чему давало громадное накопление богатств в государственной казне еще со времен царей из рода Ахеменидов. Весьма любопытно известие, что этот царственный подарок пришелся не по душе многим из военачальников: они подумали, и, может быть, не без основания, что царь этой мерой желает только убедиться в том, кто именно из них живет слишком роскошно, и они даже медлили подавать свои счета. Но никто не угадал ближайшей цели этого мероприятия: Александр своим царским подарком хотел так повлиять на общее настроение в войске, чтобы задуманные им планы переустройства военной силы не встретили в ее среде слишком больших затруднений. Самой важной мерой в этом смысле была отставка 10 тысяч ветеранов и замена их таким же количеством новобранцев, причем солдаты-персы и другие азиаты были поставлены в ряды фаланги – этого национального македонского войска – и, следовательно, составили с македонянами смешанную военную силу. Когда эту меру предстояло привести в исполнение в Описе (город на левом берегу Тигра) и об этом было объявлено македонским ветеранам, дело дошло до открытого бунта. Александр усмирил бунтовщиков с обычным своим умением, просто запретив посылать свои приказы в возмутившиеся части войска, и, поручив свою личную охрану и все необходимые служебные отправления азиатским частям войска, стал относиться к своим ветеранам вполне равнодушно, как бы порвав с ними все связи.

Несколько дней спустя бунтовщики уже раскаялись и как милости искали возможности вновь увидеть своего государя. Затем, щедро награжденные деньгами и почетными преимуществами, ветераны двинулись на запад, в отечество, и все остальные македоняне подчинились новым служебным порядкам, благодаря которым войско стало средой, уравнивавшей и сближавшей разнородные национальности, стало деятельным орудием объединения в общем государственном строе. В то же время Александр позаботился о распространении знания греческого языка, которое, конечно, удобнее всего было совершить путем военной службы.

Положение царя

Царствовать – значит объединять, и невольно изумляешься, видя, как искусно Александр проводил в жизнь то, чего даже величайшие из персидских царей, такие, как Кир и Дарий I, достигали только чисто механически, путем стеснения свободы действий. Первой и важнейшей основой единений в этом царстве была личность самого царя, и в этом всецело выразилось то громадное различие, которое существовало между властью Александра и царственной властью Ахеменидов и всех других восточных владык. Своей личностью он придавал жизненное значение своей власти, в своей личности олицетворял царя. В вопросе о коленопреклонении как соблюдении древнеперсидского придворного церемониала он настоял на исполнении своей воли и сверх того еще приказал, чтобы в будущем эллины посылали к нему своих послов не иначе как в виде феоров, окруженных всей пышностью и облеченных характером посольств, отправляемых для участия в празднествах в честь божеств и храмов. Но он и не помышлял, да и самой природе его было бы это в высшей степени противно, о том, чтобы укрыться в тот мистический полумрак, среди которого персидские цари проводили всю свою жизнь. Напротив, на высоте величия Александр все же оставался всеоживляющим центром – душой всего государственного организма; он был не только прозорливее всех, но и деятельнее. Вот почему он уже очень рано стал пользоваться огромным авторитетом. Этим он был обязан тому редкому соединению качеств, которые в общем и составляли преобладающее величие Александра, столь неудержимо покорявшее ему всех еще задолго до начала его побед. Он был молод и одарен самой счастливой наружностью и сложением; неутомим в беге и во всех иных упражнениях греческого гимнастического искусства. После всех тягот дня, проведенного в битвах, вечером ли, ночью ли, он уже снова был на коне, чтобы лично руководить преследованием неприятеля. Он, подобно Ахиллу в гомеровских песнях, был и по личному мужеству, и по безумной храбрости первым в рядах такого войска, в котором храбрость и жажда славы были развиты в высшей степени. Зоркий глаз был в то время более необходим полководцу, нежели сейчас, но очень многие зоркие глаза немногое умеют видеть, а этому царю был присущ такой взгляд, от которого ничто не могло укрыться. Известный анекдот из юности Александра об усмирении того дикого фессалийского коня, знаменитого Буцефала, впоследствии несшего его на себе к победам, уже характеризует этот здравый, острый взгляд Александра. Еще будучи юношей, он уже способен был подметить в степном жеребце то свойство, которое было упущено из виду опытными знатоками коневодства. Ту же верность взгляда Александр постоянно проявлял и впоследствии, даже в весьма затруднительных положениях, то в выборе деятелей, пригодных для выполнения его предначертания, то в удачном выборе времени для выполнения каждого задуманного им дела. При своей чрезвычайной храбрости он еще особенно привлекал к себе почти суеверное пристрастие своих воинов тем, что успевал видеть больше, чем все другие, а потому и больше, чем все его окружающие, способен был понимать. Так, например, рассказывают, что после победы он первым являлся осматривать раненых и нередко скорее и лучше самих врачей умел оказать им помощь. Этой зоркости и верности взгляда Александра большой помощью была его замечательная память. Особенно же замечательно, что он, этот юноша, этот «мальчик Александр», как называли его в насмешку эллинские патриоты, пока не показал им своей мужественной силы в полном ее развитии, не подчинился влиянию какой бы то ни было страсти и ни одной из них не дал отвлечь себя в сторону. Казалось, что ему была известна только одна страсть – неутомимая деятельность. Он ощущал потребность в обществе, даже в дружбе, как это доказывается непринужденностью его отношения к своим полководцам, вопреки тому персидскому церемониалу, которого он придерживался только для торжественных приемов. Современники рисуют его обычно мягким, ласковым, занимательным, даже остроумным в беседе, но в гневе он бывал ужасен. Можно себе представить, как необъятна была подвижность этого человека, который должен был одним взглядом окидывать Афины, Египет, Македонию и Индию и который никогда не отказывался от бесчисленных мелких вопросов, вызываемых внутренним переустройством на этом необъятном пространстве земель. В то же время в своих письмах он не забывает упомянуть о беглых рабах того или другого из своих приближенных или же заботится о посылке своему старому учителю Леониду арабских благовоний, чтобы он не скупился на них при воскурении богам, как в то время, когда Александр был еще мальчиком, а его учитель бранил его за слишком большую затрату благовоний. Особенно плодотворной была его деятельность потому, что он все делал, вникая в суть дела, с полным сознанием цели, к которой стремился, и в этом особенно было заметно влияние его знаменитого воспитателя, грека Аристотеля. Известно, что Александр принимал личное участие в естественно-исторических исследованиях своего воспитателя, что он сам в роще при Таксилах собирал сведения об оригинальных воззрениях индийцев на покаяние, что он часто посещал мастерские художников – Лисиппа, Апеллеса, и если искал развлечений, то чаще всего в оживленной беседе, которая, конечно, представлялась ему в таком разнообразии и в таком выборе, как, вероятно, немногим смертным до него и после него.

Аристотель

Весьма уместно будет здесь отклониться от исторического рассказа, чтобы вкратце ознакомиться с личностью и деятельностью знаменитого учителя и воспитателя Александра. Аристотель родился в 384 г. до н. э. в г. Стагире, греческой колонии, основанной во Фракии при устье р. Стримона. Отец Аристотеля, Никомах, был придворным врачом македонского царя Аминты II (393–369 гг. до н. э.) и своему сыну также предназначал быть врачом. Предполагают, что этому первоначальному обучению врачебной науке Аристотель обязан опытным направлением своих позднейших философских исследований и наблюдений. Царь Филипп, младший сын Аминты, был дружен с Аристотелем, почти ровесником ему, и потому впоследствии назначил его воспитателем своего великого сына. Семнадцатилетним юношей Аристотель прибыл в Афины и поступил в школу Платона, ученика Сократа, который был поражен талантом своего ученика и называл его «разумом своей школы». Не вполне согласный с понятиями Платона о происхождении идей, Аристотель еще при жизни своего учителя критически относился к его учению, «с некоторой скорбью принося свою личную привязанность в жертву любви к истине», по его собственному выражению. Однако при жизни Платона он не открывал своей школы и был известен в Афинах только своими уроками красноречия. Эти блестящие уроки и выказавшаяся в них необычайная ясность и определенность преподавания, как полагают, и обратили внимание Филиппа на Аристотеля как на педагога. Но до сближения с македонским двором Аристотель много путешествовал, долгое время жил в Малой Азии у своего ученика тирана Гермия в Атарнее, потом даже женился на его дочери и переселился в богатый, прекрасный и просвещенный город Митилену, на остров Лесбос. Предание гласит, что царь Филипп вскоре после рождения у него сына Александра писал к Аристотелю: «Извещаю тебя, что у меня родился сын, но я благодарю богов не столько за то, что они даровали мне сына, сколько за то, что они мне его даровали при жизни Аристотеля, ибо я надеюсь, что твои наставления сделают его достойным наследовать мне и повелевать македонянами». После этого в течение четырех лет Аристотель постоянно жил со своим царственным воспитанником то в Пелле, столице Македонии, то в родном городе Стагире, и это воспитание способствовало развитию ума и характера в юном Александре. Главные науки, которым Аристотель обучал своего воспитанника, были нравоучительная философия, политика, риторика и поэтика. Музыка, естественная история, физика и даже медицина также входили в состав преподавания Аристотеля, насколько это было необходимо для пополнения образования Александра. Многие науки Аристотель излагал специально для своего воспитанника, и Александр впоследствии даже сердился на то, что Аристотель некоторые из этих сочинений обнародовал. С 17-летнего возраста ход учебных занятий Александра часто прерывался, потому что он уже принимал участие в походах отца и даже в битвах; но зато и после вступления на престол он еще три года не переставал заниматься науками под руководством Аристотеля, который, по-видимому, сопровождал Александра в его первых походах. Только с 335 г. до н. э., перед началом похода в Персию, Аристотель переселился в Афины, где и открыл школу философии в Ликее, недалеко от города. Ученики его впоследствии получили название перипатетиков (от перипатео – гулять), т. к. Аристотель имел обыкновение преподавать свои уроки на ходу, во время прогулки. В высшей степени замечательно то сочувствие и внимание, с которыми Александр, признательный своему воспитателю, постоянно относился к его трудам и неутомимой деятельности. Зная страсть Аристотеля к изучению природы, Александр приказал нескольким тысячам человек заниматься сбором разного рода животных и растений в Азии и пересылать их оттуда Аристотелю. При таком содействии Александра Аристотель имел возможность составить настолько значительную для того времени естественную коллекцию животных, что ученые и до сих пор еще ценят в этом труде наблюдательность и талант его знаменитого автора. При содействии Александра Аристотель составил и другой объемистый труд: обозрение политического устройства всех известных тогда греческих и варварских государств. Кроме того, Александр, по одному современному известию, подарил своему наставнику 800 талантов в виде пособия для его ученых трудов и для составления библиотеки.

Деятельность Аристотеля в Афинах как преподавателя и многостороннего ученого составляет эпоху не только в истории философии, но и в истории науки вообще. Весьма любопытны некоторые подробности устройства его Ликейской школы, сохранившиеся в различных записках и сочинениях современников о знаменитом ученом. Подобно некоторым из своих предшественников-философов Аристотель ввел в своей школе известную дисциплину, требуя от своих учеников строгого соблюдения правил и училищного порядка. Для наблюдения за этой дисциплиной в Ликейской школе был поставлен особый начальник (архонт), который через каждые десять дней чередовался с двумя другими архонтами. Преподавание Аристотеля распадалось на две резко отличные половины: до полудня он занимался с лучшими из своих учеников объяснением труднейших частей науки, после полудня преподавал более обширному кругу слушателей, допуская даже посторонних лиц и выбирая для своего преподавания вопросы, касающиеся общественной и обыденной жизни, стараясь при этом говорить доступным и понятным для всех языком.

Аристотелю было уже за 50 лет, когда он начал свое преподавание в Ликейской школе и внес в него богатый опыт своей разнообразной и плодотворной жизни и деятельности. Он первым из философов и ученых Древнего мира мог служить образцом универсального знания, мог делать выводы из обширного круга наблюдений, доставляемых ему основательным знанием нескольких наук, и в течение 30 лет, проведенных в Афинах, создал и написал все те большие творения, которые дошли до наших времен.

После смерти Александра дальнейшее пребывание Аристотеля в Афинах оказалось невозможным. Вожди антимакедонской партии, Демосфен и Гиперид, опасаясь обширного государственного ума и связей Аристотеля, стали преследовать его на все лады и способы. Вероятно, не без их участия Аристотель был обвинен в богохульстве жрецом Евримедонтом и гражданином Демофилом и поспешил удалиться из Афин, остроумно заметив при этом, что «он хочет избавить афинян от вторичного преступления против философии». Он переселился с большей частью своих учеников в Халкиду на о. Эвбея к своим родственникам со стороны матери, предоставив управление Ликейской школой ученику Теофрасту. В Халкиде он и умер в 322 г. до н. э. незадолго до плачевной кончины Демосфена. Последние свои распоряжения он поручил передать Антипатру, и знаменитый полководец и наместник Александра свято исполнил волю великого ученого. Надо добавить, что при своей жизни Аристотель не забывал родины и постоянно заботился об улучшении участи своих земляков, стагиритов, так же, как и об украшении самого города. При своей жизни он завел в Стагире гимназии и училища, и даже во время Плутарха путешественникам еще показывали в Стагире общественные бульвары с каменными скамьями, устроенные Аристотелем.

Весьма поучительна участь, постигшая драгоценные рукописи, оставшиеся после смерти Аристотеля. Писал он невероятно много, но при жизни обнародовал лишь немногое. Затем рукописи перешли к Теофрасту, его ученику и преемнику в Ликейской школе. От Теофраста эти рукописи перешли к Нелею, наследники которого не соглашались их продать ни за какие деньги Птолемею Филадельфу, желавшему поместить их в Александрийскую библиотеку; точно так же не согласились они уступить их и пергамским царям, когда те задумали превзойти Птолемея в щедрости и любви к собиранию памятников литературы и науки. То, что нельзя было приобрести покупкой, пергамские цари предполагали отнять силой. Тогда владельцы рукописей Аристотеля стали укрывать их в тайных хранилищах, в погребах, и драгоценные рукописи сильно пострадали за это время от сырости и червей. Затем они были куплены Апелликоном Теосским, а от него опять-таки перекуплены потомками Теофраста; Сулла же после завоевания Греции взял и привез их с собой в Рим. Здесь они были рассмотрены и приведены в порядок ученым греком Тираннионом, однако, судя по сохранившемуся каталогу всех сочинений Аристотеля, оказывается, что теперь не сохранилась даже их треть.

Не вдаваясь в перечисление сочинений Аристотеля по логике, физике, в самом общем смысле как науки, занимающейся исследованием физического мира, метафизике и практической философии, извлечем из обширной области его научных исследований те немногие выводы, которые указывают, как быстро и далеко пошли в это время умозрительные и опытные науки. Вся сущность учения Аристотеля главным образом выражается в его учении о душе, ее свойствах и положении, занимаемом в природе человеком.

«Органическая природа от неорганической отличается жизненной силой, или, – как выражается Аристотель, – душой, в которой заключается внутренняя причина и конечная цель всякого органического движения и развития. На этом основании степень телесного совершенства в каждом органическом существе обусловливается степенью совершенства жизненной силы или души, а не наоборот, как это утверждали некоторые из прежних греческих мыслителей (например, Анаксагор). Образование органических тел идет последовательно, по трем степеням, от общего к особенному, к видовому, разрушение же происходит в обратном порядке – от особенного к общему, к элементарному». В органической природе Аристотель видит как бы оборот, в котором восходящее течение жизни и бытия переходит в нисходящее, но и в неорганической природе Аристотель допускает некоторую степень жизни. «Степеней души», от которых зависит известная степень совершенства в развитии органической природы, Аристотель различает три, а именно: душу растительную, душу животную и душу разумную, или человеческую.

Высшей ступенью в развитии органической жизни Аристотель почитает человека. Что остальная природа есть как бы приготовление к происхождению человека, что ее цель в человеке, доказывается, по мнению Аристотеля, отчасти тем, что все в природе служит человеку, преимущественно же – совершеннейшей формой его жизни, к которой, видимо, стремится вся органическая жизнь по предыдущим ступеням живых существ.

Высшим свойством человеческой души Аристотель признает разум, или душу разумную. Это высшее свойство человеческой души, по отношению к проявлениям в жизни и действительности, Аристотель подразделяет на разум страдательный и разум деятельный. Толкователи Аристотеля не без основания полагают, что под «страдательным» разумом следует понимать низшую познавательную деятельность души (в воззрении, представлении, и воображении), имеющую дело только с чувственными предметами и их образами; а под «деятельным» – чистое мышление, вполне сознающее гармонию жизни со своими собственными законами. В разуме «деятельном», как соединенном с божественной жизнью и сознающем это единство, Аристотель полагает бессмертную часть нашей души. А затем совершенно правильно и верно рассматривает душу, как микроскоп, в котором отражается весь мир.

Своим учением о душе и ее бессмертном начале Аристотель более всего повлиял на современников и нашел себе сочувствие в позднейших поколениях ученых и мыслителей, даже в учителях возникшего впоследствии христианского учения.

Управление государством

Весь внешний механизм управления – дороги, укрепления, почтовые учреждения, финансовое устройство для сбора податей и тому подобное – был уже завещан Александру персидскими царями, и весь этот механизм нуждался только в улучшении, подновлении и усовершенствовании; но для того, чтобы воспользоваться этим механизмом и доставить населению на всем необъятном пространстве царства великие блага порядка и благоустройства государю приходилось со строжайшей последовательностью добиваться одного – объединения власти. Независимые горные племена, самым тягостным образом препятствовавшие свободе и безопасности отношений в государстве, получили весьма внушительное напоминание о том, что они – царские подданные; даже скорбь, вызванная смертью его единственного друга, Гефестиона, не удержала его от такого грозного разгрома племени коссеев, грабивших на пути из Мидии к прибрежьям Евфрата, что некоторые историки, гоняющиеся за эффектами, решаются видеть в этом разгроме даже нечто вроде кровавой тризны над прахом Гефестиона. Сатрапы по-прежнему оставались царскими чиновниками, главноуправляющими, но рядом с ними при новом устройстве стояли еще два чиновника, назначенные царем – для управления военной частью и финансами. Развивалась письменность. Известно, что Кратеру, которому было поручено отвести отставших ветеранов на родину, была дана весьма подробная письменная инструкция; и, кроме того, существуют царские приказы, рассылаемые всем сатрапам, царские журналы и иные письменные документы. Самостоятельность македонской знати отошла в область минувшего; она сама собой с течением времени обратилась в обычную сановную и придворную знать, и ее прежнее независимое положение было уже так поколеблено, что она должна была добиваться почестей и влияния, соперничая с вельможами весьма различных национальностей. Прежний «совет друзей» обратился теперь в совет царский, или государственный, в котором, по воле государя и желанию, мог временно или постоянно принимать участие каждый сведущий человек. Вскоре и грекам пришлось убедиться в том, что Александр уже не тот полноправный стратег, который был возведен в этот сан Коринфской конвенцией, не главнокомандующий созданного некогда военного союза, а действительный их повелитель на суше и на море. Случай с Гарпалом, которого афиняне укрыли и отказались выдать по требованию Александра, хотя он постоянно относился к Афинам благосклонно, ясно указал, какого пути следует держаться по отношению к грекам. Пока сохранялась в прежнем своем значении автономия этих старых греческих городов, каждый мятежник мог найти в них убежище, и, кроме того, Александр не был бы в состоянии так полновластно распоряжаться богатыми силами эллинского мира, столь необходимыми ему в интересах его нового царства. Вот почему он, вслед за первым своим декретом, устанавливавшим церемониал для посольств, издал еще один, В нем Александр просто приказывал эллинам вновь принять в их города всех граждан, бежавших оттуда по политическим причинам. Их оказалось не менее 20 тысяч человек – цифра весьма внушительная. И все они, конечно, подкрепили собой ряды македонской партии. Но декрет этот имел значение не простой временной меры: он подрывал весь строй этой жизни, устарелой и утратившей всякий смысл.

Этот правительственный механизм и каждому частному лицу представлял некоторое восполнение за безвозвратно утраченные положения выдающихся глав в политических партиях греческих городов, или за титул мелких владетельных князей Македонии, Фессалии и Фракии. Это восполнение представлялось всем в виде государственных и дворянских почестей и знаков отличия и в виде всем открытой и быстрой, блестящей служебной карьеры.

Строительство новых городов

Но этот правительственный механизм был лишь орудием для осуществления дальнейших, более обширных предначертаний. Великий государь вполне сознательно заботился о том, чтобы всеми мерами установить глубокую и прочную связь между частями царства, и ни одной из этих мер не пренебрегал. Он всячески поощрял смешанные брачные союзы между македонянами, греками и азиатскими уроженцами. Планы о переселении азиатских племен в Европу и европейских народов в Азию были найдены после смерти Александра в его бумагах. Он поощрял и введение больших общественных игр на греческий лад, что для восточных народов было новостью и именно потому казалось привлекательным. Но особенно были важны для обоюдного приравнения и сближения задуманное Александром построение новых городов и новое устройство войска. Древние насчитывали около семидесяти таких Александрий, воздвигнутых на пространстве обширного царства в важнейших пунктах, выбранных с величайшей прозорливостью и военным расчетом; той же цели должна была служить новая организация войска, законченная Александром в Вавилоне в 324 г. до н. э., где он поселился на более долгое время.

Значение армии

Еще никогда до этого времени войску не бывала вручена столь великая политическая миссия: оно было предназначено служить делу распространения однородной цивилизации, быть главным орудием тесного сближения национальностей. Само собой разумеется, что эта цивилизация носила на себе греческий отпечаток. Сам Александр сознавал себя эллином, и греческому языку и всему, что на этом языке написано, предстояло занять выдающееся место в новом царстве. Ему предстояло быть языком правительственным, языком военного быта и особенно языком торговли, и таковым он действительно был впоследствии даже несмотря на то, что после смерти Александра поддержка единства в царстве сильно поколебалась. Торговле по преимуществу Александр мог бы предоставить завершение начатого им великого дела, ибо для нее открывались теперь невероятные пространства и нескончаемые торные и мирные пути, в нее вносились теперь капиталы в виде денег и новых человеческих сил, прибывавших отовсюду… Нисейские кони и индийские быки уже проложили себе дорогу в Македонию, и точно так же эллинские произведения искусства и творения писателей нашли бы возможность проникнуть в далекую Индию…

Преждевременная смерть Александра. 323 г. до н. э.

Этой цели – увеличению и обеспечению безопасности торговых путей – были посвящены последние труды Александра. Внезапно заболев на одном из пиров, в те дни, когда усиливавшийся недуг начинал одолевать его, он еще выслушивал подробные доклады о морском плавании вокруг Аравии, об основании новой Финикии, о значении прибрежий водного пути, который, по его предположению, должен был соединить Вавилонию с Египтом, об огромных постройках судов для будущих флотов, предназначенных плавать в Финикийском, Гирканском морях и близ Вавилона. Как изумителен образ этого гениального монарха, который в победоносном шествии прошел от Коринфа до Гифасиса и затем с той же неутомимой энергией и непрерывной деятельностью объезжал свое необъятное царство, всюду создавая или вызывая новую жизнь, где бы он ни являлся – в Вавилоне или в Сузах, в Тире или Александрии, в Афинах или в Пелле! Наиболее изумительная черта этого единственного человека в том, что он сам создал себе почву для своей цивилизаторской деятельности, что он своими победами положил основу своей правительственной деятельности.

Александр скончался в самый славный период расцвета своих жизненных сил. Едва переступив грань мужественного возраста, он уже увидел себя на краю гроба. Острая болезнь в несколько дней свела в могилу 32-летнего государя, который скончался в Вавилоне в первой половине июня 323 г. до н. э.

Книга V. Италия и Запад

Глава первая

Население Италии. – Основание Рима и первые века его существования

Запад

Древнее сказание передает, что Александр на смертном одре на вопрос, кому он завещает свое царство, отвечал: «Сильнейшему». В самом деле, тотчас после его смерти поднялись продолжительные войны из-за громадного наследства, оставленного без главы и без прямого наследника. Во всемирно-историческом смысле наследование великому человеку было представлено целому государству, которое образовалось на западном берегу Средней Италии. Во время неожиданной кончины Александра оно переживало уже четвертый век своего существования и готовилось распространить свою власть на все государства Средней Италии, лежавшие между Тирренским и Адриатическим морями.

Страна и население

Сомнительно, чтобы название этого государства, Рим, когда-либо дошло до сведения Александра. Лишь незадолго до его времени впервые упоминается о Риме у одного из греческих писателей. Средний из трех полуостровов, заканчивающих Южную Европу, уже издавна заселенный постепенными переселениями племен с севера, получил свое общее название Италии довольно поздно и притом совершенно случайно, от имени маленького народца, жившего на юге полуострова. Различают три главных племени среди народов, заселяющих полуостров: япигов – на юге, находившихся в ближайшем родстве с греками; этрусков – на севере и западе, до самого Тибра; и третье, важнейшее, которому обычно придают название умбро-сабельского. Ему-то и обязана страна своим развитием и объединением различных племен в один народ. Его проникновение в восточную часть полуострова составляло лишь одно звено в общей цепи тех великих, целыми веками длившихся выселений из восточной Азии, которым и европейская Греция, и греческая часть Малой Азии, и острова между ними были обязаны своим заселением. Племена или толпы, из которых в Италии произошли отдельные народы умбро-сабельского племени, были родственны грекам по происхождению, насколько можно судить по родству языков и по общности известных элементов развития. Как у тех, так и у других земледелие и виноделие были главными основами жизни, и те, и другие почитали ту же богиню очага, Гестию или Весту, и, в общих чертах, даже изображали ее одинаково; почитали того же бога неба и богиню неба; и тут и там были те же меры длины, то же вооружение и одежда. Даже условия жизни были у них, отчасти, те же самые. Местность Италии, как и Греции, гориста и в равной степени с Грецией способствует дроблению на малые области, и только в своей восточной части представляет достаточный простор для образования больших государств; и, вообще говоря, развитие народной жизни шло здесь иным путем, нежели в западной части. При своем первоначальном поселении на Италийском полуострове поселенцы не встречали следов какой бы то ни было древнейшей культуры, вроде, например, финикийской, которую нашли в Греции древнейшие поселенцы арийского племени. Мореплавание не получило здесь никакого распространения, т. к. на восточном берегу Италии мало хороших гаваней и нет больших рек, и широкое, не покрытое островами водное пространство Адриатического моря отделяло их от соплеменников, с которыми они, наконец, и утратили всякое отношение.

Средняя Италия; латиняне, сабиняне

В Апеннинских горах, где благодатная почва вознаграждает труд земледельца даже на высоте тысячи метров над уровнем моря, а в тогдашних лесах и на луговых склонах удобно было заниматься разведением скота, эти переселенцы разрослись в небольшие народцы, которые, подобно всем пастушеским и земледельческим народам, тщательно хранили древние, завещанные стариной обычаи и лишь весьма медленно достигали высших ступеней культуры, с особенным отвращением относясь к городской жизни и предпочитая ей привольное житье в отдельных широко разбросанных хуторах и поселках. Иначе шло развитие культуры у латинян, т. е. тех пришельцев, которые ранее других пришли на полуостров и заняли или вынуждены были занять наиболее обширную равнину Италии, у западных ее берегов, на юг от Тибра. Эта страна не может быть названа ни особенно плодородной, ни особенно здоровой, ее берег однообразен по очертаниям, не имеет гаваней, покрыт сыпучим песком. Но дело-то в том, что поселившиеся здесь пришельцы подвергались нападениям с различных сторон – из-за гор с востока и со стороны моря на западе, а вскоре после того и с севера, и с юга, – и благодаря этим условиям появилась необходимость в защищенных стенами городах, которые постепенно превратились в городские центры маленьких общин, образуя нечто вроде греческих городов-государств (полисов). Таких общин в отдаленнейшую эпоху известной истории Италии (в VIII в. до н. э.) насчитывалось уже около тридцати.

Начало Рима

Среди этих городов, тесно связанных между собой общим языком, обычаями, государственными учреждениями, общими святынями и общей враждой с соседями, главным, преобладающим городом был Альба Лонга, построенный на высокой меловой скале, господствовавшей над обширной равниной. Уже по своему положению город естественно должен был получить значение столицы. Однако на самой северной оконечности той же территории, в низовьях Тибра, милях в пяти от его устья вскоре стало возрастать и достигло самостоятельного значения латинское местечко Roma (Рим). В позднейшие времена, под греческим влиянием появились всевозможные рассказы о первоначальном зарождении этой городской общины, которой было предназначено такое великое будущее, и о Ромуле и Реме, братьях-близнецах, сыновьях бога войны, и об их дивном детстве и юности, и о том, что случилось при самом основании города… Указывали даже день его основания – 21 апреля, в 4 году VI Олимпиады, т. е. 753 г. до н. э.

Гораздо более правильно рассуждает об основании этого города римский историк Ливий, вкладывая в уста одному из своих героев следующие слова: «Не без основания избрали себе боги и люди это место для постройки на нем города: благоприятные для здоровья холмы, река, способствующая удобному подвозу хлебных запасов изнутри страны и товаров с моря, и к морю, доставляющему всякие удобства, город лежит близко, хотя и не настолько, чтобы должен был опасаться нападения чужеземных флотов; притом же местность находится в центре Италии и как бы предназначена заранее для того, чтобы на ней вырос большой город». Вначале, однако, это было поселение, ничем не отличающееся от других поселений латинян, с населением преимущественно земледельческим, вполне схожее со всеми остальными городами Лация в общем строе внутренней жизни. Поселение состояло из определенного числа семей, при строжайшем соблюдении единобрачия. Глава семьи – отец – правит семьей, ограничиваемый не законоположениями, а только религией и обычаем в применении своей власти, которая оканчивается только с его смертью, так что ей подлежит и женатый уже сын. Жена является хозяйкой дома, хотя и подчиненной мужу, но все же равноправной с ним; древние надгробные надписи в качестве женских добродетелей восхваляют нравственную чистоту, повиновение, прямоту, домовитость, умелость в обработке шерсти. К кругу домашних принадлежат в каждой семье рабы, которые могут быть отпущены на волю, и подлежащие защите домохозяина, подчиненные ему клиенты, происхождение которых объяснить довольно трудно. Народная община образуется из совокупности самостоятельных или взрослых членов этих старых родов, из отцов (patres) и отеческих детей (patricii). Во главе общины является избранный «отцами» правитель, царь или «владыка народа» (magister populi). Он не наследственный царь, как отец семейства в своем доме; он назначает чиновников, созывает общину на собрание и предлагает вопросы, касающиеся народа; он начальствует и войском в случае войны. Посредствующим звеном между этим главой народа и всей народной общиной служит совет старцев, сенат, в состав которого первоначально входили только «отцы», т. е. самостоятельные представители семей или родов. Но и те могли только отвечать на вопросы, заданные царем, и так совершалась эта внутренняя жизнь общины, проявляясь в простых и вполне ясных правовых формах. Царю надлежит повелевать; высшая правительственная связь есть совет старцев, всякое же исключительное определение – все, что не подходит под установившийся правовой порядок, должно быть предоставлено на одобрение всенародной общины, которая, собственно говоря, и есть представительница высшей решающей власти. Эта община разделена на 30 курий, и во главе каждой из них стоит особый курион; по куриям община и собирается, созываемая на собрания царем или от имени царя.

Условия древнейшей государственной жизни

Средний из трех прилегающих к реке холмов, Палатинский, был местом древнейшего поселения, и первым шагом к дальнейшему росту этого поселения было соединение палатинской общины с другой самостоятельной общиной, образовавшейся на противоположном, Квиринальском, холме. Последняя, как предполагают, была основана сабинянами, которые, хотя и были родственны латинянам, однако сумели придать своему греко-италийскому характеру особое, отличающееся от латинян развитие. К трем древним коленам, или подразделениям народа, которые носили загадочные имена Рамнов, Тициев и Луцеров, прибавились еще «вторые Рамны, Тиции и Луцеры». Благодаря такому соединению, состав войска увеличился. Некоторые жреческие должности были удвоены. Вообще говоря, это соединение двух общин было таким шагом, который придал всей жизни оживление и освежающе воздействовал на все ее стороны.

Времена царей

По другую сторону Тибра простиралась область этрусков (тусков или, как они сами себя называли, разенов), которые поселились здесь, постепенно подвигаясь с севера, еще во времена, ускользающие от исторического наблюдения. Этот народ и по обычаям, и по языку, и по государственным учреждениям был совершенно чужд латинянам и сабинянам и всем их родственным племенам, которые начинали даже опасаться возрастающего могущества этрусков. Этот загадочный народ, язык которого до сих пор не поддается еще изучению несмотря на то, что так много сохранилось этрусских надписей, широко раскинул свои поселения: они простирались от р. По до Тибра и даже в нескольких милях выше Рима у них на левом берегу Тибра был город Фидены. И во внешних средствах, во внешних проявлениях цивилизации этруски стояли гораздо выше и сабельских народов, и латинян, т. к. городская жизнь в Этрурии уже давно была преобладающей формой быта, и, благодаря мореплаванию и местной промышленности, которыми этруски занимались издавна, эта жизнь этрусских городов представлялась более богатой, чем жизнь городов латинских.

Эта более богатая, более роскошная жизнь обязательно должна была возбуждающе действовать на население ближайших южных местностей, и древнее название одной из улиц Рима – «Улица тусков», указывает на довольно развитые торговые отношения с Этрурией. Однако влияние этрусков было далеко не в такой степени глубоким и сильным, как это предполагали долгое время, и главным образом ограничивалось только чисто внешними сторонами быта. Дух обоих народов был совершенно различен, и это различие никогда не могло изгладиться, да и с других сторон тоже не проявилось никакого настолько сильного влияния, чтобы оно могло серьезно воспрепятствовать своеобразному развитию новой общины. Финикийцы, правда, имели свою факторию около этрусского города Цере (они на своем языке называли его Агиллой, т. е. круглым городом, по виду города с моря) и занимались здесь торговлей. Колонии же эллинов, уже начинавших вступать в западных морях в конкуренцию с финикийцами и этрусками, едва только соприкасались с берегом Кампании и пределами Лация. И вот Рим, благодаря своему благоприятному положению, вскоре из простого земледельческого поселения превратился в центр отношений всех соседних народов и в важный торговый город.

Позднейшие римские писатели чрезвычайно преувеличивают в своих рассказах о временах царей (753–510 гг. до н. э.) значение крошечного государства. Эти рассказы называют семь царей: Ромула, Нуму Помпилия, Тулла Гостилия, Анка Марция, Тарквиния Приска, Сервия Туллия, Тарквиния Гордого, и каждому из этих семи царей приписывают особые заслуги по отношению к расширению города, к преобразованию его внутреннего строя, упорядочению богослужения и т. п., и многое в этих рассказах картинно, ярко и привлекательно.

В действительности же по отношению к этим первым векам Рима оказывается возможным установить лишь очень немногие события, а развитие политической и общественной жизни Рима можно проследить только в самых общих чертах.

Расширение Рима и его пределов

Несомненно, что город стал быстро расти и крепнуть и вскоре захватил все семь холмов, которые вслед за этим и были обнесены одной общей стеной, так что составили одно целое. Город присоединил к себе многие из окрестных сел и для этого в случае нужды прибегал даже к оружию. Возникающий Рим быстро занял преобладающее положение в Лации, далеко обогнав в развитии старую столицу страны Альба Лонгу, а затем вступил с ней в борьбу и разорил ее. Тогда уже Рим стал во главе союза латинских городов, и только тут эта связь, до этого времени слабая, стала крепкой и прочной. Союз предоставлял всем его участникам право водворения в Риме, и это особенно благоприятно повлияло на рост новой столицы, население которой в самое непродолжительное время возросло до весьма значительных размеров.

Патриции и плебеи

Это привело к противоположному явлению, которое повлияло на всю дальнейшую историю государства и обусловило все его политическое развитие. К древним, первоначальным поселенцам Рима, к патрициям, примкнули новые поселенцы – плебеи. Это приращение города значительно возвысило могущество древних, основных родов римских граждан. Каждый из новых поселенцев становился к тому или иному из старых граждан в отношения клиентства или покровительства. Патрон или защитник был представителем своих клиентов, которые не обладали никакими политическими правами по отношению к государству, причем клиент, конечно, должен был оказывать известные услуги патрицию, под покровительством которого он состоял. Вскоре однако стало ощущаться то несоответствие, которое существовало между численностью, собственностью и действительным влиянием плебеев и их правовым положением в государстве. Внутренний строй маленького городка оказывался уже непригодным для разросшейся столицы Лация, и сильным царям, которых стесняло могущество и притязания старых граждан, должна была показаться очень удобной возможность опереться на эти новые элементы населения из переселенцев-плебеев. Воинские успехи не однажды приводили Рим к массовым пересаждениям населения из окрестностей в город, к вступлению целых поселений в среду плебеев, и потому уже в скором времени положение древних родов граждан, которые обладали правами и несли на себе все обязанности, должно было измениться в неблагоприятную сторону. Это вынудило прибегнуть к преобразованию древнего государственного строя, которое в позднейшем Риме приписывали шестому из вышеупомянутых царей, Сервию Туллию; ему же приписывалось и обнесение города стенами.

Реформа Сервия Туллия

Это преобразование состояло в новом разделении и расчислении пришлой части населения. Весь народ – патриции трех древнейших триб и плебеи – был подразделен по имущественному положению, т. е. по количеству земли и скота, находившихся во владении, на пять классов, а в составе этих классов на центурии (сотни). Это была реформа, подобная той, которую приблизительно в это же время удалось провести Солону в Аттике, но только эта реформа гораздо более солоновской была пригодна для военных целей. Первый класс составляли покрытые броней тяжеловооруженные воины, из которых состояли четыре первые шеренги; второй и третий класс – в неполном вооружении – составляли следующие, средние ряды; в задних шеренгах становились легковооруженные из четвертого и пятого классов. Две центурии состояли из ремесленников, в состав других входили трубачи и музыканты, игравшие на рогах, одна составилась из людей, предназначавшихся для всех остальных потребностей и для пополнения войска. Из людей наиболее богатых было сформировано 18 центурий всадников. В войске различались два комплекта: первый и второй, или центурии молодые (от 17- до 46-летнего возраста) и центурии старые (от 46- до 60-летнего возраста). Расширение обязательной службы, которое и дало, собственно говоря, первый толчок к этой важной реформе, привело к необходимости еще одного подразделения всего народа без различия происхождения на трибы (части, соответствующие месту жительства). В самом городе насчитывались трибы, а в ближайших его окрестностях 26 таких же выборных округов, и по числу этих триб не без основания предполагают, что во времена этой реформы римская область равнялась по своему пространству приблизительно 20 квадратным милям и, следовательно, по размерам представлялась весьма небольшим государством.

Быстрые успехи

Единственная выгода этого «государственного строя Сервия Туллия» заключалась в том, что плебеи были при этом привлечены к военной службе вместе со старыми гражданами, рядом с ними стояли в строю и, таким образом, добились некоторого политического значения. Это было важно не только в том смысле, что город, который они призваны были защищать оружием, уже становился их отечеством в политическом смысле слова, но еще и потому, что известного рода вопросы и решения сами собой представлялись всенародному собранию по центуриям, и вследствие этого оказалось для других различных условий необходимым дать народу возможность собираться еще и по округам (comitia tributa). В числе прав, которыми пользовался народ в своих собраниях по центуриям (comitia centuriata), было одно право, важное по принципиальному и политическому значению: это было право помилования преступника, осужденного царскими судьями, если только царь дозволял преступнику представить произнесенный над ним приговор на суд народного собрания, которое могло этот приговор утвердить или отвергнуть. О происхождении права рассказывали трогательную легенду, восходившую к временам третьего из баснословных римских царей. Давний спор между двумя могущественными латинскими городами – Римом и Альбой – по этой легенде должен был разрешиться единоборством трех братьев Горациев и трех братьев Куриациев, избранных в Риме и в Альбе из двух семейств, связанных между собой узами родства и дружбы. Двое братьев-римлян, сыновья Горация, уже пали; третий, оставшийся в живых, убил всех троих Куриациев и тем утвердил право господства за своим родным городом. В то время, когда он возвращался победителем в Рим, в воротах его повстречала сестра, обрученная с одним из убитых им Куриациев, и осыпала проклятиями убийцу своего жениха. Тогда ее брат, упоенный победой и пылающий гневом, заколол свою сестру. Этот поступок привел его перед судьями, поставленными царем для разбора уголовных дел, и те приговорили его к смерти. Тогда царь, проникнутый состраданием к победителю и вместе с тем жалея отца, который должен был потерять в тот же день и своего третьего сына, дозволил Горацию обратиться к народному суду, и народ помиловал его. Так произошло важнейшее из прав римских граждан, право провокации.

Положение народа

Реформа Сервия Туллия была вовсе не так демократична, как это может показаться с первого взгляда. Были приняты меры к тому, чтобы центурии первых трех классов, безусловно многочисленнейшие, вместе со всадниками (следовательно, патриции и богатейшие землевладельцы из плебеев), постоянно имели при голосовании перевес даже в тех редких случаях, когда центуриатным собраниям в древнейшую эпоху приходилось принимать важные решения. Притом же все права старых граждан оставались неприкосновенными, и корпорация «отцов», составлявшая сенат, сохраняла свой прежний авторитет, хотя во времена царей плебеи являлись в сенат в качестве приписных его членов или призывались к участию в его заседаниях. Особенно ошибочно было бы думать, что политика в это отдаленное время уже играла важную роль в римской жизни. Римская почва требовала старательной и тщательной работы, и эта работа земледельца придавала особый отпечаток всему течению римской жизни. Умение обращаться с землей составляло красу и честь каждого римлянина. Более богатый землевладелец дробил свою землю на мелкие участки, предоставляя их обработку своим подчиненным; семьянин обрабатывал свою землю сам со своими сыновьями и немногими наемниками. Все то, что в позднейшую эпоху составляло особое ремесло, как, например, печение хлеба, обработка шерстяной пряжи, врачебное искусство, – все это в древнейшую эпоху еще относилось к обычным занятиям домашнего обихода. Остальными промыслами и ремеслами занимались преимущественно переселившиеся в Рим иноземцы, и этим объясняется то некоторого рода пренебрежение, с которым римляне относились к этого рода деятельности. Не развилось здесь и такое сословие купцов, которое способно было бы стоять на одной ступени с сословием земледельцев. А между тем в Лации всегда существовали богатые торжки (mercatura), посещаемые и римскими гражданами, и поселянами. Предметы роскоши привозились с Востока, через посредство греков. Но средства обмена были еще очень первобытными, ограничивались рогатым скотом и овцами, а настоящая торговля, подобная той, что была у этрусков и привела тех к обогащению и роскоши, была еще совсем не развита. Меры и числа были внесены в Италию уже древнейшими поселенцами; весьма древними были и некоторые условные знаки, как, например, вытянутый палец, обозначавший единицу, рука с пятью пальцами, обозначавшая пять, две сложенные руки – десяток. Есть основание, по некоторым выражениям (например, древнейшее название плебеев приписными (conscripti)), что и само звуковое письмо, по утверждению некоторых исследователей появившееся к 1300 г. до н. э., здесь было введено очень рано. Понятия о законе были очень строги, более же всего строги в тех случаях, где речь шла о нарушении прав собственности. Взыскание долгов, в конце концов, приводило к тому, что кредиторам приходилось делить между собой «самого должника», или точнее вырученную от его продажи сумму. Все гражданские отношения совершались на широкой и либеральной основе: собственность свободно переходила из рук в руки и договоры заключались без особых формальностей. Исполнительная власть была очень сурова, расправа производилась быстро. Каждый пользовался своим правом без снисхождения, но зато и произвол был невозможен. Искусство и поэзия еще не украшали жизнь в эту отдаленную эпоху, и во время празднеств пляски предпочитались пению, как это можно видеть из одного драгоценного отрывка древней римской песни, которая состоит из простейших взываний к ларам и Марсу и заканчивается триумпом («прыжком» – triumpe).

Главным украшением жизни, главной прелестью и оживлением ее простейших форм была религия. В круг религиозных понятий, однако, не вносилось еще ничего ни поэтического, ни художественного, и духовная деятельность в создании мифов и образов выражалась очень слабо. Даже в названии месяцев или в подыскании имен детям не хватало изобретательности, и после четырех первых начинались уже повторения: Quintilis, Quintus, Sextilis, Sextus. Будничная трудовая жизнь поселянина прерывалась только жертвоприношениями и празднествами: в честь Юпитера, Марса и его, быть может, сабинского – двойника Квирина; богини Земли (Теллус), богини жатвы (Цереры), богини домашнего очага (Палее); сатурналии – празднества сева, терминалии – празднества межевых камней, луперкалии – празднества волков, и другие подобные.

Один из новейших историков очень верно отмечает «отчасти весьма почтенную, отчасти же очень странную прямолинейность римской теологии», которая доходит даже до того, что создает «бога всяких начинаний, бога отверзающего» – Януса – и, придавая ему значение божества, соблюдающего вхождение в дом, с него и начинает придавать пластические изображения богам, изображая его двуликим. Служение этим богам, во главе которых стоит «высший и превосходнейший Юпитер» (Jupiter Optimus Maximus), носило преимущественно веселый, светлый, не мрачный характер.

Едва ли правы те, которые в некоторых обрядах римского богослужения видят остатки будто бы существовавших некогда человеческих жертвоприношений. В служении богам видна чрезвычайная точность в соблюдении мелочных обрядовых подробностей с некоторой примесью наивного страха, причем, однако, довольно ясно выказывается желание провести, перехитрить божество. Чтобы выполнять все сопряженные с богослужением обряды правильно, необходимо было прибегать к посредству сведущих людей, и потому в жрецах не было недостатка. Первоначально существовало два разряда таких сведущих людей: пятеро священнослужителей-понтификов (pontifices) с одним высшим представителем во главе (pontifex Maximus), и авгуры, умевшие отгадывать волю богов по полету и крику птиц. К этим двум разрядам жрецов примыкал еще третий – фециалы или вестники, на которых было возложено решение вопросов о войне и мире, а также любые внешние отношения; им до тонкости были известны те точные формы, в которых, согласно исконному обычаю, следовало требовать или давать соседям удовлетворение, объявлять войну или заключать мирные договоры между государствами. Несмотря на то значение, которым жрецы пользовались в римской жизни, они никогда не достигали в римском государстве значения самостоятельной силы, и даже частные лица – при всем своем желании и готовности всегда и везде воздавать «божье богу», не подпадали в зависимость от жрецов. Религиозные потребности большинства вполне удовлетворялись служением домашним богам – пенатам или ларам, благоволение которых приобреталось простыми жертвоприношениями: горстью муки, щепоткой соли, небольшим количеством вина, которое выплескивалось на огонь очага.

Замечательно было то, что именно этот недостаток в творческой, образной жизни фантазии, который не давал латинянам возможности создать свой яркий и вполне определенный мир богов, делал их чрезвычайно восприимчивыми ко всяким религиозным влияниям из чужбины и ко всяким иноземным богослужениям. Так, например, вполне чуждаясь и не понимая жизни этрусков в ее различных проявлениях, латиняне, однако, до некоторой степени поддались влиянию их мрачных и запутанных религиозных обрядов: они заимствовали от этрусков различные способы предсказания будущего или предупреждения всякого рода бедствий, например, ауспиции, или искусство гадания по внутренностям животных, и умение отклонять молнии при посредстве особых ям или колодцев, выложенных камнем. Но уже издревле гораздо более глубокое впечатление производили греческие религиозные воззрения, занесенные в Лаций греческими купцами и корабельщиками. Эллины прекрасно понимали свою выгоду: они вместе со своими товарами заносили сюда и рассказы о дивных прорицаниях и откровениях своих оракулов, и вероятно, что к знаменитейшему из них – Аполлону Дельфийскому – уже во времена царей правительством отправлялись посольства.

У римлян этой отдаленной эпохи не было, конечно, той глубокомысленной и благородной житейской мудрости, которая сквозит в каждом отдельном изречении Дельфийского оракула, которым местное греческое сословие умело придавать формы, соответствующие религиозным верованиям народа. Древняя римская религия не была нравственной силой в высшем значении этого слова, хотя, конечно, и она, точно так же, как и другие, менее ее развитые религии, противопоставляла пошлой действительности идеальный мир, хотя и она освещала своими скудными лучами душу человека и делала ее восприимчивой к откровениям из круга более чистой духовной жизни.

Несомненно то, что во времена двух последних царей, следовательно, в III в. от так называемого основания Рима, жизнь в столице Лация уже была не та, какой жили латиняне полтора века назад: она была и богаче, и привольнее. На это влияла, конечно, быстро распространившаяся колонизация эллинов, которая именно в этот период времени дала такой сильный толчок развитию народной жизни в Сицилии и Южной Италии, да и вообще во всем западном мире. Может быть, некоторое значение в этом оживлении имело и то соревнование, которое проявилось между эллинами и преобладавшими на западе этрусками и финикийцами, которые в своем «новом городе», Карфагене, в северной Африке, тоже заняли выдающееся положение.

Устранение царской власти

По весьма маловероятному и позднее сложившемуся сказанию кроткому и правдивому царю Сервию Туллию наследовал жестокий Тарквиний Гордый, который будто бы заставил трепетать и этрусков, живших по ту сторону Тибра, и равно теснил под игом своей власти и латинян, и некоторые соседские племена (герников и вольсков на юге), и даже собственный народ, в лице патрициев и плебеев. Далее предание гласит, что около 510 г. до н. э. дерзкое насилие, совершенное сыном Тарквиния над благородной римлянкой, послужило поводом к восстанию, которое в один день покончило с жестоким правлением Тарквиния и обратило римскую общину в свободное государство – в республику.

Глава третья

Положение дел на Востоке после смерти Александра Великого. – Война между Римом и тарентинцами

Восток после Александра Великого

Та трудная и продолжительная борьба, при помощи которой Римская республика добилась господства над большей частью Италии и укрепила его за собой, совпадает с периодом времени, в течение которого совершился и другой важный переворот по ту сторону Адриатического моря: царь Филипп Македонский добился гегемонии в Элладе, а затем Александр Великий совершил завоевание своего громадного царства. Эти события в такой степени приковывали к себе внимание греческого мира, что они очень мало заботились обо всем, что совершалось в Италии, и даже самые выдающиеся из их политических деятелей не имели понятия о значении возрастающего римского могущества. Со своей стороны, и римляне мало внимания обращали на победоносное шествие македонского героя, хотя римские правители и знали о том, что происходило на Востоке. Сохранилось известие о том, что Александр Великий, возвратившись в Вавилон из индийского похода, принимал многие посольства при своем дворе и в том числе римское посольство. В этом нет ничего невероятного или невозможного, тем более что посольства не всегда отправляют ради важных политических интересов, а и по другим поводам. Неизвестно, простирал ли Александр свои планы на Запад; всегда занятый ближайшим, подлежащим немедленному исполнению, едва ли он строил какие-нибудь планы относительно Запада и говорил об этом. Тем не менее, тот оборот, который приняли дела вскоре после смерти Александра (323 г. до н. э.), имел очень важное значение и для западного мира, для Италии и Рима.

Насмешливые афиняне тотчас же нашли удачное сравнение для выяснения того в высшей степени необычного и странного положения, в котором оказалось царство Александра после его внезапной смерти. Афиняне сравнивали это царство с гомеровским великаном, циклопом Полифемом, которого какая-то таинственная и враждебная сила лишила единственного глаза… По другим рассказам, и сам Александр, проникнутый воззрениями «Илиады», много раз вспоминал воинские игры, которые совершались в честь героев над их прахом, и говаривал, что и над его прахом тоже разыграются «большие воинские игры».

Положение после смерти Александра

Александр действительно не оставил никаких распоряжений о наследовании, да если бы даже и оставил, то едва ли мог бы этим воспрепятствовать естественному течению событий. У Александра было две жены арийского племени и высокого происхождения: Роксана, дочь бактрийского владетельного князя, и Статира – дочь царя Дария. От Роксаны ожидали рождения наследника, который, однако, еще не родился, когда Александр умер. Ближайшее решение вопроса о наследовании, конечно, находилось в руках македонской части войска и его вождей. Вожди, принадлежавшие к македонской знати, более склонялись на сторону ожидаемого наследника и управления царством от его имени. Македонское войско (фаланга), сообразно с исконными национальными обычаями, твердо держалось династии и, не придавая особенного значения законности прав наследника, требовало царя. Таким царем оно хотело видеть незаконного сына Филиппа, побочного брата Александра Филиппа Арридея.

Наконец македонское войско и знать сошлись на двух царственных именах – слабоумного Филиппа Арридея и того младенца, который родился несколько месяцев спустя и был назван Александром IV. От имени этих царей царством стал править один из именитых македонских генералов, Пердикка, который по праву или без права присвоил себе царский перстень с печатью. Он раздавал сатрапии, распределял начальство над войском между военачальниками и тем самым открыл поприще для беспощадной игры честолюбия. И греческий, и восточный элементы царства, которые великий государь умел подчинять общим интересам своей империи, были оставлены в стороне.

Греческие дела

Но на первых порах идея царства Александра держалась прочно, и прежде всего в этом должны были убедиться греки. Недаром Фокион сказал, когда получил известие о смерти Филиппа: «Сила, победившая нас при Херонее, уменьшилась только одним человеком». Точно так же и теперь – монарх скончался, а его монархия стояла твердо. Но в Афинах вообразили, что теперь настало время вновь возвратить себе прежнюю свободу, и Демосфен, незадолго до того принесенный в жертву политической необходимости, возвратился из своего изгнания в Афины. Афинский военачальник Леосфен успел еще заблаговременно собрать около 8 тысяч воинов из тех наемников, которые на основании приказа Александра сатрапам были оставлены без хлеба и слонялись без дела в спартанских владениях близ мыса Тенар. К этому наемному войску примкнули этолийцы, фессалийцы и др., и образовалась коалиция, с которой царский наместник в Македонии Антипатр не решился вступить в битву ввиду численного превосходства ее сил и заперся в крепости Ламии. Война, из-за этой крепости получившая название Ламийской, затянулась, но вскоре на подмогу из Азии явилось войско ветеранов под началом Кратера, и в то время как значительная часть греческого войска разошлась по домам, македонские полководцы собрали сильное войско, в котором насчитывали до 40 тысяч гоплитов, 3 тысяч легковооруженных и пращников, 5 тысяч конницы. В 322 г. до н. э. при Кранноне в Фессалии это войско сошлось с эллинским, в день Херонейской битвы. Эллинское войско все еще поджидало подкреплений и уже действовало несогласованно. Греки потерпели поражение, и когда на следующий день в македонский лагерь прислали уполномоченное для переговоров лицо, Антипатр заявил ему, что он вступит в переговоры не с союзом городов, а с отдельными городами. Следствием этого поражения было то, что Афины должны были принять македонский гарнизон, изменить свой демократический образ правления на тимократический, при котором богатые граждане, призванные к участию в правлении, целым рядом новых учреждений обеспечили македонянам спокойное обладание Афинами. Последний из афинских государственных людей Демосфен покончил с жизнью, отравившись ядом в храме Посейдона на островке Калаврия, где он искал себе убежища. Он только смертью мог избежать унизительной казни или еще более унизительного помилования, которых мог ожидать от Антипатра.

Немудрено предположить, что согласие недолго продержится между полководцами Александра, взаимная зависть которых и при его жизни сдерживалась только мощной волей царя. А после его кончины, когда они получили возможность выражать и проявлять свои чувства, дело очень скоро дошло до вооруженного столкновения между ними. Провинции царства были поделены между знатнейшими из полководцев, причем Македония и Греция достались Антипатру и Кратеру, Египет и Ливия – Птолемею, Памфилия, Ликия, Великая Фригия – Антигону, Фракия и Вифиния – Лисимаху. Но этот раздел, конечно, не удовлетворил никого из этих деятелей, т. к. все они были обыкновенными честолюбцами, и это их честолюбие тотчас побудило Антипатра, Антигона и Птолемея заключить между собой союз против Пердикки, которого они считали равным себе, а между тем он задумал ими повелевать. Азиатский наместник Пердикка выступил с войском против правителя Египта, Птолемея, сына Лага, и против Антигона, между тем как сторонник Пердикки грек Эвмен Кардийский обратился против Кратера и Неоптолема, сатрапа Армении. Эвмен одержал победу, но когда известие об этом громком успехе достигло берегов Нила, куда Пердикка уже успел передвинуться, катастрофа уже совершилась: известие о победе не застало Пердикку в живых, он был умерщвлен. Но единство царства еще признавалось всеми, и Антипатр – старейший и именитейший из полководцев Александра (диадохов) – заменил Пердикку в качестве наместника царства от имени царей Филиппа и Александра. В Трипарадисе в Верхней Сирии был проведен новый, второй раздел провинций (321 г. до н. э.).

Борьба диадохов

В 318 г. до н. э., когда Антипатр умер, поднялись новые волнения. По его завещанию регентство над государством было передано Полисперхонту, одному из старейших полководцев Александра, уроженцу Эпира, а сыну Антипатра Кассандру отводилась второстепенная роль. Полисперхонт, мать Александра Великого Олимпиада, которая только теперь добилась желанной роли, и Эвмен объединились в союз против Кассандра. В этой борьбе единство царства все более и более отодвигалось на задний план, и уже в этом втором периоде войны за наследие Александра сходят со сцены некоторые из тех лиц, в некотором роде имевшие право заявить свои претензии на престол, а именно: Арридей, брат Александра, и Олимпиада. И тот, и другая кончили насильственной смертью. Характерным по отношению к тому времени был конец Олимпиады, на голову которой пало ею же совершенное преступление. После того, как она долго отсиживалась в Пидне, она попала в руки Кассандра. На нее подали жалобу войску – высшему народному судилищу по древнемакедонскому обычаю, и войско приговорило ее к смерти. Но исполнение приговора встретило затруднения, т. к. из 200 человек, избранных в войске для этой цели, ни один не решился поднять руку на мать своего обожаемого царя-героя. Нашлись, однако, люди, которые охотно взялись за исполнение приговора: родственники тех, кто год тому назад были казнены по приказанию Олимпиады. В том же 316 г. до н. э. пал и умный, изворотливый Эвмен Кардийский, доверенный секретарь Александра, который дольше всех стремился к поддержанию целостности и единства царства. В то время, как он задумал еще раз попытать счастья и собрал большие силы против Антигона, правителя Великой Фригии и Ликии (который уже решил распространить свою власть на всю Азию), македонское войско, ненавидевшее Эвмена как грека, выдало его врагам. Тогда уже открылся полный простор для борьбы честолюбцев, которые смело могли снять личины. О подъеме какой бы то ни было нации, о какой бы то ни было идее не было уже и речи, мир принадлежал хитрому и храброму, и даже последняя тень высшего вида честолюбия – желание обладать всем нераздельным царством Александра – постепенно исчезло. Честолюбие этих воинов-выскочек уже удовлетворялось возможно большим куском добычи.

Битва при Ипсе. 301 г. до н. э.

Высшее положение между диадохами принадлежало в это время Антигону, стремившемуся приобрести то значение, которым пользовались до него Пердикка и Антипатр. Его многолетний военный опыт (он был уже стар) дополнялся гениальной смелостью и изобретательным умом его сына Деметрия. Против него, естественно, образовалась коалиция из остальных полководцев – Кассандра, Лисимаха, Птолемея и Селевка, и эта борьба составляет третий акт неутешительной драмы (315–301 гг. до н. э.). Душой этой коалиции был умный Птолемей, по титулу правитель, а на самом деле уже несомненный победитель Египта, раньше всех постигнувший неизбежную судьбу царства Александра, которое не могло сохраниться в целости и должно было распасться на известное число независимых государств.

Правителя Вавилонии Селевка Антигон вооружил против себя, потребовав от него отчета по управлению. Селевк резко ответил ему, что не намерен давать отчета по управлению страной, которую ему дали македоняне за его службу при царе Александре. С ним соединились и Кассандр, повелевавший Македонией, и Лисимах, утвердившийся на Геллеспонте в Вифинии. Для всеобщей истории не имеют ни малейшего значения последовавшие за этим борьба на суше и на море, победы и поражения, обманчивые заключения мирных договоров и бесконечные интриги. В этом третьем периоде борьбы пали от рук убийц и Роксана, и юный царь Александр (311 г. до н. э.), и Клеопатра, сестра Александра Великого, и Геракл, его второй сын. После одной из побед в 307 г. до н. э. Деметрий провозгласил своего отца царем и, следуя этому примеру, все его противники с этого времени стали также величать себя царями. Окончательное решение борьбы последовало в сражении при фригийской деревне Ипс, летом 301 г. до н. э. Войско союзников было значительно сильнее войска Антигона (между прочим, Селевк, благодаря своим связям с Индией, мог ввести в битву и громадную силу – 400 военных слонов). Счастье изменило 80-летнему царю Антигону, и он пал в общей сече смертью солдата.

Государственная система Востока

Постепенно установился новый порядок. 20 лет спустя после смерти Александра его монархия распалась на три больших царства и на несколько меньших владений. Тремя большими царствами были Египет под властью династии Птолемеев, Азия (от Геллеспонта до Инда) под властью Селевка Никатора и его наследников, Селевкидов; и Македония под властью Антигона Гоната, внука Антигона (с 278 г. до н. э.) и его наследников. Вскоре становится известно о дальнейшей судьбе этого третьего царства, т. к. она оказалась тесно связанной с историей Запада и Рима, который был его центром. Наиболее цветущим из этих трех царств был Египет, для которого первый Птолемей оказался самым подходящим правителем. Династия Птолемеев сроднилась с народом и со всей страной, которая больше, чем все другие, была способна удовлетворять всем потребностям.

Резиденция Птолемеев – этот первый из городов, заложенных Александром, придала и всему тому веку прославленное имя «Александрийского». Замечательно умно и ловко сумели первые цари из династии греческих фараонов (31-й по местному египетскому счету) – Птолемей I Сотер, Птолемей Филадельф и Птолемей Эвергет – слить воедино давно уже укоренившийся греческий элемент с элементом туземным. Путем торговли за счет своего господствующего положения в восточной части Средиземного моря, Египет достиг необычайного богатства, и здесь, в Александрии, среди полного мира и безопасности, каких нигде не было в окрестных странах, наука свила себе гнездо, стала собирать и разрабатывать сокровища греческого ума и, по крайней мере, сохранила хотя бы немногое из того, что некогда представлялось великому завоевателю конечной целью его жизни.

Рядом с тремя большими царствами остается еще только припомнить в Азии небольшие государства: Армения, Каппадокия, Понтийское царство, Вифиния. Между всеми этими владениями греческие владения были не более чем игрушкой, зависевшей от прихоти более крупных и могущественных государств. Никто не хотел их уступить и все желали овладеть этими издревле прославленными городами, местностями и островами, утратившими всякое политическое значение, тогда как с другой стороны самим грекам, их образованию и способностям всюду открывалось обширнейшее поприще. Дух греческой, эллинской или, как ее правильнее называют вследствие различных примесей, эллинистической цивилизации стал господствующим на всех побережьях Средиземного моря и распространился отсюда вширь и вдаль; но этот дух совершенно утратил ту творческую силу, которая некогда вызывала к жизни государства на родной почве Греции, и те блистательные царства, которые произошли из Александровой монархии, должны были пасть перед Римом, более односторонне, но зато и более прочно развившимся из твердой национальной основы. А Рим именно теперь впервые вступал в непосредственное политическое соприкосновение с эллинским миром.

Италийские греки. Тарент

Римское правительство вскоре после окончания последней Самнитской войны вошло в пререкания с могущественнейшим из нижнеиталийских греческих городов богатым торгово-промышленным городом Тарентом или Тарантом, как он назывался среди коренного населения, состоявшего из пелопоннесских дорийцев.

Эллинское гордое сознание свободы и стремление к независимости, воодушевлявшее все эти колонии, преобладало и здесь; так же, как и везде, между греческими городами здесь не существовало никакой прочной политической связи. Внутреннее устройство в Таренте носило чисто демократический характер. Успехи римского могущества в борьбе против италийских народов возбуждали опасения тарентинцев, но они все же не решились оказать непосредственную и сильную поддержку самнитам, которые могли положить конец этим успехам. Так же равнодушно отнеслись они и к другой, более близкой задаче: не оказали помощи и соседнему городу Фуриям против нападений со стороны луканцев. Трудно даже определить почему. Действовала ли в данном случае близорукая племенная или даже торгашеская зависть против соседской ионийской колонии, или просто распущенность, т. к. древнеэллинская энергия была усыплена в тарентинцах богатством и удобствами жизни. И вот г. Фурии обратился к тому же средству спасения, к которому некогда прибегла Капуя: он отдался под покровительство Рима. Это, конечно, должно было дурно настроить тарентинцев по отношению к Риму, и в 282 г. до н. э. это настроение, по совершенно случайному поводу, привело к такому насилию, которое должно было немедленно вызвать войну.

Первое столкновение в 282 г. до н. э.

Римская эскадра, состоявшая из нескольких военных кораблей, на обратном пути из Адриатического моря направилась к тарентской гавани, по-видимому, случайно вынужденная или побуждаемая временно в этой гавани остановиться.

Один вид римских кораблей уже раздражил население и вызвал с его стороны подозрение, а т. к. городское управление было построено на весьма либеральной демократической основе, то никто и не думал сдерживать свои чувства. Граждане тотчас собрались по греческому обычаю в театр, и ораторам-демагогам немудрено было внушить толпе, что римские корабли пришли недаром, и что сверх того явно нарушенным оказывается старинный договор, по которому «варвары» обязались не заплывать в тарентских водах далее мыса Лациний. Разгоряченный этими речами народ бросился в гавань и без всяких дальнейших переговоров и предупреждения вступил в бой с римскими судами, из которых очень немногим, и притом лишенным своего вождя, убитого во время схватки, удалось уйти в открытое море и тем спастись от гибели.

Внутреннее состояние Рима

До сих пор еще весьма распространенное мнение приписывает римскому народу и его вождям какую-то ненасытную алчность к завоеваниям. При более точном исследовании фактов это воззрение по отношению ко всему дальнейшему периоду великих внешних войн Рима оказывается неосновательным, а по отношению к первому столкновению с эллинским миром (столь важному по своим последствиям) даже совершенно невероятным. Но прежде чем доказать это, необходимо остановиться на мгновение для обзора последних событий внутренней жизни Рима.

Полное и окончательное приравнивание прав патрициев и плебеев произошло именно во время большой среднеиталийской войны. По закону Публилия Филона, проведенному в 339 г. до н. э., было решено, чтобы плебисциты, т. е. решения общин, были одинаково обязательны для «всех квиритов» – для всего народа. По другому закону того же Публилия, всякие постановления центуриатных комиций (например, выборы должностных лиц) не могли быть кассированы патрицианским veto, прежде чем вопрос о том или другом предложении будет решен в комициях. По третьему закону в это же время было положено, чтобы один из двух в пятилетний период выбираемых цензоров непременно был плебеем. Долгая и тяжелая италийская война, не раз принимавшая такой опасный для Рима оборот, более чем всякая иная из прежних войн заставила римлян весьма осмотрительно относиться к своим силам и потому побудила руководящие кружки римского государства отодвинуть на задний план вопрос о различии патрициев и плебеев, старых и новых граждан, утративший уже всякий смысл и значение. Вот почему именно в 300 г. до н. э. удалось провести закон Огульниев (двух народных трибунов, Квинта и Гнея Огульниев), закончивший собой долгую борьбу. По этому закону жреческие должности, на которые, естественно, патриции дольше всего отстаивали свои права, стали доступны и плебеям. Было решено, чтобы к четырем патрицианским авгурам избиралось еще пять плебейских, а к четырем высшим жрецам (pontifices) из патрициев – четверо же плебеев. Этим все было закончено. Неоценено было то, что такое полное преобразование первоначального устройства в существеннейших чертах было произведено законным путем, правда, медленно, но без насильственных правонарушений, без революционных переворотов. Это тем более должно было придавать Риму громадное преимущество над другими государствами, что подобное развитие государственного организма весьма редкое в истории человечества явление.

Внешняя политика

После покорения Этрурии и всех соплеменных Риму народов власть римского государства распространилась на всю Среднюю Италию, и в Риме были озабочены тем, чтобы обеспечить за собой это господство – плод долгой и тяжелой борьбы. Уже во время войны была дополнена система колоний или укреплений: в 314 г. до н. э. была основана Луцерия в Апулии, в 313 г. до н. э. – Суесса, Понтии; в 303 г. до н. э. – Карсеолы; в 299 г. до н. э. на границе Умбрии Нарния; десять лет спустя, в 289 г. до н. э. – Сена Галльская, Каструм и Адрия у Адриатического моря, где незадолго до этого (291 г. до н. э.) был основан очень важный и крепкий пункт Венусия, далее всех продвинутый в южном направлении. В то же время все еще продолжались войны с галлами, которые в 285 г. до н. э. в союзе с некоторыми этрусскими городами, еще сохранявшими свою независимость, собрались отомстить римлянам за свое поражение при Сентине. И действительно, в 284 г. до н. э. они при Арреции нанесли римскому войску страшное поражение, вследствие которого война на севере опять разгорелась. Только в следующем году (283 г. до н. э.) римлянам удалось одолеть оба галльских племени, сенонов и бойев, и бывших с ними в союзе этрусков.

Рим и Тарент

Что же касается отношения Рима к греческому миру, то они до этого времени были дружественными. Эллинская образованность и утонченность нравов стали в это время более и более проникать в Рим. Тем более неприятно было римлянам кровавое столкновение, произошедшее в тарентских водах, и римляне всеми силами старались уладить это дело полюбовным соглашением, зная, что война с Тарентом, как и полвека тому назад, привлечет из-за моря какого-нибудь честолюбца, который может задаться мыслью завоевать Италию.

Римское посольство явилось в Тарент требовать удовлетворения, и у тарентинцев было решено отнестись к этому случаю как к несчастному недоразумению. Рассказывают, что посольство прибыло в Тарент не вовремя – во время празднования Дионисий, и население города, как и всегда в эти дни, предавалось шумному разгулу и веселью; что одному из римских послов было нанесено грубое оскорбление, а когда он в здании театра, в народном собрании стал излагать требования своего правительства, то был осмеян. Тарентинцы наотрез отказали в требуемом от них удовлетворении, и римляне двинули войска в их область. Тарентинцы в ответ на это напали на Фурии, состоявший под покровительством Рима, и нанесли ему значительный ущерб. Тогда римляне еще раз предложили мир, с тем, чтобы Фурии был приведен в свое прежнее состояние, римские пленники были отпущены на волю, и Риму было дано серьезное удовлетворение. Римляне надеялись на перемену направления политики в городе, где богатые граждане с досадой смотрели на эту войну, которая свалилась как снег на голову. Но никакой перемены не произошло, а случилось именно то, чего более всего опасались: эпирский царь Пирр, с которым тарентинцы вели переговоры, решился предложить Таренту свои услуги, чтобы вести войну с Римом.

Царь Пирр Эпирский

Этот царь уже успел приобрести себе известность в тех непрерывных войнах, которые бушевали в странах, лежавших за Адриатическим морем. Его первоначальное наследственное владение состояло из небольшого Эпирского царства, которое со своими «пеласгическими» порядками представлялось совершенно отсталым по сравнению с блестящим государственным строем окружающих стран.

Но и этого небольшого владения он лишился, когда его отец Эакид стал на сторону одного из диадохов Александра. Это не понравилось могущественнейшему из эпирских племен, и оно царя Эакида сместило, а его сына Пирра, тогда еще мальчика, добрые люди едва успели спасти от преследования враждебной партии. Впоследствии много раз призываемый на царство и вновь изгоняемый Пирр наконец удалился к Деметрию, сыну Антигона, знаменитому и гениальному современному полководцу, с которым состоял в родственных отношениях. В решительной битве при Ипсе он сражался с ним рядом, затем попал заложником к египетскому двору, где своей прямотой и рыцарским характером приобрел благосклонность умного царя Птолемея, который выдал за него замуж дочь и относился к нему, как к своему сыну. В 296 г. до н. э. он возвратился в Эпир, несколько лет спустя ввязался в войну со своим бывшим покровителем Деметрием, который с 294 г. до н. э. был македонским царем, и некоторое время, в 287 г. до н. э., был даже царем Македонии. Когда до него дошло воззвание тарентинцев, он опять сидел на своем родовом престоле и правил своим царством, которое узкой полосой тянулось вдоль берегов Адриатического моря. А это царство было слишком тесным поприщем для такого энергичного и сильного деятеля, для его тревожного духа, постоянно и неутомимо строившего все новые и новые планы. Предложение тарентинцев вызывало его на Запад, где тотчас же представлялся Пирру целый ряд новых комбинаций. Может быть, он льстил себя надеждой на то, что в странах Запада явится тем же, чем Александр Великий явился на Востоке. К тому же, вероятно, ко двору Пирра уже проникли посланцы от побежденных в последней войне самнитов и этрусков, а также галльские предводители наемников. И соседние правители, вероятно, поощряли Пирра в выполнении его плана, т. к. этим путем надеялись надолго избавиться от беспокойного соседа или противника.

Пирр в Италии

Один из подчиненных Пирра, некто Киней, осенью 281 г. до н. э. переправил в Италию отряд в 3 тысячи человек. Весной 280 г. высадился там же и он сам с 20 тысячами гоплитов, 2 тысячами стрелков и 500 пращников, 3 тысячами конницы и 20 слонами, никогда еще не виданными здесь. В Риме вполне понимали опасность и весьма деятельно готовились к войне. Одно войско направилось в Этрурию, в столице был оставлен запасной отряд, а один из консулов 280 г. до н. э., Публий Валерий Левин, с главными силами двинулся в Луканию, где город Фурии вновь был отнят у тарентинцев. А между тем эпирский царь распоряжался в Таренте по-солдатски и возбудил сильное неудовольствие среди граждан роскошного торгового города, которых он, не стесняясь, привлекал к исполнению воинских обязанностей самыми энергичными мерами. Ему нужна была битва, потому что нужна была победа, чтобы поднять на ноги италийских врагов Рима и утвердить свое значение в Италии. И вот битва не замедлила. Римляне не избегали ее, т. к. они и своему народу, и своим врагам хотели показать, что они не боятся заморских врагов и их знаменитого вождя. Они перешли через небольшую речку Сирис, впадающую на юг от Гераклеи в Тарентский залив. Эта переправа была совершена на виду у неприятеля и в отличном порядке. Говорят, что сам Пирр не мог при этом удержаться от замечания: «Это не варварский военный строй».

Битва при Сирисе. 280 г. до н. э.

Римское войско выступило против македонской фаланги в своем древнем боевом порядке, по которому легион делился на три рода оружия (hastati, principes, triarii) с добавлением небольшого числа легковооруженных (velites) и 300 тяжеловооруженных всадников; в связи с легионом действовали отдельные когорты союзников, почти в таком же вооружении. Каждая когорта носила название той общины, которая ее поставила. Две первые шеренги (hastati и principes), в каждом легионе по 1200 человек, были вооружены исключительно римскими метательными копьями пилумани (pilum). Когда все эти дротики были выпущены в противника, эти передние ряды выхватывали свои короткие мечи и устремлялись на неприятеля. Если их натиск не сокрушал неприятельского строя, то следом вступал в битву третий ряд воинов легиона, триарии (их было по 600 в каждом легионе), опытные воины, вооруженные длинными копьями. Таков был римский способ наступления, испытанный на войнах против самнитов и галлов. Но на этот раз все усилия римлян, пытавшихся пробить фалангу эпиротов – в бесчисленных боях Востока испытанный боевой порядок македонско-греческой тактики, – оказались тщетными; а когда атака римской конницы оказалась удачной, Пирр выдвинул против нее слонов, которые произвели величайшее смятение в конном строю, лошади не выносили крика этих животных. Итак, после мужественной борьбы битва закончилась поражением римлян, которые потеряли 7 тысяч убитыми. Пирр приобрел этой победой значение. Южные греческие города примкнули к нему, а самниты, луканцы, бруттии приободрились и стали присылать ему подкрепления. Но важнейшая в этой местности римская крепость Венусия не думала сдаваться, и среди городов древнеримской области не выказывалось ни малейшего стремления примкнуть к неприятелю. Пирр задумал напугать римлян, вступил в Кампанию, переправился через р. Лирис и дошел до Анагнии (в 8 милях от Рима). Однако он был достаточно прозорлив, чтобы сознавать, что здесь он имеет дело с силой, гораздо сильнее сплоченной, чем представлялось в рассказах тарентинцев о Риме. И вот он отправил в Рим своего доверенного советника, Кинея, с предложением мира.

Мирные предложения

В Риме поражение при Сирисе произвело очень сильное впечатление, и среди правителей нашлись люди, которые были бы не прочь принять снисходительные условия мира, предложенные царем. Еще не все в ту пору, особенно в массе народа, успели сродниться с мыслью, что Рим предназначен быть столицей всей Италии, что он, в сущности, уже и есть столица. Рассказывают, что даже в сенате только энергичная речь знаменитого старца Аппия Клавдия Цека (Слепца) внушила всем твердость и устранила колебания. Старый и слепой сановник на этот раз приказал принести себя в курию на носилках и заявил, что он «желал бы, сверх слепоты, еще оглохнуть, чтобы не слышать речей о мире, нашептываемых трусостью». Нашлись, однако, кроме него люди, которые припомнили многовековую историю города Рима и нашли невозможным переговоры о мире с царем, который, по выражению Аппия Клавдия, «был не более, как оруженосцем одного из телохранителей Александра Великого». Ответ Пирру, принесенный Кинеем из Рима, с полной ясностью выказывал великий политический замысел: «Никакой мир невозможен до тех пор, пока Пирр не покинет Италии».

Битва при Аускуле

Римское государственное и военное устройство произвело глубокое и сильное впечатление на Кинея и на самого Пирра, который, будучи мужественным и проницательным воином, сумел оценить воинскую готовность Рима и вывел из этого свое заключение. Римские писатели с понятной гордостью передают речи посла Пирра, в которых он сообщал царю вынесенные им из Рима наблюдения и, между прочим, выразился, что «римский сенат показался ему собранием царей». И сам царь был немало поражен: римские пленники, которых он под честное слово отпустил в Рим на празднование Сатурналий, все вернулись в его лагерь в назначенное время. В этом факте, впрочем, скорее следует изумляться чрезмерному рыцарству Пирра, допустившего такой отпуск для военнопленных, если только факт не был вызван тем, что он очень хлопотал в это время о мире с Римом и некоторое время мог даже питать основательные надежды на его заключение. В действительности его положение уже становилось весьма шатким, т. к. война быстро истощила его средства и он не имел возможности пополнить их в достаточной степени ни из казны своего маленького царства, ни из богатств Тарента, которому от войны уже солоно приходилось, ни поборами с италийских областей, страшно истощенных и доведенных до полнейшей крайности. Однако для похода 279 г. до н. э. ему еле удалось собрать достаточное войско, в котором насчитывалось 70 тысяч человек. Театр войны был перенесен на самый юг Италии, т. к. он вынужден был отступить. При Аускуле, на самнитской земле, он сошелся с римским войском, почти равнявшимся войску Пирра по численности (в том числе было 20 тысяч римских граждан, т. е. 4 легиона). Благодаря своему воинскому искусству, после двухдневной битвы, он еще раз одержал победу, которая, однако, была недостаточно решительной и полной, чтобы существенно изменить его весьма шаткое политическое и военное положение. Эта слабость в значительной степени зависела от неудовлетворительности его операционного базиса, и он вдруг задумал, совершенно в духе своего учителя Деметрия и борьбы диадохов, разом оборвать свою войну в Италии и обратиться предварительно к завоеванию Сицилии, чтобы придать хоть какую-нибудь прочную основу своим действиям.

Пирр в Сицилии

Остров Сицилия, расположенный между Европой и Африкой, в самой середине Средиземного моря, которое он разделяет на две половины – восточную и западную, от природы чрезвычайно плодородный и изобилующий превосходными гаванями, казалось, предназначен быть повелителем и владыкой всего Средиземного моря. Но именно вследствие этого слишком выгодного положения остров Сицилия никогда и не мог добиться независимого национального существования. Отовсюду открытый для колонизации, он во все времена привлекал к себе переселенцев, и эти переселенцы постоянно боролись между собой за господство над всем островом. Древнейший слой туземного населения состоял из сикулов или сиканов, которые, как предполагают, переселились сюда из Италии. Затем явились финикийцы, и когда их время миновало, дело колонизации продолжали их естественные преемники, карфагеняне (пунийцы или североафриканские финикийцы), и прочно основались на западной стороне острова, начиная от Лилибея (т. е. «к Ливии обращенного»), который был их важнейшей колонией в Сицилии. Немного погодя, в цветущий период эллинской колонизации, быстро заселился греческими колониями восточный берег острова: здесь появились Мессана, Сиракузы (735 г. до н. э.), Катана, Леонтины, Мегара, Гела, Селинунт, Акрагант (580 г. до н. э.), и все они быстро достигли цветущего состояния и, в свою очередь, образовали новые поселения.

С тех пор нескончаемая борьба между пунийцами и греками составляла главную основу их истории; и рядом с этой борьбой шли неизбежные раздоры между различными племенами эллинов, поселившихся в Сицилии, и внутренние усобицы и перевороты в греческих городах. В их среде уже очень рано дорийский город Сиракузы приобрел выдающееся положение на юго-восточном берегу, как опорный пункт борьбы против карфагенян; а для карфагенян он стал главной целью их военных предприятий. Внутренняя история Сиракуз представляет собой непрерывную цепь переворотов, при которых демократия и тирания чередуются. Так, вскоре после того, как город отстоял свою независимость против нападений ионийских Афин (415–413 гг. до н. э.), наступила тирания двоих Дионисиев (406–343 гг. до н. э.), а затем с 315 г. тирания Агафокла. Борьба с пунийцами постоянно вынуждала сосредотачивать все силы в руках одного правителя. И после смерти Агафокла пунийцы опять стали одолевать сиракузян, и посольство от них явилось к Пирру и пригласило его вступиться за эллинов против их исконного врага. Он охотно взялся за это дело, тем более, что был женат на дочери умершего сиракузского тирана, да притом вынужден был искать выхода из своего неловкого и не особенно почетного положения в Италии.

Союз Рима с Карфагеном

В то время как карфагеняне уже приступили к осаде Сиракуз, Пирр (278 г. до н. э.) еще раз попытался вступить с римлянами в переговоры, но получал такой же ответ, как и раньше. В Риме уже и слышать не хотели ни о каком вмешательстве или посредничестве эпирского царя, который был уже не страшен римлянам. Естественным следствием нового положения было заключение оборонительно-наступательного союза между обеими республиками, Римом и Карфагеном, против их общего врага царя Пирра. По этому союзному договору оба государства обязывались не заключать с Пирром отдельного мира, и, в конечном итоге, договор должен был привести Рим к обладанию Тарентом, т. е. всей Италией, а карфагенян к обладанию Сиракузами, т. е. Сицилией.

Возвращение Пирра

Царь Пирр приплыл в Сиракузы (278 г. до н. э.), и война тотчас охватила широкое пространство. Пунийцам тотчас пришлось почувствовать на себе, что за дело взялась сильная и умелая рука. Они должны были снять осаду с Сиракуз и вскоре были доведены до того, что, несмотря на договор, заключенный с Римом, предложили Пирру мир, отказываясь от всяких притязаний на Сицилию и удержав за собой только Лилибей, важнейшее из своих владений, в котором преобладал пунийский элемент в населении (277 г. до н. э.). Но Пирр, ободренный быстрым успехом войны, пришел к убеждению, что война, веденная им, не достигнет существеннейшей своей цели, если пунийцы не будут окончательно изгнаны с Сицилии, и мир с Карфагеном не состоялся. Притом Пирр собрал сильный флот, который мог оказать ему важные услуги при возобновлении войны в Италии, и летом 276 г. до н. э. он более чем когда-нибудь был близок к достижению своей цели, если только вообще ее можно считать достижимой. Но и среди сицилийского населения ему пришлось испытать то же, что он уже испытывал в отношениях с италийскими греками. Греки, призвавшие его на помощь и больше всего на свете ценившие свою свободу во внутреннем городском управлении, неохотно подчинились правлению Пирра, сильному и энергичному, поставленному на военную ногу. Притом невозможно было надолго соединить под одной властью эти греческие города, вечно враждовавшие между собой. Началось понемногу их отпадение от общего дела. Карфагенское войско снова пришло на остров и стало довольно успешно действовать, и поэтому Пирр, уже не вполне добровольно, должен был решиться на возвращение в Италию и на возобновление там войны, которая тем временем успела принять весьма неблагоприятный для его итальянских союзников оборот.

Поражение Пирра при Беневенте и его смерть

Рим еще в 280 г., в год первого поражения, заключил мир с этрусскими городами. В 278 г. тарентская колония Гераклея заключила мир с Римом. В следующем году Кротон и Локры склонились на сторону Рима, во власти которого и так уже находился весь южноиталийский берег, за исключением самого Тарента и г. Регий, который вследствие солдатского бунта в рядах римского войска попал в руки возмутившейся его части, именно кампанского легиона. Самнитская область находилась в полной зависимости от расположенных в ней римских войск, и ее население даже не помышляло о каком бы то ни было восстании. Единственным успехом, которого мог добиться Пирр после возвращения в Италию, было завоевание города Локры, в то самое время, когда все сделанное им в Сицилии рухнуло и разбилось в прах. Еще раз он задумал попытать счастья в битвах: поход 275 г. до н. э. он начал с того, что устремился с войском в Самний, и на самнитской территории, на полпути от Тарента до Рима, наткнулся на римское войско при Беневенте. Войском предводительствовал плебейский консул того года, Маний Курий Дентат – ветеран самнитских войн. В последовавшей битве счастье покинуло Пирра. На этот раз римские легковооруженные воины (велиты) сумели даже справиться с его слонами, которые пугались их стрел, обернутых горящей паклей, и, поворачиваясь в тыл неприятеля, распространяли смятение в рядах войска Пирра. Потеряв сражение, Пирр поспешил закончить и войну. Покинув Италию, он оставил в ней только одного из своих военачальников, Милона, с 3 тысячами гарнизона в тарентской цитадели. Напрасно он взывал к восточным дворам, прося о помощи. Едва вернувшись на родину, он тотчас же вступил в новую борьбу, и во время одного похода в Пелопоннес пал в битве у ворот Аргоса (272 г. до н. э.).

Характеристика Пирра

Один из талантливых писателей древности изображает воинственного и благородного эпирского царя идеалистом и удивительно верно замечает, что он «постоянно расточал в упованиях то, что успевал приобрести деяниями». Между историческими героями ему нельзя указать место, т. к. весь его поход на Запад был вопиющей несправедливостью. В этой войне все симпатии, несомненно, должны быть на стороне Рима, который тщетно требовал от тарентинцев удовлетворения за грубое правонарушение и затем мужественно сумел отстоять свое веками приобретенное положение и свою свободу против иноземного воителя… В этой борьбе он, наконец, осознал и проявил свое истинное призвание – быть руководителем судеб Италии.

Италия под властью Рима

Милон, узнав о кончине своего царя, не замедлил сдать тарентскую цитадель римскому консулу Луцию Папирию Курсору (272 г. до н. э.). Очевидно, это произошло если не по предварительному распоряжению Пирра, то совершенно в его духе. Его военачальник передал цитадель римлянам, врагам, которые до конца честно воевали с Пирром, а не карфагенянам, как того желала некоторая часть тарентских граждан, опасавшихся возмездия римлян. С этой целью карфагенская эскадра даже зашла в тарентскую гавань, но тотчас после заключения Милоном договора с римлянами направилась обратно восвояси. Древний дорийский город был обезоружен, его корабли были уведены римлянами, укрепления срыты, а управление оставлено неприкосновенным. После этого те немногие города и местности Италии, которые еще были готовы обороняться, были вынуждены или сложить оружие перед Римом, или добровольно его сложили. В 271 г. до н. э. Регий, все еще находившийся в руках кампанских мятежников, был взят штурмом, и остальные из этих кампанцев (еще около 300 человек), уцелевшие после отчаянной обороны, были отведены в Рим и там обезглавлены на форуме. После этих событий римляне не замедлили закрепить за собой территорию, приобретенную такими тяжелыми усилиями, и для этой цели прибегли к испытанному уже средству повсеместного распространения своих колоний. В 273 г. до н. э. были основаны Пестум и Коза в Лукании, в 268-м – Беневент в Самнии, Аримин на берегу Адриатики для обороны от галлов, затем в течение двух лет Фирм, Каструм Новум и Эзерния в Самнии.

Общее политическое положение

Повсеместное распространение этих колоний, предназначенных не только для военных целей, но и служивших рассадником римской цивилизации посредством населяемых в колонии и прикрепляемых к земле римских граждан, служит лучшим доказательством того, что промежуток времени от 343 до 264 гг. до н. э. был для Италии не только эпохой опустошений и насилий, но и эпохой прогресса и дальнейшего преуспевания. То же самое можно сказать и о Востоке в период, последовавший за смертью Александра Великого: с первого взгляда видна только спутанная борьба разнузданного себялюбия, смешение эллинских и восточных пороков при новых царственных дворах, падение идеалов и условий народной жизни, напоминавших о лучшем и более здравом времени. На самом же деле это было не совсем так. Немногих лет завоевательной и правительственной деятельности Александра Великого было достаточно, чтобы уничтожить преграды, существовавшие между народами, чтобы проложить во все стороны новые пути для торговли и международных отношений, и особенно для того, чтобы открыть весь мир как громадное торжище и поприще для развития бесконечной деятельности эллинского духа, до того времени находившего себе применение только в ничтожных усобицах, внутренних смутах, племенной ненависти или борьбе политических партий. Бесчисленные походы, битвы, разорение городов и опустошение областей в течение 40-летней борьбы диадохов не способны были изгладить то, что пробужденное к энергичной деятельности человечество, поднятое в царствование Александра на высшую ступень культуры, было способно произвести в один год путем частной предприимчивости и трудолюбия. Об этой деятельности – об усердном труде миллионов безымянных людей – история не может ничего сообщить. В сохранившихся летописях отдаленного прошлого лишь изредка, и то случайно, луч света освещает эту сторону исторической жизни. Можно, однако, представить ее себе во всей полноте, если вспомнить, сколько новых городов в сравнительно короткий промежуток времени было основано на громадном пространстве царства Александра. На нем возросло теперь несколько больших и много маленьких самостоятельных государств, которые при всем своем разнообразии должны были во всяком случае не препятствовать, а, наоборот, способствовать распространению известного рода одинаковой эллинистической культуры, с ярко греческой окраской. Распространению этой культуры должен был в значительной степени способствовать и тот монархический характер, который носили на себе все новые возникшие на Востоке государства. Если эта эллинистическая культура и для самого Александра являлась одним из средств объединения, одним из способов управления его обширной монархией, то тем более она должна была иметь значение для новых монархов, которые и для войны, и для мира, и для пополнения войска, и для украшения своих резиденций нуждались во всякого рода «технитах» – наемниках и ученых, художниках и ремесленниках, и находили их преимущественно на древнегреческой почве. Частые войны также вызывали потребность в своих специальных технитах, в виде наемных и постоянных войск, и благодаря именно таким войскам эти войны не прерывали мирных занятий граждан, как это бывало во время войн между греческими городами. То отвращение от политической деятельности, которое можно уже заметить в афинском обществе демосфеновского времени, еще сильнее проявилось в новейших эллинистических монархиях. Та нравственная сила, которая обращалась на политическую деятельность и часто расточалась на нее впустую, теперь обратилась на более производительную частную деятельность. Люди стали гораздо более своекорыстными, материальными, более пристрастными к наслаждениям, но зато и более старательными и более искусными в своей трудовой деятельности.

Запад и эллинское влияние

В противоположность этому монархическому и космополитическому развитию в восточной части современного исторического мира, на Западе из основ строго замкнутой народности возникал республиканский Рим и возрос до значения державы, которая, особенно со времени последней войны, все больше и больше начинала привлекать к себе внимание всех царей и народов. И сам город Рим, и римское государство в последние полвека успели существенно преобразиться. Жизнь среди стен, которыми царь Сервий Туллий обнес семь римских холмов, приняла совсем иной характер с тех пор, как Рим стал столицей союза областей и городов, простиравшегося от северных отрогов Апеннин до Регийского пролива на юге. Этот характер жизни был в зависимости, главным образом, от двух начал: от религиозного культа и от политики. Праздничные богослужения и процессии, жертвоприношения перед алтарями быстро выраставших в Риме святилищ, совещания жрецов, вызываемые какими-нибудь явлениями, требовавшими тщательного обсуждения с религиозной точки зрения, – и рядом с этим деловая, гражданская жизнь в виде заседаний сената, народных собраний, торжественных вступлений в должность или сложения с себя должностей высшими сановниками; или же военная жизнь – набор войск и торжественное принесение присяги новобранцами, выселения из Рима военных колоний… Изредка же радостное и трогательное зрелище триумфального вступления в Рим полководца-победителя, за колесницей которого следовало его торжествующее войско, – вот те впечатления, которые являлись в Риме ежедневными, происходили на глазах у всех граждан и у постоянно возраставшего наплыва заезжих иноземцев. Под этими же впечатлениями вырастало и римское юношество. В городе в это время все улицы были вымощены, два водопровода уже проводили в него воду. Особенно изменился форум – этот главный центр города: статуи именитых мужей, в том числе и греческих знаменитостей, украшали его, здесь же находилась особая трибуна, которая называлась грекостасис и предназначалась для именитых гостей из иноземцев, которым почему-либо было интересно взглянуть на форум и послушать, что на нем говорилось.

На этой трибуне появлялись и иноземные послы. Так, например, здесь в 273 г. до н. э. все видели послов, присланных в Рим из Александрии, от двора Птолемеев. Греческое влияние в это время начинало возрастать. С 269 г. до н. э., с введения ценности на серебро, Рим вступил в круг эллинской монетной системы, и в то же время монетным дворам в союзных и подвластных Риму общинах было дозволено чеканить только разменную монету.

Даже и в области народных нравов и народных увеселений подражание грекам становилось все более и более заметным: возлежание за столом вместо сидения, надгробные надписи, бег колесниц во время главного празднества «римских игр»; и уже с 364 г. до н. э. явились на площадях Рима деревянные подмостки для всякого рода свободных художников (spatiatores, grassatores), выступавших для забавы народа. Эти забавы вскоре были сначала дополнены, а потом и вытеснены настоящими театральными зрелищами. О поэзии, да и вообще о литературе, еще почти не слышно. Из поэтических форм известен только один в высшей степени однообразный размер, который был уместен только на надгробных надписях, для придания им большей торжественности, но не годился для поэтического вдохновения, например: «Cornelius Lucius Scipio Barbatus».

Жалки были и начинания исторического повествования, которые относятся именно к этому времени, когда и народ, и его руководители дожили до полного государственного самосознания и вместе с тем до убеждения, что божество удостаивает их родной город своего особого благоволения. Эти начинания не заслуживают даже и названия литературы, т. к. и они находились на той ступени развития, когда еще не могли служить для чтения или для целей внутреннего развития, а только для удовлетворения непосредственно практических потребностей. Писали в Риме много и писать стали очень рано. Так, например, неизбежно приходилось вести списки должностных лиц, и они послужили основанием краткой хроники, ведение которой входило в круг обязанностей греческого сословия. Но этого было недостаточно, чтобы сохранить в народной памяти сведения о древнейшем периоде его истории, который и тогда уже заслуживал серьезного исследования. О таком исследовании и помину не было, но зато не было недостатка в литературном усердии греков, которые охотно принялись за пополнение римской истории своими троянскими легендами и родословными таблицами, своими истолкованиями и измышлениями смелой фантазии. В 296 г. до н. э. на форуме было выставлено медное изображение обоих богов-близнецов (Ромула и Рема) с волчицей, будто бы вскормившей их. Следовательно, легенда об основании Рима в эту пору получила уже известного рода значение. Она тотчас же глубоко укоренилась в народе, т. к. была вызвана к жизни греческим искусством и стояла в полном соответствии со всеми веяниями времени, отовсюду наносившими семена эллинской культуры. Несколько лет спустя, в 293 г. до н. э., из расплавленного оружия и доспехов самнитов на Капитолийском холме было отлито колоссальное медное изваяние Юпитера, которое видно было даже с окрестных высот. В это же время художник из патрициев, принадлежащий к древнейшей патрицианской семье Фабиев, берется за кисть, чтобы расписать стены одного из капитолийских храмов – ясное доказательство того, как сильно уже действовало греческое влияние на высшие слои римского общества. Что же касается греческого языка, который приобрел в то время всемирное значение и был понятен всем от Геркулесовых столпов до устья Инда, то потребность в нем уже в такой степени ощущалась в Риме, что сюда стали стекаться греческие преподаватели (grammatici) для обучения римлян греческому языку. Об одном из них, некоем Андронике, известно даже столько, что в общих чертах можно проследить его жизнь. Этот Андроник находился в числе тех военнопленных, которых в 272 г. до н. э. римляне увели из Тарента. В качестве раба он попал в дом весьма значительного человека, Марка Ливия Салинатора (о нем еще придется говорить впоследствии), обучал детей и, когда был отпущен на волю, то принял имя своего господина. Марк Ливий Андроник и после своего освобождения от рабства жил на средства от преподавания греческого языка, как, вероятно, и многие другие. В виде пособия к своему преподаванию он составил учебную книгу, нечто вроде перевода Одиссеи сатурнинским стихом; кроме того, он был и актером, и автором произведений для сцены. И, несмотря на то, что он, по-видимому, был человеком необширного ума и весьма ограниченного образования, ему все же выпало на долю быть первым посредником в пересаждении произведений греческого духа на римскую почву.

Римская своеобразность

Но как глубоко ни проникало в римскую жизнь греческое влияние, оно все же не касалось внутреннего существа римской народности. И в порывах радостного чувства, и в минуты серьезного, сосредоточенного созерцания римляне проявлялись совсем иначе, нежели греки. На форуме не слышно было оживленного говора, не видно было возбуждения и быстрой жестикуляции, как на эллинских рынках, на народных собраниях, даже там, где не принималось никаких решений, имеющих законную силу, а речь шла только о домашних делах, председательствовал непременно чиновник, который один только и мог руководить обсуждением поднимаемых на собрании вопросов, и ни тот, кому он дает слово, ни слушатели не предаются сильному волнению. В законодательных собраниях, в комициях, ни о чем не спорят, а только подают голоса – отвечают на вопросы, которые ставит председатель власти, консул, претор, трибун, и ставит ясно и определенно: «Хотите ли и приказываете ли, квириты?» Дело в том, что этот представитель власти накануне ночью совещался в Капитолии с авгуром, и авгур, по его желанию делавший наблюдения над полетом птиц, удостоверил его, что со стороны богов не встречается препятствий к выполнению важного дела, задуманного на завтра. Этот римский народ, который во всем привык опираться на надежный авторитет, еще очень твердо придерживается своей религии, хотя служение богам, и общественное, и домашнее, представляется чисто внешним, обрядовым. Если сенатор возвращается с заседания или приезжает с выборов в свое имение, то, вступив в атриум своего дома, он прежде всего идет к тому углу, где стоит небольшое изваяние домашнего божества (lar familiaris), и кланяется ему; точно так же и дневная работа, и простая обыденная трапеза начинается с того, что ларам возносится курение или в честь их на огонь очага бросают щепотку соли или горсточку муки.

Праздников, т. е. дней, посвященных служению богам, было еще немного, и они еще редко прерывали строго распределенную работу. Воля отца преобладает безусловно, и рядом с отцом в своем особом круге деятельности и мать пользуется почтением, т. к. положение женщины еще не поколеблено каким бы то ни было влиянием греческой испорченности нравов. Взаимные отношения супругов между собой и детей к родителям подчинены известным правилам, известному церемониалу твердо установленных форм, которые римский народ вносит всюду.

Таким образом, серьезное отношение к работе, спокойное послушание являются в этом народе как бы прирожденными или воспитанием привитыми качествами, и это воспитание заканчивается в военном лагере обязательной воинской службой, через которую пролегает путь к государственным почестям и которая придает свой особый отпечаток даже жизни самого простого смертного. Без всякого ропота подчиняется римлянин государственной власти, и в противоположность грекам, он с глубоким уважением взирает на представителей власти – чиновников. Строгий полицейский надзор обуздывает все проявления обыденной жизни и зорко следит за проникающими в Рим греческими искусствами. Уже законы 12 таблиц запрещают смехотворные и волшебные песни и многое другое, т. к. на римской почве все определенно и ничто не предоставляется на произвол судьбы. В 275 г. до н. э. Публий Корнелий Руфин подвергается взысканию и вычеркивается из сенаторского списка за то, что он обладал серебряным сервизом, а это по древнеримским понятиям превышало меру дозволенной роскоши. Несмотря на подобные строгости, благосостояние народа все же, видимо, возрастает, хозяйство начинает приобретать значительные размеры, внутренняя торговля Италии поднимается точно так же, как и городские ремесла, которыми занимается множество рабов и вольноотпущенников. Во всей Италии уже совершился переход от обмена к денежному обращению.

Государственная система

Римское государственное устройство в существеннейших своих чертах уже было закончено. Немного позднее рассматриваемого времени один из именитых государственных римских людей, хваля это устройство, говорит о нем, что «оно не было делом одного законодателя, какого-нибудь Миноса или Солона, а скорее делом многих поколений и медленно назревающего опыта». Из трех элементов – демократического, монархического и аристократического, о которых греческие теоретики справедливо говорят, что эти элементы в разумном смешении дают главную суть хорошего государственного устройства, демократический элемент, на первый взгляд, как бы преобладал в Риме. Это можно заключить из того, что каждый совершеннолетний гражданин имел право избирательного голоса и доступ к почетным должностям, и в комициях все голоса были равны, по крайней мере в комициях по трибам, т. е. собраниях по месту жительства, в силу принадлежности по рождению к одной из 35 триб. Из двух других форм подачи голосов наиболее благоприятная для патрициата подача голосов по куриям утратила всякое значение, а подача голосов по центуриям, в которой имущественный ценз давал большие преимущества, уже близилась к преобразованию в демократическом смысле и, более того, по отношению к внутренним вопросам положительно уступала место демократическим комициям по трибам. Во всяком случае, и самый ничтожный из граждан участвовал в избрании высоких сановников и мог себе сказать, что у него для защиты от этих сановников есть свой сословный сановник, трибун его общины. Таким образом, каждому римскому гражданину было вполне присуще сознание того, что он свободен и составляет часть правящей народной общины, и это сознание особенно возросло с той поры, как римский гражданин по отношению к союзникам и подданным Рима увидел себя членом господствующего народа, привилегированной части населения Италии. Так, например, право обращения ко всему народу по поводу каждого произнесенного должностным лицом приговора (провокация) тем более способствовало подъему его демократического сознания, что он пользовался этим правом наравне с самыми знатными и богатыми согражданами, между тем как и самый выдающийся из союзников этим правом не пользовался.

Своеобразие римской политической жизни

Но, несмотря на все это кажущееся преобладание, демократический элемент не был особенно силен. Так, например, трибунство с течением времени обратилось в орудие именитых плебеев, плебейской аристократии, которая имела гораздо больше общих интересов с патрицианской аристократией, чем со своими менее зажиточными собратьями. В сущности же монархическое начало осталось в римском государстве не нарушенным, если под этим разуметь силу правительства, единство и настойчивость исполнительной власти. Это начало яснее всего высказывалось в том полновластии, которое народ вручал своим чиновникам. Большой политический смысл народа доказывается именно тем, что он допустил временные восстановления монархической власти в виде диктатуры, да и вообще все должностные лица в Риме в течение их должностного года были в своей законной сфере до такой степени независимыми, как ни в каком ином государстве. Смещение сановника в течение его служебного (должностного) года было немыслимо, а вынужденное, вследствие морального давления, насильственное удаление его было величайшей редкостью, т. к. от всякого злоупотребления служебной властью оберегал своеобразный принцип коллегиальности: то, что один из консулов, преторов, цензоров всегда мог парализовать деятельность своего товарища, сделав противоположное его мероприятиям распоряжение (каждый из них обладал полным и нераздельным правом по своей должности). К ответственности каждый чиновник мог быть привлечен не раньше, чем после окончания его должностного года. То высокое положение, которым пользовались в Риме все должностные лица, наглядно выражалось и внешними признаками отличия: при появлении их в народе у всех высших чиновников одежда была обшита пурпурной каймой по краям (toga ргаеtexta), консулы же во всех торжественных случаях являлись в пурпурной одежде.

По креслу, выложенному слоновой костью, по ликторам с их пучками прутьев и топорами можно было издали узнать претора, консула римского народа, и этому внешнему почету соответствовали знаки уважения, изъявляемого сановнику со стороны встречных прохожих. Перед сыном-консулом старик-отец поднимался с кресла или сходил с коня. Само собой разумеется, что значение консульской власти еще более возвышалось правом в течение должностного года быть и главнокомандующим. Все эти почести, конечно, были очень желательными, были приманкой для молодых честолюбцев, но до консульства было нелегко добраться: надо было пройти через квестуру в эдилы, а из эдилов попасть в преторы, и только после претуры можно было добиваться консульства. И далеко не все могли питать эти честолюбивые мечты в римском государстве, которое на вид казалось таким демократическим, потому что аристократический элемент больше по форме и на словах, чем на деле, утратил свое прежнее значение. Насколько известно, общественная жизнь носила еще на себе аристократический отпечаток. Патрицианские фамилии, тесно сплоченные, сохранили еще за собой некоторые особые права и особые почести: из патрициев выбирался один из ежегодных консулов, один из цензоров, двое из четверых эдилов. Им же принадлежала почетная должность старейшего из сенаторов (princeps senatus) – первого подававшего голос – и некоторые жреческие должности. И в сенате, и на улице сенатора из патрициев можно было тотчас узнать по пряжке из слоновой кости в виде полумесяца (lunula), которой были скреплены черные ремни его красной обуви. Но еще более важно было то, что к старому патрициату – благородным по рождению – присоединилось потом знатное плебейство, приобретавшее видное положение в обществе посредством службы. Плебей, добившийся консульства, вступал уже в круг прирожденной аристократии. Также и его семейство наследовало и его положение в обществе, и все преимущества, и все притязания высшего сословия. И немало было уже в Риме семейств, которых интересы положения, интересы благородного сословия, выросшего рядом и почти вместе с патрицианским сословием, связывали в очень тесный и строго замкнутый круг. Аристократизмом отзывалось и то, что все курульные должности были должностями почетными, не сопряженными ни с каким жалованьем.

Сенат

Но самым своеобразным явлением в этом своеобразном государственном организме был, конечно, его сенат – учреждение, которому во всем свете нельзя было найти подобного.

Не будучи представительным учреждением, римский сенат был полнейшим воплощением нации, какое когда-либо существовало у народа. Учреждение было древнейшее, сросшееся с жизнью народа, в основе своей демократическое, никогда оно не переживало никаких насильственных преобразований, и все же шло вперед вместе с народом, благодаря своевременному привлечению плебейского элемента в среду приписных (conscripti) членов, рядом с отцами (patres). Первоначальная форма обращения к Сенату: «отцы, приписные члены» («patres, conscripti!») слилась потом в не совсем понятную для позднейших поколений формулу: «Patres Conscripti». Его состав, впрочем, теперь действительно стоял в зависимости от чисто демократического принципа народных выборов, хотя и производившихся косвенным образом: каждое пятилетие цензоры пересматривали списки сенаторов и дополняли корпорацию сенаторов бывшими сановниками, следовательно, такими людьми, которые были удостоены общественного доверия, уже избраны народом, уже указаны общим голосованием и которые притом способны были подать дельный совет, т. к. сами уже занимали некогда важную и ответственную должность. Таким образом, это собрание «отцов» соприкасалось с народом, который многим своим избранникам открывал путь для вступления в эту высшую корпорацию, и в этом именно смысле сенат можно было назвать демократическим учреждением, хотя, в общем, он и носил на себе отпечаток аристократизма. Сенат состоял из бывших сановников, и сенаторы даже садились и голоса подавали по совершенно определенному порядку чинов: сначала – бывшие консулы, за ними преторы и т. д. Заседали они в сенате пожизненно, ответственности никакой не подлежали, корпорация сама соблюдала известного рода дисциплину в среде своих членов, и прения сената хотя и не были публичными, однако не составляли тайны. И постепенно обстоятельства сложились так, что корпорация сената представляла собой монархическое начало в государстве – единство и непрерывность высшей государственной власти. История средних и новейших времен повествует о столкновениях и борьбе совещательных собраний и учреждений, облеченных исполнительной властью. Ничто подобное в римском сенате было немыслимо: здесь и совещательные, и исполнительные органы государства действовали заодно. Собрание сенаторов, составленное из действительных и бывших чиновников, с уважением относилось к власти и праву чиновников, состоявших при должности, а тем более консулов, которые были постоянными председателями сената, и консулы, в свою очередь, подумать не могли коснуться прав корпорации, в среду которой они должны были вновь вступить по истечении своего должностного года. Притом для предупреждения каждого превышения власти существовало весьма острое орудие: право цензоров исключать недостойных или обходить их при пополнении списков сената, а это право доверялось цензорам именно потому, что цензорами могли быть только бывшие консулы, следовательно, лица, закончившие свою государственную карьеру и вполне независимые от расположения или нерасположения народа. В быстром потоке событий и явлений политической жизни это собрание осталось непоколебимым и собиралось по-прежнему в старой курии на форуме. Оно было главой государства и в нем сосредотачивалось все, что государство имело лучшего в смысле деловитости, любви к отчизне, энергии и осмотрительности.

Союзники и подданные Рима

Союзное царство, во главе которого стоял Рим, было таким способом сплочено или сращено, что можно было только с почтением отнестись к созидательному смыслу господствующего римского народа, насколько созданное им могло быть приписано мудрости отдельных деятелей. На первом месте в этом союзном царстве стояли общины полноправных граждан, из которых большая часть (начиная от Цере на севере до Формий на юге) составляла как бы одну область, а многие другие были разбросаны на территории всей федерации. Среди союзников, следовательно, среди подчиненных Риму общин, некоторыми преимуществами пользовались союзники латинского племени, которые в области частного права были приравнены к римлянам; к тому же и в их внутренние дела римляне не вникали. Весьма мудрой мерой было то, что всем лицам, занимавшим общественные должности в латинских городах, давались права полного римского гражданства, которых в рассматриваемую нами эпоху нелегко было добиться. Таким образом, и само римское гражданство постепенно пополнялось лучшими элементами латинской нации. Второе место занимали граждане без права голоса и права быть избранными – формальные подданные Рима, у которых посланный из Рима префект чинил суд и расправу, хотя они в управлении частными делами своих общин особенно не были стеснены. Третье место занимали союзники нелатинского племени. Их положение было неодинаковым: оно основывалось на первоначальном союзническом договоре, согласно которому каждая из этих городских общин более или менее добровольно или не добровольно вступала в союз, поэтому одному городу (например, Неаполю) было дано очень много прав и вольностей. Отдельные союзы народов или федерации городов, которые, при прежнем положении дел, играли такую важную роль в Италии, были, конечно, уничтожены. И те контингенты солдат, которые должна была поставлять в войско каждая союзная община, держались порознь и, не сводились в более крупные части войск. Из них не составляли цельных легионов. При этом, однако, всюду старались очень ловко связать с Римом интересы руководящих и богатых классов общества, благоприятствуя по мере возможности переустройству италийских общин в аристократическом смысле. Военное преобладание в стране, которая, конечно, лишь постепенно привыкала к одному общему названию Италии, обеспечивало Риму большие военные дороги, которые, начинаясь у римского форума, шли и на север, и на юг, от крепости к крепости. Между этими дорогами первой была проложенная в 312 г. до н. э. гениальным цензором Аппием Клавдием так называемая Аппиева дорога, которая шла в южном направлении к Капуе и дальше к Беневенту, к Венусии, Таренту и Брундизию. Сенат, однако, пользовался этим военным могуществом весьма умеренно. Римские полноправные граждане несли на себе главную долю тягостей, возлагаемых на это сословие господствующим положением, и можно точно сказать, что римское господство, внесшее мир и порядок во всю Италию и избавившее ее население от нескончаемых усобиц городов и племен, было истинно благодетельным для страны. Нельзя, однако, не заметить, что это благодеяние, ощущаемое весьма многими, в действительности признавалось лишь очень немногими. Ни одна великая нация никогда не возникала по добровольному соглашению вошедших в ее состав элементов.

Книга VI. Рим и Карфаген

Глава первая

Первая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.). – Восстание карфагенских наемников; Истрийская и Галльская войны. – Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)

Положение на побережье Средиземного моря

В то время, когда Милон сдал римлянам тарентскую цитадель, установилось нечто вроде политического равновесия между великими державами, образовавшимися на берегах Средиземного моря. Можно было подумать, что мир надолго установится именно на основе системы равновесия между этими государствами, ни одно из которых не в силах было одолеть противника и которым мешало известное число малых и средних государств. Соглашение между этими двумя государственными общинами теперь установить было бы легче, чем когда-либо, несмотря на разнородность национальностей, входивших в их состав: греческий язык и образованность с каждым днем скрепляли связи между культурными народами того времени, а быстро развивавшиеся торговые отношения и невероятно возраставшая промышленная деятельность, все шире распространявшаяся во множестве городских центров, вызывали потребность в мире и мирных, вполне упорядоченных отношениях. Надежды на такой мир, по-видимому, возросли с тех пор, как римская федеративная держава окончательно округлилась. Теперь на западе Европы преобладали два государства, управляемые двумя большими республиканскими городами: Рим – на западном берегу Италии и Карфаген – на северном берегу Африки. Интересы обоих государств до этого времени еще никогда не приводили их к враждебным столкновениям. Многие торговые контракты (348, 306 гг. до н. э.), составленные, по-видимому, без всякого затруднения и на довольно либеральной основе, указывают на дружеские отношения, и среди посольств, присланных дружественными державами в 340 г. до н. э. в Рим с поздравлениями по поводу окончательного приобретения Капуи, было также карфагенское посольство. И в только что законченной войне с Пирром общая опасность даже побудила Рим и Карфаген к заключению союза. Несмотря на все это, дело приняло совсем иной оборот, неожиданный для всех. Вместо прочного мира между Римом и Карфагеном последовало целое столетие почти непрерывных войн, которые создали всемирную монархию, далеко превышавшую все самые смелые замыслы Александра. Ее центром явилась та самая курия, в которой близ форума собирался на совещания римский сенат.

Мессенская коммуна

Событие, по-видимому, имевшее местный характер, как оказалось, носило в себе зародыши этого гибельного будущего. В 282 г. до н. э. шайка кампанских наемников (сыновей Мамерта, бога войны по их понятиям), мамертинцев, состоявших на службе у сиракузского тирана Агафокла, захватила Мессану при Сицилийском проливе, перебила всех жителей мужского пола, а женщин, детей и их имущество присвоила себе.

Здесь, подобно состоявшему на римской службе кампанскому легиону, захватившему Регий (279 г. до н. э.), и в связи с ним, мамертинцы завели разбойничье гнездо, которое даже помимо своего преступного происхождения оказалось в высшей степени тягостным для соседей. Хозяйничанью мятежного легиона в Регии римляне положили суровый конец, но вступаться в сицилийские дела они не имели ни малейшего права. Итак, мамертинцы в Мессане продолжали разбойничать. Это привело к войне с Сиракузами. Талантливому молодому человеку, Гиерону, сыну Гиероклеса, удалось нанести им тяжелое поражение. К тому же, вскоре после этого победитель мамертинцев был провозглашен царем, и они поняли, что при всеобщей ненависти, с которой относились к ним все соседние законные государства, они не в силах будут бороться против Сиракуз. Они стали искать себе союзников, сознавая, что положение занятого ими города очень важно и что именно поэтому такой союз не лишен некоторого значения. Долго колебались они между союзом с Римом или с Карфагеном, и бурные споры происходили между ними на собраниях, где решался этот вопрос. Римская партия одержала верх, и в Рим было отправлено посольство с униженной просьбой защитить своих соплеменников от враждебных им сицилийцев.

Кажется, что более веский вопрос внешней политики никогда еще не был предложен на разрешение сената и римского народа. Положение само по себе было достаточно ясно: оказать помощь значило вступить в войну с карфагенянами, потому что вмешательство в дела Сицилии было бы в Карфагене принято за вызов. Не помочь – помогут карфагеняне, и станут близкими соседями, да еще в опасном месте.

Посольство мамертинцев. Совещания в Риме

Уже события последней войны вынудили римских правителей обратить внимание на сицилийские дела, а также на само значение Карфагена как державы и на средства, которыми он обладал. Говорят, что уже царь Пирр указывал на Сицилию как на будущий театр войны между Римом и Карфагеном, и в Риме не заблуждались насчет намерений, с которыми флот карфагенян явился в воды Тарента в 272 г. до н. э., хотя и притворились, что считают эти намерения вполне дружескими, во избежание дальнейших осложнений в отношениях с пунийцами. И вот, при изображении всемирно-исторического столкновения этих двух держав – в некотором смысле второй борьбы между Востоком и Западом – оказываешься в таком же неблагоприятном положении, как и при описании Персидских войн, первого подобного столкновения. История Пунических войн написана победителями, а от побежденных не дошло никаких оригинальных источников, только весьма жалкие обрывки. Следовательно, лишь немногие заметки могут ввести в круг представлений, настроений и правовых убеждений противоположной, пунической стороны. Однако не может быть сомнения в том, что как в первой, так и во второй борьбе Востока с Западом высшее право, право лучшего было на стороне западной державы.

Карфаген и его история

Полагают, что поводом к основанию Карфагена на том удивительно благоприятном месте, какое он занимал, послужил внутренний переворот в финикийском городе Тире. Некоторое число беглецов из Тира, предводительствуемых царственной женой Дидоной, купило небольшой клочок земли (в низовьях реки Баград) у ливийского племени, владевшего северным берегом Африки, основало здесь поселение и дало ему весьма многозначительное в данном случае название Карт-Хадашт – Новый Город. Колонии финикийцев в древние времена не были особенно прочными и устойчивыми – это были скорее торжки, фактории с немногими постройками для торговых целей, с храмом Астарты и товарными амбарами. Но в этом новом поселении соединились многие условия, вследствие которых оно вскоре приобрело выдающееся политическое значение. Прежде всего его несравненное положение, одинаково благоприятное и для торговли, и для земледелия, почти на самой середине длинной и бесплодной линии североафриканского берега, как раз напротив Сицилии, между восточной и западной частями Средиземного моря – вот что вскоре сделало Карфаген центром всех финикийских факторий в западном Средиземноморье. Город, однако, довольно долгое время смиренно на финикийский лад платил туземному населению небольшую подать за землю.

Однако нападения туземцев и могущественная конкуренция греков в западных водах Средиземного моря вынудили карфагенян взяться за меч или же нанять тех, кто за них и по их приказу взялись за мечи. При помощи такой наемной силы они покорили ливийские селения, окружавшие Карфаген, защитились от кочевников пустыни, и их город стал столицей царства, которое включало в свои пределы в самой Африке все финикийские поселения (кроме Утики, все это были неукрепленные места) и всю полосу покоренной Карфагеном земли до самых границ великой пустыни, а также и вне Африки лежащие колонии, разбросанные по берегам Андалузии и Гранады, на Балеарских и Питиусских островах, в Сардинии и Сицилии. В Сицилии греки оттеснили древнефиникийский элемент. Но Карфаген здесь вступил с ними в борьбу, которая длилась из поколения в поколение, постоянно меняясь в своих проявлениях, и то пунийские войска являлись под стенами Сиракуз, то мощные правители Сиракуз, вроде Агафокла, переправлялись на ливийский берег и водили свои победоносные войска к стенам Карфагена. Среди постоянной борьбы в пунийском городе развился и политический смысл, и чувство господства. Когда в 332 г. до н. э. на метрополию Карфагена – древний Тир – обрушилась страшная катастрофа и несколько знатных семей переселились оттуда в Карфаген, новый город почувствовал себя преемником славного имени финикийской нации, хотя, конечно, это гордое сознание не могло здесь вызвать того государственного настроения и того патриотизма, какой был в больших греческих городах или какой вырос и развивался в Риме. Весьма важно и то, что государственное устройство в Карфагене было основано на началах, совершенно противоположных государственным началам Рима. Римляне как бы срослись со своей почвой; большинство римского народа состояло из земледельцев, их благородное сословие – из небогатых землевладельцев. В Карфагене же, наоборот, вся жизнь держалась на торговле и промышленности (и семиты, и карфагеняне и слышать не хотели о земледелии), и только богатейшие из карфагенян-торговцев, обрабатывая свои обширные земельные владения при посредстве многочисленных рабов, занимались земледелием, как и всяким другим крупным оборотом, ради получаемой от него ренты. Риму его господство в Италии досталось путем долгих и тяжких усилий, но навсегда, и правил он народами Италии строго, но не произвольно, не жестоко, и его правление было для них благодетельным. Пунийцы же, наоборот, оставались чужаками на ливийской почве, и местное население ненавидело их и боялось, как господ жестоких и жадных. Государственное устройство Карфагена не в такой степени известно и ясно, как римское. Несомненно только, что там могущество обусловливалось богатством и что совет старейшин, по семитскому обычаю (нечто вроде олигархической герусии или правительственной коллегии), стоял во главе правления. Исполнительная власть и командование войсками на войне сосредотачивались в руках двух суфетов, ежегодно избираемых царей или судей, которые были обязаны отдавать отчет в своих действиях перед советом старейшин и за успех отвечали головой. Вследствие внутренней борьбы с одной из знатных фамилий, главы которой некоторое время руководили политикой Карфагена, пользуясь почти царственной властью, явилось еще одно учреждение – «корпорация ста четырех», на которую все смотрели как на главный оплот аристократии и которая всюду вмешивалась со своими аристократическими притязаниями. Масса народа обладала политическими правами, но т. к. подкуп был в большом ходу, то эти права ни к чему не приводили. О духовной жизни карфагенян известно очень немногое. Из их литературы, служившей отражением этой жизни, не дошло ничего, кроме немногих надписей и известия о каком-то сочинении по сельскому хозяйству, настолько важном, что оно было переведено на греческий язык, а по приказу римского сената – и на латинский. Но об этой духовной жизни не получить благоприятного мнения уже потому, что этот могущественный, богатый, широко раскинувшийся народ все же не оказал глубокого влияния на другие народы, да и сам не воспринял ничего ниоткуда, а тот же культ Астарты и Баала, который пунийцы принесли из своей ханаанейской отчизны, укоренился и в новом городе со всеми ужасами сладострастия и жестокости его обрядовой стороны. При больших народных бедствиях приносились даже громадные человеческие жертвоприношения всепожирающему, беспощадному Молоху.

Те благородные доблести, которые служат лучшим украшением народов арийского племени, у семитов-пунийцев не пользовались почетом. Никто среди них и понятия не имел о той общей воинской повинности граждан, которая была распространена у греков, римлян и италийцев, вошедших в состав союзнического государства римлян. Карфагеняне и утверждали, и распространяли свое могущество посредством продажных наемников, которые и расплодились-то главным образом из-за того, что спрос на них в Карфагене постоянно был очень велик. Громадная денежная сила, которой обладали карфагеняне, – а Карфаген, несомненно, был богатейшим городом древности, – давала возможность карфагенскому правительству в любое время собрать нужное ему количество войск. Для вооружения в самом Карфагене, защищенном от любого нападения неприступными укреплениями, всегда были готовы огромные склады всяких военных материалов. Кроме того, у подошвы Бирсы – холма, увенчанного цитаделью, с которого открывается вид на оживленный город, на богатый ландшафт окрестностей, на гавани и залив, – были устроены помещения для многих сотен военных слонов. И, несмотря на все эти громадные средства, сила карфагенян была не в их сухопутном войске: более всего вынуждал опасаться их соседства тот мощный военный флот, которым они обладали. Этим прирожденным морякам, испокон веков занимавшимся торговлей и добиравшимся в своих странствиях до берегов Британии, их знанию морского дела и умению строить прекрасные корабли могли позавидовать даже греки.

Римляне же страшились их тем более, что даже тот небольшой флот, который они имели, был запущенным. Только в 311 г. до н. э. в Риме было установлено постоянное морское ведомство в виде двух чиновников (duumviri navales), и даже после тарентской войны флот у римлян развивался очень туго. Не без основания хвалились карфагеняне тем, что без их разрешения римлянам «нельзя и рук в море умыть».

Объявление войны Карфагену

Вопрос о помощи мамертинцам, как и всякий другой вопрос внешней политики, был таким делом, которое требовало не долгих обсуждений, а энергичного решения. Сенат предоставил этот вопрос на решение народа, и сама форма, в которую в подобных случаях облекались народные собрания (по сотням, как вполне военный организм, и в полном вооружении), могла способствовать принятию мужественных решений. В центуриатных комициях большинство отвечало на заданный правительством вопрос положительно. Помощь мамертинцам была подана, хотя их дело было далеко не чистое, и тем самым уже была объявлена война Карфагену – первая из трех Пунических, которую древние называли еще Сицилийской войной, т. к. в этой первой войне наградой победителя и естественным объектом войны был именно остров Сицилия, из-за обладания которым арийцы и семиты, греки и карфагеняне боролись уже много веков подряд.

Первая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.)

Начало войны

Эта борьба народов из-за прекрасного острова, который лежал как раз посередине между их государствами, длилась 24 года. Как только римляне решились вмешаться в сицилийские дела, тотчас же новый сиракузский правитель вступил в союз с Карфагеном, и в самой Мессане произошел внутренний переворот: карфагенская партия взяла верх и даже впустила в город карфагенский гарнизон. Это тем более побудило римлян действовать энергично: передовой отряд римского войска удалось быстро и благополучно переправить через пролив (длина его около 30 км, а ширина 3–14 км) – и командовавший отрядом военный трибун сумел хитростью выманить карфагенский гарнизон из Мессаны. Затем уже переправились и главные силы римлян, под начальством консула Аппия Клавдия Кавдика (264 г. до н. э.), разбили соединенное войско карфагенян и сиракузян, и их союз после новой победы консула Марка Валерия распался в следующем году (263 г. до н. э.).

Война в Сицилии. 264 г. до н. э.

Правитель Сиракуз Гиерон понял, что в борьбе пунийцев и римлян сицилийские греки скорее всего возьмут сторону последних. В следующем, 262 г., после семимесячной осады римлянам досталась главная крепость пунийцев – Акрагант на юге острова. Тогда-то и выяснилось, что римлянам необходим сильный военный флот, и этот флот был создан с обычной энергией. Рассказывают, что в течение двух месяцев римляне построили 100 пентер и 20 трирем. Римское правительство нимало не смутилось тем, что при первом испытании, которое пришлось выдержать новому флоту, один из консулов вместе со своей эскадрой попали в руки карфагенян. Главные морские силы римлян со вторым консулом Гаем Дуилием в это же время вступили на северо-восточной стороне острова у Мил в битву с более многочисленным флотом Карфагена, и произошло нечто неожиданное: карфагенский флот был разбит и потерял 50 кораблей. Этим успехом римляне были обязаны остроумному изобретению – подвижным помостам с крючьями. Оно называлось «дуилиевы крючья». Это приспособление в нужный момент быстро опускалось, захватывало крючьями борт приблизившегося неприятельского корабля, обращая морское сражение, в котором карфагеняне славились своим искусством, в простую схватку между воинами, где все преимущества были уже на стороне римлян. Эта первая морская победа была отпразднована в Риме торжественно, как событие, составляющее эпоху в римской истории (260 г. до н. э.). Но как ни было оно славно, все же не привело ни к чему решительному, и четыре ближайших года прошли в осадах и боях на суше и на море, без перевеса на той или другой стороне.

Война в Ливии. 256 г. до н. э.

Так длилась война в течение восьми лет. Тогда в Риме было решено придать войне решительный оборот, нанеся удар в самое сердце Карфагена, и война была перенесена на африканский берег. Был собран огромный флот в 330 судов. Два способных полководца, оба консулы (256 г. до н. э.), Луций Манлий Вульсон и Марк Атилий Регул, приняли на себя командование экспедицией и должны были морской победой открыть себе путь в Ливию. Столкновение произошло в водах Экнома на южном берегу острова, между Акрагантом и Гелой. Это было громадное морское сражение – 330 римских кораблей бились в нем против 350 карфагенских, а число сражающихся с обеих сторон достигало огромной цифры 300 тысяч человек, и римляне после долгой и упорной борьбы победили. 64 карфагенских корабля остались в руках римлян, 30 кораблей римляне потопили. Остальные вновь собрались у берегов Африки, выжидая там римский флот для новой битвы.

Но римский флот принял более восточное направление и при Клупее нашел место, удобное для высадки войск на берег. История этого славного похода обставлена в рассказах римлян всякими вымыслами, вроде рассказов о гигантских змеях, с которыми приходилось вступать в борьбу, как будто северный берег Африки был в то время какой-нибудь неведомой страной, а между тем этот поход в высшей степени любопытен теми переменами военного счастья, которые его характеризуют. Карфагеняне, прослышав о приближении римлян, тотчас же стянули все войска внутрь столицы и прикрыли только ближайшие к ней пункты, т. к. всюду поднялось против пунийцев порабощенное ими местное ливийское население и перешло на сторону римлян. Положение представлялось римлянам настолько блестящим, что количество войск показалось слишком большим, и поэтому один из консулов, Манлий, с весьма значительной частью войска был отослан в Италию, между тем как карфагеняне, узнав об этом, немедленно вызвали из Сицилии своего полководца Гамилькара с некоторой частью находившихся там пунийских войск. Римляне под командованием Марка Атилия Регула продвинулись до Адиса (за два дня пути к югу от Карфагена). Карфагенское войско, встреченное здесь римлянами, было отброшено с большими потерями, и пунийское правительство, никогда не любившее доводить дело до крайности, а главное – озабоченное скорейшим удалением римлян из Ливии, предложило мир. Условия мира были самые выгодные: очищение всей Сицилии. Это было все, чего Рим мог в ту пору желать, оставаясь в пределах благоразумия. Следует, однако, предположить, что Регул – отличный полководец в поле – был в то же время весьма недальновидным государственным человеком. Один из греческих историков справедливо сказал о нем, что «его счастье оказалось для него невыносимой ношей». Он оскорбил карфагенских послов, которые были знатнейшими представителями государства, своим резким отношением и выдвинул такие жесткие условия для заключения мира, которые должны были бы поставить Карфаген в зависимое от Рима положение, приравняв его к Капуе или Таренту. И эти условия он считал в своем высокомерии как бы желанным даром для Карфагена. Тогда переговоры были прерваны, и пунийское правительство нашло себе полезного полководца в одном из недавно прибывших в Карфаген вождей наемной дружины. Это был некто Ксантипп, лакедемонянин, который сумел придать новую организацию упавшей духом пунийской армии, а главное – правильно воспользоваться лучшей ее частью, многочисленной конницей. Это войско вновь появилось в открытом поле. Римский проконсул принял битву (255 г. до н. э.) в равнине Тунеса и был в такой степени уверен в победе, что даже не обеспечил себе отступления к своему укрепленному лагерю при Клупее. Однако на этот раз дело решила масса конницы – 4 тысячи коней при небольшом количестве пехоты (12 тысяч человек), нападавшая на римлян с обоих флангов. Победа осталась за карфагенянами. Из всего римского войска спаслось не более 2 тысяч человек, и на долю города выпало необыкновенное счастье: тот самый горделивый полководец, который предлагал Карфагену быть данником Рима, попался в руки пунийцев и с торжеством был приведен в Карфаген в числе других пленников.

Продолжение войны в Сицилии

Война, таким образом, вновь перенесенная в Сицилию, еще некоторое время тянулась без решительных результатов. Много раз были построены сильные флоты, для которых Италия тогда могла доставлять строевой лес в большом количестве, но море не давалось римлянам в руки. Много раз разбивало оно римские флоты сильными бурями, так что римляне, наконец, совсем покинули морскую войну и тем подали карфагенянам пример, которому те имели неосторожность последовать. И вот война продолжилась на суше: осады следовали за осадами, сражения за сражениями. Никто не мог бы сказать, у какой из двух сторон преимущество, но и к миру ни одна сторона не выказывала расположения. Наконец летом 250 г. до н. э. произошло решительное сражение, которое выяснило положение дел: проконсул Луций Цецилий Метелл при Панорме (в северо-западной Сицилии) одержал большую победу над пунийским войском под предводительством Гасдрубала. Карфагенское правительство позаботилось о мирных переговорах. Ради этого в Рим было отправлено посольство, как бы для того, чтобы договориться о размене пленными и затем перейти к разговорам о мире. К этому посольству карфагеняне присоединили и консула Регула, знатнейшего из римских пленников, а это служит доказательством того, что дело шло не о простом обмене пленными. Почти нельзя сомневаться в том, что именно воспрепятствовало удачному исходу переговоров, хотя об этом нигде не сохранилось определенных сведений. Карфагеняне предлагали Риму, как некогда Пирру (в 275 г. до н. э.), уступить всю Сицилию, за исключением Лилибея, а римляне хотели, чтобы им уступили весь остров. Регул, призванный в сенат на совещание, был настолько великодушен, что в прямом духе римской политики отсоветовал римскому правительству вступать в переговоры с Карфагеном на основании сделанного Риму предложения, а также принять предлагаемый ему размен пленных, который должен был служить началом переговоров. Так он и вернулся, ничего не сделав, вместе с карфагенскими послами в Карфаген, где вскоре после этого (в 249–248 гг. до н. э.) и умер.

Римское правительство, чтобы обеспечить и дальнейшее почтительное отношение к Регулу в Карфагене, дало его семье в Риме двоих знатных карфагенских пленников в заложники. Атилии, узнав о смерти Регула, приписали ее дурному обращению с ним или, может быть, слышали нечто подобное, и самым низким образом стали вымещать свою злобу на этих заложниках, против чего сенат тотчас принял меры. Надо заметить, что хотя в течение этой долгой войны и были допущены некоторые крайности со стороны частных лиц, однако государство с государством вели войну достойным цивилизованных наций образом.

Гамилькар Барка. Битва при Эгатских островах, 242 г. до н. э.

Вероятно, в Риме не вполне верно оценили силы, оставшиеся у карфагенян для отпора. После битвы при Панорме и неудачи мирных переговоров, последовавших за этой битвой, война тянулась еще целых девять лет (250–241 гг. до н. э.). Прежде всего война сосредоточилась на западном берегу Сицилии около важнейшей пунийской крепости Лилибей, но безуспешно для Рима. Город не был завоеван римлянами, и во время его осады консул Публий Клавдий Пульхр в 249 г. до н. э. понес при Дрепане, к северу от Лилибея, поражение, которое может быть названо одним из самых тяжелых в течение этой войны: 93 его корабля достались карфагенянам, и только 30 остальных едва успели спастись бегством к берегу. Война казалась бесконечной. На суше ее поддерживали молодой карфагенский военачальник Гамилькар, прозванный Барка (молния), который оказался впоследствии отличным полководцем и замечательным государственным деятелем. Он укрепился на горном плато Геиркте (ныне оно известно под названием Монте-Пеллегрино) и оттуда непрерывно тревожил римлян внезапными нападениями, беспрестанными набегами и битвами, нанося им громадный ущерб. Обе стороны были страшно истощены, но ни одна не хотела уступить другой. Однако в Риме нашлась возможность нанести противнику последний удар. Чего уже не могло сделать истощенное государство, то было завершено славным порывом горячего патриотизма частных лиц. В Риме составилось общество, которое в виде добровольного займа предложило государству средства к постройке и вооружению еще одного большого флота (242 г. до н. э.). Консул 241 г. до н. э. Гай Лутаций Катул вывел этот флот в море и сошелся с карфагенским флотом (карфагеняне в это же время тоже успели обновить свой флот) у острова Эгусы, одного из самых больших среди Эгатских островов. Пунийский флот должен был принять на борт Гамилькара и его сподвижников, занявших позицию на ближайшей горе Эрике. Но до этого дело не дошло: Лутаций напал на тяжеловооруженные корабли, и предводитель карфагенского флота Ганнон должен был принять сражение. Оно вскоре решилось: позднейший историк сравнивает это сражение с кавалерийской схваткой – первый натиск решил дело. Карфагеняне, потерпев поражение, послали своему единственному полководцу, не потерпевшему поражений, Гамилькару, полномочия вести с Римом переговоры.

Мир. 241 г. до н. э.

Это был человек, сумевший поддержать достоинство своего государства в момент неудачи. Он не согласился ни сложить оружие, ни выдать римских перебежчиков. Его отряд, не побежденный, сошел с горы Эрикс.

Важнейшим условием мира была уступка Сицилии, остальные были установлены без всяких затруднений. Кроме того, карфагеняне обязались не вступать со своими судами в сиракузские воды и не вербовать новых солдат в римских областях. Они возвратили римских пленников и в восполнение военных издержек уплатили римлянам 2,2 тысячи эвбейских талантов серебра. Этот мир, положивший конец 24-летней борьбе, был назван по имени победителя Лутациевым миром.

Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)

Поход Ганнибала в Италию

На стороне Ганнибала по отношению к его противникам была большая выгода: власть в его руках – монархическая, план действий давно обдуман, как бы готов для действующей уже армии. В Италии у него был союзник, на которого он вернее мог рассчитывать, чем Пирр на своих: едва только пронесся слух о том, что война объявлена, едва успел он долететь в долину реки По, как уже ярая ненависть незадолго перед тем усмиренных кельтов едва сдерживалась. Бойи, инсубры бросили на произвол судьбы своих заложников, находившихся в руках римлян, и восстали разом. Уже весной 218 г. до н. э. юный пунийский вождь твердой рукой принялся за организацию военных действий. В Риме собирались перенести войну за море; один консул, Тиберий Семпроний Лонг, двинулся со своим войском в Лилибей и задумывал вскоре оттуда переправиться в Африку, при помощи надежного союзника Рима Гиерона Сиракузского. Другой, Публий Корнелий Сципион, собрал свое войско в Пизе и переправил его на ожидавшем уже там флоте в дружественный греческий город Массалию на галльском берегу… Он предполагал, опираясь на этот город, предпринять поход в долину реки Ибер. Но, прибыв в Галлию, должен был услышать, что пунийское войско стоит уже по ту сторону Пиренеев. Ганнибал с большой армией (90 тысяч пехоты и 12 тысяч конницы) двинулся из Сагунта на север, оставив своего брата Гасдрубала заместителем в Испании. Перейдя реку Ибер, он оставил здесь часть своего войска под началом Ганнона. С 60 тысячами человек он перешел через Пиренеи и прибыл к р. Родану, в область Авениона, где переправа через реку охранялась туземным кельтским племенем, которое было в зависимости от города Массалии. Через несколько дней римское войско, успевшее между тем высадиться на берег, могло бы подоспеть к берегам Родана. Но Ганнибал послал небольшой отряд вверх по реке. Он переправился там через реку беспрепятственно, затем по левому берегу спустился снова вниз по реке, напал на кельтов и таким образом открыл главной армии путь через реку. После краткого отдыха он двинулся дальше, и когда Сципион со своим войском достиг кельтских поселений близ Авенио, то узнал, что пунийское войско покинуло их три дня тому назад.

Ему пришлось иметь только небольшую стычку с разведочным отрядом нумидийских всадников Ганнибала, и стало ясно, что пунийское войско направляется по старой дороге, которой галлы проходили в былое время в Италию через Альпы, и что вторжению Ганнибала он уже не в силах воспрепятствовать.

Сципион имел неосторожность разделить свое войско и большую его часть отправил со своим братом Гнеем Сципионом в Испанию, а с остальным сел на суда и поплыл обратно в Пизу. Когда он, стянув кое-какие подкрепления, вновь принялся за военные действия, Ганнибал успел уже совершить переход через Альпы и стоял на италийской территории. Переход от Роны до западной подошвы Альп он совершил без всякого урона, т. к. он уже заранее вошел в отношения с галльскими племенами и перешел через Альпы, как полагают, направляясь на Малый Сен-Бернар. Другие же не без основания указывают, что он шел через Мон-Сени. Трудности этого перехода были велики, потери весьма ощутимы. Но все же сохранившееся описание этого перехода и борьбы с его природными препятствиями и с дикими горными племенами, как кажется, сильно преувеличивает ужасы, встреченные Ганнибалом на пути. На девятый день Ганнибал достиг вершины Альп и на пятнадцатый вступил в область тавринов, у восточной подошвы хребта. И как бы ни были велики его потери, он все же явился в Италию с отличным войском – 20 тысяч пехоты, 60 тысяч конницы и 20 слонов.

Первые впечатления

Последними событиями все в Риме уже были подготовлены к вторжению Ганнибала, и все же положение никому не представлялось отчаянным. Ведь и Пирр тоже некогда приходил в Италию с войском, и тоже имел в Италии союзников, притом еще тогда, когда римское владычество было далеко не в такой степени утверждено в Италии, как теперь. Горячие, увлекающиеся люди уже пророчили вторгнувшемуся врагу быструю и верную гибель; более спокойные и разумные готовились к нескольким годам тяжелой борьбы, но никому и в голову не приходило, что предстояла такая страшная война и что Италии было предназначено в течение шестнадцати лет служить ее театром.

Галлы на стороне Ганнибала. Битвы при Тицине и Требии, 218 г. до н. э.

Однако положение признавалось настолько серьезным, что консул Семпроний получил приказание тотчас же отказаться от своего сицилийско-африканского похода и вести свое войско через Аримин на помощь своему товарищу Сципиону, которому уже нелегко было сдерживать галльское население в долине р. По, т. к. среди него приближение пунийцев вызвало величайшее возбуждение. При Тицине, одном из самых северных притоков По, произошло первое столкновение с конницей Ганнибала. Важность, которую придавали этому первому столкновению, доказывается тем, что оба полководца лично руководили битвой. Но тут обнаружилось значительное превосходство Ганнибала именно в этом роде оружия. Римское войско не умело защититься от своеобразного натиска нумидийской конницы, которая беспрестанно налетала на него с обоих флангов, нанося удар за ударом, и лишь с величайшим трудом из общей сечи удалось спасти самого консула. Тотчас после этого неудачного дела начались побеги галлов, находившихся в римском лагере. Второе поражение должно было охватить пламенем восстания всю Северную Италию, где старая ненависть к Риму едва сдерживалась страхом, который тот внушал. Между тем Семпроний успел примкнуть с войском к войску своего товарища. Сорок дней потребовалось на передвижение его войска из Сицилии, через Аримин в Италию. Соединившись, консулы (а особенно Семпроний) предположили, что теперь у них достаточно силы для наступления, да его и откладывать было невозможно ввиду общего настроения войска, ожиданий, волновавших столицу, и тех надежных и ненадежных союзников, которыми войско было окружено. От Плацентии консулы двинулись по правому берегу р. Требии, впадающей в р. По, на несколько миль выше этого города. При этом первом большом сражении на берегу Требии явно выказалось превосходство Ганнибала как полководца. Римские вожди не сходились во мнениях, и притом ни один из них не возвышался над средним уровнем того круга способностей, какой был обычным в среде людей, призываемых к занятию высших государственных должностей. Принявший главное начальство над войском консул Семпроний начал с того, что на виду неприятеля переправил сначала конницу, а потом и все остальное войско через речку на противоположный берег. Не следует забывать, что это происходило в холодный декабрьский день 218 г. до н. э., что речка была вздута ночным ливнем и что переправа через ее быстрину была нелегка для войска, которое к тому же было плохо подготовлено для участия в большом сражении. Когда Семпроний построил свое войско на том берегу, то конница, и так гораздо более слабая, чем конница Ганнибала, была уже истомлена все утро длившимися стычками с нумидийцами. О возможности засады среди ровной, безлесной местности Семпроний и не подумал, а между тем Ганнибал, искусный в военных хитростях и обладавший острым взглядом человека, с детства привычного к войне, тотчас сумел воспользоваться небольшим волнообразным возвышением почвы. Особенно важной ошибкой Семпрония было то, что в центре, где находилась главная масса римской и союзнической пехоты, битва еще упорно продолжалась даже тогда, когда сражение очевидно было проиграно. Оба крыла были окончательно разбиты и рассеянны, а к правильному и строгому отступлению центра было уже упущено время. Некоторая его часть, около 10 тысяч человек, пробилась сквозь ряды врагов и выше места битвы, переправившись через речку, проложила себе путь к крепости Плацентии, куда затем укрылись и многие из отдельных беглецов наголову разбитого римского войска. Этим тяжелым поражением окончился первый поход против Ганнибала. Плацентию римляне удержали за собой, а вся остальная территория была для них утрачена. После этого кельты массами поспешили двинуться в пунийский лагерь, хотя уже и в битве при Требии в рядах войска Ганнибала многие кельтские витязи бились против римлян. Чрезвычайно оригинальным и грозным по отношению к Риму было то, что узнали об отношениях Ганнибала к военнопленным, римских граждан он приказывал отделять от других и оставлял под строгой охраной; союзников же повелевал без выкупа отпускать на родину. При этом он во всеуслышанье объявил, что пришел воевать ради освобождения Италии от римского ига.

217 год до н. э.

В течение всей этой зимы у римских жрецов было очень много дел: все они были так напуганы гневом богов, так много отовсюду наносили всяких слухов о страшных и изумительных знамениях, что жрецам приходилось всех утешать. При этом, странно сказать, самые воинские приготовления оказывались далеко не соответствующими чрезвычайности положения. Сенат не решался даже прибегнуть к излюбленному целительному средству во всех чрезвычайных положениях, – к диктатуре, – т. к. ему и без того приходилось бороться с сильным демократическим и оппозиционным течением. И самый горячий, да очевидно и самый решительный из вождей этой популярной оппозиции, Гай Фламиний, вместе с одним патрицием из рода Сервилиев, Гнеем Сервилием Гемином, был избран в консулы на следующий, 217 год.

Битва при Тразименском озере. 217 г. до н. э.

Консулы выступили в поход, не согласные ни в чем, поделив между собой войско. Войско Сервилия собралось близ Аримина, на берегу Адриатического моря; Фламиний со своим войском стоял при Арреции, в верховьях р. Арн. Предполагали, что вся Этрурия, в области долины р. Арн, покрыта водами весеннего разлива. Однако это препятствие не испугало Ганнибала, которого и Альпы не могли остановить: после тягостного перехода по стране, охваченной разливом, он при Фезулах вступил в богатую страну, которую и принялся опустошать. Тогда, не ожидая прихода войск своего товарища из Аримина, Г. Фламиний горячо и рьяно двинулся вперед. С тех пор, как в 223 г. до н. э. ему удалось, благодаря мужеству своих войск, одержать в войне против инсубров блестящую победу в таком дурном положении, в котором ему следовало бы понести поражение, Гай Фламиний, по-видимому, слишком надеялся на себя и на свое войско. Кстати, римские историки, вообще скупые на похвалы Ганнибалу, решались восхвалять в нем только самые обычные доблести вождя и воина: смелость, сметливость, способность переносить лишения и чрезмерные усилия, неутомимую деятельность. Но, очевидно, самой страшной из его способностей была та необычайная прозорливость, с которой он умел насквозь видеть своего противника, и та неисчерпаемая многосторонность его духа, благодаря которой он никогда не затруднялся в выборе средств для достижения цели и никогда не заблуждался по отношению к своему положению или значению достигнутого им успеха. Для того противника, который теперь на него наступал, Ганнибал сумел подыскать такое поле битвы, на которое стоило только заманить неприятельское войско и вынудить его к битве, чтобы уже нанести ему поражение. На юге от Кортоны, на восточной оконечности одного из больших озер в Этрурии, Тразименского, Ганнибал нашел то, что ему было нужно: это было ровное, не очень широкое пространство, налево примыкавшее к озеру, направо – к цепи холмов, а с южной стороны, где пролегает дорога в Рим, замыкавшееся возвышенностью. На этой возвышенности, на виду у наступающих римлян, стояли главные силы Ганнибала, за цепью холмов была скрыта остальная часть его войска. Выслав авангард против римлян, Ганнибал заставил его отступать перед ними, вынуждая их к наступлению и заманивая в равнину между возвышенностью, цепью холмов и озером. Когда они поддались на эту хитрость и зашли в равнине довольно далеко, нападение пунийцев последовало вдруг со всех сторон. Фламиний пал в числе первых – он был убит кельтским воином. После трехчасового мужественного, но безнадежного боя римлянам было нанесено полное поражение: уничтожено целое консульское войско, даже и 6-тысячный отряд, который, как и при Требии, проложил себе дорогу мечом, – и тот был настигнут конницей Ганнибала и вынужден сдаться в апреле 217 г. до н. э.

Неудача была еще более усилена тем обстоятельством, что и конница войска Сервилия, высланная на помощь Фламинию, не ушла от рук Ганнибала. Узнав о поражении Фламиния, эта конница задумала отступить, но путь к ее отступлению уже был отрезан. Начальник конницы Ганнибала Магарбал разбил ее и спустя день вынудил отовсюду окруженный остаток сдаться. Лишь очень немногие из этой части войска успели спастись бегством. Тут уже положение Рима оказалось весьма серьезным. События как бы оправдали недоверие сената к ненавистному консулу, и сенат прибег к испытанному веками спасительному средству – в центральных комициях был избран диктатор или, скорее, продиктатор, т. к. не было консула, который мог бы диктатора наименовать с предписанными законом формальностями. То был человек древнеримского склада из фамилии Фабиев, Квинт Фабий Максим, муж несокрушимой твердости, упорный, пунктуальный исполнитель всех форм правительственной практики и обрядов богослужения; но и он не мог совладать с положением.

Фабий – диктатор

В Риме известие о страшном поражении вызвало панику: всем уже казалось, что вот-вот покажутся вдали нумидийские всадники, а между тем поход, направленный против самого Рима, еще не входил в замыслы Ганнибала, который отличался постоянным умением трезво относиться к действительности. Он двинулся сначала в южном направлении, до Сполетия, попытался было взять эту крепость внезапным нападением, что ему не удалось, и затем направился в область Пицен на берегу Адриатического моря. Здесь он дал кратковременный отдых своему войску и воспользовался этим временем для того, чтобы перевооружить и преобразовать часть своей пехоты по римскому образцу. Вся эта местность, с ее недавно основанными колониями, была жесточайшим образом опустошена, к великому удовольствию галльских союзников Ганнибала. Затем он перенес войну в южные местности, в Апулию, и в северо-восточной ее части устроил свою главную квартиру. Ему не удалось сманить на битву римское войско под начальством Фабия, т. к. диктатор держался строжайшего оборонительного положения. Позднейшие римляне восхваляют его именно за то, что он ставил «спасение своей родины выше своей воинской славы». Тогда Ганнибал покинул опустошенную страну и вторгся в Кампанию. Фабий последовал за ним. Ему даже удалось, может быть, случайно, поставить Ганнибала при Казилине в такое положение, в котором римляне могли бы дать ему сражение при самых благоприятных условиях. Но пунийский полководец обманул Фабия: он приказал ночью гнать в определенном направлении большое стадо волов, подвязав им пучки зажженного хвороста между рогов, и этими огнями и шумом возбудил в римлянах подозрение, что войско Ганнибала пытается проложить себе путь именно в этом направлении. Римляне сосредоточили здесь свои силы, а между тем Ганнибал успел отступить со своим войском в противоположном направлении, которое они оберегали небрежно. Вернувшись в Апулию, Ганнибал опять принялся за опустошительную войну. Этим способом ведения войны он хотел доказать римским подданным, которым сулил освобождение от римского ига, что римляне не в силах защитить их от разорения. И Фабий, командованием которого все были недовольны и в Риме, и в войске, со своей стороны, приказал уничтожать запасы и села вокруг пунийской армии. Таким образом он дал новую пищу недовольству, т. к. этим приказом осуждал на позорную бездеятельность свое войско, по своему призванию обязанное защищать жизнь и собственность союзников Рима. Это привело к запутанному положению, более чем что-нибудь иное свидетельствующему о том состоянии, в которое Италия была приведена в это время. Дело дошло до того, что в Риме плебейский начальник всадников Марк Минуций – главный герой и оратор оппозиции – был избран вторым диктатором. К счастью, некоторое время спустя этот второй диктатор весьма благоразумно подчинился верховной власти Фабия, которому удалось спасти Марка Минуция от неминуемого поражения.

216 год до н. э.

Так год пришел к концу, без успеха, но и без нового поражения. Великим счастьем для Рима было уже то, что Ганнибал не получал подкрепления ни из Испании, ни из Африки. В Испании Гасдрубал и сам с трудом оборонялся от римлян, которые проникли почти до самого Сагунта. Неизвестно, что именно препятствовало в Карфагене энергичному ведению войны – враждебная ли дому Гамилькара партия, или что иное. Но что у Ганнибала на случай его торжества над Римом были в запасе обширные политические планы, можно заключить уже из того, что он обещал всем ливийцам, служившим в его войске, в случае победоносного возвращения домой дать права карфагенского гражданства.

Римские вооружения

Но и в Риме условия внутренней жизни вызывали к размышлениям. Перекоры между знатью и народом, постоянно проявлявшиеся в новых формах и потрясавшие спокойствие государства, уже перед войной принявшие характер страстной политической борьбы, еще больше обострились вследствие несчастного хода войны. Эта борьба обозначилась особенно резко в комициях при выборе консулов на следующий год и привела к выбору в консулы двоих деятелей, между которыми не могло быть ничего общего: Луция Эмилия Павла, патриция из древнего рода, близкого по убеждениям к Фабию, и плебея низкого происхождения Гая Теренция Варрона, который и в люди-то вышел благодаря страстной борьбе против знати (216 г. до н. э.). На этот раз были предприняты чрезвычайные вооружения: было набрано не менее восьми легионов с соответствующими союзническими контингентами (насчитывают 80 тысяч человек пехотинцев и 6 тысяч конницы), т. е. войско, по крайней мере, вдвое более того, на которое Ганнибал мог рассчитывать, и воинственно настроенный Варрон недаром говорил, что подобная воинская сила предназначена не для одних только воинских передвижений, но и для нанесения мощного, сокрушительного удара врагу. Когда римское войско вблизи апулийского городка Канны на р. Ауфиде стало сходиться с неприятелем, Варрон выказал решимость: в первый же день, когда командование будет принадлежать ему, воспользоваться этим правом для нанесения врагу «сокрушительного удара».

Битва при Каннах. 216 г. до н. э.

Так, в июне 216 г. до н. э. дошло до знаменитой битвы при Каннах, которая, до Седанской битвы, не имела в истории себе подобной. Если по нынешней дороге из Канозы в Барлетту пройти несколько часов, то дойдешь до поворота дороги налево, где она спускается через виноградники в долину р. Офанто или Ауфид. Здесь виднеются на правом, южном берегу реки два холма: на западном из этих холмов, где теперь выстроена дача, был расположен сам городок Канны, на восточном – его замок. С высоты этих холмов видно поле битвы, простирающееся по левому берегу незначительной, медленно текущей речушки. Пейзаж заканчивается на севере и на западе отдаленными грядами возвышений, а на востоке вдали блещут воды Манфредонского залива.

Пунийское войско утром перешло обильную бродами речку и беспрепятственно вступило на позицию. Левое крыло его армии под командой Гасдрубала составляла кельтская и иберийская кавалерия. Центр, которым командовал сам Ганнибал, состоял в первой линии из галльской пехоты, во второй же, в некотором отдалении, направо и налево, находилось 15 тысяч отборного войска – ливийской пехоты в римском вооружении; на правом крыле была поставлена нумидийская конница. На римской стороне против нумидийцев стояла союзническая конница под командой Варрона. В центре – грозная масса пехотных легионов под командой Сервилия, консула прошлого года. На правом крыле против Гасдрубала римская конница под командой Эмилия Павла. Тут-то после первых передовых стычек и завязалась битва, которая длилась недолго и приняла направление, неблагоприятное для римлян, т. к. окончилась бегством остатков римской конницы. Между тем в центре густыми колоннами стала наступать римская пехота, и галлы уступили ее натиску, но справа и слева врезались в ряды римлян ливийцы и остановили их натиск, причем массы римской пехоты толпились без толку и мешали первым рядам сражающихся. Позади них Гасдрубал перебросил свою конницу на левое крыло римлян. Утомленное атаками нумидийцев, это крыло не выдержало нового натиска и дрогнуло. Нумидийцы, бросившись вслед за ними, нигде не дали им остановиться, пока их не рассеяли. Битва, таким образом, как некогда в равнине Тунеса или при Требии, была проиграна, но все еще продолжалась в центре, где враги бились с невероятным ожесточением; и вдруг, в тылу легионов явилась конница Гасдрубала, вновь успевшая собраться и построиться. Тогда уж все было для легионов потеряно: окруженные отовсюду, они с часу на час, с минуты на минуту таяли в неравной битве, которая закончилась ужаснейшей бойней. Из нее очень немногие успели ускользнуть и спастись бегством, большинство же спаслось только пленом. Сохранилось фамильное предание, которое гласит о кончине консула Эмилия Павла: потерпев поражение на правом крыле, он направился в центр. Военный трибун Гней Лентул еще видел, как он, обливаясь кровью, сидел среди поля на камне. Он хочет спешиться, предлагает собственную лошадь, чтобы дать ему возможность бежать и чтобы столь печальный день не закончился еще более печально – смертью консула. Но Павел Эмилий отклоняет это предложение, и когда новая толпа беглецов увлекает трибуна за собой, консул кричит ему вслед, что сенату «надлежит позаботиться о заграждении пути к Риму».

Потери римлян античные авторы оценивают различно, но результат был очевиден: полнейшее истребление большой римской армии. Консул Варрон домчался до крепости Венусии едва ли с 70 всадниками, в общем едва ли наберется 10 тысяч человек, спасенных от поражения. И самому победителю эта битва стоила не менее 8 тысяч убитыми.

Последствия победы

Мысль о том, чтобы непосредственно с поля битвы идти к Риму и, следовательно, закончить войну одним ударом, могла, конечно, явиться на время в пунийском войске под первым впечатлением беспримерной победы. Возможно, что и в Риме в первый момент возбуждения и тревоги – такого непосредственно следующего за победой нападения и ожидали, и опасались. Но, всматриваясь ближе в дело, убеждаешься в том, что эта мысль не могла быть приведена в исполнение, и римское правительство очень верно сообразило свое положение. Тут-то и проявилась несравненная сплоченность римского сената, состоявшего из бывших на службе сановников, которые умели повелевать, знали толк в войне, были знакомы и с ее случайностями. И вот совещательное собрание обратилось в орган исполнительной власти. Сенат тотчас же сумел сдержать в известных границах потрясенный до основания город, твердо взял в руки бразды правления, предписал некоторого рода осадное положение и стал в тесное единение с консулом Варроном, который явился в глазах сената не виновником поражения, а лишь законно действовавшим высшим сановником римского народа. Поразительные подробности бедственного поражения, которые узнавались лишь постепенно, – в одном сенате насчитывалось до 80 павших в битве при Каннах, – не сбили «отцов» с толку, и они стали действовать с уверенностью, которую придавал им не только гордый патриотизм здравомыслящей аристократии, но и правильное понимание того, что общее положение Ганнибала было далеко не таким блестящим, как многие думали, судя по его успехам на поле битвы.

Положение, занятое римским сенатом

Победитель гораздо меньше заблуждался относительно своего положения, нежели об этом думало потомство и его окружающие. Не замедлив обеспечить за собой действительные плоды победы, он в то же время предложил мир своему великому сопернику. В той форме, какая уже указывалась выше, он предложил выкуп пленных римских граждан и придал к их делегации знатного карфагенянина из своей свиты на случай переговоров о мире. Условия, которые собирался предложить Ганнибал, неизвестны, и можно только в самых общих чертах предположить, что целью этих переговоров могло быть установление системы равновесия государств, прилегавших на западе к Средиземному морю, вместо римского господства. Утверждение подобной системы предполагало, конечно, восстановление независимости галлов в Северной Италии, а следовательно, и уничтожение всех недавно выстроенных там укреплений, и исключительное обладание Испанией для Карфагена. На этой основе соглашение представлялось возможным. Но до переговоров дело не дошло. Пунийский посол Карфалон не был даже допущен в город, а делегация от пленных была допущена лишь для того, чтобы сенат отказал им в выкупе. Быть может, этот ответ был лишь демонстрацией со стороны сената (в заседании, которое по своему всемирно-историческому значению едва ли может быть уподоблено какому-нибудь иному), которая должна была обозначать, что сенат не желает мира, а потому и выкуп пленных невозможен. Но в данном случае и подобная демонстрация была уже подвигом. Она произвела сильнейшее впечатление не только в римском народе, но и в среде союзников, и даже в иноземных государствах.

Отпадение Капуи

Невзгоды этого года дополнились еще одним поражением, которое понес на севере консул Луций Постумий со своими двумя легионами в войне против галлов, и смертью верного друга и союзника римлян Гиерона, что могло повести к утрате Сиракуз. В то же время в еще более чувствительном месте сказались последствия поражения при Каннах. Отпадение римских союзников, на которых основывалась окончательная победа Ганнибала, уже началось. Второй по значению в Италии город Капуя перешел на сторону пунийского союза. И это отпадение совершилось помимо воли высших сословий, волей народа и демократической партии.

И весьма возможно, что и во многих других союзных городах народ мог бы подняться против поощряемой Римом аристократии и что таким образом подготавливалась для Рима громадная катастрофа.

Еще более важно и на ту пору многозначительно было то, что в театр войны грозил явиться совсем новый противник, царь Филипп V Македонский, четвертый македонский государь из династии Антигонидов (вступил на престол в 221 г. до н. э.).

Дела в Македонии и Сиракузах

Царь, человек еще молодой, так рассказывает Полибий, как раз в это время присутствовал в Пелопоннесе на праздничном съезде в Аргосе по поводу Немейских игр. С ним вместе там был тот самый Деметрий Фаросский, иллирийский разбойничий князь, который сначала подчинился римлянам и был ими пощажен, а позднее, когда он нарушил мир, был изгнан римлянами с острова Керкиры. Царь смотрел на игры, как вдруг явился курьер из Македонии: он привез письмо с важными вестями о поражении, нанесенном римлянам. В письме выяснялось, что одни только крепости остались за римлянами, а вся остальная страна уже покорилась власти Ганнибала. Царь передал письмо Деметрию, но приказал ему молчать о его содержании. Тот, пораженный полученным известием, тотчас же стал советовать царю заключить мир с этолийским союзом и думать только о том, как бы поскорее переправить войско в Италию. И действительно, в 215 г. до н. э. между ним и Ганнибалом был заключен тесный союз, как раз в то самое время, когда преемник Гиерона в Сиракузах, его внук Гиероним, едва достигнувший отроческого возраста, склонился на сторону союза с пунийцами по наущению некоторых агентов Ганнибала, ловко подготовивших его к этому решению.

Война 215–207 гг. до н. э. Новые театры войны

Таким образом, война приняла самые обширные размеры, и ее театром одновременно были Италия и Сицилия, Испания и Греция, и в течение восьмилетнего периода, до 207 г. до н. э., римляне могли опасаться всего. Весь вопрос был в том, удастся ли Ганнибалу перебросить в Италию новые силы с одного из театров войны. С римской стороны этому следовало пытаться всячески препятствовать, и потому римское правительство с изумительной энергией вело войну в Сицилии, Испании и Греции наступательно, между тем как в Италии, опираясь на многочисленные крепости и на почти непоколебимую верность союзников италийского племени, римляне во все последующие годы упорно придерживались по отношению к Ганнибалу оборонительного способа войны, который становился все более и более опасным для Ганнибала. Для ведения этой войны в Италии у Рима был как раз подходящий человек в лице Марка Клавдия Марцелла, который во время своего первого консульства в 222 г. до н. э. победоносно действовал против галлов и даже собственной рукой убил в поединке их предводителя Вирдумара. Теперь, до 208 г. до н. э., он не менее четырех раз являлся в числе избранных консулов.

Он сумел организовать те весьма ограниченные воинские силы, которые после 216 г. до н. э. остались в распоряжении римлян, и, ловко соединяя смелость с осторожностью, достиг того, что в римском войске опять возродилась некоторая самоуверенность. Юг полуострова был утрачен для Рима в своей большей части: Бруттий, большая часть луканцев и почти весь Самний, равно как и важнейшие города Апулии примкнули к Ганнибалу, который во время зимы 216/215 г. до н. э. квартировал в Капуе. Но ближе к Риму союзники не отпадали от него, и в самой Кампании, в непосредственной близости к отпавшей столице этой области, римляне удержали за собой важный город Нолу.

В результате всего, что случилось на внеиталийских театрах войны, было то, что до 207 г. до н. э. Ганнибал не получил от ведения на них войны никакого существенного облегчения. Присылаемая непосредственно из Карфагена помощь была очень незначительна, даже в то время, когда в Сиракузах правила карфагенская партия, даже тогда, когда в 212 г. Тарент попал во власть Ганнибала. Царь Филипп Македонский недостаточно быстро успел воспользоваться благоприятными обстоятельствами и вскоре оказался запутанным в борьбу с мелкими врагами, которых возбудила против него римская дипломатия – с этолийцами, с фракийскими и иллирийскими разбойничьими шайками, с царем Атталом Пергамским. В Сицилии, правда, явилось карфагенское войско, которое завоевало важный город Акрагант на юге, и в самих Сиракузах карфагенская партия одержала верх только после свержения и убийства юного тирана, вследствие переворота, произведенного буйной сиракузской демократией. Но уже в 214 г. до н. э. Марцелл снова мог начать на острове (где пунийцев ненавидели еще больше, чем в Италии) наступательную войну, и завоевал Сиракузы после упорной осады, которая была еще значительно затруднена изобретательностью знаменитого механика Архимеда и замедлена фанатизмом наемников и перебежчиков из римского лагеря (212 г. до н. э.).

Таким образом, остров пунийцами был утрачен, хотя Ганнибал и делал все возможное, чтобы хоть как-нибудь поддержать войну в Сицилии и занять там римлян. Ни облегчения, ни помощи оттуда он ожидать не мог, и это неблагоприятно повлияло на его положение в Италии. Здесь ему удалось (в самый год взятия Сиракуз) овладеть чрезвычайно важным городом Тарентом, при посредстве тайного соглашения с одной из городских партий; но цитадель осталась в руках римлян. И хотя во многих отдельных успешных битвах Ганнибал и выказал за это время замечательное превосходство своего военного искусства, это не изменило затруднительности его положения. Войска у него было слишком мало, чтобы вести наступательную войну в больших размерах, как он вел ее вначале, и сверх того, большим препятствием было то явное отвращение, которое он всюду встречал в населении против пунийских обычаев. Вот почему он никак не мог сплотить в надежную и твердую коалицию даже те города, которые держали его сторону, и в 211 г. до н. э. римляне уже могли принять меры к обратному завоеванию Капуи. Напрасно Ганнибал употреблял все усилия, чтобы вынудить римлян снять осаду с Капуи. Когда его нападение на римские линии было отражено, Ганнибал решился на последнее средство – двинул войско к стенам Рима. Но правящие круги Рима не испугались этой угрозы, и войска, осаждавшие Капую, не были отозваны. Город, наконец, пал, и страшная кара обрушилась на горожан, которые некоторое время льстили себя надеждой на то, что при пунийской помощи их город вместо Рима будет столицей Италии. Правители города либо сами на себя наложили руки, либо погибли под топорами римских ликторов. Граждане были проданы в рабство, выселены; только малозначительные люди, не опасные ни для какого порядка, были оставлены в Капуе, и отныне посаженный Римом префект должен был править этой городской общиной, лишенной всяких прав.

Таким образом, для Рима непосредственная опасность войны окончательно миновала, но мир все же не давался, и территория Италии страшно страдала от войны, которая велась не только на ее почве, но и на ее средства. В Южной Италии образовалось даже целое военное государство, под властью все еще грозного противника, и Ганнибал правил им так, что даже национальный римский историк с невольным изумлением отметил достойный внимания факт: в войске, составленном из самых разнородных и ненадежных элементов, ни один человек не изменил даже тогда, когда была потеряна всякая надежда на победу. Действительно, для многих лишенных отчизны пунийский лагерь являлся последним убежищем и второй отчизной. Вот почему войско знаменитого полководца держалось в полном составе. Решительного оборота нужно было теперь ожидать только со стороны Испании.

Борьба в Испании

В этой стране война велась почти вне всякой зависимости от остальных ее театров и при весьма изменчивом счастье: римляне отлично понимали, что им следует отстаивать Италию в Испании, и вплоть до 212 г. им это вполне удавалось. Но в этом году наступила большая катастрофа. В Испании римским войском предводительствовали двое братьев Сципионов – Публий и Гней. Гасдрубал, сын Гамилькара, сначала разбил первого из них, а потом и второго. При этих поражениях оба вождя были убиты, и только уже за р. Ибер римскому всаднику Гаю Марцию удалось собрать остатки римского войска. Новый главнокомандующий, претор Гай Клавдий Нерон опять повел наступательную войну, но решительный поворот произошел только тогда, когда сын одного из Сципионов, Публий Корнелий Сципион, занял в испанской армии важное и ответственное место главнокомандующего, на которое в Риме не находилось охотников.

В ту пору Публий Корнелий Сципион не достиг еще законного возраста для занятия этого важного поста, да и замещение его близким родственником одного из полководцев, погибших при такой беспримерной неудаче, было даже противно римским обычаям. Но уж видно этот юноша был исключением из всех правил. Весьма привлекательный по внешности, он был проникнут непоколебимой верой в счастливую звезду Рима и в свое собственное счастье. По сравнению с людьми прежнего времени, Фабием или Марцеллом, он был представителем новой эпохи, в которой личное значение и гений смело заявляли свои права, помимо всякого отношения в происхождении. Так, единогласно избранный, несмотря на свои юные лета, он направился в Испанию, и в самое короткое время ему уже удалось совершить там беспримерный подвиг, который всем представлялся почти чудом: он завладел Новым Карфагеном – столицей и главным военным центром пунийцев в Испании. А между тем это чудо он совершил очень просто: в Испании стояли три пунийских армии, но некому было принять над ними главное начальство для общего руководства, и Сципион знал, что все они были удалены от Нового Карфагена на десять дней перехода. Эта важная крепость, которая, как всем казалось, находилась вне всякой опасности нападения со стороны неприятеля, была защищена недостаточным количеством гарнизона, а между тем она была, при некоторых благоприятных условиях, доступна внезапному нападению и захвату – и если Сципиону удалось захватить эту крепость врасплох, то подобный факт свидетельствует, с одной стороны, о смелом мужестве римского полководца, а с другой – о вопиющих недостатках и промахах пунийских властей, которые могли это допустить. Среди несметной добычи Нового Карфагена наиболее ценной ее частью были заложники испанских племен, которые жили в крепости под строгой охраной и которых Сципион с великодушной предусмотрительностью отпустил на волю. И вот в короткое время все в Испании вдруг обратилось к этому «богоподобному» человеку. Все скифские племена приветствовали его как царя, и хотя он, как римлянин, этого титула не принял, но, в сущности, стал править этой отдаленной страной как полновластный государь, в чем ему не препятствовали и римские власти, среди которых его имя также приобрело громкую известность.

И между тем как брат Ганнибала Гасдрубал вынужден был отступить перед непреодолимой силой Сципиона на самый крайний запад Испании, в область низовьев р. Таг, Сципион успел уже завести отношения и по ту сторону пролива, в Ливии, с нумидийским царем Сифаксом. Тогда и последняя надежда Ганнибала на то, что его брат приведет к нему из Испании войско, которое даст ему возможность изменить судьбу войны, теперь рухнула, и победа Рима казалась уже близкой. Даже Тарент в 209 г. до н. э. вновь был отвоеван римлянами, и Ганнибал уже с трудом мог держаться в Апулии.

Истощение Италии

Но он все еще стоял на почве Италии, и эта страна, которая уже в течение 10 лет источала кровь из своих бесчисленных ран, начинала выказывать явные признаки истощения. В 209 г. до н. э. при случае нового набора 12 латинских городов заявили, что они дошли до последней степени крайности, что у них нет больше ни солдат, ни денег, и даже в самом Риме кое-кто решился заговорить о мире. Сильная оппозиция поднялась против Марцелла, стоявшего за войну до последней крайности, и против аристократии, стоявшей во главе правления. Не без труда удалось провести его в консулы на 208 год. Вероятно, к этому времени относится поэтический рассказ о сновидении, которое будто бы видел Ганнибал на пути своего первого движения к берегам Ибера: богоподобный юноша явился перед ним в качестве проводника и приказал ему следовать за собой, не оглядываясь назад. Когда же он, несмотря на это предупреждение, оглянулся, то увидел позади себя громадную змею, которая ползла за ним следом, среди громов и молний, уничтожая все кругом на своем пути. Тогда он спросил своего спутника, что может обозначать это странное явление. «Это опустошение Италии», – отвечал ему спутник и приказал в молчании ждать исхода событий.

Гасдрубал в Италии

Год 208-й начался для римлян довольно благоприятно. С востока не грозила больше никакая опасность. Сицилия в такой степени была упрочена за римлянами, что проконсул Марк Валерий имел даже возможность предпринять экспедицию в Африку и вернулся с изрядной добычей из Клупеи в Лилибей. Затем оба консула двинулись с сильным войском в Апулию. Но в то время, когда уже ожидали известий о победе из лагеря обоих консулов с апулийско-луканской границы, а вместе с победой и об окончательном решении войны, оттуда пришла весть о том, что оба консула попали в засаду, в которую Ганнибал их заманил, причем Марцелл был убит, а его сын и его сотоварищ консул Криспин, оба раненые, едва ускользнули от гибели. И даже эта весть показалась ничтожной в сравнении с теми вестями, которые шли с Запада и, казалось, грозили тем, что дела опять могут принять тот же неблагоприятный поворот, который пришлось переживать 11 лет тому назад при вторжении Ганнибала. Брат Ганнибала, Гасдрубал, приближался к границам Италии, и притом с таким войском, которое по численности не уступало войску, приведенному в Италию Ганнибалом в 218 г. А между тем Италия была уже не та, что в пору, когда она еще изобиловала незатраченными силами, и в Риме были уверены в прочности связи ее составных частей. Город Рим не мог бы теперь перенести поражения, подобного поражению в Каннах. В подробностях воинские движения и условия, при которых Гасдрубал мог выполнить этот смелый план, неизвестны. Несомненно лишь то, что его выполнение оказалось возможным только благодаря самым грубым ошибкам Сципиона, который совсем упустил врага из вида… Увлекшись своим планом перенесения войны в Африку, он не принял мер к тому, чтобы заградить Гасдрубалу путь в Италию. Гасдрубал же, перейдя Пиренеи, очутился на торной дороге в Италию. Через Альпы он перешел с большей легкостью, чем некогда переходил его брат, т. к. местное население успело убедиться, что война его не касалась и что подобный переход войска, при умении им воспользоваться, мог даже принести свои выгоды. Галлы в долине По, конечно, присоединились к его знаменам, т. к. между ними и римлянами никакое примирение уже не было возможным. И когда Гасдрубал весной 207 г. до н. э. спустился с Альп на почву Италии, наступил опаснейший момент всей войны. Положение римлян оказалось более опасным, чем после поражения при Каннах. На этот раз, действительно, судьба Рима, Италии и всего западного мира зависела от случайностей и превратностей одной битвы. Весьма любопытно для характеристики общего настроения, господствовавшего среди населения Италии, было то, что и теперь, как зимой 217 г., отовсюду доносились слухи о самых устрашающих знамениях и всюду по-прежнему с величайшим усердием прибегали к тем же искупительным жертвам и покаянию во избежание грозящих бед. При избрании консулов внимание главным образом было обращено на то, чтобы консульства были удостоены только люди, испытанные в военном искусстве, и были избраны Гай Клавдий Нерон, уже предводительствовавший войском под стенами Капуи и в Испании, и Марк Ливий Салинатор, уже в 219 г. до н. э. бывший консулом, затем удалившийся в уединение, из которого его опять вызвали, возлагая большие надежды на этого замечательного деятеля.

Битва при Метавре, 207 г. до н. э.

Решительная битва последовала вблизи Сены, при р. Метавре. Отсюда Гасдрубал во главе своего почти 50-тысячного войска задумывал двинуться через Умбрию на соединение с Ганнибалом. Но гонцы Гасдрубала не дошли до стана Ганнибала: уже почти достигнув цели, в самой тарентской области, они попались в руки разъездов консула Клавдия.

Тогда Клавдий, проведав тайный замысел врага, задумал и выполнил смелый план. Для наблюдения за Ганнибалом он оставил одного легата с самым ограниченным количеством войска, а сам с сильным отрядом отборных воинов двинулся на север и благополучно прибыл в лагерь своего сотоварища Ливия. Когда Гасдрубал по двойным сигналам и другим знакам узнал, что ему приходится иметь дело с двумя консульскими армиями, он попытался избегнуть сражения, но был задержан римскими войсками еще до переправы через р. Метавр и вынужден был принять битву, которая закончилась его полным поражением. Сам Гасдрубал пал в битве (207 г. до н. э.).

В Риме, где знали о предстоящем великом событии, все ожидали решения судьбы с лихорадочным напряжением. Это напряженное состояние при известии о победе обратилось в непомерное ликование, ибо все чувствовали, что только теперь окончательно устранена опасность, грозившая Риму и Италии. Рассказывают, что, когда Ганнибалу через вал его стана была переброшена голова его брата, он будто бы сказал, что «ему теперь известна судьба Карфагена». Варварство этого поступка, хотя и объясняется страшной ненавистью римского населения к пунийцам, однако представляется непростительным со стороны полководцев-победителей, тем более, что стоит в резком противоречии к способу ведения войны Ганнибалом. Ганнибал, даже по свидетельству своих врагов, никогда не забывал того основного правила, которое некогда было высказано его отцом Гамилькаром в известном изречении «Я живу в мире с мертвыми».

Ганнибал остается в Италии

И вот торговая и промышленная жизнь и даже правильная обработка полей как бы вновь проявилась в стране, пережившей страшное испытание. В следующем 206 г. до н. э. не случилось ничего значительного в военном смысле. И только теперь, когда, быть может, было уже слишком поздно, в Карфагене решились пустить в ход величайшие усилия, т. к. там поняли, что война вскоре будет перенесена в Африку и что здесь она не продлится целый десяток лет, как длилась война в Италии. Магон, младший из троих братьев, должен был покинуть Испанию, в которой уже не было возможности держаться (один Гадес еще принадлежал там пунийцам), и со всеми находившимися в его распоряжении войсками должен был повторить попытку Гасдрубала. Со стороны карфагенского правительства македонскому царю были даны большие обещания, чтобы побудить его к новым усилиям и, если возможно, к высадке в Италии. Попытались даже отправить подкрепления к Ганнибалу.

В это время вернулся из Испании Сципион, чтобы участвовать в консульских выборах на следующий, 206 г. Он не сомневался в том, что ему богами предназначено закончить эту долгую войну, и народ, увлекавшийся своим любимым избранником, не колеблясь разделял уверенность Сципиона. Комиции единодушно избрали его в консулы.

Сципион, консул

Он потребовал, чтобы Африка была назначена ему обязательным полем действия. Он даже не совсем деликатно дал понять сенату, что если его желание не будет исполнено, то он постарается достигнуть своей цели путем народного голосования. Сенат действительно медлил, и деятельный Фабий, заслуженный представитель старореспубликанской партии, не пощадил горьких укоров, обращенных к Сципиону: прежде, мол, следовало одолеть Ганнибала в Италии, а за успех африканской экспедиции трудно ручаться, как это доказал пример Регула… И действительно, вопрос о перенесении войны в Африку был спорным. Однако после споров пришли к известного рода соглашению: Сципион формально подчинился решению сената, и сенат назначил ему Сицилию в провинцию, уполномочив его, однако, переправиться и в Африку, если он найдет это нужным и полезным. Между тем военные действия в Италии были прекращены, и с Филиппом Македонским в Фенике (в Эпире) был заключен мир. Ганнибалу пришлось удалиться в самый крайний угол Италии, в Бруттий, и даже Локры, важнейший из тамошних городов, не удержался в его власти. В 204 г. Сципион уже закончил все свои приготовления к экспедиции в Ливию. В Лилибее был готов и флот, и сухопутное войско. После торжественного жертвоприношения, сопровождавшегося обычной молитвой за римский народ, за латинскую нацию, за всех союзников и друзей Рима, войска вступили на суда и на третий день плавания высадились на живописном мысу к северо-востоку от Карфагена.

Сципион в Африке

Так начался последний акт долгой борьбы. Войско Сципиона было немногочисленно, и у него не было в Африке других союзников, кроме Масиниссы, нумидийского князька, который явился в римский лагерь как беглец со свитой, состоявшей всего из нескольких всадников. Прежний же друг римлян царь масесилиев Сифакс теперь стоял на стороне карфагенян. Некоторое время война и в Италии, и в Африке как бы приутихла. Только в следующем, 203 году Сципион добился важных результатов, наголову разбив соединенное войско карфагенян и их союзника, царя Сифакса. Карфагенское государство неспособно было выдержать долгую войну в Африке, где туземное население, в общей массе, было так враждебно против Карфагена настроено. Поэтому было решено отправить посольство с мирными предложениями к Сципиону и в то же время вызвать из Италии Ганнибала и его младшего брата Магона, который, хотя в это время уже и высадился в Генуе, но при малочисленности своего войска не мог бы, конечно, придать иной, более благоприятный оборот войне в Италии. Послы, присланные к Сципиону, нашли его расположенным к миру. Для него было важно добиться быстрого и почетного окончания войны. Условия, предложенные ими, были умеренны, и он согласился на перемирие, под охраной которого карфагенское посольство могло отправиться в Рим.

Ганнибал вызвал в Африку

Между тем приказания, посланные карфагенским правительством к обоим полководцам, также достигли своего назначения. Магон, тяжело раненный в одной из стычек, умер на переезде из Европы в Африку. Ганнибал же благополучно переправился в Африку из Кротона и высадился близ Лептиса, после 30-летней разлуки с родиной, после 16-летнего пребывания во враждебной стране… Известие о его прибытии воспламенило карфагенскую чернь воинственным рвением, и, неразумно поддавшись внушениям своей ненависти к Риму, карфагеняне не только нарушили перемирие, но даже нанесли оскорбление римским посланцам…

Таково было положение дел в то время, когда Ганнибал возвратился на родину. Даже последний из союзников Карфагена на ливийской почве, царь Сифакс, успел уже в это время попасть в плен к римлянам. Его соперник, Масинисса, одновременно с римским легатом Лелием вступил в столицу Сифакса Цирту. Со сказаниями о падении карфагенского могущества тесно связан довольно своеобразный роман: знатная карфагенянка, Софонисба, женщина замечательной красоты и притом образованная, некогда была обручена с Масиниссой, а затем выдана замуж за Сифакса, который этим брачным союзом и был привлечен на сторону Карфагена. Страстная патриотка сумела привязать слабохарактерного царя к союзу со своим родным городом, теперь же она досталась в награду победителю, и Масинисса поспешил вступить с ней в брак. Но тут вмешалась в дело беспощадная римская политика, которой не было дела ни до сердечной склонности, ни до страсти. Римский полководец опасался, как бы эта дальновидная женщина не оказала влияния и на Масиниссу в отчуждении его от римлян, а потому объявил ее военнопленной римского народа. Масинисса не решался противиться велению римского полководца, а между тем его понятия о чести не позволяли ему выдать Софонисбу римлянам. Великодушная женщина вывела его из этого постыдного положения: чтобы не быть пленницей во власти врагов ее мужа, она приняла яд, присланный ей Масиниссой. Сверженный нумидийский царь Сифакс так и умер у римлян в плену.

Битва при Заме. 202 г. до н. э.

Сохранились ясные доказательства того, что сам Ганнибал считал войну проигранной и охотнее всего заключил бы мир, не испытывая еще раз изменчивое счастье битв. Но будущая возможность его патриотической деятельности зависела от мнения о нем народа, и все прошлое вынуждало его к тому, чтобы еще раз вступить в битву с римлянами. Войско, выведенное им из Италии, весьма немногочисленное, он должен был вновь дополнить остатками войска Сифакса, новобранцами из Карфагена и его окрестностей и македонским войском, состоявшим на службе у карфагенского правительства. Присоединив к этому войску своих ветеранов, он образовал хотя и довольно многочисленную, но пеструю по составу и далеко не надежную армию, которую из Гадрумета повел на запад, в область г. Замы, отдаленную дней на пять пути от Карфагена. Лагерь Сципиона находился именно вблизи этого города. Ганнибал еще попытался путем личного свидания и переговоров с римским военачальником добиться хоть какого-нибудь мира, не вступая в битву. Но Сципион отклонил всякие мирные предложения, ссылаясь на то, что нарушение перемирия требует искупления. У него было полнейшее основание желать битвы, т. к. простое сравнение обоих войск уже заставляло не сомневаться в победе. А поражение последнего пунийского войска и его великого вождя должно было поставить Сципиона полновластным распорядителем судеб Карфагена, чего он желал, быть может, менее по отношению к карфагенянам, чем по отношению к сенату и римскому народу. В 202 г. (день события неизвестен) близ Замы дело дошло до последней битвы этой долгой и изменчивой войны. Сохранились подробные описания битвы: Полибий, который мог получить сведения о ней из семейных преданий победителя, да и вообще был знатоком в военном деле, свидетельствует о Ганнибале, что тот сделал все возможное, превзошел себя в руководстве битвой, но в пунийском войске все составные части были ненадежны, между тем как в рядах римлян все дышало уверенностью в победе. Битва закончилась ожесточенной сечей между римскими триариями и ветеранами Ганнибаловых италийских походов, и затем натиск многочисленной римской конницы, ударившей с флангов, довершил уже несомненное поражение пунийцев. Ганнибал с жалкими остатками своей армии достиг Гадрумета, а оттуда пробрался в Карфаген, где после этого удара нельзя было серьезно думать о продолжении борьбы. Существует анекдот, едва ли передающий действительность, но, во всяком случае, верно характеризующий то, что всюду случается в подобных положениях. Рассказывают, что какой-то карфагенский демагог, даже после этого первого поражения, понесенного Ганнибалом в открытом поле в течение долгой войны, дерзнул громко требовать продолжения войны, и что сам Ганнибал, услышав его речь, столкнул его с кафедры. Великий вождь должен был бороться с неразумным народным собранием и требовать от него согласия на мир, как некогда боролся с ограниченной и трусливой аристократией, чтобы вынудить ее к войне.

Тридцать высших сановников, облеченных полномочиями своего правительства, явились в Тунес, к Сципиону.

Он предложил им следующие условия мира: город Карфаген сохраняет свою внутреннюю самостоятельность и удерживает за собой все свои африканские владения в том же объеме, как и до войны; римляне не помышляют об оккупации какого бы то ни было пункта в Африке; беглецы и военнопленные размениваются с обеих сторон; городу Карфагену Рим оставляет 10 военных слонов и 10 военных кораблей – остальные выдаются римлянам и карфагеняне обязуются не увеличивать вышеуказанного количества этого военного материала. Вне Африки Карфаген не имеет права вести войну с кем бы то ни было, а в самой Африке может вести войну только с разрешения римлян. Масиниссе возвращаются все его владения, какие когда-либо принадлежали ему или его предкам. Вознаграждение военных издержек Рима исчислено в 10 тысяч талантов или 25 миллионов рублей, рассроченных на 50 лет. Сто заложников должны были служить ручательством мира.

Мир. 201 г. до н. э.

Сципион посоветовал карфагенским уполномоченным немедленно молить богов, чтобы римский народ мог принять эти мирные условия. И действительно, после такой долгой борьбы подобные условия не могут быть названы несправедливыми. Особенно же был важен принцип, на котором эти условия были основаны. Государственные люди, стоявшие во главе правления (сенат и римские граждане утвердили мир), более всего желали, чтобы этот мир был прочным, дабы они могли долгое время не опасаться его нарушения со стороны Карфагена. Страшная война достаточно ясно показала, в чем именно заключалась главная опасность, грозившая Риму: далеко вдающийся в Средиземное море полуостров Италия, обитаемый множеством разнородных народов, почти со всех сторон представлял открытый фронт для нападения; и с запада, и с севера, и с юга, и с востока приходилось почти до последней минуты опасаться попыток высадки; вторжение Ганнибала, попытка высадки, произведенная Магоном, роль, выпавшая на долю Филиппа Македонского, доказывали это ясно, и римский сенат в величавой и страшной войне достаточно успел научиться высшим политическим соображениям, чтобы знать, что эта война была не последней войной Рима, что Риму предстоят на Востоке задачи, при разрешении которых было необходимо обеспечить себя от одновременного нападения с флангов и с тыла. Вообще мир с карфагенянами ничего общего не имел с завоевательными стремлениями римлян. Это отчасти доказано было и тем, что они, овладев неприятельским флотом, весьма удобным для всяких морских экспедиций, не присвоили его себе, а вывели его, одну часть за другой, в открытое море и там сожгли.

После этой экзекуции, наиболее страшной для побежденных карфагенян, Сципион вернулся обратно в Италию, и на пути в Рим, через страну, избавленную от всяких опасений, испытал все радости такого триумфального шествия, перед которым меркло все доселе испытанное в том же отношении другими победителями. В этом царственном муже народ приветствовал не только победителя, но и миротворца. В действительности же не один этот деятель победил величайшего из всех врагов Рима, а победила его нация и ее сенат. Он сумел провести эту борьбу до конца, вопреки всем ошибкам полководцев, вопреки всем препятствиям и извращениям государственного строя, не подготовленного к решению подобных задач, вопреки недовольству населения, громко требовавшего мира, – и довершил борьбу силой непреклонной национальной гордости, при посредстве воинских средств храброго народа, приученного к повиновению, готового на все жертвы. Недаром говорит Ливий, что он «собирается описать достопамятнейшую из всех войн, какие когда-либо велись, – ту войну, которую карфагеняне под предводительством Ганнибала вели с римским народом». И то действительно была война, в которой великий человек боролся с великим народом.

Глава третья

Начало римского всемирного владычества. Завоевательные войны

Возрастающая экспансия Рима

В данную минуту весь народ и особенно его правящие классы – все поддалось одуряющим впечатлениям переживаемого момента, а те огромные суммы звонкой монеты, которые были внесены в государственную казну последними войнами (одна только третья македонская война доставила казне огромную сумму), равно как и то, что досталось в добычу участникам этих войн, возбудили в массе обманчивое ощущение изобилия. Эти впечатления еще усиливались теми униженнейшими пожеланиями счастья, которые отовсюду приходили в Рим. Из самых различных стран являлись посольства с золотыми венками или даже лично самые владетельные особы; так, явился брат пергамского царя Аттал, сын царя Масиниссы Масгаба, который прикинулся даже обиженным, когда римляне заплатили за зерновой хлеб, доставленный им нумидянами, вместо того, чтобы принять эти запасы как должную дань от своего вассала. Царь Прусий Вифинский, который всех превзошел в льстивых речах, всюду являлся в шапке, стараясь показать, что он смотрит на себя как на вольноотпущенника римского народа. Тот же, кто во время последней войны хоть на минуту поколебался или мог быть заподозрен в малейшем колебании, приближался теперь к торжествующему Риму не иначе как с трепетом. Поразительным примером той громадной мощи, какой обладала республика, может служить посольство Гая Попилия Лената к царю Антиоху Эпифану Сирийскому, который во время войны Рима с Македонией решился напасть на Египет, чтобы за счет этой страны вознаградить себя за убытки, понесенные его отцом при заключении мира с Корнелием Сципионом. Антиох появился в Нильской долине уже с войском. Тогда советники малолетнего государя, шестого из Птолемеев (Филометора), ввиду угрожающей опасности обратились в Рим, и в то время, когда сирийский царь явился под стенами Александрии, римский посол был уже на месте.

Царь при свидании протянул руку претору, который был ему знаком. Попилий, не принимая руки, передал царю грамоту от сената с определенными требованиями. Он выжидал, пока царь читал; прочитав грамоту, царь медлил с ответом, требовал времени на размышление. Тогда римлянин очертил своим жезлом на песке круг около царя и его приближенных. «Прежде чем ты выйдешь из этого круга, – сказал Попилий, – ты дашь мне ответ, который бы я мог передать сенату». Т. к. это происходило после сражения при Пидне, то размышлять долго не пришлось: царь принял римский ультиматум, сказав: «Я исполню желание сената». И только после этого римский посол протянул ему руку, как другу и союзнику Рима. Новый самодержец, римский сенат, уже проявлял кое-какие деспотические прихоти. Царю Эвмену Пергамскому, который во время войны на мгновение поколебался, хотя это колебание и не выказалось никаким явным, осязательным фактом, сенат выразил свою немилость, а родосцы, так некстати сунувшиеся со своим посредничеством и тем самым заявившие сомнение в могуществе Рима, могли отклонить от себя грозившую им войну только униженнейшей покорностью. По этому случаю из множества дошедших мнимых речей, сказанных как будто в римском сенате, а в сущности представляющих собой риторические упражнения позднейшего времени, дошло только одно живое слово, действительно принадлежащее этому времени: речь Марка Порция Катона в защиту родосцев. Оратор еще представляет все переполненным радостью по случаю великой победы. Он даже заявляет опасение, как бы «по поводу такого успеха» все не потеряли голову, что вообще обычно между людьми. «Потому-то и говорю я, и тем более советую, чтобы это дело (вопрос о родосцах) отложить решением на несколько дней, пока после такой великой радости мы снова не совладаем с собой». Весьма разумно и с большой прямотой он указывает на то, что не одни родосцы, а и «весьма многие народы и нации» не желали бы такого «полного поражения царя Персея»… «И может быть даже вовсе не во вред нам, а просто из опасения, как бы не случилось нежелательное: когда мы никого из людей не будем более бояться, то, пожалуй, мы только одни и будем господами, а все остальные рабами». И затем продолжал: «Официально родосцы никогда бы не оказали поддержки Персею; даже тот, кто хотел бы возвести на них самое тяжкое обвинение, мог бы только сказать: они хотели бы быть нашими врагами: ну а с каких пор такое желание можно считать заслуживающим наказания? Какой закон налагает кару на человека, желающего обладать более чем 500 югерами земли? И если мы не оказывали особого почета тому, кто и хотел было сделать нечто доброе, но все же не сделал – то почему же мы станем с особенной строгостью относиться к родосцам не за то, что они какое-либо зло сделали, а за то, что зло сделать хотели?» В возражениях оратору ссылались на высокомерие родосцев… «А если бы даже и так? – отвечал Катон. – В каком смысле это нас касается? Или уж вас может прогневать даже то, что кто-либо может быть высокомернее вас?»

Высокомерие народа

К несчастью, был и такой вопрос, в решении которого большинство римского народа и даже сам этот честный и замечательный государственный деятель, так правдиво и разумно защищавший родосцев, не могли выказать такого беспристрастия, которым дышала речь Катона. Было на свете такое государство, которому нельзя было извинить того, что ныне всепобедная республика должна была в течение 20 лет трепетать перед одним из его граждан. Можно даже сказать более: воспоминание о том времени, когда, по собственному выражению Катона, «Ганнибал зубами терзал италийскую землю» – о тех страшных пятнадцати годах, когда африкано-испано-галльское войско стояло в Италии, – лежало в основе всей внешней политики мужей, которые, подобно Катону, провели юность и первые годы мужества в этой тяжкой борьбе. Тот дух страшной, непримиримой ненависти, который был вызван этой борьбой, проявлялся каждый раз, когда речь заходила о Карфагене.

Ливийские дела

До этого времени мир с Карфагеном ничем не был нарушен, и карфагеняне выполняли буквально все свои обязательства по договору. Старательные, расчетливые, изворотливые, они уже давно успели залечить те раны, которые были нанесены войной их благосостоянию. Известие о том, будто бы карфагенский сенат давал ночную аудиенцию посольству Персея в храме бога-целителя, в такой же степени не заслуживает доверия, в какой вероятным представляется то, что многие агенты Персея были, конечно, неоднократно приняты многими из влиятельнейших представителей карфагенской аристократии. Собственно говоря, карфагеняне даже настолько не провинились, насколько провинились родосцы, по верному и точному замечанию Катона. Однако было нечто такое, что придавало особую ядовитость карфагенскому вопросу (если только можно употребить этот термин): эту окраску придавал вопросу нумидийский царь Масинисса. Римляне возвеличили этого варварского князька, чтобы при его посредстве наблюдать за Карфагеном и держать его под ударом. Тот и исправлял эту обязанность, и воспользовался благорасположением к себе Рима, чтобы нагло оттягать у карфагенян такой клочок их области, на который, по его воззрениям, он мог заявить претензии. Спор из-за этого клочка затянулся. Наконец, после третьей македонской войны, в Риме последовало решение дела в пользу Масиниссы. Вскоре после того он точно так же захватил и другой клочок карфагенской области. Карфагеняне, которым была запрещена даже самозащита без разрешения Рима, стали жаловаться в Рим. Сенат медлил. Наконец явилась комиссия и возвратилась в Рим, не прийдя ни к какому определенному решению. С этой поры и до 160 г. до н. э. карфагенский вопрос оставался самой жгучей и непростой проблемой. Простым, может быть, он казался только старшему поколению, бойцам, сражавшимся при Каннах, таких как Катон. Для подобных деятелей он решался просто: «Карфаген должен быть разрушен» – ибо они действительно не могли отрешиться от опасения, что этот ненавистный соперник Рима может ожить только в грядущем. В противоположность этому, существовало и другое настолько же простое воззрение, проводимое одним из Сципионов, родственником победителя при Заме Публием Корнелием Сципионом Назикой. По его мнению, город Карфаген следовало сохранить, на том же основании, которое Катон упомянул «в защиту родосцев»: следовало действительно опасаться того, что «Рим все себе позволит, когда ему уже некого будет опасаться». Но и помимо этого, каждый серьезный государственный деятель должен был прийти к заключению, что Карфаген еще мог представить опасность для Рима, даже в качестве столицы какого-нибудь Ливийского царства, под властью Масиниссы или одного из его преемников. Что именно обладание Карфагеном было крайней целью стремлений нумидийца – варвара честолюбивого и лукавого – это было слишком явно для всех, а утонченная приниженность и льстивость, с которыми он относился к сенату, конечно, не могли никому затуманить глаз. К сожалению, известно очень немногое из сенатских обсуждений с 160 по 150 гг. до н. э., но из предшествующих и последующих событий становится ясно, что именно в это время в Риме начали убеждаться в полной непригодности той системы зависимых государств, которая была допущена всюду на окраинах, и в конце концов пришли к такому выводу: следует от этой системы посредственного господства перейти к системе господства непосредственного, т. е. превратить вассальные государства в провинции. Стремления, заявленные Масиниссой, приводили к тому, что применение этой системы в Африке оказывалось не только желательным, но даже необходимым. Это должно было послужить смертным приговором пунийскому городу, ибо город с этим населением, с этой историей, с этим положением ни в коем случае не мог бы быть римским провинциальным городом, настолько же, насколько и в гораздо более позднее время им не была Александрия. Из всего хода событий видно, что в Риме в течение некоторого более или менее долгого периода времени с подобным взглядом на участь Карфагена вполне освоились – и вот именно эта холодная беспощадность римской политики (гораздо более, чем само разорение Карфагена, весьма понятное после трехлетней ужаснейшей войны) и есть самое ужасное во всей истории.

Разорение Карфагена решено

А это история одного из великих преступлений – история уничтожения одного из центров Древнего мира! Римлянам очень кстати пришлись постепенно возраставшие в Карфагене неустройства, неурядицы и борьба партий. Предлогом и поводом, особенно при новом повороте в политике сената, послужило неожиданное известие о том, что карфагенское правительство, задираемое нумидийским царьком, не находя себе защиты у римлян, которые не удостаивали его даже ясного выражения своей воли, решилось наконец выступить против нумидийцев с оружием в руках. Это было нарушением Сципионовского договора. Немедленно было решено военное вмешательство в дела Африки, и именно в форме объявления войны Карфагену. Следует, однако, заметить, что для этого вмешательства начали готовить весьма многочисленное войско, и что это решение не было изменено подоспевшим известием о том, что карфагенское войско потерпело от Масиниссы полнейшее поражение. Несчастный город, которому предоставлено было на выбор – либо безусловно подчиниться нумидийскому царю, либо – римлянам, предпочел подчинение римлянам. Утика, один из важнейших городов Карфагенской области, уже отделила свою судьбу от судьбы Карфагена и добивалась возможности попасть в число союзных римских городов.

Тем временем римское войско, предводительствуемое обоими консулами 149 г. до н. э. переправилось в Сицилию. Только оттуда уже был дан ответ карфагенским послам. Их область, их законы, частная и государственная собственность были им обеспечены. Дальнейших приказаний они должны были ожидать после того, как представят консулам 300 заложников. Это было исполнено. Однако римское войско все-таки переправилось в Ливию. Последнее слово все еще не было произнесено, хотя в нем почти не могло быть никакого сомнения. Консулы Марк Манилий и Луций Марций Цензорин, которым предназначено было исполнить страшную обязанность палачей, потребовали обезоружения, уничтожения кораблестроительного материала, выдачи метательных снарядов; и на это согласились.

Тогда последовал окончательный приговор – старый город подлежит очищению и разорению, за что сенат дозволяет основать новый, но не ближе чем на 10 тысяч шагов от моря.

Карфаген разорен. 146 г. до н. э.

Однако оказалось, по совершенно справедливому выражению одного из карфагенских послов, что «легче убить народ и оставить в живых город, чем убить город, пощадив народ». Когда в Карфагене узнали о неслыханном требовании римлян, то весь народ разом был охвачен героизмом отчаяния и устремился к последней, с самого начала уже безнадежной и тем более величавой борьбе насмерть. И этот народ, о котором, если рассматривать его в частности, можно немного рассказать достославного, показал теперь, что и кроме материальных благ, к приобретению которых он так неутолимо и беспощадно стремился в течение целых столетий, ему доступно было нечто высшее, облагораживающее человеческую природу – его национальная честь. Карфагеняне с ужасающей решимостью и притом в самое короткое время приготовились к последнему бою, который должен был достославно закончить 800-летнюю историю города.

Трех лет (149–146 гг. до н. э.) борьбы стоило выполнение смертного приговора, произнесенного сенатом. Город Карфаген лежал на полуострове, который к западу соединялся с материком узким перешейком шириной в полчаса пути. Этот перешеек был защищен тройной стеной в 15 метров вышины и в 10 ширины. Восточная и северная стороны города, обращенные к морю, были защищены одиночной стеной. С южной стороны город был прикрыт озером, которое было отделено от моря лишь узкой полосой земли. Здесь, на юго-востоке были расположены карфагенские гавани – большая торговая гавань, которую запирали цепями, а позади ее, к северу, военная гавань. Крайним укреплением была Бирса, расположенная на северо-востоке от военной гавани при море, и высшим пунктом ее святилище, которое греческие писатели называют храмом Асклепиада. Не стоит излагать случайности двух первых лет, в течение которых осада, по-видимому, велась очень дурно. Старый царь Масинисса в течение этого времени умер. Точно так же скончался и недальновидный сторонник разорения Карфагена Марк Порций Катон. Только на третий год наконец во главе войска явился начальник, который довел дело до конца. Это был сын победителя при Пидне, один из Эмилиев, через усыновление перешедший в фамилию Сципионов, Публий Корнелий Сципион Эмилиан. Он начал с того, что преобразовал, как некогда его отец в Фессалии, расстроенное римское войско, затем пресек подвоз припасов к городу. Тогда карфагеняне решились на последнюю попытку – проложить себе дорогу в море, прорезав военную гавань каналом в восточном направлении, чтобы внезапным и быстрым нападением уничтожить римский флот. Но эта попытка не удалась, а болезни и голод сделали свое дело, и тогда Эмилиан пошел на приступ весной 146 г. до н. э. Гавани, торговая площадь были захвачены римлянами. Опять произошла яростная битва на улицах, которые вели вверх к Бирсе. Шесть дней, шесть ночей – так гласят источники – бушевали силы разрушения, пока наконец не двинулось от замка шествие несчастных, моливших о пощаде. Из 700 тысяч населения налицо оказалось всего 50 тысяч таких, которым еще можно было сохранить жизнь. Последнюю битву поддерживала укрывшаяся в храме бога-целителя толпа отчаянных храбрецов – то были, вероятно, римские перебежчики или заклятые фанатики. Последний карфагенский полководец Гасдрубал вышел наконец из храма, умоляя победителей о пощаде, – и получил ее. Не так поступила его супруга, которая, убив своих детей, устремилась с их трупами в пламя пылающего храма и погибла под его развалинами вместе с последними защитниками Карфагена.

После того как было закончено дело полного разорения такого города, все его городище было вспахано плугом и римские жрецы произнесли над ним свои заклятия. Надо, однако, предполагать, что разорение Карфагена было произведено весьма основательно. Кажется, что вместе с городом и народ тоже был убит, т. к. нигде не уцелело даже его следа. Вся территория Карфагенской области с этого времени уже управлялась как провинция. Ее управитель, претор, поселился в Утике, и этой новой провинции было дано название нынешней части света – Африка.

Греческие дела

Вполне одиноким это возмутительное деяние политики, бесповоротно идущей по намеченному пути к определенной цели, не осталось: новая система, усвоенная римским сенатом, требовала еще многих и многих жертв. Восточные дела, находившиеся в самом неудовлетворительном состоянии, настоятельно побуждали к введению системы провинциального управления вместо системы непрерывных вмешательств посредством римских посольств. В высшей степени характерным является эпизод, побудивший афинян в 155 г. до н. э. отправить в Рим троих известнейших профессоров: знаменитого академика Карнеада, стоика и перипатетика. Дело в том, что город Афины для освобождения себя от бедствия, весьма обычного в Греции, т. е. от тяжкого безденежья, прибег к обычному в Греции средству, а именно к грабительскому набегу на г. Ороп, который в давние времена был постоянным яблоком раздора между Аттикой и Беотией. По жалобе города Афины были приговорены третейским судом, устроенным не без участия Рима, к пене в 500 талантов. И вот задачей, предстоявшей трем философам, были хлопоты о смягчении этой пени. Они сделали отличный оборот и лично для себя, т. к. все юношество сбежалось к ним учиться уменью говорить, т. е. тому искусству диалектики и риторики, в котором они еще не имели в Риме соперников, и своему городу принесли пользу, т. к. пеня, возложенная на Афины, была снижена до 100 талантов. И из этих 100 талантов оропийцы, конечно, и одного в глаза не видели: пошли улаживания, подкупы, обещания, переливания из пустого в порожнее, и дело затянулось на несколько лет… Это не было единичным явлением: полное экономическое расстройство рядом с широко распространившейся и легко перенимаемой способностью расплываться в пышных фразах вызывало к существованию массу отчаянных и на всякое преступление способных людей, и обоюдная ненависть одного округа к другому, одного города к другому, одной партии против другой постоянно держали страну в состоянии напряжения. Римляне же были, конечно, ненавистны этим обанкротившимся людям, т. к. они естественно искали опоры общественному порядку в имущих классах и их всеми силами поощряли и поддерживали.

Восстание в Македонии и Греции

И вот в 151 г. до н. э. во Фракии, в Амфипольской тетрархии, явился самозванец, который назвался Филиппом, сыном Персея. Нашел себе приверженцев, потому что республиканская форма правления и разъединение македонской территории на четыре части были невыносимы для населения. В 148 г. до н. э. этот удалец по имени Андриск, был разбит отрядом войск Квинта Цецилия Метелла.

Этим римским войскам тотчас отыскалась и другая работа: и в Греции в это же время разразилось восстание во имя свободы. В 150 г. до н. э. после многих неудавшихся попыток и преимущественно по ходатайству Полибия (личными качествами и обширным образованием добившегося видной роли в семье Сципионов), одного из ахейских изгнанников или выселенцев, удалось добиться от сената разрешения, чтобы оставшиеся в живых ахейские изгнанники были наконец возвращены в отечество. Благоприятному разрешению этого вопроса способствовала меткая фраза старика Катона: «Мы целый день тут сидим и совещаемся о важном вопросе: кому следует похоронить нескольких ахейских стариков – нашим ли римским могильщикам или их, греческим?» Когда же эти изгнанники вернулись домой, то нашли все изменившимся. Оказалось, что Ахейский союз не обращал ни малейшего внимания на частные права, которые были предоставлены городу Лакедемону, хоть он и был передан во власть союза. Тут велась война, была одержана победа и в виде демонстрации против Рима на следующий 150 г. до н. э. избран в стратеги самый яростный их противник, Дией. Тогда римский сенат приказал, чтобы Лакедемон был выделен из союза. Этого уж в Греции никак не могли вынести. Все нашли в высшей степени странным, что римляне хотели воспрепятствовать ахеянам воспользоваться своим правом победителей по отношению к Спарте, между тем как «ведь ахеянам и в голову не приходило предписывать римлянам, как им следует поступить с Капуей…» «Римлян желаем мы мол видеть своими друзьями, а не господами». На одном съезде в Коринфе ахейцы набросились на лакедемонцев, состоявших уже под защитой римлян, и дело чуть не дошло до оскорбления самих римских послов. Радикальная партия, наконец, получила перевес над остальными, и ахейские войска уже приготовились к захвату Гераклеи при Эте. Метелл, который только что успел справиться с македонским восстанием, разбил ахейцев; предводитель отряда Критолай исчез, но был заменен другим, еще более радикальным вождем, вышеупомянутым Диеем, который даже рабов стал освобождать для борьбы с римлянами. Он имел дерзость недалеко от Коринфа при Левкопетре вступить в открытом поле в битву с Луцием Муммием, преемником Метелла (в 146 г. до н. э.), вместо того чтобы искать спасения за стенами Коринфа. Эта последняя битва за какую-то мнимую свободу окончилась тем, что скопище Диея было рассеяно, а он сам наложил на себя руки. Муммий вступил в Коринф и основательно разорил город; большая часть находившихся в городе сокровищ искусства была перенесена в Рим. Вся Греция была принята в непосредственное управление, под общим названием провинции Македония, во главе которой, цельной и нераздельной, как и прежде, был поставлен римский претор. Управление отличалось мягкостью, и только на примере Коринфа (как во время Александра на городе Фивах) всем было указано в назидание, чего именно должны ожидать все ослушники воли великого народа. Город Коринф был разорен, насколько может быть разорен подобный город в короткое время, а большая часть его населения продана в рабство. Несколько поколений спустя один из римских путешественников описывает печальные развалины Коринфа. Разоривший город консул Муммий в виде признательности за «удачу совершения им деяния» посвятил в Риме особый храм Геркулесу (146 г. до н. э.).

Борьба в Испании

Несравнимо труднее было подчинить той же системе римской власти Испанию, и при борьбе с тамошними племенами уже гораздо явственнее, чем прежде, стало выказываться в римлянах то нравственное одичание и вырождение, которое одинаково охватывало и римских вождей, и простых воинов. По самому характеру страны и ее населению – племенам кельтиберийским, очень неохотно покидавшим свои разбойническо-рыцарские набеги и нелегко примирявшимся с мирным течением жизни, оказалось необходимым постоянное содержание в Испании сильного римского войска, тысяч в сорок. Однако энергичному консулу (195 г. до н. э.) и прославленному безусловной своей справедливостью Тиберию Семпронию Гракху удалось все-таки достигнуть в 179–178 гг. до н. э. некоторого умиротворения, которое, к великому благу страны, длилось до 154 г. до н. э. В это же время кельтиберийские племена нашли себе поддержку в новом восстании еще не покоренной юго-западной части полуострова, Лузитании. Появился и вождь, достойный дела, в лице беззаветно храброго Вириата, который совершил обычную в Испании карьеру: был сначала разбойником, потом предводителем нескольких соединенных шаек, затем народным героем и царем целого народа. Возможно, что разгоревшаяся в Карфагене война и столь плохое ее ведение вначале повлияли на население Испании. Восемь лет подряд (149–141 гг. до н. э.) Вириат удачно вел войну против римских войск, состоявших под началом неспособных и нетвердых в слове вождей. Только тогда, когда Вириат пал от руки изменника из своих же приближенных (не побежденный силой римского воинского искусства), эта Лузитанская война была, наконец, закончена, и южные из испанских провинций могли успокоиться.

Лузитанская и Нумантинская войны

Между тем война, не прерываясь, продолжалась и в северной провинции Испании. Ваккеи, арваки и нумантинцы упоминаются здесь в качестве руководящих племен, и вся борьба понемногу сосредоточилась около главного города последних – Нуманции, в верховьях реки Дурий. Римлянам было нанесено несколько поражений, и в 137 г. до н. э. консул Гай Гостилий Манцин мог спасти и себя, и свое отовсюду окруженное войско только посредством договора, написанного квестором Тиберием Семпронием Гракхом, сыном претора 179 г. до н. э. Однако сенат кассировал этот договор. По-видимому, в сенате старались придать этой борьбе такой вид, будто тут вовсе никакой войны и не было, а только простой мятеж. Ну, а с мятежниками разве можно вступать в какие бы то ни было государственные переговоры? Только после того, как борьба с Нуманцией продолжалась еще два года, сенат решил, наконец, отправить в Испанию Сципиона Эмилиана – разорителя Карфагена, которому постоянно приходилось затрачивать свои выдающиеся силы на выполнение таких недостойных его задач. Он разрешил и эту с той сосредоточенной и спокойной энергией, которую унаследовал от своего отца. И тут тоже ему пришлось начать с пересоздания совершенно расстроенной и распущенной армии в настоящее римское войско. В этом случае он ввел новый фактор в римскую военную систему, и притом такой, который впоследствии имел большое значение. Это была преторианская когорта (cohors praetoria) – отборный отряд из 500 человек, которые при особе полководца и его главной квартире составляли ближайшую стражу телохранителей. Собственно говоря, оборона Нуманции уже сделалась наконец совершенно бесполезной, но борьба из-за стен все же продолжалась, т. к. испанцы и в то время, и в позднейшую эпоху славились своим умением защищать твердыни. Наконец, однако, после того, как нумантинцы сделали и вынесли все, что доступно человеческой природе и даже более того, оборона ослабела, и город был взят. Но для украшения триумфа победителя уцелело немногое. Многие из пощаженных голодом, болезнями и римским мечом сами наложили на себя руки, чтобы не попасть в плен к победителю. Город был разорен (133 г. до н. э.), и это событие, по отношению к внешней политике Рима, было до некоторой степени заключительным. Римлянам удалось, наконец, добиться мира и безопасности на всем том пространстве, которое до этой минуты составляло естественную сферу деятельности внешней политики Рима. Страшные кары на юге, востоке и западе, приведенные в исполнение непреодолимыми римскими войсками, – Карфаген, Коринф, Нуманция – достаточно ясно убедили народы в их полной немощи по отношению к далеко превосходящей военной и государственной мощи Рима. Отныне с полнейшей авторитетностью ежегодно высылаемые сенатом и римским народом правители в Лилибее, Утике, Кордубе и Новом Карфагене, в Фессалониках, в Аримине и Сардинии – правили указанными им областями, которые, несомненно, этим правителям были обязаны двумя великими благами: миром и порядком. Теми же благами, хотя до известной степени, пользовались и уцелевшие еще вольные государства и государства союзнические, и даже государства, сохранившие свою независимость среди отдельных римских провинций. Ни одно из них не дерзало затеять ни военной сумятицы, ни иного какого-нибудь насилия, которое могло бы привести их к столкновению с Римом. Таким образом, было достигнуто многое: у тогдашнего культурного мира появился несомненный центр, резиденция высшей власти и авторитетной силы, к которой обращались все взоры, в которую все стекалось – одним словом, столица в совсем ином смысле, чем подобные же столицы былого времени: Вавилон, Сузы, Ниневия или даже Афины и Александрия.

Книга VII. Век римских междоусобных войн

Глава первая

Начало гражданских смут в Риме, вызванных попытками реформ Тиберия Семпрония и Гая Семпрония Гракхов. – Война с Югуртой. – Кимвры и тевтоны

Влияние последних событий на завоеванные страны

Проследив ход внешних событий, которые привели к слиянию всех стран на побережьях Средиземного моря в одно государство, познакомившись со всеми этими войнами, битвами, мирными договорами, осадами и разорениями городов, выясняешь, что все эти события должны были глубоко повлиять на жизнь народов, вошедших в состав этого царства или хотя бы только с внешней стороны соприкасавшихся с ними. Для многих из числа этих народов такое влияние было благодатным – можно назвать Испанию, где уже очень рано (206 и 171 гг. до н. э.) были заложены некоторые колонии, например Гиспал и Картея, а после окончательного завоевания, уничтожения разбоев на суше и на море развилось оживленное торговое движение, и латинский язык стал быстро входить во всеобщее употребление. Не менее благодатным было это влияние и для Африки, где гнет пунийцев, тяготевший над местным ливийским населением, сменился более мягкими формами власти. Также и в Греции, и в Македонии, которые неспособны были сами себя успокоить и которым мирные занятия и обеспеченная промышленная деятельность были теперь как бы насильно навязаны римским могуществом. По счастливой случайности римская власть нигде глубоко не проникала во внутреннюю жизнь отдельных городов, местностей, кружков населения, и та перемена, которую всюду вносило новое политическое положение в характер народов и в бытовые условия его жизни, совершалась лишь медленно и постепенно. Совсем иное – в центральной местности, в господствующей над всем остальным миром италийской стране, где та же перемена произошла быстро, в краткий период жизни нескольких поколений, и потому вызвала во всех проявлениях жизни самые резкие противоречия и противоположности.

Положение в Италии

Особенно сильное изменение произошло в населении Италии при помощи громадной массы введенных в него рабов, что, может быть, было даже своего рода необходимостью во время второй Пунической войны, при усиленной потере в людях и ощутимом недостатке рабочей силы. В течение одной только третьей Македонской войны было продано в рабство не меньше 150 тысяч человек; при лигурийских походах охота за людьми была, очевидно, одной из главных побудительных причин к войне, которой помимо этого нетрудно было бы положить конец, и то же самое, по крайней мере, отчасти следует заметить и о войнах в Северной Италии, Сардинии и Испании. Оптовая и розничная торговля рабами велась очень оживленно, главным рынком оптовой торговли был о. Делос в Эгейском море; центром для розничной и мелкой торговли рабами служил храм Кастора в Риме. Когда Катон отправился в Испанию и ему показалось, что троих рабов, следующих за ним, недостаточно для римского главнокомандующего, он тотчас же, не откладывая отъезда, приказал купить еще двух рабов на форуме. Большинство этих рабов, по крайней мере, тех, которые оказывали непосредственное влияние на римскую общественную жизнь, а именно – рабы-ремесленники, были греки или полугреки, и от них-то все пороки утонченной культуры восточных стран вместе с их драгоценными искусствами и знаниями непосредственно проникали в массу городского населения, главным образом римского. С другой стороны, вместе с наплывом полевых рабов, преимущественно из западных и северных стран – галлов, испанцев, сардинцев – в римскую жизнь широкой волной вливалась грубость чуждых варварских нравов.

Чуждые влияния в жизни и литературе

Эти влияния более непосредственно воздействовали на высшие классы общества, в среде которых многие были уже знакомы с греческой литературой, греческим искусством и изяществом жизни на их родине и охотно допускали это влияние. Произведения для сцены проникли на народные празднества; тот Ливий Андроник, который поставил первую театральную пьесу на римской сцене, сделал отличный оборот (240 г. до н. э.). Сначала преобладала комедия, и публика, присутствовавшая на представлении, была далеко не избранной.

Сюжеты пьес заимствовались преимущественно из так называемой средней комедии греков, из Филемона и Менандра, современников Александра Великого. Римские писатели, среди которых Тит Макций Плавт был знаменитейшим и значительнейшим, должны были при переработке загрублять оригиналы, для того чтобы они были лучше приняты публикой.

В этой поэзии проявлялся комизм испорченности и пошлости обыденной жизни. При этом не замечается даже тени каких-нибудь высших интересов, хотя бы в форме политических намеков, и идеальное проявляется лишь в нескольких избитых сентенциях и этических общих местах, и эта fabula palliata (комедия в греческом костюме) совсем вытеснила с подмостков римско-латинскую национальную комедию, так называемую fabula togata (комедия в тоге); от этого последнего литературного рода уцелело только несколько заглавий. Успехом было уже то, что при посредстве Гнея Невия, прирожденного кампанца, участвовавшего в первой Пунической войне, появились подражания греческой трагедии на римской почве; но этот оригинальный талант не сумел поладить с публикой, особенно знатных классов, его далеко превзошел своими успехами более молодой современник Квинт Энний, который приспособился к вкусам правящих классов, сумел угодить некоторым выдающимся лицам и семействам в качестве литературного клиента и очень верно угадать тон и направление современного высшего римского общества. Он перевел на латинский язык трагедии Еврипида и для своих поэтических анналов, в которых воспевал великие подвиги новейших поколений, избрал форму гексаметрическую, а изложение исторических событий приукрашивал заимствованными из греческой поэзии мифами о богах и героях. Таким образом, духовный горизонт греческого мира был расширен и на Италию. Греческая мифология особенно тесно сплелась с именами римских и древнелатинских божеств и культов, что в высших классах сознание первоначального значения их положительно стерлось. При этом чтение и научное изучение в Италии давно уже стало широко распространившейся потребностью, и в то время как между римскими поэтами ни один не принадлежал к высшим классам общества, первый сколько-нибудь заслуживающий внимания историк Квинт Фабий Пиктор относится к знаменитому роду Фабиев.

Любопытно, что и он, и его ближайшие преемники писали по-гречески, поскольку старались распространить среди возможно большего круга образованных читателей свои произведения, носившие определенный политический характер. Против подобного преобладания греческого влияния во всех областях поднялась наконец оппозиция, представителем которой и в других областях, и в литературной явился Марк Порций Катон. В нем действительно чистый древнеиталийско-римский тип нашел себе последнего представителя и защитника. В том немногом, что сохранилось из его речей, звучит одобрение всего непосредственно-практического и полезного, всех определенных знаний, всякого серьезного плана жизни. В них видны свойственные ему полемические приемы, поразительное остроумие и вполне своеобразный юмор, отличный от греческого, и при этом последовательное, ясное и в общем даже вполне правдивое воззрение на государственное дело и задачи. От него же дошли и отрывки исторического труда, «Происхождение» (Origines), в котором изображается первоначальный, древнейший период итальянского национального государства и описание доводится почти до своего времени. Из этих отрывков убеждаешься в том, что в лице Катона древний ряд бойцов, выдержавших ганнибаловские войны, тип древних римлян сошел в могилу.

Социальные условия

Прошло немало времени, пока в кружках людей, руководивших обществом, обладавших более обширным кругозором и более многосторонним свободным, более тонким образованием, появилось сознание того, что громадные военные успехи, миллиарды и миллионы сирийской, македонской и азиатской добычи, к которым приходилось еще добавить частную добычу каждого солдата, – все это не оказало благоприятного влияния на общее благосостояние римского народа, какого первоначально можно было бы ожидать. Мало того, благосостояние нации, в совокупности своей, скорее даже решительно подвинулось назад, несмотря на колоссальное возрастание богатства государственной казны, пополняемой возмещением военных издержек, податями провинций, доходами с заморских местных государственных владений, несмотря на быстрое обогащение правящих фамилий и многих других частных лиц. Столица, с внешней стороны, представлялась все более и более блестящей. Уже в 220 г. до н. э. к одному ристалищу, Circus Maximus (цирк Максима), прибавилось другое, которое получило название Фламиниева, по имени полководца, потерпевшего поражение при Тразименском озере, и к одним торжественным играм прибавились другие, так называемые плебейские игры.

В это же время было введено празднество Цереры, а в 212 г. – игры в честь Аполлона, в 204 г. до н. э., когда из Пессинунта в Малой Азии был пересажен в Рим древний культ Великой Матери Кибелы (богини земли), в ее честь был установлен праздник Кибелы.

В 173 г. ко всем этим празднествам был добавлен праздник Флоры. Население города росло, и для облегчения города власти прибегали к насильственному выселению латинян, в огромном количестве населявших Рим (в 187 и 177 гг. до н. э.). Между тем, общее количество граждан даже в мирное время с 328 тысяч (159 г. до н. э.) сократилось до 319 тысяч (131 г. до н. э.), и тот, кто в середине II в. до н. э. проезжал по Италии, мог уже по внешнему впечатлению с полной очевидностью заметить, в каких нездоровых общественных и государственных условиях находилась вся страна. На юге – в Апулии, Лукании, Бруттии – преобладало пастбищное хозяйство; огромные стада с весны перегонялись в Самний, в горы, и с наступлением зимы снова возвращались в Апулийскую равнину. Небольшие владения землепашцев-собственников сократились не только в тех местностях, которые были особенно разорены продолжительными войнами, но и вообще земледелие, в настоящем смысле этого слова, исчезло. И из Средней Италии земледелие было вытеснено виноградарством и маслиноводством, и преобладающим типом землевладения являлись большие имения с множеством рабов. Местами были видны роскошные загородные дома владельцев и рядом с ними жалкие хижины рабов и скромное жилье управителя (villicus). В Этрурии, да, вероятно, и не в ней одной, всюду можно было видеть, что работы производились в полях закованными в цепи рабами, как на плантациях бывшей Карфагенской области. На севере, в долине По, в местности, чрезвычайно благоприятной для земледелия, невероятная дешевизна жизненных припасов приводила к тому, что труд земледельца уже не окупался. Это зло восходило еще ко временам ганнибаловских войн. Для пропитания народа в жестоко разоренной стране прибегли тогда к помощи привозного заморского зерна – сицилийского, египетского, ливийского. Многие имения и усадьбы простых землепашцев были обесценены и за бесценок куплены людьми более богатыми, а потом слиты в крупные участки земель, для обработки которых нетрудно было добыть дешевый рабский труд на бесчисленных рынках рабов, всюду открытых войной. При этом оказалось, что на некоторое время, и именно для крупного землевладения, рабский труд был выгоднее и дешевле труда свободного. Как дешево было пропитание рабов, как нетрудно было держать их массу в узде, как выгодно можно было сбывать их с рук на аукционах (вместе со старым железом и непригодными к употреблению земледельческими орудиями), когда они становились старыми и болезненными – обо всем этом известно от таких представителей доброго старого времени, как Катон, которые с этой стороной новейшего времени примирились довольно легко. Благодаря войнам, молодое земледельческое население на долгое время отрывалось от своей земли, и военная служба длилась настолько долго, что иногда и совсем отвлекала от первоначального призвания.

И если даже возвращались домой с деньгами и вещевой добычей, то этого запаса не хватало, чтобы вступить в борьбу против крупного землевладения. Между тем как проконсулу, претору, квестору, возвращавшемуся из победоносной войны в богатые провинции, ничего не стоило этому самому служаке и ему подобным предложить какую вздумается, хотя бы даже и самую низкую сумму за его труд, за его производство, и тот ради своей пользы вынужден был на все соглашаться, хотя бы для того, чтобы попытать счастья на других путях, в крайнем случае даже в Риме, где он хоть избирательным-то голосом мог воспользоваться как известного рода ценностью.

Внутреннее устройство

Внутреннее государственное устройство осталось демократическим и даже, можно сказать, стало еще более демократичным в своих формах. Всемогущество власти более чем когда-либо сосредоточилось в руках немногих фамилий, среди которых давно уже и в силу высокого общественного положения, и в силу унаследованных фамильных преданий, и в силу разнообразной политической практики установилось известного рода развитие, которому во многом способствовали занимаемые ими высокие государственные должности и присутствие в сенате. Ко всем этим преимуществам, и как бы удваивая их значение, в последнее время прибавилось и громадное обогащение. Эта знать состояла лишь в самой незначительной своей части из древнепатрицианских родов. Среди патрицианских консулов в период 366–173 гг. до н. э. насчитывают представителей только 16 таких родов (gentes), среди которых, например, в одном роде Корнелиев было не менее 30 имен. Большую же часть составляли плебейские роды, поднявшиеся в качестве служебной аристократии и достигнувшие положения, равного с родовой аристократией – так называемое сословие благородных, которое в качестве замкнутого кружка все более стремилось к тому, чтобы отстоять за своими семьями право на особое, привилегированное положение. Это положение с той поры, когда цари и народы от Гвадалквивира (Бетиса) до Оронта стали униженно ухаживать за римским сенатом и каждым из его сочленов, стало поистине царственным, даже более чем царственным.

Благородное сословие. Всадники

Избранный кружок фамилий с завистливым соревнованием постоянно следил за тем, чтобы все выгодные государственные почести непременно выпадали на долю одного из представителей их кружка; и когда какой-нибудь неродовитый человек из народа стремился занять одну из высоких должностей, которые они себе отмежевали, то они все, словно один человек, восставали против него, как против дерзкого нарушителя их прав. Закон Клавдия 218 г. до н. э. запрещал сенаторам и сыновьям сенаторов вести морскую торговлю. Этот закон, который, конечно, нетрудно было обойти, все же способствовал тому, что рядом с сословием патрицианско-плебейской знати образовался второй привилегированный класс общества, класс богачей, финансовых тузов – сословие всадников. В новейшем периоде настал и на их улице праздник. Общий строй римского государства и быстрое распространение его могущества на громадные пространства провинциальных земель вынудили правительство прибегнуть для собирания даней, для эксплуатации казенных земель к той же откупной системе, которая давно уже применялась в Италии для казенных владений, для сбора поземельных податей и других сборов. Крупные капиталисты или банкиры соединялись в большие общества, которые обеспечивали государственной казне общую сумму дохода с леса, пруда, провинции, по приблизительному расчету даже выплачивали этот доход вперед, за что получали право на свой счет и риск собирать подати с провинции и эксплуатировать ту или иную собственность.

Интересы этих богачей и составляемых ими акционерных обществ не расходились с интересами знати. Тому обществу, которое, например, откупило подати в Сицилии, были необходимы претор этой провинции и квестор, на которых были возложены заботы о финансовой части в управлении этой провинции. И все это способствовало достижению одной и той же цели: расширить количество крупных богачей, особенно увеличить до невероятной цифры богатства этих богачей, а число собственников средней руки и особенно благосостояние этих мелких собственников уменьшить.

Народ

Постепенное исчезновение среднего сословия и сословия свободных землепашцев среднего состояния, которые некогда служили главной основой могущества республики, стало наконец бросаться в глаза как тяжкое социальное и политическое бедствие. Римское правительство, сенат и чиновники не могли этого бедствия не заметить и даже пытались бороться против него обычными в то время средствами – например, основанием новых колоний, которых в период 218–133 гг. до н. э. образовалось не менее 45; но это не приводило ни к какому результату. Это зло, как и все ему подобные, переплелось и спуталось с целой сетью тяжелых социальных зол и вызвало необходимость реформы, которую мог предпринять только человек дальновидный и уверенный в себе, только первоклассный государственный человек и с таким весом, который исключал бы всякие сомнения. Таким человеком мог быть только Сципион Эмилиан, и всем было известно, что в кружке Сципионов лелеялись подобные замыслы великих реформ. Гай Лелий, друг Эмилиана, предложил в качестве народного трибуна новый закон о распределении земель, но тотчас же взял его обратно, испугавшись огромных трудностей проведения. К тому же кружку принадлежал и совсем еще молодой человек, который теперь решился взять этот вопрос в руки: Тиберий Семпроний Гракх, по матери своей, Корнелии, внук победителя при Заме.

Попытки реформ Тиберия Гракха

Корнелия, мать юного Гракха, которую представляют женщиной необычайно умной, развитой и высоконравственной, и его отец, по доброму римскому обычаю во многих и различных должностях послуживший на пользу обществу с замечательным бескорыстием и тактом истинно государственного человека (особенно заслуживший большую признательность своим управлением в Испании), оба развили в своих сыновьях – старшем Тиберий и младшем Гае – с самой ранней юности высокое, чисто идеалистическое честолюбие.

У старшего брата к этому прибавилась дружба с несколькими благородно настроенными мечтателями греками, придерживающимися стоических воззрений, и когда в 133 г. до н. э. он стал добиваться трибуната, то уже не скрывал своего намерения ознаменовать вступление в должность крупным реформаторским мероприятием. Это мероприятие, с которым он и выступил, как только был избран в трибуны, состояло в том, что он предложил восстановить знаменитый закон Лициния-Секстия (367 г. до н. э.), по которому никто не мог обладать более чем 500 югерами общественной земли. По этому аграрному закону Семпрония признавалось возможным добавление еще 500 югеров для отцов, имеющих более одного сына; излишек же земли следовало поделить между нуждающимися гражданами в виде жребиев, размером доходящих до 30 югеров, которые затем уже не могли быть отчуждаемы продажей и должны были нести на себе самые умеренные подати. Для приведения закона в действие плебс должен был ежегодно избирать комиссию из трех выборных.

Возбуждение, вызванное этим предложением в среде высших сословий, было неописуемо. О законе Лициния все давно уже забыли, а правящие классы перестали различать действительную личную собственность от захваченной ими казенной земли; ее и закладывали, и в ипотечные условия ставили, и дарили, и наследовали, – и вот все общество поднялось против неслыханного новшества с такой яростью, как будто нарушались вполне законно приобретенные им права на владение неоспоримой собственностью. Тиберию Гракху приносит великую честь уже то, что он устоял в этой первой буре. Он не остался без поддержки, т. к. многие высокопоставленные лица высказались за него в сенате, как, например, знаменитейший знаток прав в тогдашнем Риме Публий Муций Сцевола, т. к. с юридической точки зрения предложение Гракха не представляло собой ничего противозаконного. Но у аристократов в руках было простое средство избавиться от ненавистного предложения – трибунское вето, у которого они давно уже отняли первоначальное значение, подчинив его своему произволу. Трибунство в течение весьма непродолжительного периода было сильным орудием в руках плебейской аристократии против патрициата. Но теперь предложение Гракха одинаково угрожало всей знати, и поэтому нетрудно было найти трибуна (Марка Октавия), который кассировал предложенный Гракхом закон. Но Гракх приступал к своей реформе с полной серьезностью и непринужденностью человека, убежденного в своей правоте и проникнутого своей идеей. Он пытался отговорить Октавия. Известно, что он даже предлагал ему возместить его возможные убытки из своих личных, Тибериевых, средств и, когда Октавий настоял на своем, Гракх решился наложить запрет на деятельность всех других сановников впредь до проведения в действие его законного предложения. Но оказалось, что орудие это уже не действует и что никто не желает такому закону повиноваться. Однако этот юноша с кроткой внешностью и мягким темпераментом оказался человеком весьма серьезным. Он сумел извернуться и поразить корыстную оппозицию в самое сердце: поднял вопрос о том, может ли трибун, явно исправляющий свою обязанность в ущерб всему плебсу, дальше оставаться трибуном? И предложил этот вопрос на решение народных комиций, т. к. Октавий все еще упорствовал. Все трибы высказались против Октавия, который тотчас же был смещен и заменен другим новоизбранным трибуном. И вот закон прошел, комиссия была избрана: сам Тиберий, его брат Гай, находившийся в отсутствии, и его тесть – Аппий Клавдий Пульхр. Дальнейший закон, проведенный без всяких затруднений, передал в руки этих троих мужей законное право произнесения решений, по которым тот или другой участок земли мог быть отнесен к государственным землям или к частной собственности.

Гибель Гракха. 133 г. до н. э.

Смещение трибуна во время его служебного года было шагом революционным. Там, где можно взывать к высшей власти большинства таким образом и где простое голосование может уже в одно мгновение решать всякие политические задачи – там уже нет закона, там господствует произвол народа и все зависит от благорасположения того или другого народного вождя. И Тиберий Гракх тоже не мог остановиться на первом шаге. Ради своего дела и собственной безопасности он обязан был выступить на выборы и в следующем году; но эти выборы не состоялись вследствие того, что противная Гракху сторона сослалась на закон, по которому вторичное вступление в ту же общественную должность могло быть допущено только после 10-летнего промежутка (закон 342 г. до н. э.). Однако Гракх не унимался и, чтобы поддержать свои выборы, указывал в будущем на многие другие важные для народного блага законы, которые собирался предложить. Одно из подобных предложений было даже проведено им: оно касалось казны царя Аттала III Пергамского, который умер бездетным и потому назначил своим наследником римский народ. Гракх предлагал обратить эту богатейшую казну на первое обзаведение новосозданных его законом землевладельцев. И не сенат, а именно народ должен был решить, как следует поступить с наследством, выпавшим на долю римского народа.

Именно в этот день выбора трибунов дошло до открытого насилия. Большинство сената решилось не допустить вторичного избрания опасного народного представителя и даже предполагало вовлечь его в процесс, как только его священная обязанность не будет служить ему защитой. В этом случае закон был на их стороне. Сенат был в полном сборе в одном храме, а на вершине Капитолийского холма, напротив храма Юпитера, собралась толпа противников и сторонников Тиберия Гракха, и в этой толпе находился он сам. Дело дошло до сумятицы и до насильственных действий между партиями, и жрецы храма поспешили закрыть двери святилища.

Этим моментом воспользовалась партия фанатиков сената для насильственного переворота. Вопреки приказанию консула председательствовавший над жреческим сословием Публий Корнелий Сципион Назика вскочил со своего места и с криком «Кто хочет спасти республику, тот следуй за мной!» устремился с прочими сенаторами на Капитолийский холм. В той давке и сумятице, которая произошла при появлении сенаторов или только возобновилась с новым ожесточением, Тиберий был убит (133 г. до н. э.).

Смерть Сципиона Эмилиана

А между тем революционное движение, начавшееся смещением Октавия, не могло улечься и после того, как тела убитых в этой схватке граждан были брошены в Тибр. Вопрос о переделе земель взбаламутил все страсти и вызвал на поверхность целый ряд политических и общественных задач. Как раз в разгар возбуждения, которое еще больше разжигалось и возрастало вследствие озлобленного преследования приверженцев погибшего Гракха, Сципион Эмилиан возвратился в Рим из Испании. Он не одобрял ни средств, ни путей, которыми стремился к цели его покойный родственник, и при известии о его смерти изрек ему свой приговор в виде известного гомеровского стиха: «Так и другой да погибнет, кто подобное дерзко зачнет». Однако он не мог уклониться от обязанности определенно высказаться о реформе, которая теперь настойчиво требовала разрешения. Аграрный закон, который уже был в полном примирении, нанес прямой ущерб интересам некоторых союзнических общин, владевших римской общественной землей, и Сципион решился принять на себя защиту их интересов в широком политическом смысле. Вскоре после этого по приговору народа он сумел отнять у комиссии, занимавшейся распределением земель, ее правоюрисдикцию, т. е. право решения вопроса, кому именно – государству или частному лицу – принадлежит известный участок земли. По всей вероятности, он намеревался этим путем придать делу передела более спокойное течение и направить его к взаимному соглашению, причем и сенату был бы возвращен прежний авторитет. Однако ему не суждено было довести это до конца: в канун народного собрания, в котором он думал обратиться к народу с речью, он внезапно умер. Был ли он жертвой партийной злобы, как это, вероятно, после события предположили и впоследствии предполагали, едва ли можно выяснить точно. Его политический противник, Метелл, победитель лже-Филиппа, отпуская своих сыновей на похороны Сципиона, недаром сказал о нем: «Ступайте, дети мои, вам никогда не придется присутствовать на похоронах более великого человека».

Возобновление вопроса о союзниках

Вопрос о союзниках вновь выдвинулся на первый план. Выборные люди из разных латинских общин в большом количестве собрались в Риме. Партия реформы добилась того, что один из ее сторонников, Марк Фульвий Флакк, был избран в консулы на 125 г. до н. э. и в угоду латинянам провел такое предложение, по которому каждый латинянин имел право добиваться приема в полное римское гражданство у римского народа. Отклонение этого предложения привело к восстанию латинского города Фрегелл, которое было подавлено после кровавой борьбы. Однако этот факт ясно доказывал, что и союзники теперь не прочь принять участие в общем движении.

Деятельность Гракха

Это движение нашло себе подходящего вождя в том государственном деятеле, который указал ему и пути, и цели: в младшем брате Тиберия Гае Гракхе, который до этого был квестором в Сардинии, а на 123 г. до н. э. стал добиваться трибунства. Как оратор и государственный человек он был значительно выше Тиберия и к тому же нашел уже до некоторой степени организованную практику, в которой проводимые им идеи успели уже выясниться и укорениться. Сам он вырос и развился в тех мыслях, что должен вести дальше дело брата и в то же время быть его мстителем. Это был один из тех счастливо одаренных людей, которые умеют соединять в себе полную трезвость суждений зрелого разума, привыкшего взвешивать все шансы действительности, с пылкостью страсти и юности. Поэтому он приступил к делу с ясно обдуманной политической программой. Вступив в должность трибуна, он выступил перед народом с рядом законов. Их последовательность неизвестна, но их общая связь и общее направление совершенно ясны. Один аграрный закон должен был в нескольких пунктах дополнить закон его брата, которым вопрос был уже решен в существеннейших частях. Особый зерновой закон (lex frumentaria) обязывал государство по самой низкой цене снабжать каждого гражданина из общественных магазинов известным количеством зерна. Закон о военной службе сокращал срок службы для римских граждан и обмундирование воинов относил на счет государственной казны.

Еще один закон касался упорядочения в управлении новой провинцией римского государства, Азией, которая со смертью последнего пергамского царя перешла во власть Рима. И, наконец, судейский закон (lex judiciaria) требовал изменения в устройстве суда, чтобы рядом с сенаторами (из них составлялись комиссии для гражданских и уголовных процессов) в список судей заносилось и равное число судей из сословия всадников. По другой редакции этого же закона сенаторы были совсем исключены из списка судей и суды переданы в руки всаднического сословия. Несчастный зерновой закон привлек нищих из сословия римских граждан со всей Италии в Рим и положил основу столичному пролетариату; но этот закон трибуну был необходим, чтобы иметь возможность постоянно рассчитывать на столичную толпу. Без нее он не мог бы провести свои остальные законные предложения, а между тем этим законом он отвлекал ее от влияния некоторых сенаторов. Судейским законом он также отнял у государства одну из основных опор его могущества, внес раздор между обоими привилегированными классами, сенаторами и всадниками, и последних привлек на свою сторону. Та же тенденция – подрыв могущественного положения сената – просвечивала и в другом его предложении, по которому провинции, назначаемые в управление ежегодно избираемым консулам, были бы уже назначаемы сенатом до консулярных комиций, что должно было ставить выбранных затем консулов в гораздо более независимое от сената положение. Комиции он собирался преобразовать по демократическому образцу, так, чтобы порядок, в котором на будущее время должно было происходить голосование по центуриям, не стоял бы ни в какой зависимости от имущих классов и определялся бы просто жребием. И другие подобные законопроекты, составленные все в том же исключительно демократическом направлении, были внесены коллегами Гая Гракха. Особенно важны были предложения, касавшиеся выселения колоний, причем впервые были задуманы колонии вне Италии, и между ними колония Юнония на почве древнего Карфагена. Но важнейший из всех гракховских законов (может быть, именно потому он и выступил с ним позже всех остальных) касался союзников и предлагал даровать права полного римского гражданства всем латинянам, а права, которыми пользовались латиняне, притом с облегченным переходом к полному римскому гражданству, – всем италийским союзникам. Одним словом, он проектировал установить общеиталийское право государственного гражданства вместо римского права городского гражданства.

Высокое положение Гая Гракха

Большую часть этих законов Гай Гракх без особенных усилий произвел в течение первого года своего трибунства. А т. к. он в то же самое время руководил и их выполнением, то на самом деле явился правителем государства на все то время, пока могла продлиться его популярность, ибо ни один прирожденный царь в совершенно самодержавном государстве не может быть могущественнее популярного народного вождя в демократии, не стесняемой никакими рамками. Создание новых судов, выселение новых колоний, организация раздачи зернового хлеба, тесно связанное с новыми аграрными условиями проведение новых дорог и путей – все это ставило великого трибуна в обязательные отношения к множеству служащих и должностных лиц, состоявших в его распоряжении, и создавало ему массу клиентов. При этом он получал возможность выказывать свой высокий ум, свой организаторский талант, все лучшие стороны своей натуры, как бы созданной для руководства обществом и господства над ним, и это совершенно исключительное, мощное, величавое положение, занятое Гракхом, еще больше, чем содержание всех его законов и законопроектов, напугало всю знать, а среди ее вождей вызвало решимость во что бы то ни стало и каким бы то ни было способом избавиться от этого опасного человека.

Гибель Гая Гракха, 122 г. до н. э.

Положение, подобное тому, которое занял Гай Гракх, естественно возбуждало зависть и интриги со стороны посредственности, которая отлично умела разнюхать все слабые стороны такого положения. Одна из очевидных слабых сторон состояла в том, что Гай при выполнении своих планов опирался главным образом на свою популярность среди столичной толпы, следовательно, среди наименее надежной части римского гражданства, и тут у сената появилась точка опоры против него. Гай Гракх без малейшего затруднения был избран в трибуны и на второй год (122 г. до н. э.). Между его товарищами находился представитель плебейской аристократии Марк Ливий Друз. При его помощи привилегированный класс задумал учредить то, что один старый писатель называет антидемагогией, т. е. превзойти самого Гракха своими популярными законопроектами и таким образом подорвать его значение в глазах толпы. И вот Ливий обнародовал целый ряд законопроектов. Первый из них ограничивал карательную власть римских сановников по отношению к союзникам в военное время. Второй вносил некоторые незначительные улучшения в аграрный закон Семпрония. По третьему законопроекту предполагалось в Италии поселить еще 12 колоний по 3 тысячи граждан каждую, о которых, конечно, Ливий не говорил, где именно найдется для них место. Грубая уловка удалась, начала оказывать влияние, и выяснилось, что популярность Гая Гракха как раз была поколеблена на той реформе, которую следует считать самой спасительной и самой дальновидной из всех им задуманных – на законе о союзниках. Цель этого закона – распространить римское право гражданства на все свободное население Италии и этим самым дать римскому государству новую, более широкую и более здоровую основу. Что такой законопроект менее всего мог быть популярным среди столичного гражданства, само собой разумеется. Привилегированное положение этого сословия, вдвойне ценное со времени зернового закона, его господствующее положение, наполнявшее гордостью римского гражданина (civis Romanus), даже самого жалкого оборванца среди римских пролетариев, – и это положение разделить с миллионами новых граждан! Само собой разумеется, что этого никто не мог желать… И вот тогда, когда, к несчастью, Гракх на некоторое время удалился из Рима для того, чтобы привести в порядок дела новой колонии Юнонии, в настроениях столицы произошла быстрая перемена. Один из самых горячих противников нововведений Гракха Луций Опимий был избран в консулы на следующий год, а Гай Гракх не был избран даже в трибуны. А между тем человек, занимавший такое положение, задевший за живое интересы такого множества людей, возбудивший против себя столько страстей, не мог оставаться дольше в качестве простого частного человека на этой вулканической почве. Порученное Гракху выселение колонии Юнонии, с основанием которой жреческое сословие, как и всегда, связанное со знатью, связывало всякие дурные предзнаменования и неодобрения в религиозном смысле, вновь вызвало сильный взрыв: высокомерие одного из консульских ликторов привело к кровавому столкновению, а сенаторская партия впредь приняла свои меры. Самосохранение вынудило Гая Гракха и другого вождя народной партии, Марка Фульвия Флакка, также принять меры предосторожности. Они вместе с народом заняли Авентинский холм и окопались в древнем святилище Дианы. Правительство, уклоняясь от любых переговоров, захотело овладеть позицией силой оружия. Ряды сторонников Гракха стали быстро редеть, сам Гракх вынужден был бежать на правый берег Тибра, но там, по его собственному желанию, он принял смерть от руки раба. В доме одного ремесленника, в одном из предместий, был разыскан и Фульвий Флакк, и также был убит. Таким образом, знать одержала вторую победу и спешила воспользоваться ее плодами, щедро рассыпая направо и налево смертные приговоры, конфискации имущества и начиная судебные процессы.

Реакция

Победа, одержанная над великим новатором, который в такое короткое время успел поколебать древний государственный строй на его основах, сильно содействовала гордому и самодовольному успокоению знати и даже внушила ей уверенность в том, что все осталось по-старому и всякая опасность миновала. И действительно, поражение Гракховской партии было весьма тяжкое. Она была лишена вождя, который, обладая выдающимся умом и энергией, был необходим для введения в действие нового строя или законодательства, а потому и незаменим. И большинство тех, кого привлекает власть, отвратилось теперь от народной партии и опять стало заискивать перед сенатом, который еще раз доказал, как легко он умеет расправляться со своими врагами. Прежде всего знать воспользовалась своей восстановленной властью, чтобы уберечь себя от аграрного закона. В 119 г. до н. э. комиссия, распределяющая земли, была распущена, а в 111 г. до н. э. присужденные по дележу участки земли прямо обращены в продажную собственность. Этим был восстановлен прежний порядок вещей, по которому весьма естественно маленькие владения должны были поглощаться большими, т. е. делались добычей капитала и поприщем для рабского труда. Весьма ничтожным и не имеющим дальнейшего значения успехом было то, что в 118 г. до н. э. партии народа удалось выселить одну колонию в Нарбон – в южную часть Трансальпийской Галлии.

Правление знати

Правление знати не осталось прежним: оно стало хуже, потому что раз затронутое с ненавистью и недоверием смотрело на каждую попытку улучшения, и, справившись с бурей, прониклось чувством своей полной безопасности и не намерено было стесняться. Полная бесталанность и нравственная испорченность этой аристократии ясно выказались в некоторых немаловажных событиях, произошедших в ближайшие десятилетия.

Одним из таких событий было восстание рабов в Сицилии, длившееся с 105 по 101 гг. до н. э. Это было второе восстание в течение четверти века, и длилось оно не меньше первого (135–132 гг. до н. э.). Как тогда, так и теперь, шайке взбунтовавшихся рабов дали разрастись в целое войско, которое выбрало себе царька, неистовствовало, побуждаемое дикой жаждой мести, и наконец могло быть подавлено только при помощи сильного войска. Гораздо дольше (118–106 гг. до н. э.) длились смуты в Африке, которым древние придавали название Югуртинской войны и которые один из новейших историков менее удачно назвал «войной за нумидийское наследство». Для общего хода человеческого развития эта война не имеет особого значения: точные сведения о ней сохранились благодаря тому обстоятельству, что способ ведения этой войны, злоупотребления и казнокрадство вновь возбудили озлобление против правления сената и в связи с различными ее происшествиями вновь разгорелась борьба партий.

Обострение положения в Африке

Речь шла о царстве Масиниссы, которое тот в 149 г. до н. э. передал своему сыну Миципсе, а Миципса в 118 г. до н. э. – обоим своим сыновьям Адгербалу и Гиемпсалу и племяннику Югурте.

Последний еще со времен Инумантинской войны пользовался некоторой известностью в кругу римской знати, т. к. тогда он командовал нумидийским вспомогательным отрядом, состоявшим в распоряжении римского главнокомандующего. Югурта приказал Гиемпсала убить, а с Адгербалом затеял войну. Когда же тот стал просить в Риме о помощи, Югурта сумел обратить в свою пользу решение римской сенатской комиссии: после небольшого перерыва война началась вновь. На этот раз явился в Ливию первейший аристократ Марк Эмилий Скавр. Варвар разыграл перед ним покорнейшего слугу, но он очень хорошо знал, куда клонились в то время все стремления римской знати, и обладал достаточными средствами для их удовлетворения. И чуть только римское посольство удалилось, ничем не обеспечив безопасность Адгербала, Югурта преспокойно продолжал войну, осадил и взял город Цирту, в котором Адгербал искал убежища, убил его и кроваво отомстил населению, укрывшему его. При этом погибло и несколько италийских купцов, пребывавших в Цирте по торговым делам. Тут уже в Риме объявили войну Югурте: в Ливию было отправлено консульское войско, и тотчас разнесся слух о том, что Югурта покорился. Победа была быстрая, и консулу Луцию Кальпурнию Бестии, а также его советнику-руководителю Эмилию Скавру принесла много чести. Но все с изумлением узнали, что Югурта, убийца римских граждан, несмотря на изъявленную им покорность, по-прежнему остался царем Нумидии, владыкой всего своего царства и всех своих сокровищ. Народный трибун Гай Меммий обжаловал дело перед народом и выдвинул требование, чтобы Югурта лично явился в Рим и дал ответ в своих действиях.

Югурта в Риме

Случилось то, чего никто не ожидал: нумидиец явился, твердо уповая на свои связи, перед лицом народного собрания Меммий обратился к нему со своим запросом. Тогда за него заступился другой трибун, Гай Бебий, и ответа, который мог бы опозорить первейших государственных мужей, не последовало. А варварский царек воспользовался своим пребыванием в Риме для того, чтобы избавиться от еще одного проживавшего там своего родственника, который мог быть ему неудобен при известных случайностях, и выехал из Рима, как рассказывают, заявив насмешливо, что «здесь за деньги можно все иметь – можно бы и город весь купить, если бы только нашелся для него покупатель».

Война началась снова (109 г. до н. э.). Первые слухи с театра военных действий были неутешительны: война затягивалась, велись какие-то переговоры, затем заговорили даже о возвращении в Рим консула Спурия Постумия Альбина ради присутствия на комициях в Риме, и потом вдруг узнали о внезапном нападении на римский лагерь, за которым последовала позорнейшая капитуляция со стороны римского главнокомандующего Авла Постумия. Римское войско вынуждено было покинуть Нумидию, чуть ли не пройдя под игом, и в этот знаменательный день покрылось таким позором, перед которым бледнели все, самые ужасные и жестокие поражения, когда-либо вынесенные римским войском в былое время (110 г. до н. э.).

Метелл и Марий

Только уж тут командование войском было поручено серьезному полководцу, патрицианскому консулу 109 г. до н. э. Квинту Цецилию Метеллу, которому прежде всего пришлось устроить и сделать пригодным к войне совершенно расстроенное войско. Подробности похода или даже походов Метелла – т. к. он в 108 г. до н. э. продолжал войну в качестве проконсула – не существенно важны для истории войны. Югурта умел отлично пользоваться выгодными природными условиями нумидийской земли и утомлял римское войско, то внезапно появляясь с массами конницы и легкими подвижными отрядами пехоты там, где его невозможно было ожидать, то внезапно исчезая в горах и пустынях и избегая сражения или преследования. Ему удалось переманить на свою сторону царя Бокха Мавританского, своего тестя, который вступил с ним в союз. Возможно, что диким племенам пустыни он представлялся даже борцом за их независимость против римского могущества. В сущности же, он просто вел борьбу за свою жизнь, т. к. напоследок ему все-таки пришлось иметь дело с беспощадным и неподкупным противником.

Однако не Метеллу было суждено окончить эту войну. Позорные происшествия первых лет войны подействовали на народ гораздо сильнее, чем это могли предположить в кругу аристократии, и вот теперь всех смущало то обстоятельство, что и Метеллу, от которого ожидали быстрых успехов, не удавалось завершить войну одним ударом. Это вызвало в Риме усиленное движение против партии сената, которым ловко успел воспользоваться один из легатов Метелла Гай Марий, честолюбие которого не удовлетворялось положением, достигнутым в то время. Этот человек, которому в будущем было суждено играть значительную и гибельную роль в судьбах Рима, происходил из низкой среды. Он был сыном простого поселянина в Арпине, городе древней земли вольсков.

Однако путь к возвышению в Риме был всегда открыт в виде воинской службы. Он обратил на себя внимание главнокомандующего во время нумантинской войны, затем был народным трибуном, в 115 г. до н. э. – претором и теперь стремился к высшей цели всех римских честолюбцев – к консульству. Он попросился в отпуск у своего главнокомандующего, аристократа, как и все другие, и тот отпустил его с насмешкой. Разумеется, вся аристократическая партия в Риме воспротивилась его избранию. Однако на этот раз тщетно: общественное мнение и настроение, которое нередко на выборах обманывает самые пламенные надежды, вдруг так горячо восстало против аристократии, что этот грубоватый, опытный в военном деле плебей-воин вдруг стал на целую голову выше своих знатных соперников, тем более, что с обычным лукавством простолюдина умел прикидываться человеком честным и прямым, способным всюду идти напролом, и потому представлялся толпе именно тем, кто ей в данном случае был нужен.

Марий – консул

Выбор этого человека, который теперь принял на себя ведение нумидийской войны, должен был иметь гораздо больше серьезных последствий, чем предполагали. С вступлением его в должность главнокомандующего было связано новшество, которое повлекло за собой довольно тяжкие последствия. Римское войско до того времени, как некогда гоплиты греческих государств, было до некоторой степени аристократическим учреждением, отчасти потому, что положение легионной пехоты по отношению к союзническим когортам и к вспомогательным отрядам внеиталийских стран было вполне привилегированным, отчасти потому, что все высшие начальники войска избирались народом, т. е. ими же. Но особенно привилегированным их положение было именно потому, что граждане, не обладавшие никакой собственностью, так называемые capite censi, были совсем исключены из числа служащих в военной службе. Это условие Марий и изменил: он дал возможность этому классу граждан вступать в службу в качестве добровольцев, и этим путем создал в войске такой элемент, который вполне зависел бы от него, главнокомандующего. Таким образом, в войске появились люди, которые возлагали на него все свои надежды на будущее и всегда были готовы служить, если бы ему вздумалось играть политическую роль.

Окончание войны

Марий, конечно, не поскупился на обещания в своей выборной речи. Но и он одерживал лишь совершенно бесплодные победы, и понемногу стало выясняться, что война может быть окончена только тогда, когда сам Югурта окажется во власти римлян. С этой целью уже вступили в переговоры с царем Бокхом I, который, вероятно, в это же время пришел к убеждению, что война с Римом может привести его только к утрате власти. В этих переговорах выдающуюся роль сыграл квестор Мария, происходивший из древнепатрицианской фамилии Корнелиев, некто Луций Корнелий Сулла, который до этого был известен только своей родовитостью и распущенностью жизни. Здесь же, в войне, которая от обоих предводителей требовала лукавства и хитрости, Сулла тотчас выступил на первый план, как и потом, во всех случаях, когда ему приходилось разрешать мудреные задачи. Когда переговоры с варварским царьком зашли достаточно далеко, Сулла принял на себя выполнение опасного поручения: отправился ко двору мавританца и убедил его, что ему следует выдать зятя римлянам.

И вот с пленным Югуртой, который наконец наткнулся на человека похитрее его, Сулла возвратился в римский лагерь, и война, длившаяся целых 5 лет, была таким образом закончена. Теперь наконец-то появилась возможность отомстить нумидийцу, который так долго издевался над римским могуществом: он был удавлен в старой тюрьме, у подошвы Капитолия. Часть его царства оставили во власти князьков из дома Масиниссы, другую его часть отдали в награду Бокху. Остальное было присоединено к провинции Африка.

Эта война, в основе представлявшая событие весьма второстепенного значения, не была опасна для владычества Рима в Африке, и даже трудно предположить, чтобы в этом дерзком и коварном варварском царьке, который закончил жизнь позорной смертью преступника, таилась часть того громадного честолюбия, которое когда-то руководило действиями Масиниссы. Но в то же время впервые после 500-летнего периода центру римского государства, Италии угрожала непосредственная, действительная опасность, и вот к отвращению ее и обратились теперь все мысли и опасения римских государственных людей.

Отношения с северными странами

Поприщем исторического рассказа до настоящей минуты были расположенные по побережьям Средиземного моря страны, следовательно, южная часть Европы. Все, что простиралось на север от Пиренеев, Альп и их восточных разветвлений, на север от Балкан, следовательно, вообще по ту сторону гор, которые на крайнем западе у Атлантического океана начинаются и тянутся до Черного моря, – все это для римлян представляло собой так называемый варварский мир. Римская политика довольствовалась только тем, что если какие-нибудь племена из этого мира северных варваров продвигались в сферу римского могущества, на них сейчас же обращали внимание, их старались выделить из среды соплеменников и либо одолеть мечом, либо совладать с ними при помощи различных способов римской культуры, действовавших медленнее, но вернее оружия. Новые поселения таких северных народов на римской государственной почве не допускались. Когда в 183 г. галльские толпы попытались осесть в северо-восточной части Италии, римское правительство решительно им отказало, и римское посольство было отправлено к жившим между Пиренеями и Альпами трансальпийским кельтским племенам, чтобы заявить им определеннейшим образом, что Альпы составляют границу, которую их соплеменники ни в коем случае не должны переступать. В то же время и доступ с востока был замкнут вновь заложенной крепостью Аквилея. Но этим дело не закончилось. Римлянам пришлось переступить указанную ими границу. С 125 г. до н. э. римские войска уже бьются с племенем, живущим между Роной и Альпами – с аллоброгами, которым стало помогать одно из могущественнейших племен южной Галлии, арверны, а другое племя, эдуи, приняло сторону Рима. В 121 г. до н. э. консул Квинт Фабий Максим, внук Эмилия Павла, заслужил себе большой победой, одержанной над аллоброгами, почетное название «Allobrogicus», и вся Трансальпийская Галлия между Альпами и Пиренеями получила провинциальное устройство с главным городом Нарбоном. И вообще, по всей линии, по которой варварский мир соприкасался на границах с цивилизованным римским государством – и в Альпах, и во Фракии, и в Иллирии – как это обычно, повелась непрерывная мелкая пограничная борьба: с одной стороны, бесконечные набеги и грабежи, с другой, – изыскания и экзекуция за них.

Начало переселения народов. Кимвры, 113 г. до н. э.

В 113 г. до н. э. на среднем течении Дуная откуда-то из дальних северных стран явился новый народ, назвавший себя камерами – племя, вероятно, германского происхождения, которое, вследствие каких-нибудь естественных переворотов или других побуждений, было вынуждено искать себе новые поселения. Они избегали столкновения с римлянами. Консул Гней Папирий Карбон хитростью вынудил их к битве близ Нореи (в Норике), но потерпел страшное поражение. Этот бродячий народ, в состав которого вошли еще и кое-какие иные элементы, повернул теперь на запад, и через Рейн и Юрские горы вошел в Галлию. И здесь-то, где это страшное вторжение привело к ужаснейшему положению, дело дошло до вторичной битвы с римлянами, которым подобные соседи были не по нутру (109 г. до н. э.). И опять результат был плачевным: консул Марк Юний Силан потерпел тяжелое поражение. Впечатляющие разгромы двух консульских армий вызвали панику в «Вечном городе», но варвары желали воспользоваться своей победой только так, чтобы владения, на которых они осели, были признаны Римом за ними. С этой целью они прислали в Рим посольство, и в этом случае впервые встречается среди кимврских послов настоящий германец, который тешит всех своим человеческим юмором и своим искренним заявлением на мгновение заставляет забыть обо всех ужасах войны. Одному из послов показали на римском форуме на некое произведение искусства – статую карлика с посохом, изображавшего Пифагора или Нуму или кого-нибудь другого, – и при этом спросили его, во сколько он это произведение ценит. Варвар отвечал, что он такого старичонку и живого не принял бы в подарок.

Поражение римлян

Сенат отказал посольству в ходатайстве, а между тем войну повели вяло, и только в 105 г. до н. э. дело дошло до генерального сражения при Аравсионе на левом берегу Родана. Консул Гней Манлий и проконсул Квинт Сервилий Цепион (последний, хотя и принадлежал к знати, но пользовался дурной славой) соединили свои силы для общего удара, их войска были так жестоко истреблены кимврами, что, по известиям, может быть и преувеличенным, однако передающим первое впечатление поражения, только 10 человек успели бежать с поля битвы… И вот теперь уже приходилось ожидать вторжения этих дикарей в саму Италию.

Кимвры и тевтоны

Этого, однако, не случилось. Кимвры перешли Пиренеи и вторглись в Испанию. Но в Риме под впечатлением «кимврского ужаса» вторично на 104 г. до н. э. в консулы был избран Гай Марий, в котором народ видел противника знати и уважал воина, напоминавшего древнеримских воинов. Обстоятельства сложились так, что против всех существующих законов, самым необычайным образом он же вновь был избран в консулы в последующие четыре года подряд. Дело в том, что кимврская война в 103 г. до н. э. отхлынула от Испании. Они не смогли ничего добиться, т. к. туземцы встретили их упорнейшим сопротивлением. Они потянулись на север вдоль океанского побережья, пока и здесь им не преградило путь храброе галльское племя белгов. Но именно тут-то им, по преданиям, и удалось соединиться с другим крупным германским народом, тевтонами, которыми предводительствовал какой-то храбрый витязь, Тевтобод, и тут решились, наконец, северные варвары соединенными силами вторгнуться в Италию. Однако их многочисленность была настолько велика, что они должны были подразделить свое войско: кимвры и другие тесно связанные с ними племена двинулись на восток, чтобы вторгнуться в Италию с восточной стороны, а тевтоны с тойгенами и отборной ордой кимвров двинулись на юг против римской провинции.

Победа Мария над тевтонами при Аквах Секстиевых

Марий успел привести свое войско в отличный порядок и пользовался безусловным доверием. Он превосходно понимал все нужды солдата и умел отлично подлаживаться под его настроение. Он умел пользоваться даже суевериями солдатской среды, потому что до известной степени и сам их разделял. Так, например, он в приближении к себе постоянно держал сирийскую прорицательницу Марфу, словам которой, как думали в войске, придавал большое значение. На пути движения варваров Марий занял твердую позицию в укрепленном лагере, который они не могли обойти. Три дня подряд они возобновляли свои нападения на него и все же выманили осторожного полководца на битву в открытом поле. У него была на это своя цель – приучить своих воинов к способу ведения войны германцами и, кроме того, – оставить варваров в приятном заблуждении, будто римляне ими побеждены. Так и случилось. Тевтоны двинулись дальше по долине Родана, направляясь к местности, в которой, незадолго до того, при горячих источниках около небольшой крепости выросла новая римская колония Аквы Секстиевы. Здесь авангард Мария, последовавшего за воинственными толпами тевтонов, наткнулся на амбронов, отборное кимврское войско, которое, по-видимому, составляло сторожевой полк в арьергарде тевтонов. Амброны были сбиты с позиции, и всю ночь в римском лагере был слышен их шум и вопли, походившие на рев диких зверей, и этот рев служил выражением самых разнообразных ощущений и страстей – яростного ожидания предстоящей битвы и сокрушений о павших в битве товарищах. И действительно, решительная битва последовала на другой же день. Римские легионы, успевшие снова приобрести все спокойствие дисциплинированного мужества, были тесно связаны со своим полководцем твердой уверенностью в его искусстве. И тут со страшной силой появилась навстречу безумному натиску варваров верно направляемая и с несокрушимой правильностью совершаемая атака легиона. Римская пехота была построена в три шеренги, притом так, что вторая замыкала своими рядами промежутки между рядами первой шеренги. Вся эта пехота была вооружена метательными копьями (pilum) и – по испанскому образцу, принятому со времен Второй Пунической войны – коротким мечом. При таком вооружении бой издали и рукопашные схватки быстро следовали друг за другом и должны были производить сокрушительное действие. Длинное и тонкое железное ратовище метательного копья, законченного небольшим стреловидным острием, было пропущено сквозь деревянную рукоять настолько, что верхняя его часть наполовину торчала из деревяшки, а меньшая часть выставлялась снизу. Когда неприятель подступал на 50–60 шагов к римскому строю или, наоборот, римский строй приближался к нему на такое расстояние, то по команде или по сигналу трубы метательные копья градом бросались в неприятеля. Передняя шеренга когорты, за нею вторая, даже третья – выполняли залпы, один за другим. Сила метания этих копий была настолько велика, что деревянные рукояти от них отлетали и копья падали вниз всей своей тяжестью.

И только что этот страшный град железных копий впивался в передние ряды неприятеля, как за ним следовала рукопашная схватка, в которой воины работали мечами. Когда первая устремившаяся на неприятеля центурия истощала свои усилия, сигнал, данный рожком, отзывал ее обратно, и вторая заступала ее место, опять начиная атаку с залпа метательных копий и продолжая ее в виде рукопашной сечи мечами. В надлежащий момент спокойным размеренным шагом выступала вперед вторая линия воинов в интервалы первой линии и возобновляла битву со свежими силами. При такой системе, особенно если полководец умел толково распорядиться своими силами, конечно, никакой натиск варваров не мог сломить римской пехоты, и никакое их скопище не могло устоять против такого натиска. Тевтонам, к тому же, сильно вредили жара и пыль, от которых они страдали в этой южной стране. Обходное движение римлян завершило поражение, которое оказалось особо сокрушительным потому, что отступление неприятеля было не обеспечено. Но когда римляне проникли до обоза тевтонов, то встретили отчаянный отпор со стороны тевтонских женщин, и для того, чтобы овладеть обозом, должны были выдержать с ними ожесточенный бой (102 г. до н. э.).

Победа над кимврами при Верцеллах. 101 г. до н. э.

Не в такой же степени удачно велась борьба против остальной смешанной массы варваров. Кимвров пришлось одолевать уже тогда, когда они нахлынули в Италию.

Патрицианский сотоварищ Мария во время его четвертого консульства, Квинт Лутаций Катул, занял было позицию на правом берегу Атезии; когда же кимвры появились в долине реки, он снялся со своей позиции и отступил за реку По. Но кимвры преспокойно осели в прекрасной стране, чуть ли даже не завели переговоры. Между тем Марий, в пятый раз выбранный в консулы, соединил свое войско с войском Катула и тотчас же начал наступательные действия. На левом берегу р. По, в равнине на запад от Милана, при Верцеллах (сейчас станция железной дороги между Миланом и Турином), Марий вступил в битву с неприятелем, который потребовал от него назначения дня и места для нее. Битва произошла 30 июня 101 г. до н. э. Здесь победе римлян способствовал сильный ветер, который гнал облака пыли в лицо северных витязей. Их строй, которому они придали вид громадного четырехугольника, был пробит натиском римлян. Бежать было некуда, да и битва с обеих сторон велась с таким ожесточением, что о бегстве никто и не думал. Оставшиеся в живых после окончания битвы были взяты в плен, и множество этих пленных германцев, захваченных при Верцеллах и Аквах Секстиевых, с той поры обрабатывали италийскую почву в качестве рабов или же, обращенные в гладиаторов, тешили своих победителей зрелищем кровавых боев (101 г. до н. э.).

Только тут Марий принял, наконец, давно предлагаемый ему триумф, которого он вполне заслуживал, освободив Италию от варварских скопищ и избавив государство от опасности. Его встречали в Риме и в войске с восторгом, называя то «вторым Камиллом», то даже «Ромулом». И действительно, положение, занятое им во главе общества, было очень важным и даже исключительным: он был первым среди всех римских полководцев, четыре года подряд сосредоточивал в своих руках и высшую государственную власть и предводительствование войском и, тем самым, сумел приобрести со стороны войска беспримерную привязанность. В то же время он был и вождем политической партии: ослепленный честолюбием, заблуждаясь насчет своих способностей, постоянно окруженный льстецами из народной партии и легко поддававшийся их лести, он тоже задумал играть важную политическую роль и, чтобы иметь возможность выполнить это, стал в шестой раз в 100 г. до н. э. добиваться выбора в консулы.

Ради этой цели он соединился с двумя темными личностями, в ту пору стоявшими во главе народной партии и мутившими народ: с Гаем Сервилием Главцией, добивавшимся преторства, и Луцием Аппулеем Сатурнином, вторично добивавшимся трибунства. Все они достигли своих целей: выборы, какими бы то ни было средствами, прошли благоприятно для них, и Сатурнин, отчаянный демагог, но человек действительно способный, взялся за обширную законодательную деятельность в духе идей Гракха. Он ввел аграрный закон, по которому требовалось разделение между гражданами кельтской территории по ту сторону По, отвоеванной Марием у кимвров. Затем и фрументарный закон, понижавший цену на зерновой хлеб для граждан, которые хотели его употребить для посева, до минимальной цены 0,83 асса (примерно 39 г серебра) за определенную меру (modius). Кроме того он предложил заселение обширных земель в заморских странах. При распределении земель заслуженные солдаты войска Мария должны были стоять на первом плане, причем италийские союзники приравнивались в правах с римскими гражданами, тем более что и сам Марий во время войны собственной властью раздавал права полного римского гражданства италийским частям войска. Все эти законы прошли и были утверждены, несмотря на кое-какие возражения трибунов и религиозные препятствия, выставленные на вид сенатской партией. К аграрному закону, кроме того, был присоединен еще один параграф, рассчитанный, главным образом, на то, чтобы как можно больше принизить сенат, а именно: сенат был обязан в течение 5 дней присягнуть в том, что этот закон будет приведен в исполнение, а те из сенаторов, которые не захотят принести эту присягу, теряют право на присутствие в сенате. Но именно тогда, когда дело дошло до принесения этой присяги, Марий поколебался: он не был одарен красноречием и способностью руководить политическими прениями, да, кроме того, на него нетрудно было подействовать обращением к его чувству справедливости или лестью, приятной для его тщеславия. Он вступил в переговоры с обеими партиями, в итоге которых один только Метелл Нумидийский (некогда бывший начальником Мария) отказался принести присягу и покинул Рим. Но оказалось, что Марию не под силу было именно теперь удержать твердой рукой бразды правления в страшно взволнованном городе, и править народом, и направлять его к определенным целям. Он был слишком хорошим солдатом, чтобы выпутаться из этой мудреной политической смуты. Оба демагога вскоре убедились в том, что они в нем ошиблись, и принялись за политику по-своему, не выбирая средств для достижения целей. Так, например, при консульских выборах на 99 г. до н. э. соперник Главций Гай Меммий был убит среди бела дня на одной из римских улиц. Городу стала угрожать полная анархия. Вследствие этого всадническое сословие вновь сблизилось с сенатом, и все, кому был дорог общественный порядок, стали взывать к власти. Марий не мог уклониться от этого призыва, для него самого, привыкшего к солдатской дисциплине, анархия представлялась чудовищной, и когда дело дошло до формальной уличной битвы против шаек Сатурнина и Главции, Марий как консул должен был во главе правительственной силы и партии порядка выступить против тех, кто способствовал его возвеличению и все еще называл его своим союзником. Должно быть, в надежде на его снисхождение они и сдались, но Марий не мог их спасти: захваченные в плен анархисты были убиты в тюрьме своими яростными противниками, «друзьями порядка». Оба они погибли 10 декабря 100 г. до н. э. Гораздо более важным последствием этих событий было то, что народная партия убедилась в полной политической несостоятельности великого полководца. Появление Мария в каких бы то ни было высших должностях оказалось на будущее совершенно невозможным, т. к. и торжествующая, и побежденная партии относились к нему с одинаковым пренебрежением. Он посчитал лучшим на некоторое время совсем скрыться с политического горизонта и удалился в Азию, между тем как Метелл Нумидийский возвратился в Рим из своего краткого изгнания, которое провел на острове Родосе. Итак, вот уже в третий раз со времени гибельного трибунства Тиберия Гракха партия сената одержала победу, и эта победа была наиболее многозначительной: Марий обладал по отношению к Гаю и Тиберию Гракхам преимуществом, которого они не имели – в его руках была воинская сила, и его положение было совершенно исключительным. И все же он потерпел поражение.

Глава четвертая

Первый триумвират: консульство Цезаря. – Галльская война: Помпей в Риме. – Лукская конференция. – Поход Красса против парфян. – Распадение триумвирата и новая междоусобная война

Первый триумвират. Консульство Цезаря

Первым успехом этого взаимного соглашения было то, что Цезарь, по уговору, был выбран в консулы на 59 г. до н. э. Рядом с ним аристократы посадили одного из своих, Марка Кальпурния Бибула, – человека совершенно ничтожного. Цезарь вступил в исполнение своей должности с великим спокойствием и полной уверенностью, провел аграрный закон, по которому и ветераны Помпея добились исполнения своих притязаний. Сотоварищ Цезаря хотел было оказать ему сопротивление, и Цезарь попытался его уговорить и убедить ласковым словом, но когда увидел, что это невозможно, то приказал силой (но без повреждения их личности) удалить с площади и консула Кальпурния и вождя крайних оптиматов Марка Порция Катона (Младшего), после чего провел свои меры, не обращая ни малейшего внимания на бессильные протесты Кальпурния Бибула. Тогда присмиревший сенат подтвердил все распоряжения Помпея в Азии, не входя в расследование подробностей и не противоречил, когда по предложению трибуна Публия Ватиния народ возложил на Цезаря на 5-летний срок сопряженное с большими полномочиями проконсульство в Цизальпинской Галлии и даже подчинил его власти Трансальпийскую Нарбонскую Галлию в качестве провинции. Помпею и Крассу предстояло остаться в Риме, чтобы вместе с особой комиссией из двадцати человек совершить распределение земель по состоявшемуся аграрному закону Юлия Цезаря. Одновременно в интересах триумвирата было решено удалить из Рима некоторых беспокойных людей; так например Цицерона, которому поставили на вид незаконное присуждение катилинариев к смертной казни (и тщетно унижался он теперь перед Помпеем, лишь бы как-нибудь избежать ссылки!), и Марка Порция Катона, которому навязали почетное поручение финансового характера и отправили на Кипр.

Когда в 58 г. до н. э. Цезарь как проконсул отправился в свою провинцию, он приступил к разрешению большой и трудной задачи внешней политики, и это разрешение должно было иметь впоследствии величайшее, всемирно-историческое значение.

Галлия и галлы

Юго-восточная часть нынешней Франции, которую римляне называли страной кельтов Галлией, так называемая Нарбонская провинция, которая простиралась вверх по долине Роны до городов Вьенны и Женевы, а на запад – до Толозы, представляла собой вполне цивилизованную страну, да еще цивилизованную на римский лад. Жизнь здесь проявлялась в таких формах, которые вели свое начало еще от издревле основанного здесь греческого города Массалии. Эта греко-римская культура до некоторой степени перешла и на соседние области свободной Галлии, с которой велись весьма оживленные торговые отношения; но, конечно, по мере приближения к северу Галлии следы этой культуры становились все менее и менее заметными. Препятствием к воспринятию греко-римской культуры служил и политический строй Галлии. На всем ее обширном пространстве господствовали те же нравы и те же условия общественной жизни: жрецы и знать всюду преобладали, а масса народа, находившаяся в безусловном повиновении у жрецов и в порабощении у знати, представляла собой нечто вроде живой собственности, не более. Из этого становится ясно, что высшая, царская власть, по природе своей созданная для защиты слабого от сильного, или не существовала совсем, или была низведена до полного бессилия.

Весь народ был поделен на великое множество отдельных племен, которые тут и там случайно соединялись в более обширные союзы, но в большинстве случаев проводили жизнь в раздорах и взаимных усобицах. Ни о каком политическом единстве не могло быть и речи. Только жреческое сословие, каста друидов, представляла собой цельный, сплоченный организм, со своей особой иерархией, во главе которой стоял высший друид, и эта каста оказывала на духовную жизнь всего народа однообразное влияние, но ничуть не благодетельное и не способствовавшее прогрессу народа в культурном смысле. Всюду еще человеческие жертвоприношения были в обычае, и дикие, страстные проявления варварства нигде и ничем еще не обуздывались, хотя временами и проявлялись следы каких-то более утонченных рыцарских обычаев.

В Средней Галлии, между Юрой и Рейном, до Луары, два племени боролись за власть, эдуи на западе и секваны на востоке. Последние во время этой усобицы решились на такой шаг, который оказался одинаково гибельным для всей нации: призвали к себе на службу предводителя немецких наемников Ариовиста, храброго воина из племени свевов. С военной дружиной в 15 тысяч человек он переправился через Рейн. Выполнив то, что ему было поручено – разбив эдуев, – он затем и не подумал удалиться из Галлии, а потребовал от секванов земли для своих воинов, а затем вызвал еще новые 3 тысячи своих земляков из Рейна в область секванов, которой вполне и завладел: распоряжался ею как владыка и требовал еще новых земель для новых выселенцев. И не в одном только этом месте Галлии угрожал наплыв массы германских переселенцев. То же самое было и в низовьях Рейна, и со стороны Боденского озера те же германские народы напирали на кельтское племя гельветов, которое готовилось покинуть свою родину (западную часть нынешней Швейцарии) и поискать себе новых поселений в Галлии, по ту сторону Юры.

Действия Цезаря против гельветов

Именно этот замысел гельветов и связанные с его выполнением опасности и был первой задачей, которую предстояло разрешить Цезарю. Их послы просили его о позволении гельветам перейти через некоторую часть римской провинции. Цезарь отказал и укрепил намеченное для перехода место от западного побережья Женевского озера до Юры. Тогда гельветы, около 263 тысяч человек (позднее это число возросло даже до 368 тысяч), избрали иной, более северный путь, который пролегал через область дружественных римлянам эдуев. Тем временем Цезарь успел стянуть свои войска – пять легионов с контингентами конницы союзных народов и набранными им легкими отрядами, нумидийцами, критскими стрелками, балеарскими пращниками и т. п. Он перешел через границу провинции, рассеял одну из четырех гельветских толп, а именно тигуринцев, с которыми сошелся еще на левом берегу р. Арар. Затем по наведенному мосту перешел на правый берег и, после бесполезных переговоров, напал на главные силы гельветов, невдалеке от Бибракты, города эдуев. После упорной битвы день закончился полным поражением гельветов (58 г. до н. э.). Они тотчас же подчинились всем условиям победителя и, по приказанию Цезаря, вновь должны были вернуться на свою территорию, т. к. Цезарь ни в коем случае не хотел допустить, чтобы очищенная гельветами страна была захвачена наплывом германских племен.

Борьба с Ариовистом

Такое массовое вторжение германских народов, по словам послов, явившихся к Цезарю от лица всех галльских племен, было в Средней Галлии уже на полном ходу. Область секванов была во власти Ариовиста, новоприбывшая орда варваров опустошала и грабила землю эдуев, и в то же время узнали, что наиболее воинственное из германских племен в огромных количествах собирается за Рейном и готовится к переправе. При таких условиях, конечно, свидание Цезаря с Ариовистом, на которое последний наконец согласился, не могло привести ни к какому результату. Нельзя, однако, отрицать того, что свидание двоих мужей, которые пролагали новые пути для своих народов, было само по себе в высшей степени любопытно. Свидание это происходило близ города Весонтион, который был занят Цезарем прежде, чем его успел занять Ариовист. Из современных источников известно, что в римском лагере под влиянием воспоминаний о кимвро-тевтонской войне, а отчасти и под впечатлением преувеличенных кельтами рассказов о страшных германских воинах, явилось некоторое опасение встречи с наступающими войсками Ариовиста. При этом сам Цезарь впервые указывает на несомненные достоинства германского полководца, который простыми средствами сумел сообщить всему войску свои личные качества – твердость и неустрашимость. Ариовист действительно был не совсем обычным человеком: по тому отчету о переговорах с ним, который сообщает Цезарь, в этом германском вожде видно и сознание собственного достоинства, и вполне ясное понимание целей, к которым он стремился. Он сказал римскому полководцу (а значение Цезаря было ему известно), что права римлян на их части галльской территории ничуть не отличаются от его прав, и дал ему понять, что в Риме многие из «тамошних князей» были бы очень довольны, если бы Цезарь пал в битве с ним, Ариовистом. И войну он вел умеючи: он толково руководил движениями своего войска и умел избегать битвы, сдерживая неистовое мужество своих собственных воинов ссылкой на приговор вещих жен, которые будто бы воспрещали битву до нарождения нового месяца, как противную воле богов. Наконец он принял битву: она произошла в верхнем Эльзасе, недалеко от Рейна. Против тройного строя римских легионов германское войско, более многочисленное, выстроилось по племенам: гаруды, маркоманны, тривоки, вангионы, неметы, седусии, свевы стали рядом, а позади них, по германскому обычаю, обоз, охраняемый женщинами. Битва тотчас же по всей линии обратилась в ожесточенную сечу, в которой римляне одержали верх на одном крыле и поколебались на другом. Только благодаря счастливой и смелой идее одного из легатов, молодого Публия Красса (сына триумвира), который разом двинул всю третью линию легионов к угрожаемому пункту, дело решилось в пользу римлян. Бегущее германское войско направилось к Рейну (в 8 верстах от поля битвы), но в общей сумятице и при упорном преследовании римской конницы немногие успели перебраться за реку. Ариовисту удалось счастливо переправиться через Рейн. В известиях того времени нет дальнейших сведений о нем. Есть, однако, основание думать, что этот исход смелых планов Ариовиста (связи у него были весьма обширные и простирались далеко на восток) сильно озадачил все племена, жившие по ту сторону Рейна. Велика была заслуга римского проконсула и по отношению к Риму и к галлам, которым уже не под силу была борьба с германцами (58 г. до н. э.). Впрочем, поселенные Ариовистом на левом берегу Рейна германские племена тривоки, неметы и вангионы сохранили свои поселения.

Поход против белгов и нервиев

Положение, которое после этой победы Цезарь занял в Галлии, встревожило северные племена белгов и нервиев, а также многие другие, которые стали опасаться за свою независимость, и не без основания, т. к. Цезарь решился воспользоваться данным ему от римского народа многолетним полномочием для достижения прочного успеха. Предполагать, что Цезарь, воюя в Галлии, заботился только о добыче или о блеске бессмысленных завоеваний, или даже о том, чтобы закалить войско для тех политических целей, которые впоследствии думал преследовать в Риме, это значит не понимать Цезаря, человека, одаренного великим и проницательным умом. Он думал раз и навсегда обеспечить Италию, центр римского могущества, от опасностей, грозивших ей со стороны Германии, и широкую реку положить верной границей между римским и варварским миром. Бельгийские племена собрали весьма значительное войско, но одно из северных племен, ремы, не примкнуло к их союзу и выдало римлянам их замыслы. В 57 г. до н. э. Цезарь с 8 легионами направился к северу. Союз белгов он уничтожил, даже не прибегая к оружию. Остановившись на берегах р. Аксоны (Aisne) в своем сильно укрепленном лагере, он в то же время направил своих союзников, эдуев, в набег против белловаков, одного из племен, входивших в состав союза белгов.

Белловаки, вследствие этого, вынуждены были отделиться от союза, и связь между входившими в его состав союзниками ослабла. Содержание большого войска обходилось недешево, и когда белловаки поспешили на защиту своей родины, их примеру последовали и другие, а с каждым племенем в отдельности справиться было уже нетрудно. Несколько труднее ему было покорить нервиев, храбрейшее из всех северных племен.

На одной из высот в верховьях Самбра, спускавшихся к речной долине, римское войско стало разбивать по своему обычаю укрепленный лагерь; в то же время римская конница билась с отдельными кучками конных нервиев и погнала их за реку. А между тем в лесочке, покрывавшем поднимавшиеся за рекой высоты, неприятель успел собраться в значительных силах: густыми толпами он высыпал из лесочка, быстро спустился с высот, перебрался через реку и так быстро ударил против римлян, что те едва успели построиться в боевой порядок. Резкий звук сигнальной трубы, призывавшей в строй солдат, высланных на работы, смешался с ревом рогов, под звуки которых неприятель бешено наступал на высоты. Битва была продолжительная, серьезная и на мгновение даже отчаянная для римлян, и сам римский полководец оставил превосходное описание ее. На правом, наиболее угрожаемом крыле римского войска, где сам Цезарь лично принимал участие в сече, опасность миновала только тогда, когда подоспели и приняли участие в битве те два легиона, которые на походе прикрывали обоз. Нервии тем временем успели подняться на высоты, и битва кипела уже у самых окопов начатого постройкой лагеря; т. к. нервии не сумели вовремя окончить битву и отступить, а наоборот с яростным мужеством старались удержаться на том же месте, все еще надеясь сломить римлян, то битва окончилась для них полным поражением (57 г. до н. э.).

Положение в Риме

После этого побежденные племена поспешили изъявить Риму свою покорность. Но в то же время в самом Риме дела шли далеко не так удачно, и в конце того же года наступило такое положение, в котором одновременно выказались самые дурные стороны различной формы внутреннего управления. Об одном из двух правителей, оставшихся в Риме, о Марке Крассе, ничего не было слышно, кроме того, что он как-то воспрепятствовал Помпею, который будто бы заявил желание захватить власть в свои руки. Но и Помпей тоже выказал замечательную неспособность и неумелость по отношению к той политической роли, которую ему надлежало исполнять. Он не обладал ни малейшей авторитетностью, и поэтому в столице стала исчезать даже та обычная безопасность, которая присуща каждому благоустроенному центру. Ловкий, хитрый, наглый демагог второй руки, Публий Клодий, народный трибун на 58 г. до н. э., собрав около себя шайку всякой сволочи, господствовал над комициями и являлся положительным тираном сената, который ни в себе самом, ни в Помпее не мог найти опоры. Шайка Клодия даже самого Помпея одно время держала в его доме, как в осаде, и единственная мера, которую решились против него принять, заключалась в том, что Клодию противопоставили другого подобного демагога Тита Анния Милона, который способен был пускать в дело насилие против насилия и низость против низости. Эти внутренние городские смуты, конечно, не могли серьезно или непосредственно угрожать положению Помпея. Возможно, что он, так сильно заблуждавшийся насчет своих личных свойств, руководствовался даже тонким политическим расчетом: пусть анархия окрепнет до известной степени, тогда все, конечно, должны будут обратиться к нему, Помпею, как к единственному человеку, способному спасти город. Но вскоре проявился и другой симптом, к которому он уже не мог оставаться равнодушным. Постепенно в обществе распространилось убеждение, что дело, видимо, клонится к диктатуре, или к тирании, или даже к монархическому перевороту, а между тем республиканский строй государства уже до такой степени укоренился у всех в понятиях, что многие, ввиду возможности подобного переворота, вновь стали на сторону сената, в котором все же видели воплощение республиканской идеи. Это настроение умов выразилось в мероприятии, которое не могло быть приятно триумвирам: Цицерон был вызван сенатом из того изгнания, в котором он крайне тяготился. Его путешествие из Брундизия в Рим представляло собой одну сплошную республиканскую демонстрацию. Помпею, однако, удалось добиться весьма влиятельного и чрезвычайного общественного положения, связанного с возможностью обставить себя массой чиновников и служащих: народ поручил ему высший надзор за хлебными запасами, связанный с большими полномочиями. Но когда Помпей попытался было добиться того, чтобы ему было поручено восстановление власти египетского царя, который был свергнут с престола, его искания были отвергнуты не без содействия со стороны Красса, который при этом получил некоторое время подумать, что и он тоже – особа не малая, ничем не хуже Помпея.

Луккская конференция

От прозорливого Цезаря не ускользнуло это положение, особенно переворот общественного настроения или мнения в пользу сената. Он вполне обеспечил себе возможность влиять на Помпея, выдав за него замуж свою дочь Юлию в 59 г. до н. э. Эта дочь Цезаря, женщина тонкая и умная, сумела привязать к себе Помпея, привыкшего к лести, проникнутого сильнейшим сознанием собственного достоинства и легко поддававшегося всякому руководству. Необходимо было вновь еще теснее скрепить политический союз триумвиров, дать всем почувствовать его вес и силу. Поэтому и было решено, что они весной 56 г. до н. э. съедутся для личного свидания в Лукке. Значение Цезаря, между тем, успело значительно возрасти вследствие его побед, которые сенат удостоил 15-дневной суппликацией. Ему удалось еще раз восстановить единодушие между Крассом и Помпеем, и их свидание обратилось в нечто вроде политической конференции, на которой присутствовало множество политических или личных приверженцев, и клиентов этих трех правителей, и много разного рода людей, стремившихся подняться с их помощью, или даже таких, которые были обязаны им своим возвышением или даже просто ими подкуплены. Результатом конференции было принятое на ней решение: осязательнее проявить власть и значение триумвирата как известной формы государственного устройства. Ввиду этого решения Помпей и Красс были должны в следующем (55 г. до н. э.) году занять места консулов, а затем на пятилетний срок Красс должен был принять на себя управление провинцией Сирией, а Помпей – обеими Испаниями, что и давало им обоим положение, важное в военном смысле. Для самого себя Цезарь, умный и осторожный, скромно потребовал только продления своего командования в обеих Галлиях еще на пять лет. Кроме того, он выхлопотал, чтобы расходы по вновь набранным им легионам были приняты на счет государственной казны.

Цезарь в Германии и Британии

Великая задача Цезаря на севере еще не была выполнена. Пути сообщения и живая связь новоприобретенных областей, с одной стороны, с Италией, а с другой стороны, с Испанией уже в 57 и 56 гг. до н. э. были обеспечены удачными экспедициями легатов Цезаря. В том же году было усмирено восстание венетов, живших в Бретани и Нормандии, и при этом произошла первая на Атлантическом океане морская битва.

Однако спокойное обладание Галлией и мирное развитие римского владычества в этой стране было немыслимо, пока галлы, с одной стороны, могли рассчитывать на помощь германских народов и привлекать их толпы к борьбе с римлянами, а с другой стороны, могли опираться на независимые родственные галлам племена, жившие в Британии. В низовьях Рейна, близ Эммериха, появилась новая бродячая орда германцев (предполагают, будто их было около 430 тысяч человек), которые не выдержали на своей, лежавшей южнее, родине натиска грозных свевов, потеснила менапиев и переправилась через Рейн. То были узипеты и тенктеры. Цезарь выступил против них и одолел их при помощи коварства, которое не оправдывалось никакой государственной необходимостью. Германцы пытались вступить в переговоры с опасным соперником; не уклоняясь от переговоров, Цезарь придвинулся к ним ближе и повел дело так, что между их конницей и римской произошли незначительные стычки. Когда же их князьки явились к нему, чтобы разъяснить возникшее недоразумение, Цезарь приказал их схватить, а затем перешел на германцев, лишившихся своих предводителей и не ожидавших нападения. Он разбил, рассеял их и взял множество пленных. После этого он приказал навести мост (около Нейвида) и перешел по этому мосту на противоположный берег реки, которая уже не могла защитить германцев от нападения грозных римлян.

Ужас распространился повсюду. Свевы, которые, по мнению разбитых ими узипетов и тенктеров, сами не могли бы выдержать битвы, стали уже готовиться к отчаянной обороне, но Цезарь удовольствовался разорением области сугамбров, которые дали убежище бежавшим за Рейн остаткам узипетов и тенктеров, затем опять вернулся за реку и уничтожил наведенный им мост. В 53 г. до н. э. он еще раз совершил тот же переход; германское племя убиев, жившее напротив нынешнего Кельна, присоединилось тогда к римскому войску из опасения нападений со стороны своих же соплеменников.

В 55 г. до н. э. он перешел и границу, отделявшую кельтов Британии от их соплеменников, живших на материке. Как только он успел собрать необходимое ему количество судов, тотчас же переправился через пролив и благополучно высадился (близ Дувра) со своими двумя легионами. Сильными метательными машинами он вынудил отступить те кельтские толпы, которые вздумали было воспрепятствовать высадке. В следующем году он предпринял ту же экспедицию, в больших размерах, с пятью легионами войска, которые переправил на 800 транспортных судах. Кельтские племена избрали себе в начальники одного из своих князьков, Кассивеллауна, и Цезарь, непрерывно отражая нападения, дошел до Тамезы (Темзы), через которую переправился при Кингстоне, повыше Лондона. Галльское войско состояло из всадников и воинов, сражавшихся на колесницах. Пехота, плохо вооруженная и содержавшаяся в намеренном небрежении преобладавшей местной знатью, была непригодна для военных действий. Достаточно ясно доказав этому народу превосходство римского оружия и могущества и смирив Кассивеллауна, т. е. взяв заложников и обязав бриттов уплатить незначительную дань, Цезарь снова возвратился на материк.

Восстание Галлии. Верцингеториг

Покорение Галлии в значительной степени было облегчено Цезарю плохим политическим устройством страны. Вся Галлия распадалась на множество отдельных областей (среди них были даже очень небольшие), племен и классов, и в этих, даже больших, владениях сила и значение центральной правительственной власти постоянно подрывались выдающимся значением некоторых важнейших вельмож, которые, окружив себя своей дружиной, доходившей иногда до 10 тысяч человек, преобладали на съездах при решении общих вопросов управления. Последствием такого порядка было анархическое состояние общества и нескончаемые усобицы, которые проникали даже в среду семейной жизни, а при свойственной галлам восприимчивости и живости оказывалось, что никакая общественная жизнь у них существовать не может. Положение Галлии того времени очень напоминало позднейшую Польшу. При этом, однако, у всех галлов, как позднее и у поляков, было сильно развито гордое сознание своего национального достоинства, основанное отчасти на свойственной племени личной храбрости, отчасти на преданиях о воинской доблести и победах галлов в былое время. Это чувство национальной гордости было глубоко возмущено тем чужеземным владычеством, которое так внезапно обрушивалось на Галлию. И со страшной ненавистью смотрели галлы на символы этого владычества, на проконсульские fasces (связки прутьев с топорами), в значении которых они нимало не сомневались, просвещенные несколькими казнями, последовавшими по приговору проконсула. И вот среди знати завязалось множество отдельных заговоров, и, хотя свидетельств этого нет, есть основание предполагать, что и жреческое сословие благоприятствовало этим заговорам. Цезарь, неизвестно – по нужде ли или просто ошибке, во время зимы 54/53 г. до н. э. слишком широко раскинул свои войска. И такое расположение было причиной гибели одного из легатов Цезаря Квинта Титурия Сабина, который, вместе с полутора легионами, находившимися под его командой, стал жертвой коварства двух эбуронских князей, Амбиорига и Катуволка, подавивших небольшой римский отряд огромным превосходством своих сил. Тщетно пытался Цезарь навести ужас на галлов страшной карой, на которую он обрек эбуронов: волнение среди галльской знати, которому римляне не придавали большого значения, продолжалось, и в 53 г. разразилось восстание, которое еще раз грозило уничтожить все то, чего римляне успели к тому времени достичь. Во главе восстания явился один из знатных витязей, Верцингеториг, из племени арвернов – человек решительный и притом выдающийся по энергии и проницательности.

Он собрал большое конное войско из знати и, предводительствуя им, постоянно угрожал сообщениям отдельных римских отрядов между собой, а также затруднял подвоз к ним припасов. Затягивая таким образом войну, он успел выиграть время и воспользовался им, чтобы набрать из массы народа сколько-нибудь сносную пехоту и обучить ее военному делу. Некоторое время римляне находились в очень опасном положении. Лучший из легатов Цезаря, Тит Лабиен, был задержан осадой Лютеции (на средней Сене), города паризиев, сам Цезарь осаждал Герговию, и это замедлило общий ход военных действий, а между тем даже старейшие из римских союзников, эдуи, уже готовы были присоединиться, наравне с другими, к общему делу. Но из-за раздоров в кельтском лагере удобнейший момент был галлами упущен. Цезарю удалось собрать воедино все свое войско, в количестве десяти легионов. Последний акт галльского восстания закончился ожесточенной борьбой под стенами города Алесии (в верховьях Сены), в котором Верцингеториг укрылся и был осажден Цезарем.

Пока римские линии еще не сомкнулись, Верцингеториг отпустил ту часть конницы, которая не была ему непосредственно нужна. Этой части своего войска он поручил возбудить восстание в массе народа и постоянными нападениями велел тревожить римлян и, если возможно, вынудить их снять осаду. Действительно, некоторое время спустя массы этих наскоро собранных и плохо вооруженных воинов появились в тылу римских линий. Три дня подряд пришлось римлянам отбиваться от нападений с фронта, с флангов и с тыла. Но, конечно, крепко сплоченный военный организм одержал верх над вольницей, которая была обращена в бегство. Город Алесия сдался, и последний галльский полководец или царь, Верцингеториг, сдался римскому проконсулу. Каждый солдат в войске Цезаря получил в добычу по одному пленнику (52 г. до н. э.). Таков был конец «галльской войны» после семилетней борьбы. О самом главном – об организации покоренной страны, о правительственной деятельности Цезаря, о его распоряжениях в этой области – известно, к сожалению, лишь очень немногое: не стоит отрицать того, что и в этой правительственной деятельности Цезарь действовал замечательно удачно, т. к. в Галлии в течение тех двух лет, которые он еще оставался в провинции, спокойствие установилось и утвердилось всюду, и он с этой стороны уже не встречал никаких затруднений при вступлении в новую и тяжкую борьбу, к которой вынуждало общее положение дел в самом Риме.

Поражение Красса при Каррах, 53 г. до н. э.

Съезд триумвиров в Лукке все же на некоторое время способствовал скреплению связи между ними, и, согласно принятым на съезде решениям, Помпей и Красс в 55 г. до н. э. были избраны в консулы. В 54 г. до н. э. умерла Юлия, дочь Цезаря и супруга Помпея, и эта смерть самым пагубным образом повлияла на слабохарактерного Помпея и его отношение к Цезарю. Еще более неблагоприятно на него подействовали в том же смысле события 53 г. до н. э. Парфяне на крайнем востоке Римской империи явились настолько опасными врагами Рима, что с ними наконец пришлось считаться, и Красс во время съезда в Лукке вызвался принять на себя управление Сирией, с которой была связана эта задача. Настолько же жадный до почестей, насколько и до наживы, Красс думал, что в избранной им провинции он будет иметь возможность удовлетворить оба свои пристрастия. Династические раздоры в парфянском царстве подали повод Крассу к вмешательству, и уже в 54 г. до н. э. он двинулся на восток. На пути Красс пользовался сокровищницами храма Иеговы в Иерусалиме. И еще более богатую добычу сулила ему победа над парфянами, которую он считал весьма легкой. Он переправился через Евфрат; по совету одного арабского князька-изменника Красс повел свое войско прямо вперед, по безлесной равнине Месопотамии к Тигру и к большим городам Селевкии и Ктесифону. Он опасался, как бы враги от него не ускользнули и не захватили с собой царских сокровищ; но тут-то, в одной из самых неблагоприятных позиций, среди знойной долины, после утомительного похода, Красс наткнулся на парфянское войско, под предводительством визиря, или сурены, парфянского царя Орода.

Войско было конное, вооруженное длинными пиками или луками, и грозная римская пехота оказывалась совершенно бессильной перед этими всадниками, которые были неуязвимы. Ночь прекратила битву, в которой пал сын Красса, и вообще урон на стороне римлян был очень значительным.

Красс поспешил направиться к городу Карры, расположенному неподалеку от места битвы, и от этого города двинулся опять к северу, чтобы, вступив в гористую местность, обезопасить себя от неприятельской конницы. На этом переходе Крассу было нанесено страшное поражение. Войско парфян явилось снова, и тот же сурена предложил вступить в переговоры, может быть, с коварным намерением. При этих переговорах и сам Красс, и окружавшие его военачальники были изменнически убиты, а затем римское войско, лишенное начальников, было рассеяно, перебито или взято в плен. 10 тысяч пленных римлян были отведены на самый дальний восток и там поселены на житье.

Помпей и Цезарь

Это поражение, впрочем, не могло иметь особенно опасных последствий для римского владычества на востоке; можно было, конечно, ожидать вторжения со стороны парфян, и такое вторжение действительно последовало в 51 г. до н. э.; но зато смерть Красса воздействовала непосредственно на положение дел в Риме. Триумвират не существовал более: вся власть сосредоточивалась теперь в руках двоих правителей. Помпей увидел, что Цезарь, пожалуй, станет выше его, между тем как он именно теперь чувствовал себя на высоте величия. Как раз в это время произошло столкновение между двумя известными уже нам демагогами, Публием Клодием и Титом Аннием Милоном, первый из них был убит шайкой Милона на Аппиевой дороге. Среди той дикой анархической сумятицы, которая за этим последовала, когда шайка убитого Клодия даже подожгла курию, сенат был вынужден установить власть с чрезвычайными полномочиями, и вот Помпей, у которого, как у проконсула Испании, находилась в распоряжении воинская сила, был, против всех обычаев, назначен консулом, без товарища. Партия оптиматов тотчас же с ним сблизилась, и он признал ту выгоду, которую предоставляло ему возвращение к прежнему положению во главе партии, к его положению во времена могущества Суллы. Эта новая связь между оптиматами и Помпеем не могла назваться особенно честной ни с той, ни с другой стороны, тем более, что каждая из сторон смотрела на другую как на орудие для достижения своих целей; но связь эта была несомненно живой, т. к. основывалась на одном общем интересе и на одном общем ощущении – на опасении Цезаря. То, что называется общественным мнением (т. е. настроение, преобладающее в высших сферах населения), в данную минуту было на стороне республики, иначе сказать – на стороне сената, который стоял за мирный и законный порядок вещей, в противоположность военной диктатуре, «за тогу» – «против военной брони». И не только в Риме, но и в муниципиях, как это доказывают стихотворения веронца Катулла, преобладало то же настроение, и оно высказывалось тем решительнее, чем сознательнее начинало большинство относиться к настоящему положению и к наступавшему в нем решительному перелому. Но с другой стороны, и влияние Цезаря тоже давало себя знать. На народ сильно действовали вести о его победах, и простолюдин не мог равнодушно относиться к тому, что этот победоносный полководец принадлежал к партии Мария, к народной партии – что он всегда был ее сторонником.

Помпей и оптиматы

Цезарь тотчас заметил перемену в настроении Помпея – да это было и несложно. Помпей отклонил предложение брачного союза, сделанного ему Цезарем, и женился на дочери Метелла Сципиона, которого принял себе в товарищи по консульству на 51 г. до н. э. А Метелл Сципион принадлежал к самым строгим представителям аристократизма. Принимая его в товарищи, Помпей сохранил за собой исключительное положение: продолжал, живя в Риме, управлять двумя большими провинциями – и оптиматы ему в этом не препятствовали. И вот для Цезаря наступило время обеспечить свое будущее от угрожавших ему политических комбинаций его могущественных противников. Он ясно выставил свои требования: просил сенат дозволить ему, хотя бы и в отсутствие, – следовательно, при фактическом обладании своими провинциями – выступить кандидатом на консульское звание на 48 г. до н. э. При этом он, конечно, имел в виду желание вынудить своих противников к противозаконным действиям и только того и ожидал, чтобы они свернули с законного пути. А эти противники, с консулом 51 г. до н. э. Марком Клавдием во главе, сделали со своей стороны все возможное, чтобы выказать свою неприязнь к Цезарю, а между тем все же медлили делом и приведением в исполнение тех мероприятий, которые были им предложены в сенате. А дело Цезаря принялся вести в Риме под личиной беспристрастия один очень талантливый, хотя и не очень почтенный политический деятель – народный трибун Гай Скрибоний Курион, которого Цезарь привлек на свою сторону, подкупив крупной суммой денег. Трибун отстаивал такое положение: оба представителя власти, и Помпей, и Цезарь, перед которыми трепетал римский народ, должны были, по мнению Куриона, одновременно отказаться от своих провинций, следовательно, и от своей военной власти. В ответ на это предложение уже год спустя, в течение которого и та, и другая сторона усиленно подводили друг другу всякие подвохи и каверзы и даже готовились к непосредственному началу действия, 1 января 49 г. до н. э. большинство сената, отчасти ободренное к действию, отчасти терроризируемое с разных сторон, решило, что Цезарь должен сдать свои провинции, а войска распустить, и назначило ему преемника. Помпей стянул войска в город, и сенат, наконец, произнес ту формулу, при помощи которой он передавал консулам чрезвычайные полномочия: «Да блюдут они, чтобы республика не потерпела никакого ущерба». Трибуны, державшие сторону Цезаря, тотчас протестовали, но затем покинули город и бежали в Равенну, где Цезарь – все еще на почве своей Цизальпинской Галлии – стоял всего с одним из своих легионов.

Решение сената, произнесенное после столь долгого промедления и все же недостаточно обдуманное, а особенно насилие над трибунами, действительное или мнимое или только грозившее им, развязывало Цезарю руки и – после того, как мирные и примирительные его отношения были отвергнуты – снимало с него всякую ответственность. Он отправил к остальным своим легионам приказ двинуться в Италию. С тем одним легионом, который был у него под рукой, он, без малейшего колебания, переступил границу, переправился на ту сторону речки Рубикон, где по тогдашнему разграничению начиналась уже италийская территория.

Разрыв: вторая междоусобная война. 40 г. до н. э. Успехи Цезаря

Таким образом, жребий был брошен и наступила пора войны – второй междоусобной войны (49–45 гг. до н. э.), как ее обычно называют. До этого времени Помпей считал себя сильнее Цезаря, и очень может быть, что так оно и было. Весь легальный Рим, и государственная казна, и Италия, и Сицилия, и Африка, и Испания, и весь Восток – все это было в его распоряжении, в то время как у Цезаря не было ничего, кроме легионов. Но зато эти легионы были в полной боевой готовности, в то время как на стороне Помпея все военные приготовления опоздали на несколько недель. Благодаря этому быстрое приближение Цезаря, который без всякого сопротивления занимал один приморский город за другим, привело всех в величайшее замешательство и уныние. В Корфинии Цезарь вынудил сдаться того Луция Домиция, которого сенат назначил ему преемником в управлении провинциями, и только уже на юге, при Брундизии, победоносное шествие Цезаря было на некоторое время замедлено. Помпею удалось кое-как отразить нападения своего противника до тех пор, пока он все свое войско не посадил на корабли, которые должны были везти это войско за море. Итак, менее чем в два месяца Цезарь сумел заставить своего противника удалиться из Италии, и воинское искусство Помпея выразилось только в том, что ему удалось вывести из Италии войско, на которое опирались оптиматы. Сама же Италия, Рим, государственная казна, которую не успели укрыть в надежное место, – все это, конечно, должно было достаться Цезарю. Однако при географическом положении Италии, которая всюду была открыта для высадок противника, обладавшего флотом, положение Цезаря было далеко не таким блестящим, каким оно могло казаться под впечатлением его быстрых успехов. Цезарь прежде всего явился в Рим, сделал там все необходимые распоряжения для изготовления флота, постарался всех успокоить относительно своих намерений, относительно полной личной и имущественной неприкосновенности, затем разослал своих легатов на разные второстепенные театры войны, – в Сицилию, Сардинию, Иллирию, а сам направился с девятью легионами в Испанию, где двое легатов Помпея Луций Афраний и Марк Петрей стояли со своими семью легионами. И этих противников он поразил быстротой своих действий: прежде чем они успели занять проходы в Пиренеях, он был уже в Испании и в начале августа, не доведя дела до генерального сражения, сумел поставить их в такое положение, при котором им оставалось только одно: капитулировать. На сторону Цезаря перешел и третий легат Испании, Марк Теренций Варрон, и город Массалия, который хотел было остаться нейтральным в борьбе, завязавшейся между бывшими триумвирами.

Не везде, однако, дело шло так благополучно. Легат Цезаря, Гай Курион, удачно вынудивший помпейцев под предводительством Марка Порция Катона удалиться из Сицилии, а затем переплывший в Африку, здесь потерпел жестокое поражение от правителя провинции и его союзника, царя Юбы Нумидийского. Сам Курион пал в битве, а остаток его войска сдался.

Точно так же и в Иллирии небольшое войско, отправленное туда Цезарем, было подавлено превосходящими силами Помпея. И Помпей, пользуясь свободой, которую Цезарь пока еще ему давал, позаботился о том, чтобы отовсюду собрать весьма внушительную воинскую силу. Главной квартирой Помпея и его партии был г. Фессалоники в Македонии. Там у них заседал и свой сенат, состоявший из 200 членов, в числе которых находился и Марк Туллий Цицерон, долго колебавшийся, прежде чем встать на сторону Помпея. Здесь все были так преисполнены уверенностью в победе, что уже заранее делили между собой имущество Цезаря и его приверженцев и не щадили громких слов. 11 легионов и 7 тысяч конницы вместе с другими вспомогательными войсками стояли наготове у Помпея и его партии, да еще 500 кораблей во флоте, при помощи которого эти воинские силы в любой момент могли быть переправлены на берега Италии.

Борьба в Греции. Диррахий

Наконец Помпей стянул свои войска на эпирском побережье, близ Диррахия. Он, по-видимому, предполагал, что от него будет зависеть выбор момента, когда он должен будет перейти к наступательному способу действия. Между тем Цезарь, возвратившись из Испании, лишь на короткое время остановился в Риме, чтобы в качестве диктатора провести некоторые важные мероприятия, например, распространение прав римского гражданства на те части населения северной Италии, которые жили за рекой По и которым он обещал дать эти права. Затем он добился выбора его на 48 г. в консулы, т. е. именно того, чему хотела воспрепятствовать противная ему партия. Собрав некоторое число кораблей, он благополучно переправил из Брундизия в Грецию первую половину своего войска, около 25 тысяч человек, затем Марк Антоний так же благополучно переправил в Грецию и остальные четыре легиона. Он высадил их на берег, но севернее позиции Помпея, и Бог весть каким чудом ему удалось эту позицию обойти и соединиться с Цезарем. И вот в окрестностях Диррахия оба войска сошлись и стали друг против друга. Помпей весьма разумно избегал битвы, а Цезарь вынужден был ее искать, т. к. содержание его войска не было обеспечено. Так миновали первые месяцы 48 г. до н. э.; между войсками происходили стычки, неблагоприятные для Цезаря, и одна из них чуть не привела его к катастрофе. Ему, однако, удалось отступить и сохранить все свое войско, но он удалился в Фессалию и оттуда, в течение некоторого времени, наблюдал противника. В лагере Помпея, где было много всяких знатных знатоков воинского дела и еще больше военных дилетантов, по-видимому, пришли к заключению, что с Цезарем покончено, а поэтому предались полному бездействию – ни в Италию не двигались, ни за Цезарем вслед не шли. Только уже много времени спустя Помпей наконец, собрав свои силы, направил их по следам Цезаря, и оба войска еще раз сошлись близ города Фарсала (в начале августа 48 г. до н. э.), недалеко от того ряда Киноскефальских холмов, который был некогда прославлен победой Фламинина (197 г. до н. э.).

Решительная битва при Фарсале

Войско Цезаря, конечно, было гораздо надежнее войска Помпея, но зато у Помпея насчитывалось до 60 тысяч воинов, а у Цезаря не было и половины. По-видимому, Помпей и на этот раз разумно избегал битвы и был к ней вынужден только недовольством и высокомерием окружавших его лиц. 9 августа 48 г. до н. э. завязалась, наконец, битва, которая, благодаря мужеству войск Цезаря и его твердому и умелому руководству, приняла вскоре оборот, неблагоприятный для помпейцев. Но битва была еще далеко не потеряна, как Помпей уже махнул на нее рукой: он поехал в лагерь и покинул войско, которое все слабее и слабее стало биться с тех пор, как в рядах италийцев стало известно, что Цезарь не собирается подвергать их никаким взысканиям. Вероятно вследствие этого битва ни по отношению к числу участвовавших в ней воинов, ни по отношению к громадному своему значению не была чересчур кровопролитной: убитых было около 6 тысяч, масса помпейцев, числом около 20 тысяч человек, на другой день положила оружие.

Смерть Помпея

Решительный удар был нанесен – и к крайнему удивлению партии Помпея восторжествовал Цезарь. Но, конечно, еще не все надежды оптиматов были потеряны: у них были еще и другие театры войны. Цезарь, однако, следил только за Помпеем, который поспешил через Лариссу к устью Пенея и оттуда в Амфиполь. Известие об исходе битвы распространилось быстро, и Помпей встретил в Азии (где обыкновенно преклонялись перед победителем) такое настроение, которое ясно указывало, что здесь продолжать войну немыслимо. Помпей направился дальше, в Египет, где правивший страной царь был ему обязан – так, по крайней мере, казалось легковерному Помпею, – тем, что его отец некогда был восстановлен на престоле благодаря влиянию Помпея. Но Птолемей XIV был еще мальчиком, а его советники верным чутьем восточных царедворцев угадали, что сила теперь на стороне Цезаря, и предположили, что даже окажут Цезарю некоторую услугу устранением его побежденного соперника.

И вот Помпей по их приказанию был убит в том самом челноке, который подвозил его с корабля к египетскому побережью. Так плачевно закончилась эта блестящая карьера, которая еще раз доказала, как ненадежно бывает счастье и благорасположение людей, но еще яснее она доказала, как упорно привязываются люди к громкому имени, которое в большинстве случаев ими же бывает и создано. И даже тогда еще остаются ему верны, когда тот, кто носит это имя, давно уже доказал, что не способен выполнять большие задачи. Несколько блестящих успехов в ранней юности – в пору самообольщения – самому Помпею внушили ложный взгляд на его способности и очень рано доставили ему важное положение, в котором он постоянно был окружен льстецами и интриганами, питавшими надежду подняться при его помощи. Дальнейшие успехи, достигнутые уже при посредстве чрезвычайных мер и необычайно счастливых случайностей, еще больше увеличили вокруг Помпея число его клиентов и льстецов. Этому упорному расположению счастья и поклонению толпы, которую он привлекал некоторыми, даже блестящими качествами, при полном отсутствии способности властвовать и повелевать, Помпей обязан той блестящей карьерой, которая так неожиданно, но вместе с тем и так естественно должна была закончиться катастрофой.

Цезарь на Востоке

Она случилась всего за несколько дней до прибытия Цезаря в Египет. Со свойственной ему быстротой он успел уже воспользоваться плодами своей победы, не отвлекаемый в сторону удовлетворением суетного желания отомстить кому бы то ни было. Бумаги Помпея, принесенные к Цезарю после битвы при Фарсале, были им брошены в огонь; и вот теперь, явившись на Востоке и в своем лице соединяя всю мощь римского владычества, он решился укрепить его здесь на твердых основах установлением прочного внутреннего строя.

Нельзя не обратить внимания на то, что ни один из восточных владык не воспользовался внутренними усобицами римского государства и не попытался именно в это время возвратить себе самостоятельность. Такие вожделения проявились уже тогда, когда Цезарь, как кажется, слишком поспешно, вступился в решение династической распри между египетским царем Птолемеем XIV Дионисом и его сестрой Клеопатрой и тем самым поставил себя в чрезвычайно неловкое положение: очутился в замке Александрии как бы в плену у возмутившегося 300-тысячного населения города.

Но подоспевшие вовремя подкрепления выручили его из этой западни. С этими войсками он обратился против сына Митридата царя Фарнака, который задумал восстановить царство своего отца в его прежних пределах. Необычайно быстро настиг он этого противника и при Зелле, где некогда легат Лукулла потерпел поражение, Цезарь разгромил войско Фарнака. «Пришел, увидел, победил» – вот что доносил Цезарь в Рим об этой победе, т. к. действительно весь поход против Фарнака был закончен в течение пяти дней. Брат Фарнака (от другой матери) был посажен на его место царем в Боспорском царстве, а в Малой Азии был восстановлен прежний порядок (47 г. до н. э.).

Республиканцы в Африке

В сентябре того же года Цезарь уже был в Риме. В отсутствие свое назначенный диктатором, он тотчас выяснил положение, несколько запутанное разными второстепенными честолюбцами и беспокойными людьми. По отношению к помпейцам, насколько это было возможно, он выказал себя чрезвычайно снисходительным; умереннейшие из них, как, например, Цицерон, уже возвратились в Рим, и масса населения успокоилась от волновавших ее опасений и ожидания суровых мер в виде проскрипций и казней. Сенат опять вступил в исправление своих обязанностей; необходимые выборы совершались своим чередом; несколько законов было издано в интересах соблюдения общественного порядка, и Цезарь приготовился покончить с республиканской партией, которая тем временем, собрав все лучшие свои силы и средства, решилась еще раз сразиться с ним не на жизнь, а на смерть в Африке. Представилось этому некоторое препятствие: в войсках Цезаря, расположенных на Марсовом поле и не желавших участвовать в еще одном дальнем и трудном походе, поднялся бунт. Они стали даже в несколько угрожающее положение. Ближайшие начальники, которых Цезарь послал к ним для увещевания, ничего не могли поделать, но когда он сам явился перед их строем, они не могли устоять против мощного обаяния его личности. Одним только словом Цезарь сумел задеть их за живое и привести к сознанию того, как они были бы ничтожны, если бы он их покинул. Когда он обратился к ним с вопросом, чего же они желают, из рядов послышались крики: «Отставки!» Тогда он сказал им только: «Квириты, вы ее получите!..» В былое время он, обращаясь к ним с речью, называл их своими товарищами (commilitones, соратники), и вдруг обратился к ним с таким словом, и так спокойно, не волнуясь, заявил им о своем желании с ними расстаться. Настроение в войске тотчас изменилось – и уже в октябре 47 г. до н. э. Цезарь отплыл из Лилибея в Африку.

Битва при Тапсе

И здесь, как при Диррахии, Цезарь слишком поспешил; подобно Александру Великому, он слепо верил в свою находчивость и в счастье, т. е. слишком рассчитывал на ошибки своих противников. С теми 2 тысячами человек, с которыми он высадился на побережье Африки, он сразу попал в очень опасное положение, потому что войско у его противников было многочисленное и во главе его стояли искусные предводители. Республиканцы имели возможность подготовиться к борьбе, и притом в нумидийском царе Юбе у них был преданный союзник, который не мог надеяться ни на какую награду со стороны Цезаря. Главное начальство над республиканским войском принял на себя тот Луций Цецилий Метелл, который некогда был товарищем Помпея при его третьем консульстве. Когда подоспели легионы Цезаря – изумительное войско под его командой, – последовала решительная битва при Тапсе, недалеко от берега, в восточной части провинции (в феврале 46 г.). На этот раз битва была гораздо кровопролитнее, чем при Фарсале, потому что воины Цезаря, озлобенные продолжительной войной, никому не давали пощады. Со своей стороны, вожди республиканского войска не искали пощады: Метелл Сципион, Петрей (некогда бывший легатом Помпея в Испании), царь Юба сами наложили на себя руки; лишь немногие искали спасения, надеясь еще раз сразиться с Цезарем в будущем. Больше других все были поражены смертью Марка Порция Катона. Оставаясь верным идее республиканского строя римского государства, которой он держался с упорством стоического философа и древнеримского сенатора, он бросился на свой меч, когда убедился, что утрачена всякая надежда на возможность спасти республику от единовластия (46 г. до н. э.).

Правление Цезаря

После возвращения Цезаря в Рим в мае 46 г. до н. э. его окончательная победа была ознаменована четверным триумфом, который должен был напоминать о победах Цезаря в четырех странах – Галлии, Понте, Египте и Африке. Триумфы сопровождались блестящими празднествами, приводившими в восторг римскую чернь. На 22 тысячах столов Цезарь угощал римских граждан, приглашенных им в гости. За этим пиршеством следовала щедрая раздача денег и зернового хлеба. Затем не менее щедро было вознаграждено за свои труды и подвиги победоносное войско: из громадных денежных средств, доставленных Цезарю победами, каждый простой солдат получил свою долю; начальство было вознаграждено соответственно; и после всего этого Цезарь не упускал ни одного случая, вроде каких-нибудь празднеств, освящения новых храмов или закладки новых зданий, – и вновь приказывал тешить толпу играми, травлями зверей в цирке, примерными боями на море и на суше. Современные известия обо всех этих торжествах и празднествах заставляют думать, что городская чернь была ими совершенно ослеплена и отуманена, и должна была, конечно, вполне примириться с новым порядком, при котором она могла только выиграть.

Личность Цезаря

И в то время как беззаботная толпа тешилась этими зрелищами, Цезарь с изумительной настойчивостью ума предался разрешению весьма важной задачи, которую возлагали на него и само положение государства, и его собственные природные наклонности, как бы созданные для господства над этим громадным государством. Неосмысленные фразеры укоряли Цезаря во властолюбии, но ведь дело в том, что в такую революционную эпоху, какую переживало римское государство в последние 90 лет, стремление к властвованию, к царствованию даже, – несомненное право и даже обязанность того, кто чувствует себя больше других способным править. Одно было несомненно: Цезарь в данную минуту являлся центром, вокруг которого (как некогда вокруг Суллы) вращалась вся политическая жизнь.

И Сулла когда-то был умнейшим человеком своего времени; но ум у него был преимущественно критический – ум острый и проникнутый холодным презрением к людям. У Цезаря же, наоборот, ум был творческим, изобретательным и способным быстро приходить к смелым и правильным выводам, без долгих колебаний и обдумываний. Как все истинно великие люди, он окидывал окружающий его мир своим легким и проницательным взглядом и, опираясь на обширный опыт своей деятельной жизни, тотчас умел в своем разуме найти на каждый данный случай существенно необходимое и вполне правильное решение и провести его с неуклонной энергией. Трудолюбие и энергия, выказанные им в краткий период 46–44 гг. до н. э. при выполнении затеянных им преобразований, поистине оказываются изумительными.

Законодательство Цезаря

В современном Цезарю Риме произошло то, что происходит в судьбах человечества каждые 500 лет, что произошло и за 300 лет до описываемой эпохи: наиболее важным и видным деятелем эпохи являлся первый человек своего времени. Но благоустройство каждой государственной общины зависит и от формы, в которой оно проявляется, и в Риме ясно ощущалось желание отыскать именно такую форму. Для единовластия Цезаря эту форму нелегко было подыскать. С царственным саном римляне еще не могли освоиться, хотя уже некоторые новые, внешние признаки власти, присвоенные Цезарю, не возбуждали больше неприязненного чувства. В 46 г. до н. э. Цезарь был провозглашен диктатором на 10 лет, и число его телохранителей, ликторов было утроено: т. е. вместо 24 их было дано ему 72. Одновременно в сенате ему было дано право восседать на курульном кресле между обоими консулами и первым высказывать свое мнение в каждом вопросе. Более же выдающейся из почестей, предоставленных Цезарю, был тот титул императора, т. е. главнокомандующего, который был оставлен за ним пожизненно, и притом так, что он должен был предшествовать его имени, а не следовать за ним, как было до того. Едва ли нужно перечислять чисто внешние почести, которых Цезарь был удостоен: право носить постоянно лавровый венок, одежду триумфатора и т. д. Но и помимо этих почестей в руках Цезаря постепенно скапливались всевозможные полномочия и преимущества царственного полновластия: так, по воле народа и, вероятно, по почину сената, Цезарю было даровано право создавать новые патрицианские роды; на него была возложена должность судьи нравственности – так называемая praefectura morum, с которой сопряжены были все права цензоров, ему была предоставлена и трибунская власть, заключавшая в себе и право кассации решений сената, и право начинания всяких процессов, передачи их на разбирательство другим судьям и, в последней инстанции, положения по ним решений собственной властью.

Государственное устройство и управление

Сенат, в котором до этого времени сосредоточивались все правительственные власти, был основательно преобразован. Состав его сильно поредел от революций последнего времени, и Цезарь дополнил его своими приверженцами, центурионами, вольноотпущенниками, даже иноземцами. Многие из этих введенных Цезарем сенаторов были людьми очень способными, но главное – все были ему преданы. Число сенаторов было доведено до 900. Сенат, таким образом, превратился в государственный совет монарха для предварительного обсуждения законов, в рассадник для замещения высших должностей всякого рода; при этом сенат являлся блестящим представителем государства там, где нужно было поразить зрелищем внешнего величия, но, собственно говоря, он уже не был действительным представителем народа. Привлечение Цезарем знатных галлов и испанцев в эту почтенную корпорацию (она была так тесно связана со всей историей Рима, что все же члены ее занимали высокое положение в обществе) было не менее смело и разумно, чем допущение Александром Великим египетских, бактрийских и персидских вельмож в круг приближенной знати. Народные комиции уцелели; законодательство не могло без них обойтись. Распоряжение Цезаря или того лица, которое с его согласия занимало одну из высших должностей, имело силу закона до того времени, пока то лицо сохраняло занимаемую им должность. Действительные же законы могли являться только результатом предложения со стороны императора, одобренного собранием граждан. Но самой важной и самой полезной мерой было то, что все высшие чиновники отныне вполне зависели от Цезаря: как и при назначении воинских чинов, половина из ежегодно назначаемых 16 преторов и половина из таковых же 40 квесторов назначалась лично Цезарем или избиралась по старому порядку под его непосредственным влиянием. Этим путем было создано то, что до того не существовало в действительности – строгий надзор и ответственность, и тем оказано было величайшее благодеяние, особенно же провинциям, которые даже во время последней войны в Испании, Греции и Африке были открытым полем для беспощаднейшей эксплуатации и беззастенчивого злоупотребления. И эта сильная преобразовательная деятельность тотчас отразилась на всех отраслях государственной жизни: и в войске, которое Цезарь умел умно и милостиво слить вновь с общим гражданским строем общества, оставив за собой право назначения высших начальников – так называемых legati pro praetore – и создав правильное военное чиноначалие, совершенно независимое от каких бы то ни было политических течений; и в финансах, которые он избавил от невыносимой тягости бессмысленных по своей расточительности раздач зернового хлеба, строго определив небольшую цифру лиц, имеющих право на получение таких подачек (150 тысяч человек); и на правосудии, для которого он создал апелляционную инстанцию, и сам лично, на форуме и у себя дома, входил в разбирательство всевозможных тяжб; и точно так же во всех остальных областях общественной жизни – в лучшем устройстве полиции, жреческого сословия, в улучшении общественных построек, даже в упорядочении календаря, который был сильно перепутан и представлял собой много неудобств для практической жизни. И все эти преобразовательные работы Цезаря были задуманы так широко и проведены в жизнь так верно и разумно, что должны были пережить его самого.

Окончание борьбы. Битва при Мунде

И еще раз Цезарь был оторван от своей плодотворной и величавой творческой деятельности необходимостью прибегнуть к военной силе. Остатки побежденной им партии вновь собрались в Испании; во главе их явились сыновья Помпея – Гней Помпей и Секст Помпей. Силы их стали возрастать так быстро, что Цезарь счел необходимым свое личное присутствие на театре войны. Война эта, однако, закончилась не так быстро, как он того ожидал. Только несколько месяцев спустя, 17 марта 45 г. до н. э., войско противников решилось принять битву при Мунде, вблизи Гиспала, и эта последняя битва с помпейцами была действительно самой жестокой и, может быть, опаснейшей из всех.

Еще раз Цезарю пришлось биться со своим непримиримым бывшим легатом Лабиеном. Однако победа все же осталась на стороне Цезаря: один из сыновей Помпея Гней погиб во время преследования его бегущей армии, другой спасся. Летом того же года Цезарь возвратился в Рим.

Планы Цезаря и его смерть, 44 г. до н. э.

На всякие проявления лести и на восторги толпы, встретившие Цезаря в Риме, он отвечал новыми играми, новыми празднествами и щедрыми дарами черни. Некоторые из историков указывают, что в тех планах, которые зародились в голове Цезаря после победы при Мунде, высказывалось уже некоторое преувеличенно высокое мнение о себе самом, какое-то желание быстро и неудержимо стремиться вперед по намеченному пути – и такое стремление было бы, пожалуй, объяснимо после всего нескончаемого ряда волнений и возбуждений, который пришлось пережить этой могучей и необычайно восприимчивой натуре.

Действительно, планы обширных колонизаций, восстановление Коринфа и Карфагена, осушение Понтинских болот, прорытие Коринфского канала, прокладка дорог через Апеннинские горы, устройство огромной общественной библиотеки, собрание законов в один обширный кодекс, вроде того Corpus juris Romani, которое явилось 500 лет спустя, – вот что занимало этого неутомимого правителя, который в то же время обдумывал план большого похода против парфян.

Занятый этими обширными замыслами, Цезарь, весьма естественно, упустил из виду столь необходимые для осуществления этих замыслов заботы о своей личной безопасности. Ни о чем дурном не помышляя, он спокойно помиловал своих противников и не думал ни о каких предосторожностях. А между тем понемногу копились элементы для заговора, грозившего его жизни: в нем приняли участие и честные республиканцы, для которых была невыносима мысль об установлении в Риме монархической формы правления, и обманутые в своих надеждах честолюбцы, и корыстолюбцы из числа сторонников Цезаря, и те, которые не могли примириться с новым порядком, с новыми формами общественной жизни. Из этих элементов образовался тайный кружок, во главе которого стали два недюжинных человека: зять Катона Марк Юний Брут, идеалист стоической школы, и Гай Кассий Лонгин, человек честолюбивый и обладавший воинским талантом. Оба были помпеянцами, помилованными Цезарем и даже удостоенными особого внимания. Насчитывалось всего около 60 участников этого заговора, и представляется чрезвычайно странным, что он, при таком количестве участвующих лиц, мог сохраниться в тайне и достигнуть выполнения своего замысла. Подробности этого события переданы с величайшей точностью и достоверностью. Можно проследить все тайные приготовления заговорщиков, назначивших для выполнения своего замысла 15 марта 44 г. до н. э., день, на который было назначено важное заседание в сенате. Известно, что Цезарь, не совсем здоровый и притом неприятно настроенный какими-то дурными жертвенными предзнаменованиями или сновидениями своей супруги, уже готов был не идти в сенат, но один из заговорщиков сумел поколебать это решение; как уже на пути к курии Помпея он получил предостерегавшее его письмо и, даже не развернув его, приложил к остальным просьбам, которые так часто ему подавали на улице. Вот он входит и занимает место на том золоченом курульном кресле, которое еще недавно было отведено ему в сенате; тогда некоторые из заговорщиков подступают к нему и подают ему просьбу о помиловании одного изгнанника; один из них, стоявший позади кресла Цезаря, подает условный знак другим, хватая диктатора за тогу – и вдруг все разом бросаются к нему, и он падает под ударами их кинжалов…

Двадцать три раны насчитали потом на его теле. Последние слова, вложенные в его уста, были, конечно, сочинены впоследствии. Местом происшествия была курия Помпея, что на Марсовом поле. Предполагают, что сохранилась та самая статуя Помпея, у подножия которой совершилось событие, вновь повергнувшее весь римский мир в состояние хаоса и безначалия.

Книга VIII. Римская империя

Глава пятая

Диоклетиан и его организация. – Гонения на христиан и торжество христианства. – Константин и его династия

Диоклетиан, 285–305 гг.

Гай Аврелий Валерий Диоклетиан (285–305 гг.) – таково было полное имя, принятое новым императором, – был, наравне с многими из своих ближайших предшественников, человеком самостоятельным, личными своими заслугами выбившийся из низкого состояния и поднявшийся до своего положения путем долгой государственной и военной службы. Тотчас после избрания ему пришлось воевать с Карином, старшим сыном императора Кара, который заявил свои права на титул императора и пал во время борьбы с Диоклетианом (285 г.). Новый император организовал управление своим огромным государством по-новому: в соправители он избрал наиболее способного из числа своих военных товарищей, Максимиана, который признавал его умственное превосходство и охотно подчинялся ему, как послушное орудие, сначала как императора, а потом и как второго Августа (286 г.). Большой заслугой Максимиана было то, что он сумел положить конец долго длившейся в Галлии междоусобной войне высших и средних классов с низшим слоем населения, причины которой не вполне ясны. Затем Максимиан продолжал править западной частью империи, избрав себе Милан резиденцией, между тем как Диоклетиан основался в Никомедии, городе, по своему центральному положению весьма удобном для управления большим государством. Весьма благоразумно было именно то, что он, настоящий владыка всего государства, поселился на Востоке, и что ни Максимиан, ни кто-либо из соправителей, избранных обоими императорами в 293 г., не поселились в Риме. При этом Диоклетиан намеревался дать вполне новое устройство правительственной власти и всему государству, решив не затрудняться древнеримскими традициями, тесно связанными с Римом, как центром государства. Рим, по его замыслу, совершенно утрачивал значение столицы Древнего мира, и Италия превращалась в такую же провинцию, как и все прочие.

Устроение престолонаследия и самого государства

Ближайшей потребностью, без сомнения, было противодействие в будущем возможности новых захватов власти в отдельных провинциях, и Диоклетиан думал противодействовать подобным попыткам посредством особого договора, заключенного с Максимианом. По этому договору они, оба Августа, в определенное заранее время должны были отказаться от своего сана и на их место вступить избранные ими обоими соправители: Галерий, избранник Диоклетиана, и Флавий Констанций Хлор, избранник Максимиана. При этом все четверо правили каждый своей частью совершенно самостоятельно. Эта система, несомненно, имела свои выгодные стороны. Совсем было отставшая от империи Британия вновь была с нею воссоединена, пограничные укрепления всюду были восстановлены и дополнены, сам Диоклетиан подавил восстание в Египте, а Галерий успешно сражался против персов, с которыми в 297 г. был заключен мир на более продолжительное время. И Максимиан тоже выказал себя деятельным воином, но больше всех отличился Констанций – император, правящий Западом. Однако для того, чтобы эта система управления могла удержаться в силе, нужен был император с такой силой воли и авторитетом, как Диоклетиан. Нельзя укорять его в том, что он не смотрел в будущее, когда не будет следить за порядком, установленным его усилиями. Он намеревался придать высшей власти тот исключительно монархический характер, ту недоступность и величие, которыми отличались восточные государи, в то время как римская императорская власть до этого времени все еще носила на себе отпечаток своего полугражданского, полусолдатского характера. Он желал, чтобы власть государя почиталась всеми, как бы установленная самим божеством: перед владыкой (Dominus), перед священным владыкой – Dominus sacratissimus – все должны были падать на колени; он носил и повязку восточных монархов, которая так долго была в Риме строжайше воспрещена; он окружил себя двором, дворцовыми чиновниками, строго определенным церемониалом.

Деспоты

К этому исключительно монархическому принципу стало приспосабливаться и все остальное. Римский сенат превратился в собрание богатых и родовитых людей, которое еще могло иметь некоторое значение для Рима, но уже не имело никакого значения для государства; а за ним и все остальные республиканские должности обратились в то, чем они были некогда – в простые городские должности. Вскоре сенат был заменен простым советом (Consilium) – государственным советом Августа, а вся республиканская магистратура, насколько она еще уцелела, была заменена новой чиновничьей иерархией, которая сильно разжигала честолюбие, хотя и понижала уровень прежнего значения республиканских властей. Это стояло в тесной зависимости от совершенно нового разделения государства, которое не имело ничего общего с прежней республиканской областной системой управления. Вся империя была поделена на 12 диоцезов, из которых наибольшим был Восточный (Oriens) и наименьшим Британия; а эти диоцезы, в свою очередь, распадались на 101 провинцию, следовательно, на меньшие округа, скорее департаменты, нежели провинции в прежнем смысле слова. Во главе диоцезов стояли викарии – высшие управители, положение которых было весьма важным; им были подчинены консуляры, корректоры и председатели (praesides). Таким образом, Диоклетиан, хотя и подразделил империю на четыре части, управляемые отдельными правителями, но этим новым административным делением теснее, чем когда-либо, слил все части империи воедино, и тем самым подготовил почву для своих дальнейших реформ – военной, финансовой, монетной и административной. С самым духом его управления знакомит указ 301 г., которым, при возрастающей дороговизне, назначались максимальные цены на все важнейшие жизненные продукты; за нарушение постановлений указа грозила смертная казнь.

И вот каким путем доброжелательный, разумный и в высшей степени деятельный государь, не находивший удовольствия ни во власти, ни в блеске, ее окружающем, счел необходимым осуществить целую систему строжайшего единовластия и полной монархической недоступности. Во всех действиях этого замечательного человека резко выступает одна преобладающая черта его характера: склонность к доктринерству, к систематизации; эта черта, вероятно, привела его и к несчастной политике, которой он держался по отношению к христианам, тогда как христианство, в течение последнего столетия, достигло такой степени силы и распространения, что против него уже должны были оказаться тщетными всякие преследования и полицейские ограничения.

Гонения на христиан при Диоклетиане

Гонение, поднятое по повелению Деция и после его смерти временно поднявшееся само собой или по чьему-либо повелению, уже не могло остановить возрастания Христианской церкви, и Галлиен отказался от насильственных мер против христиан, более склоняясь в сторону терпимости. Вследствие этого число христиан вдруг так возросло, что к началу IV в., как предполагают, двенадцатая часть всего населения империи уже исповедовала новую веру; особенно же, благодаря гонениям, возросла и окрепла их внутренняя связь и организация. Естественно, что именно во время гонений, когда «пастырь отвечал за овец своих», а епископ выступал представителем за всю свою общину, – в это время должен был усилиться монархический элемент в устройстве церковной общины. Первоначальное равенство всех членов общины исчезло; из общей массы верующих в виде особого сословия выделилось духовенство (clerus) и вместо прежнего совета старейшин или пресвитеров власть над христианской общиной перешла в руки одного лица. Таким лицом стал епископ, бывший первоначально лишь главой собрания пресвитеров, а теперь уже главой и руководителем всей общины, ее представителем в отношениях с внешним миром, духовным отцом во внутреннем быту общины, в отношениях к своим духовным чадам. С религиозными интересами, конечно, издавна должны были слиться и весьма важные интересы мирского характера: и таким образом незаметно успела возрасти среди Римского государства христианская церковь – новое, организованное и могущественное государство, влияние которого давало себя чувствовать во всем, и даже весьма настойчиво. Не стесняясь, эта церковь стала всюду воздвигать и утверждать внешние символы своей мощи – свои места поклонения, храмы, часовни, кресты; в самой Никомедии у христиан был воздвигнут прекрасный собор, и всюду – при дворе, в войске, в высшем управлении – христиан было множество. Такое положение должно было представляться главе государства весьма важной, можно даже сказать – очень важной задачей. Не говоря уже о том, что и в общественной, и в частной жизни все явления были так тесно связаны с формами политеизма, что их невозможно было разъединить, не поколебав основы общественной жизни, становилась невозможной сама веротерпимость, распространенная в римском мире, при множестве различных религий и культов, существовавших рядом. Та горячая ревность, с которой христиане проповедовали свое учение, разожгла и язычников, и те же самые боги, к которым они прежде относились с равнодушной иронией, теперь – ввиду борьбы с христианством – вновь приобрели некоторое значение и цену в глазах толпы.

Для многих эти боги только теперь впервые явились действительно существующими, тем более, что и христиане не отрицали их существования, предполагая в них демонов, т. е. хотя и злую, но действительно существующую силу, против которой они вступали в борьбу.

Возрастание популярности христиан

Император Галерий главным образом был сторонником того воззрения, что христианство должно быть подавляемо насильственными мерами, исходящими от правительства; он в 298 г. добился от Диоклетиана (который долго медлил, обдумывая этот вопрос), чтобы во всех войсках был издан указ, повелевавший всем начальникам из христиан или участвовать в жертвоприношениях, или немедленно покинуть службу.

Точка зрения указа казалась вполне ясной: предполагали, что христианство нарушает единство духа в войске. В 302 г., вслед за этим указом, один за другим были изданы еще четыре указа, один строже другого. Первым из этих указов повелевалось конфисковать Святое Писание и прочее имущество церквей, сами христиане лишались права занимать общественные должности и даже запрещалось отпускать рабов-христиан на волю; и между тем как три первых указа были направлены главным образом против заведывавших христианскими общинами епископов, последний указ 304 г. уполномочивал всех имперских чиновников к величайшим строгостям против всех христиан.

Это развязывало руки жестокости, а местами и корысти. Но это гонение вскоре ослабло, да и вообще не получило того распространения, какое предполагали придать ему Диоклетиан и его советники. Во многих местах число христиан было уже настолько велико, что о приведении указов в исполнение не посмели и подумать; в других же – их было так мало, что за гонение их и приниматься не стоило. Во многих случаях имело значение и личное положение самих представителей исполнительной власти: в той части империи, которой правил, например, Констанций Хлор, настоящего гонения не было вовсе, т. к. сам император, хотя и не был христианином, держался монотеистических воззрений, которые гораздо больше сходились с христианством, нежели с государственной религией.

Удаление Диоклетиана. Смуты

Диоклетиан не мог завершить дело, которое уже с самого начала представлялось безнадежным. В 305 г. он решился на основании договора, некогда заключенного между им и Максимианом, отказаться от правления, и Максимиан тоже должен был отказаться, одновременно с Диоклетианом, согласно договору, в соблюдении которого они некогда поклялись в храме Юпитера Капитолийского. Императоры Галерий и Констанций теперь были возвышены в сан Августов. Однако искусственный порядок престолонаследия, установленный Диоклетианом, не оправдал возложенных на него упований. Еще при жизни Диоклетиана (он умер в 313 г.) до его уединения в Салонах донесся гром военной тревоги, вызванной отчаянной борьбой честолюбцев, которые всюду заявили свои права на власть.

Семь императоров; борьба за власть

Семь разных претендентов выступали на поприще этой борьбы еще при жизни Диоклетиана: Галерий и его новый ставленник Север; после его смерти Лициний и Максимин; Максенций, сын бывшего Августа Максимиана, и, наконец, сам Максимиан, весьма неохотно отказавшийся от власти; последним в их числе выступил Константин, сын Констанция Хлора, умершего в 306 г. и завещавшего своему сыну Константину ту любовь, которой сам он пользовался в среде христиан.

Стадии этой борьбы за престол между отдельными претендентами не представляют в общем обзоре никакого интереса; нельзя не обратить особенного внимания на то, что среди этих смут стала очевидной бесполезность гонений, воздвигнутых против христиан, почему в 311 г. Галерий, Лициний и Константин и издали общий от их имени указ о веротерпимости, данный в Никомедии. В этом указе сначала хоть и высказывается в довольно темных выражениях порицание христианам, но затем и на них распространяется императорская милость, и им ставится в обязанность молиться своему Богу за благо императора. Немного лет оставалось христианской церкви до полного торжества.

Константин единодержавен, 324 г.

Иначе, впрочем, и быть не могло, т. к. христианство в это время приобрело уже огромную силу, и в междоусобной борьбе различных претендентов из-за высшей власти было очень важно иметь на своей стороне христиан. И вот замечательный и тонкий политик, Флавий Валерий Константин, отлично сумел оценить значение этой новой силы в государстве. Когда Галерий умер, Константин громко заявил свои притязания на высшую власть; на Западе его противником являлся только Максенций, сын Максимиана, человек высокомерный, но не отличавшийся ни способностями, ни энергией.

Предлог к войне с ним найти было нетрудно – и Константин двинулся против Максенция через Альпы с тем войском, которое уже успел закалить в своих удачных войнах против германских народов. При Сакса Рубра (второй почтовой станции на Фламиниевой дороге, близко от Рима) оба войска, весьма многочисленные, сошлись на битву (в октябре 312 г.). Об этой битве сложились и языческие, и христианские легенды; во всяком случае, все симпатии христиан в ней были на стороне знамени Константина, и победа осталась за ним. Максенций погиб во время бегства, и победитель торжественно вступил в Рим. Не переходя окончательно на сторону христианской веры, Константин, однако, более и более открыто становился во главе движения, благоприятствующего христианам, и в 313 г., вместе со своим восточным союзником, Лицинием, он обнародовал в Милане указ, в котором христианство объявляется не только терпимой в империи религией, но и вполне равноправной с древней языческой; лично для себя Константин первоначально удовольствовался только единобожием, которое было очень близко к христианству, но не вполне с ним совпадало. Поддерживаемый Константином Лициний в 313 г. одолел своего соперника на Востоке, Максимина, и стал неоспоримым западным владыкой. Хотя уже в следующем году между ними обоими дело дошло до вооруженного столкновения, и Константин даже нанес Лицинию поражение при Адрианополе, вслед за этим поражением между ними установилось соглашение и довольно продолжительный мир.

Константин тем временем продолжал выказывать свое расположение христианской церкви. Он видел, что империя может сохранить связь и единство только в том случае, если будет опираться на мощную опору христианства, и потому в 320 г. особым указом были воспрещены апелляции епископских судов к светским и другим государственным учреждениям, и церкви дано право принимать завещанные ей наследства. Когда же в 323 г. дело опять дошло до разрыва между обоими императорами, Константин уже смело мог рассчитывать на расположение к нему христиан, даже в части империи, управляемой Лицинием; особенно – на расположение епископов, к которым он выказывал себя особенно милостивым. Новая победа при Адрианополе поколебала положение Лициния; другая, при Хрисополе, на азиатском берегу пролива, окончательно способствовала падению Лициния – и Константин явился единодержавным владыкой всей империи.

Его несчастный противник в следующем 324 г. был убит в Фессалониках по приказанию самого Константина.

Богословские споры. Арий и Афанасий

Таким образом единство империи вновь было восстановлено, и Константин правил царством единодержавно еще в течение 14 лет (до 337 г.). Покровительство, оказываемое им христианству, в значительной степени исходило из политических соображений, и он умел чрезвычайно умно извлечь свои выгоды из теологического спора, который тогда взволновал весь современный христианский мир к великой радости язычников. В подобных спорах уже изначально не было недостатка, тем более, что христианство принимало в свое лоно людей из всех национальностей, из всех стран, из всех классов общества, и эти разнородные элементы, конечно, могли расходиться в своих воззрениях на разрешение важнейших религиозных вопросов. В данное время спор поднялся между пресвитером Арием, в Александрии, и епископом Александрийским Александром. Арий утверждал, что Христос, сын Божий, не единосущен отцу, и что он Богом создан, и что было такое время, когда сына Божия не было; а его противник, дьякон Афанасий из Александрии, доказывал, что сын Божий единосущен отцу, и так же вечен, как Бог-отец, и так же неразделен с ним, как луч света от светильника. Местный собор сместил Ария за его лжеучение в 321 г., но спор продолжался и вносил раздвоение в церковь. Тогда Константин созвал всех восточных епископов на собор в Никее, где они и собрались в числе 318.

Выслушав изложение мнений обеих сторон, Константин принял сторону Афанасия Александрийского, и его пример преклонил на ту сторону всех еще колебавшихся, так что только Арий и двое египетских епископов отказались скрепить своей подписью решение собора. Константин, верно понимавший высокое значение христианства вообще, в то же время сознавал, что оно может быть великой силой только при полном единстве. Способствуя сохранению единства, Константин принял сторону епископов в споре с Арием и тем приобрел в глазах всего христианства важное значение.

Константинополь. 330 г.

В связи с этой религиозной политикой императора появилась необходимость еще одного важного шага, который в 330 г. был сделан, – в избрании нового центра управления для империи. Город Рим, значение которого особенно сильно было поколеблено во время Диоклетиана, уже не мог быть столицей империи, в которой христианство получило значение официальной религии: в Риме были слишком живучи веками установленные там языческие воззрения, и вся почва была пропитана воспоминаниями о всевозможных богах и героях. Мысль о перенесении столицы уже и в прежнее время представлялась многим и на мгновение занимала сначала Юлия Цезаря, а потом и самого Августа; теперь привести ее в исполнение было уже нетрудно – даже необходимо. Долгое время, однако, искали такой подходящий центр – указывали даже на Илион, при Цезаре и Августе: теперь новый центр был найден на почве древнего Византия, в изумительно удобном месте, как бы самой природой указанном для столицы; здесь она и основалась, начиная с 328 г. Старый город был заново укреплен, расширен, и на его месте появилась новая столица, город Константинов Константинополь, в котором христианские церкви возникали рядом с языческими храмами.

Рядом с языческими святынями, перенесенными в новый город тайно, из Древнего Рима, здесь видна и величайшая христианская святыня – часть креста Господня, обретенного благочестивой матерью императора Константина Еленой во время ее пребывания в Иерусалиме и привезенного ею в Константинополь. Даже торжественное освящение города (11 мая 330 г.) носило на себе еще двоеверный характер: и христиане, и язычники, каждый по-своему, возносили молитвы за благоденствие города. В горожанах недостатка не было, т. к. жителей сюда привлекали отовсюду привилегиями: здесь для народа были те же приманки, что и в Риме – раздача зернового хлеба и зрелища, и те же ристалища в цирке; не хватало только гладиаторских боев.

Были тут налицо и сенат, в который прежде всего попадали законы, исходившие от императора. Сюда же были принесены и произведения древнего искусства, т. к. не скоро еще можно было здесь дождаться развития нового искусства, тем более, что христианское искусство еще не решалось стать рядом с древнеязыческим. Впрочем, новая вера постепенно начинала овладевать и этой областью жизненных явлений, и ее символы – крест и пальмовая ветвь, добрый пастырь, несущий овцу, корабль, виноградная лоза, рыба и голубь – чаще и чаще начинали появляться всюду.

Организации империи

Во внутреннем устройстве империи он продолжал начатое Диоклетианом. Всю империю разделил на четыре большие префектуры: префектуру Востока с пятью диоцезами, 46 провинциями; префектуру Иллирийскую (Illyricum) с двумя диоцезами, 11 провинциями; префектуру Италийскую с четырьмя диоцезами, 30 провинциями и префектуру Галльскую, а в ней три диоцеза и 29 провинций. Обе столицы империи и проконсульские провинции Азия и Африка составляли особые округа управления.

Абсолютизм императорской власти выказался еще резче, чем при Диоклетиане: все усилия его явно были направлены на то, чтобы удовлетворить честолюбцев бесконечным рядом почестей, титулов и промежуточных степеней достоинства и отвлечь их от попыток узурпации власти.

Во главе этой сановничьей иерархии стояли 5 высших государственных сановников: управитель священного дворца государева, magister officium, квестор, который делал устные доклады государю, комит (comes) священных издержек и комит священного частного имущества государева. Из этого прилагательного «священный» видно, что монархическая власть успела сильно развиться за последнее столетие и как бы обновилась связью с наиболее живучим элементом новейшего времени – христианством. К этим пяти высшим сановникам примыкали еще два префекта императорских телохранителей, великий нотарий, члены императорского консистория (или совета) и высшие чины провинциального управления – префекты Константинополя, Сирмия, Милана и Тира; и затем в каждом диоцезе – викарий префекта, консулярии, председатели, корректоры провинций и еще множество низших чиновников, заседавших в различных канцеляриях (scrinia). Все эти чиновники, конечно, получали жалованье, и даже немалое; притом и титулы, сопряженные с чинами, играли значительную роль. По современной табели о рангах тщательно отличались Gloriosi (достославные) от Illustres (именитых), и Spectabiles (достопочтенные) от Clarissimi, Perfectissimi, Egregii: целью стремлений всех служащих стало достижение титула comes (соответствовавшего тайному и действительному тайному советнику), получение этого титула было не слишком затруднительно. И военная служба была подчинена подобным условиям: в войске видны два Magistri militum, т. е. главнокомандующих; под их начальством состоят полководцы, командующие отдельными частями армии (duces), в свою очередь начальствующие легионами префекты и их заместители (praepositi). Легионы (числом 175, из которых только 28 были оставлены их древние исторические названия) были значительно сокращены в своем численном составе: часть их (auxiliarii и отборные войска) вошла в состав так называемого палатинского войска, другая – в состав гарнизонов. Как на отличительное явление эпохи следует указать на то, что масса германцев уже состояла в это время на римской военной службе, притом многие из них даже в высших чинах.

Нельзя не изумляться такому энергичному сосредоточению всех сил государства, которое, в свою очередь, требовало сильного напряжения всех податных сил населения. Гражданской свободе, конечно, уже не осталось места в этом строго централизованном единодержавном государстве, хотя собрания именитых граждан в провинциях, пользовавшиеся правом отсылать с особыми курьерами в собственные руки государя свои прошения и жалобы, не лишены были некоторого значения в государственном организме. Муниципальные вольности прежних времен, при этой системе управления, тоже не могли удержаться: попасть в число декурионов города, заведовавших сбором податей и отвечавших за этот сбор своим имуществом, почиталось и неизбежной честью, и великой тягостью.

Окончательное торжество христианства

Но этот новый государственный механизм имел и свои выгодные стороны. Высокое, исключительное положение императора способствовало усилению и распространению христианской церкви. Та вера, на сторону которой склонился монарх, конечно, должна была привлечь к себе многих. Константин же, в самом конце своей жизни, принял крещение и тем окончательно придал христианству положение господствующей религии во всей империи, хотя язычество и не преследовалось, и сам Константин, до своей кончины, не слагал с себя почетного титула высшего жреца (pontifex maximus), общего всем римским императорам.

Кончина Константина. Его сыновья. 337 г.

Уже с 335 г. он возвел своих троих сыновей (от второго брака с Фаустиной) в сан императоров и передал им в управление соответственные части государства. Рядом с ними – с Констанцием, Константином и Константом – были возведены в сан императоров еще два сына его сводного брата. Затем, в мае 337 г., Константин умер. В Риме память его, по языческому обычаю, была удостоена торжественного апофеоза. Христианская церковь со своей стороны изъявила Константину свою признательность, причислив его впоследствии к лику святых.

Государственный порядок, установленный Константином на основе идей Диоклетиана, оказался недолговечным. Из его сыновей ни один не унаследовал его ума и способностей. Первое их совместное действие, исполненное в видах обеспечения своей власти, было проявлением чисто восточной жестокости: в сентябре 337 г. было совершено предумышленное и заранее подготовленное избиение всех побочных родственников Константина и его дома. Затем в следующем году на съезде в Сирмии три императора поделили между собой управление государством: Констанций, избрав себе резиденцией Константинополь, отделил себе Восток, Фракию, Азию, Египет; Констант – избрал Иллирийскую префектуру и Италию; Константин II – Галльскую префектуру и западную половину Северной Африки. И этот Константин первым сошел со сцены; в 340 г. он затеял войну против своего брата Константа и был убит в первой стычке с его армией, при Аквилее.

Констанций был отвлечен войной с персами, а между тем восстал против Константа опасный соискатель его власти, Магненций, и в борьбе с ним Констант погиб в 350 г.

Констанций, после смерти обоих братьев достигнувший единодержавия, вступил в борьбу с Магненцием, победил его, и тот окончил жизнь самоубийством.

Между тем положение дел на Западе, где рейнская граница не сдерживала вторжения варваров и даже левый берег Рейна с городом Колонией был захвачен франками, вынуждало к передаче управления в руки лица, близкого к императорскому дому. Но из всей родни только один Флавий Клавдий Юлиан был пощажен в 337 г. из-за усиленных просьб императрицы Евсевии. Он и был отправлен (в 355 г.) правителем в Галлию и здесь показал административные и военные способности, каких в нем даже нельзя было и предполагать. Он отвоевал Колонию у франков, а в 357 г. предпринял поход против аламаннов, над которыми одержал при Аргенторате (ныне Страсбург) решительную победу. Эти успешные действия он еще упрочил войной против салических франков, которые признали над собой главенство Рима, утвердил связь с Британией и, так славно восстановив значение и власть правительства на западной окраине, стал править там спокойно, одинаково уважаемый и любимый как в войске, так и в народе.

Тем временем Констанций был занят устройством церковных дел и улаживанием религиозных вопросов, которые вызывали немало затруднений. С 353 г. христианство было признано государственной религией; законом были запрещены языческие жертвоприношения, храмы язычников заперты, и строгие кары грозили тем, кто вздумал бы этим мерам противиться. В 357 г. из залы заседаний римского сената был вынесен жертвенник и древняя статуя Виктории. А между тем богословские споры не прекращались и в среде самой христианской церкви. Их предметом был все тот же догмат о божественности Христа; соборы следовали за соборами: в 341 г. Антиохийский, направленный против Афанасия Александрийского, в 347 г. в Сердике – за него, в 355 г. – в Милане, против Афанасия, который вынужден был удалиться из Александрии. Арианство раздробилось на отдельные ереси; и в противоположном лагере также появились различные мнения – и только при непосредственной помощи императора, в 359 г., церковное единство было восстановлено.

Констанций и Юлиан

Именно в этом году война с персами, начатая еще в 358 г., приняла такой опасный оборот, что Констанций счел необходимым потребовать подкрепления из Галлии. По-видимому, это требование было обусловлено опасениями, которые мелочному и подозрительному Констанцию внушал император Юлиан. Лицо, отправленное в Галлию с этим поручением, тотчас должно было вывести оттуда часть войск. Но в Галлии такое распоряжение было встречено крайним недовольством: там войска были более чем где-либо необходимы, да притом и сам поход из Галлии на Восток никому не представлялся привлекательным. Тогда галльские войска провозгласили Юлиана Августом, и тот, зная характер Констанция, счел за лучшее принять этот сан. Он сделал было попытку уладить свои отношения c Констанцием путем договора, но тот отвечал на это высокомерным отказом. Тогда Юлиан двинулся против него во главе войска и дошел уже до Наисса (Ниша) в Мизии, когда получил известие о смерти Констанция (361 г.). В декабре того же года Юлиан вступил в Константинополь.

Император Юлиан. 361 г. Восстановление язычества

Юлиан был воспитан в христианских убеждениях, наравне с сыновьями Константина Великого. Но он изначально не выказывал особенного расположения к христианскому богословию и больше склонности проявлял к неоплатонической идеализации древней языческой веры. С трудом спасенный от злодейского замысла своих родных, он потом занимался науками в Афинах и еще больше утвердился в том направлении философского мышления, которое стояло у него в тесной связи с серьезным пониманием нравственных задач и строгим воззрением на обязанности правителя. Вступив на престол, он устранил дорого стоившее содержание обширного придворного штата и облегчил тягость податей. Затем ревностно обратился к преобразованиям разного рода. К сожалению, он не обладал светлым умом своего дяди, Константина, который дал тому возможность угадать в христианстве господствующую идею времени и осознать, что никакой, даже могущественнейший император не в силах был бы с ней бороться. Юлиан, напротив, как ревностный ученик неоплатонических мистиков вроде Плотина, Порфирия и Ямвлиха, воображал себе, что он призван восстановить древнюю языческую веру и вновь положить ее в основу государства.

Прежде всего он объявил полную свободу вероисповеданий, чем способствовал до некоторой степени распространению зародившихся в христианстве ересей; а затем уже прямо выступил против христианства, потребовав возвращения язычникам тех храмов и городских имуществ, которые были дарованы церкви его предшественниками. Указом 362 г. христианам было воспрещено занимать места риторов, грамматиков и преподавателей в общественных заведениях; этим путем Юлиан думал вновь возвратить юношество под руководство учителей из язычников. Он попытался даже придать языческому жреческому сословию новую организацию, установить в нем нечто подобное христианской церковной иерархии, даже устроить нечто вроде благотворительности во имя своих богов, но никак не мог достигнуть в среде языческих жрецов того высокого уровня нравственности, каким отличалось христианское духовенство. И он добился только мнимого успеха в среде тех немногих, которые готовы были все одобрить, лишь бы угодить императору. В народе попытка Юлиана была встречена полным равнодушием и индифферентностью: никто и не подумал поддержать его, все только предоставляли ему делать то, что ему угодно. Вскоре дело дошло до положительных преследований христианства, от которых, однако, он был отвлечен войной против персов, начавшейся весной 362 г.

Поход против персов

Поход этот сначала был весьма удачен. Победоносно шел он вперед, одержал в 363 г. близ Ктесифона большую победу над персами и двинулся далее внутрь страны. Вынужденный наконец предпринять обратный поход, он ловко руководил отступлением, но во время одного удачного дела был смертельно ранен стрелой. Войско отомстило за его смерть победой, но церковь заклеймила память этого последнего потомка Флавиев позорным названием Отступника (Апостата).

Глава шестая

Утверждение христианства и правоверия в Римском государстве. – Разделение империи на Восточную и Западную и последние времена Западной Римской империи. (363–476 гг. н. э.)

Иовиан, христианин

Преемник Юлиана, Иовиан, избранный советом высших военачальников, был человеком не блестящих способностей, но честным и христианином по убеждению. Он тотчас же отказался от плодов Юлиановых побед, заключив с персами мир, по которому он уступил им и завоевания Диоклетиана по эту сторону Тигра, и Армению, постоянно служившую яблоком раздора. Он оставил в силе основное положение о свободе вероисповеданий, но не успел показать себя ни добрым, ни злым, потому что уже на обратном пути из Персии в начале 364 г. скончался, даже не достигнув Константинополя. Высшие сановники государства избрали Новизну преемником Валентиниана, префекта императорской гвардии. Их выбор был удачен: приняв бразды правления, он назначил себе в соправители своего брата, Валента, который стал во главе Восточной префектуры с Фракией и Египтом, между тем как новый Август принял в свое управление три остальные префектуры, следовательно, Запад.

Валентиниан I, 364 г. Общее положение

Валентиниан I правил империей до 375 г. Ему тоже, как и многим из его предшественников, пришлось бороться с претендентом, в удобную минуту захватившим власть в свои руки. В связи с этим он объявил Августом своего 8-летнего сына Грациана, желая таким образом утвердить на престоле свою династию и успокоить народ относительно престолонаследия. Внутри государства важнейшей задачей все же являлись религиозные вопросы. Валентиниан сумел с ними справиться. Он принял строгие меры только против главного из современных недугов – против страсти к волшебству и магическим жертвоприношениям; в остальном же объявил одним из указов полную свободу всех исповеданий и не дозволил ни гонений против язычества, ни преследований, направленных в среде христианства против различных лжеучений. Эта веротерпимость нанесла язычеству последний удар; гонения, быть может, еще пробудили бы в нем кое-какие, окончательно иссякнувшие жизненные силы; теперь же оно, при огромном нравственном превосходстве христианства, утратило всякий смысл и значение и понемногу снизошло на ступень суеверия, пригодного только для низших слоев населения (pagani – paganismus). Торжество христианства было полное, но в самом лоне христианского мира все еще продолжались раздоры. Спор, поднятый Арием, все еще не оканчивался, хотя уже значительное большинство склонялось на сторону противников Ария, во главе которых стоял сильный духом епископ Миланский Амвросий. Особенно непривлекательно было положение церковных дел в Африке, где с 311 г. догматические споры привели к формальной религиозной войне. Тогдашний епископ Карфагенский Цецилиан был посвящен в епископский сан духовным лицом, которого общественное мнение называло «предателем» (traditor) за то, что он наравне со многими другими во времена гонений на христиан спас себе жизнь тем, что выдал святые книги языческим властям. Ревнители веры, по одному из своих вождей получившие название донатистов, не захотели поэтому признавать Цецилиана епископом, исходя из того воззрения, что церковь должна состоять только из чистых людей. От подобного воззрения до полного разрыва с существующей церковью был только один шаг, т. к. церкви постоянно приходится иметь дело с множеством людей нечистых или не вполне чистых. Государственная власть вступилась было в это дело, но это не привело ни к чему хорошему: толпы фанатиков-донатистов разрушали церкви, грабили и убивали. К донатистам пристало в Мавритании и Нумидии простонародье, и они вели ожесточенную борьбу, сопровождавшуюся большой жестокостью со своими противниками. Наконец, Валентиниану удалось найти человека, который в сравнительно короткое время сумел умиротворить эту провинцию, взволнованную религиозными смутами: то был Флавий Феодосий, родом испанец, который уже в 368–370 гг. отличился тем, что отстоял римское государство в Британии, выдержав упорную борьбу с пиктами и скоттами.

Внешние события

В то же время Валентиниан действовал против германцев. Войну против вестготов он закончил благоприятным для империи миром (369 г.); аламаннов, беспрерывно возобновлявших свои вторжения, он разбил при Шалоне, и с ними, под конец своего правления, вступил в соглашение; в Паннонии, в Бригеции, он умер во время приема посольства от квадов и язигов (375 г.). Один из полководцев Валентиниана I, Меробод, родом франк, провозгласил Августом младшего сына Валентиниана, еще мальчика, и таким образом у власти одновременно явились три императора: Валентиниан II, Грациан и Валент.

Грациан и Валент

Грациан и Валент не сходились в важнейших из современных религиозных вопросах: Валент был арианин, Грациан – противник Ария. Строжайшим указом воспретил Грациан всякие сходки «еретиков» (т. е. ариан). Таким образом между высшими представителями власти не было единства именно в такое время, когда с Востока вдруг нагрянула беда, которая привела к последнему акту в истории Римского государства.

Вторжение гуннов в 375 г.

Начиная с 371 г. в странах, лежащих к северу от Черного и Каспийского морей, было заметно усиленное передвижение народов. Гунны – смесь пастушеских и охотничьих монголо-туркменских и татаро-чудских племен, собранных воедино и предводительствуемых ханом Баламиром – одолели германо-сарматское кочевое племя аланов и затем в 373 г. обратились против готов. Всеми восточными племенами готов, остроготами, жившими на север от Черного моря (к востоку от Днепра и за Днепром), правил в то время царь Германарих, которому в то время было, как говорят, более ста лет. Эти племена не могли дать отпор диким гуннам, которые как буря налетели на остготское царство и развеяли его прахом. Против мощного натиска этих степных кочевников не устояло и германское мужество. Верхом на своих малорослых, быстрых, выносливых конях, с которыми они сами как бы срослись с детства, и сами малорослые, нескладные, грязные, некрасивые, с безбородыми лицами, несоразмерно большими головами на крепком коренастом теле, – гунны представлялись западным народам скорее злыми духами, нежели людьми, и один ужас, внушаемый их новой, еще неизвестной тактикой, их зверской дикостью, уже подрывал всякое сопротивлением им. В 375 г. они устремились на вестготов, ближайших соседей Римской империи. Среди них происходили большие раздоры, отчасти побуждаемые христианством, которое, незадолго до этого времени, было проповедано им арианским епископом Ульфилой (311–381 гг.). Они не смогли выдержать натиска гуннов; часть их, совсем оробев, решилась молить о защите римлян, с которыми их уже связывала общая обоим народам христианская религия: они задумали переселиться за Дунай и таким образом оградиться от страшных гуннов широкой рекой.

Переселение готов в пределы империи

Предводительствуемые своими вождями, Фритигерном и Атанарихом, в числе 200 тысяч человек, с женами, детьми, рабами и имуществом расположились они на северном берегу Дуная и просили императора Валента о разрешении переселиться на южный берег реки. Валент разрешил, предложив свои, довольно суровые условия, однако разрешил охотно.

Переход совершился, но варвары оказались не слишком расположены к повиновению, а римские чиновники оказались и подкупными, и корыстными – и вот в 377 г. вновь разгорелась война с готами, но уже на почве самой Римской империи.

Битва при Адрианополе. 378 г.

Вообще 378 г. был гибельным для Римской империи. Император Валент, правивший Востоком, только что заключил мир с персами, а Грациан, правивший Западом, только что закончил тяжелую борьбу с аламаннами, нанеся им при Кольмаре сокрушительный удар. Таким образом, у них обоих руки были развязаны для борьбы со страшным врагом, забравшимся в самое сердце империи. Валент перед самым началом войны с готами прибыл из Азии в Константинополь; не выждав прибытия Грациана, он выступил против готов, вступил с ними в битву при Адрианополе, и эта долгая, упорная битва окончилась страшным поражением римлян. Сам Валент погиб во время бегства, сохранилось даже известие, будто он задохнулся от дыма в хижине, зажженной преследовавшими его готами.

Император Феодосий. 380 г.

Этот удар был ужасен тем, что подорвал значение Рима в глазах германских варваров, и по нравственному впечатлению, которое это поражение произвело на всех, его можно сравнить, пожалуй, только с битвой при Каннах. Можно сказать, что Римская империя уже не могла оправиться. Грациан, единодержавный после смерти Валента, благоразумно избрал себе в соправители (379 г.) Феодосия – человека молодого, энергичного и мужественного. Он и был возведен в сан второго Августа, причем Грациан предоставил ему в управление Восток и южную часть Иллирийской префектуры. Основавшись в Фессалониках, как в главной квартире, и ловко пользуясь раздорами готов, Феодосий удачно разрешил свою мудреную задачу и привел к тому, что в октябре 382 г. мир был повсюду восстановлен.

Феодосий был ревностнейшим христианином и противником арианства, поэтому он задался целью во что бы то ни стало искоренить язычество и установить христианство на незыблемой основе как единую общую веру. В своем указе 380 г. он говорит о христианстве как о религии, преподанной римлянам святым Петром, и заявляет во всеобщее сведение о своем намерении установить единство веры в империи. Согласно этому намерению он собрал в Константинополе собор (381 г.), на котором 150 съехавшихся отовсюду восточных епископов установили еще раз догмат о единосущии Бога-сына с Богом-отцом, а также учение о пресвятой Троице как главную основу католической церкви (catholica ecclesia). Мирянам были воспрещены всякие богословские споры, и суровые наказания наложены на всякое некатолическое богослужение. В то же время Феодосий выказал себя беспощадным гонителем древних культов. В 381 и 383 гг. он издал чрезвычайно строгие указы против всяких возвратов к язычеству и отпадений от христианства. Были воспрещены и языческие обычаи, и языческие увеселения. Высшей степени достигли преследования язычества в 391 г. в Александрии, когда был разорен знаменитый храм Сераписа, причем погибли и многие из языческих философов, не пожелавшие расстаться со своей верой. Грациан последовал на Западе примеру Феодосия. Тщетно просил его сенат, в большинстве еще состоявший из язычников, о возвращении той статуи Виктории, которая издревле украшала залу его заседаний. Император отклонил их просьбу, а в 383 г. навсегда сложил с себя сан высшего жреца (pontifex maximus). Но его власть вскоре была поколеблена тем, что он отдалил от себя католическую партию явным поощрением возникшей в Испании аскетической секты присциллиан, а в войске вызвал недовольство предпочтением, которое отдавал германцам. В Британии восстал против императора (в 383 г.) любимый тамошними войсками вождь, Клеменций Максим; Грациан вступил с ним в битву близ Парижа и потерпел поражение, и вскоре был умерщвлен в Лугдуне. Максим был ревностным христианином и сторонником католических постановлений, и в Трире (его резиденции) впервые была пролита кровь еретиков-присциллиан. Это вызвало общее неодобрение в среде христиан и особенно заслужило порицания со стороны Амвросия, епископа Миланского, и просвещенного Мартина, епископа Турского. Юный император Валентиниан II, опасаясь могущества Максима, спасся бегством к Феодосию, который принял сторону юноши, когда тот отрекся от арианства. Феодосий пошел войной против Максима (388 г.), разбил его, и вскоре Максим был убит в Аквилее воинами одного из полководцев Феодосия, франка Арбогаста. После этого на Западе Феодосий принялся за искоренение древнего языческого культа, против которого стал издавать указ за указом. Тогда же император Феодосий, стоявший в данное время на высоте своего величия и могущества, выказал себя смиренным и покорным сыном церкви: по приказанию архиепископа Амвросия за тяжкое кровопролитие, совершенное от имени императоров в Фессалониках, сам император явился в Милан в одежде кающегося грешника.

Язычество попрано

Еще раз пришлось Феодосию бороться против восстания, когда вышеупомянутый франк Арбогаст восстал против Валентиниана II, который и погиб в войне с ним. Франк-язычник не мог присвоить себе императорского титула и поэтому возвел на этот сан одного из знатных вельмож империи, некоего Евгения.

В 394 г. Феодосий явился к своим войскам в Сирмий, выступил против мятежников и, благодаря предательству, одержал над ним победу. Еще во время битвы Евгений был выдан ему и немедленно убит. Арбогаст сам покончил с собой; в его лице – этого последнего вождя-язычника – пала последняя опора языческих богов. В этом же 393 г., в 293-ю Олимпиаду, в последний раз были отпразднованы Олимпийские игры.

Гонорий и Аркадий. 395 г.

В 395 г. умер Феодосий. Он оставил двух сыновей, Гонория и Аркадия, давно носивших титул Августов. Из них Гонорий принял на себя управление западной, а Аркадий – восточной частью Римской империи; оба они были еще почти мальчиками, и потому каждый из них правил под руководством старшего сановника. Взаимная зависть этих министров-советников, Стилихона и Руфина, повергла империю в новые смуты и, благодаря различным случайностям, способствовала окончательному разделению империи на Западную и Восточную как самостоятельные государства.

Аларих I, царь вестготов

Кончина могущественного императора Феодосия, много раз дававшего чувствовать вестготам тягость своей десницы, ободрила этих варваров и их вождя Алариха к новым попыткам. В 395 г., когда были отвергнуты заявленные ими требования о принятии их в союзники (foederati), они нахлынули на Грецию и произвели в ней страшные опустошения, проникнув до самой южной оконечности Пелопоннеса.

Вандал Стилихон, правивший от имени Гонория его половиной империи, разбил войско Алариха в Пелопоннесе; но в 397 г. разбитый Гонорием вождь вестготов Аларих от имени Гонория был назначен префектом Иллирии, и таким образом очутился на грани обеих частей государства, равно грозный для той и другой. И вот тогда-то, по древнему обычаю вестготов, он был поднят на щиты и провозглашен их королем.

Стилихон

Аларих довольствовался своим положением до 401 г., и в течение нескольких лет мир в империи не нарушался. Правлением Стилихона все были довольны; он и в церковных вопросах выказывал достохвальную умеренность, и к римскому сенату относился внимательно. Восстание мавританского князя Гильфона, приписываемое проискам Евтропия (правившего в Восточной Римской империи вместо Руфина), вынудило его в 397 г. отправиться в Африку, где он вскоре восстановил спокойствие. Но в 401 г. вестготский король Аларих приступил к выполнению давно уже взлелеянного им плана нападения на Италию. Стилихон защищался от этого нападения чрезвычайно ловко, привел Рим в оборонительное положение и создал даже весьма недурное войско, что было в ту пору сопряжено с большими затруднениями, т. к. воинственный дух вымирал на Западе, да и численность населения постепенно уменьшалась. Чтобы выдержать войну с Аларихом, пришлось очистить от войск Британию, хотя положение этой провинции ничем не было обеспечено от нападения неприятелей. Аларих действительно был разбит Стилихоном при Полентии (недалеко от Турина), и ему было нанесено настолько полное поражение, что Аларих вынужден был отступить (402 г.).

В 403 г., когда он только что успел оправиться, ему было нанесено вторичное поражение на р. Атезии, после чего он удалился в Эпир. Но Стилихону не суждено было вложить меч в ножны. В 404 г., в тот год, когда на Западе происходили последние бои гладиаторов, с северо-востока вдруг обрушилось на Западную Римскую империю полчище всякого германского сброда (их насчитывали до 200 тысяч человек), под предводительством германского князька Радагаиса. Стилихон выступил против них и действовал удивительно осторожно, сознавая, что положение его будет гибельно для Западной Римской империи. Его действия были так искусны, что ему наконец удалось окружить германское полчище со всех сторон и вынудить к сдаче голодом. Тогда он приказал убить всех их вождей, а пленных, принадлежавших к различным германским национальностям, продал в рабство.

Однако такие частные успехи и военные удачи уже не могли более сдерживать постоянно напиравший с севера прилив германских вторжений. В январе 406 г. аланы и вандалы перешли Рейн по льду; они потерпели поражение от франков, которые смотрели на галльскую землю уже как на свое достояние. Но, несмотря на это, вся Галлия была залита новыми и новыми толпами вторгавшихся в нее аланов, вандалов и свевов, и рейнская граница была навсегда утрачена для империи среди этого беспрерывного передвижения народов; точно так же отступала от империи и Британия, где, воспользовавшись общей сумятицей, какой-то Константин даже провозгласил себя императором.

Вестготы в Риме. 410 г.

О какой бы то ни было поддержке со стороны Восточной Римской империи нечего было и думать. Там после смерти Аркадия – о котором нечего и сказать, кроме того, что он был слабым правителем и что этим пользовались все окружающие, – вступил на престол Феодосий II (до 450 г.), еще отрок. Отчасти под влиянием восточноримских происков совершилась в Равенне, резиденции Гонория, та катастрофа, которая лишила Западную империю последней опоры: Стилихон, возбудивший против себя недоверие императора, был умерщвлен подосланным к нему убийцей. Это повлекло за собой вторичное нападение Алариха на Италию, и уже в 408 г. он стоял под стенами Рима. Город, покинутый на произвол судьбы императором, который пользовался только тенью власти и сидел в Равенне, на этот раз откупился от варваров, но не надолго. Когда требования, предложенные Аларихом Гонорию, как условия мира, не были удовлетворены, он при посредстве римского сената низложил Гонория, затем возвел на его место некоего Аттала, низложил и этого, захватил Рим в августе 410 г. и предал его страшному ограблению.

Можно было бы, пожалуй, и закончить историю Западной Римской империи на этом событии, которое указывает уже на полное преобладание германцев, но целый ряд случайностей должен был растянуть агонию этой империи еще на 60 лет. Войско варваров, насытившись грабежом, вновь покинуло Рим. Несколько дней спустя и Аларих, видимо, задумал направить свои полчища из Рима в южную Италию, Сицилию и Африку. Но он умер в том же году. Говорят, что воины Алариха погребли его останки в русле одной калабрийской речки, Бурентина, и на его место избрали в короли Атаульфа. Западная Римская империя в то время была доведена до такого состояния, что стало возможным соглашение с равеннским двором. И действительно: британский узурпатор Константин уже успел захватить всю Галлию; вандалы, аланы и свевы в 409 г. перешли через Пиренеи и воевали в Испании. В 411 г. Константин погиб, но на его место уже выступил другой хищник, Иовин, и поднял знамя бунта против империи в Могонтиаке. Против него выступил Атаульф и одолел его, по соглашению с равеннским двором; в награду за это он получил руку княжны императорского дома Плацидии, и в Южной Галлии, избрав г. Толозу столицей, образовал готское королевство, которое, однако, только уже при его наследнике, по соглашению с равеннским двором, достигло некоторого умиротворения. В 449 г. здесь стал королем сын Алариха Теодорих.

Вестготы в Галлии. Вандалы в Африке. 429 г.

Гонорию наследовал Валентиниан III, сын Плацидии от второго брака (с 423 г.); это также был отрок, от имени которого правила его мать. Можно было бы сказать, что Западная империя уже не существовала самостоятельно: Британия была покинута на произвол судьбы, в Галлии и Испании господствовали боровшиеся между собой германские племена; при Валентиниане III отпала от империи и Африка. Вследствие личных раздоров между обоими римскими военачальниками Аэцием и Бонифацием, последний вызвал в Африку из Испании вандалов с их королем Гейзерихом (429 г.); местное население восстало против вторгнувшихся варваров, которые притом же и по вероисповеданию принадлежали к арианству, и завязалась десятилетняя борьба, окончившаяся в 439 г. тем, что Гейзерих занял Карфаген и основал вандальское государство в Африке. А непримиримые противники Аэций и Бонифаций отправились заканчивать свою борьбу на италийской и галльской почве.

Гунны под властью Аттилы

Начиная с 432 г., когда Бонифаций был смертельно ранен в битве против своего противника, Аэций стал во главе правления и добился почетного мира с вестготами – мира, который отчасти был вызван общим уже в это время опасением, возбуждаемым гуннами. С этим народом после первого его вторжения не происходило еще никакого непосредственного столкновения. Но вот власть над гуннскими ордами перешла в руки грозного честолюбца и весьма способного вождя – Аттилы, сына Мунцука. Меч его, – по преданию, меч самого бога войны, откопанный каким-то пастухом, – обрушился прежде всего на персов; затем с 441 г. он обратился против Восточной Римской империи; страшные полчища гуннских всадников появились под самыми стенами Константинополя, и трепещущий император Феодосий II смог купить мир только ценой тяжкой дани (448 г.).

Сохранился отчет грека Приска, который вместе с посольством восточноримского императора Феодосия II, в 446 г. побывал в воинском стане грозного воителя, расположенном в Паннонии, в обширной равнине между Дунаем и Тисой: этот доклад ярко и живо рисует слабость глубоко павшего византийского романизма и дикую мощь победоносного варварства. В воинском стане Аттилы уже существовал известного рода этикет: когда послы императора, прибыв к стану гуннов, раскинувшемуся бесконечными рядами палаток на необозримом пространстве, задумали было разбить свои шатры на возвышении, гунны, сопровождавшие их, этого не дозволили, заметив, что неприлично было бы послам поставить свои шатры на высоте, когда шатер их повелителя находился на равнине. Во время общего пиршества между послами и их хозяевами-гуннами дело дошло до спора: гунны восхваляли Аттилу, а греки своего императора Феодосия, и с обычным своим риторическим умением разом осадили гуннов замечанием: «Человеческое и божеское нельзя и сравнивать – Аттила не более, как человек, а Феодосий – бог». Наконец они были приведены к самому Аттиле, который принял их, сидя на деревянном кресле; он очень горячо стал укорять послов за то, что константинопольский двор дает убежище гуннам-перебежчикам, однако принял подарки, переданные ему посольством, и приказал позаботиться о том, чтобы послы ни в чем не нуждались. Затем они вынуждены были вместе с ним двинуться далее на север, на несколько дней пути, до его обычного местопребывания, и в течение этого времени имели полную возможность наблюдать нравы варваров. Приск встретил среди этой орды и своего земляка-грека, который успел уже так одичать, что ему нравилось житье-бытье гуннов: он находил жизнь здесь привольной и особенно радовался тому, что не приходилось терпеть преследований со стороны сборщиков податей.

Затем послы были приглашены к столу Аттилы: все гости были рассажены по чинам, в строгом порядке, и сидели около стен на стульях, между тем как владыка и повелитель помещался на софе среди залы. Виночерпий приближается к царю и подносит ему кубок вина; Аттила, не поднимаясь с места, кланяется знатнейшему из своих гостей, который тотчас вскакивает и осушает кубок, поднесенный ему виночерпием; затем отдает кубок обратно, и та же церемония повторяется по отношению к каждому из приглашенных. Всем гостям подавались изысканнейшие блюда на серебре, а вина подносились в серебряных и золотых сосудах; сам же Аттила ел мясо с простых деревянных тарелок, а вино пил из деревянной чаши; и одежда его не была украшена золотом, как у прочих знатных гуннов. Когда завечерело, были зажжены факелы, и двое певцов стали воспевать подвиги своего царя; затем появился какой-то забавник, а за ним уродливый карлик, любимец Бледы (брата Аттилы), но сам Аттила не удостоил их никаким вниманием. Приск рассказывает, что он все время держал себя очень серьезно и пристойно, и что только тогда, когда к нему подошел его сын Ирнах, лицо Аттилы приняло более ласковое выражение.

Битва на Каталаунских полях. 451 г.

Император Феодосий II умер в 450 г. Одной из целей отправки этого посольства было желание разузнать о дальнейших намерениях Аттилы. При константинопольском дворе, конечно, желали обрушить эту грозу на персов, но оказалось, что Аттила задумывал поход на запад и что он был побуждаем к тому Гонорией (дочерью Плацидии), недовольной условиями жизни, в которые поставила ее мать. В 451 г. он двинулся со своего становища: огромная орда в 500–700 тысяч человек хлынула на Запад и без всякого препятствия, нигде не встречая сопротивления, достигла Ценаба (ныне Орлеан). Гибель города была уже близка – передовые отряды гуннов успели вторгнуться в город, когда явилось на его освобождение римско-вестготское войско, собранное Аэцием. Аттила отодвинулся к Марне. Страшная битва – одна из больших битв в неизбежной борьбе Востока с Западом – произошла близ Дурокаталауна, на Каталаунских полях (около Шампани). Смешанная варварская орда Аттилы сразилась здесь с римским войском, под начальством Аэция, и с вестготами, старинными врагами гуннов, под начальством царя Теодориха, сына Алариха. Битва закончилась тем, что Аэций победил: так, по крайней мере, можно предположить потому, что Аттила не пошел далее на запад и вернулся в Паннонию. Но уже в следующем году он возобновил нападение и направил свой натиск против Аквилеи в Италии. Аэций и новый константинопольский император Маркиан вступили между собой в соглашение, и от их совместных действий можно было многого ожидать, если бы только Аэцию удалось выдержать натиск Аттилы до того времени, когда Маркиан напал бы на гуннов с другой стороны. Однако равеннский двор оробел раньше времени и вступил в переговоры: Лев I (440–461 гг.), римский епископ того времени, очень ловко сумел отклонить грозу и уговорить Аттилу от нападения на Италию, да и сам Аттила согласился на его уговоры тем более охотно, что понимал всю трудность своего положения. Вскоре после этого страшная гроза рассеялась: уже в следующеем 453 г. Аттила умер еще во цвете сил (56 лет), и все его царство распалось само собой.

Вандалы в Риме. 455 г. Последний император

Рим счастливо избег нашествия и ограбления, которыми грозили ему гунны, но когда вскоре после того и Аэций обычным способом сошел со сцены и сам император Валентиниан III был убит патрицием Максимом, Рим не избег нашествия вандалов, предводимых Гейзерихом и, кажется, призванных вдовой императора Валентиниана Евдокией. Четырнадцать дней похозяйничали вандалы в Риме, а затем на своих тяжело нагруженных судах вновь отплыли в Африку.

В следующий затем период 459–472 гг. выступил на первый план свев Рицимер, который возводил и низводил императоров по своему произволу, соображаясь с преобладанием и значением в римской жизни того или другого из германских народов. После смерти Рицимера, на мгновение, судьбами Западной Римской империи распоряжался император Лев I, наследовавший (с 457 г.) Маркиану, но его власть здесь оказалась настолько непрочной, что один из военачальников (magister militum), Орест, восстав против него, возвел на римский престол своего сына Ромула, собираясь править от его имени.

Одоакр и император Ромул. 476 г.

Тогда на сцену выступил один из вождей войска, стоявшего в Италии, Одоакр, незадолго перед тем вступивший в военную службу при Рицимере: ему судьбой было предназначено положить конец Западной Римской империи. Так как германский элемент в данное время был преобладающим среди войск, стоявших в Италии, то в среде германцев появилось естественное желание утвердиться в Италии, приобрести оседлость. Они потребовали себе от Ореста треть всех италийских земель в полную собственность. Когда тот отказал, Одоакр принял над ними начальство, призвал на помощь новые толпы германцев и был провозглашен королем (476 г.). Орест поспешил укрыться в Павии, но летом того же года город был взят приступом, и Орест во время битвы убит. Войска Ромула попытались было еще оказать кое-какое сопротивление, но, конечно, тщетно, и Одоакр победил. Он не коснулся порфироносного отрока и только указал ему для житья виллу, некогда принадлежавшую Лукуллу, близ Неаполя. Новый император не был избран. В 480 г. умер и Юлий Непот, посаженный в Августы Львом I – последний, носивший этот титул. Вот почему этот год и принято считать заключительным годом древнеримской истории, хотя уже с 476 г. в Италии властвовал король Одоакр и здесь установились те же порядки, которые уже давно существовали в Галлии, Британии, Испании и Африке. Здесь также во главе правления страной, отвыкшей от военных тревог, утратившей прежний дух и силу нравственного преобладания, истощенной деспотизмом, тягостями податей и страданиями всякого рода, появился германский король, опиравшийся на военную силу, окруженный своей дружиной, которой он раздал участки земли во владение. Таким установлением германского военного владычества в Италии совершенно правильно заканчивается история древности и начинается иное время, выступают на сцену новые деятели, и течение всей исторической жизни принимает новое направление.

Том 2. Средние века

Книга I. От Одоакра до Карла Великого

Глава первая

Одоакр в Италии. – Взгляд на былое германских народов. – Германцы и христианство

Германские владения на римской территории

Мы довели первоначальный период истории человечества, известный под общим названием «древней истории», до 476 г. христианской эры и закончили так потому, что именно в этот год произошло событие, послужившее указанием на важную перемену в общем ходе исторической жизни. В этот год Одоакр, удовлетворив притязания своих соратников, раздал им участки земли в Италии, – в сущности, повторяя то, что уже происходило со времен Мария и Суллы. Назвавшись королем германских народов в Италии и получив от императора Зенона титул патриция с правом управления Италией как «провинцией», он восстановил единство Восточной и Западной Римской империи тем более, что совершенно не заботился о присвоении себе каких бы то ни было внешних признаков власти. Тем не менее с этого события, которое, вероятно, в глазах римского населения Италии того времени не имело особенного значения, начинается обычно один из трех больших разделов, на которые подразделяют всеобщую историю: раздел истории Средних веков. Пределом эпохи является результат начавшегося еще со времен Ариовиста или даже с вторжения кимвров и тевтонов исторического течения событий – господство воинственного германского племени, давно захватившего все окраины Римского государства, установилось теперь и в его центре в древнейшем средоточии могущества и силы римского народа. И действительно – в Африке уже с 429 г. господствовали вандалы; в Испании и Галлии до самой Луары еще с 419 г. – вестготы, оставившие во власти свевов лишь узенькую полоску Пиренейского полуострова на побережье Атлантического океана; в долине Роны и до Боденского озера – бургунды. Северной Галлией, медленно продвигаясь вперед, завладели франки, и только ограниченное пространство от Луары до Соммы оставалось, от всей прежней Галлии, римской провинцией, но и оно было окружено государствами германцев – вестготов, бургундов, аламаннов и франков. Британия, давно предоставленная судьбе, с 449 г. была во власти призванных сюда в качестве вспомогательного или наемного войска англосаксов, которые потом осели здесь и завладели страной. Отныне этим германским племенам принадлежало право вершить историю в завоеванных и заселенных ими странах. Теперь человечеству суждено было развиваться дальше в зависимости от того, как диким варварам-германцам удалось бы принять, видоизменить или даже развить унаследованные от Рима приобретения древней античной культуры. Вот почему необходимо бросить хотя бы беглый взгляд на их историю до этого времени.

Древнейшая история германцев

Под общим названием германцев римляне подразумевали все народы, жившие на восток от Рейна, между Альпами и Северным морем. Это название, видимо, было дано галлами их зарейнским врагам по тому крику, с которым германцы устремлялись в битву, и обозначало на их языке «кричащие» или даже «ревущие». Но у германских народов долгое время не было одного общего наименования.

Первое упоминание германцев в исторических памятниках. Латинский текст гласит: «Марк Клавдий, сын Марка, внук Марка, Марцелл в 531 г., будучи консулом, 1 марта победил инсубрийских галлов и германцев. При этом захватил большую добычу, ибо убил при Кластидиуме предводителя врагов Вирдумара».

Страна, в данное время называемая Германией, была, как можно судить по сравнительному изучению германских наречий, заселена постоянно переселявшимися из Азии племенами, которые едва ли шли сплоченными толпами и не представляли собой вполне сложившихся племен. Эти переселенцы принадлежали к тому народу, к которому принадлежали и предки греков и италийцев, т. е. к арийцам, и по данным, извлекаемым из древнегреческого, древнеиталийского, древнеперсидского и древнеиндийского языков, можно приблизительно представить запас культуры, принесенный переселенцами с их азиатской прародины, – их домашних животных и домашнюю утварь, умение считать и мыслить, религиозные воззрения. При этом не следует забывать, что при подобных переселениях народов первыми в путь пускаются не высокоразвитые и богатые, а преимущественно бедняки, и что суровая борьба с пустыней служила скорее огрубению их нравов, нежели смягчению. И действительно, если верить тому, что римские источники сообщают о кимврах и тевтонах, например, о той ярости, с которой они все разрушали, можно прийти к заключению, что первые переселенцы опустились значительно ниже того уровня, которым они, судя по данным сравнительного языкознания, должны были обладать во времена своего пребывания в местах первоначальных поселений. Страшный натиск этих племен, закончившийся тяжкими поражениями при Аквах Секстиевых (102 г. до н. э.) и Верцеллах (101 г. до н. э.), был первым столкновением германских племен с римлянами, которым после этих поражений достались многочисленные толпы рабов германского происхождения.

Полвека спустя величайший из римских государственных людей, Гай Юлий Цезарь, был озабочен тем, как оградить от массовых вторжений германских народов страны, лежащие к западу от Рейна. Отчет, оставленный им о переговорах с вождем германцев Ариовистом, состоявшим на службе у секванов, доказывает, что Цезарю приходилось иметь дело с народом, непохожим на полудиких кимвров и тевтонов. В речи Ариовиста чувствуется сознание собственного достоинства, видны определенные стремления, разумное отношение к средствам борьбы и даже знакомство с общим политическим положением. При Везонтии хорошо устроенное германское войско понесло поражение от Цезаря и было отброшено за Рейн. После этого об Ариовисте уже ничего не слышно. Однако вскоре становится известно о новой попытке вторжения германских народов (узипетов и тенктеров) в низовья Рейна, которую римскому проконсулу также удалось отбить, отчасти при помощи коварства, отчасти при помощи кровавой борьбы, и удержать Рейн – границу между римским и германским миром.

Римское влияние. Цезарь

Страшными ударами разразилась римская мощь над варварами, осевшими в обширной стране на восток от Рейна. Впечатление этой мощи, а также полного покорения Галлии, происшедшего у них на глазах, было сильно и укоренилось прочно. Влияние римлян на германцев было двойным. С одной стороны – мирное, незаметное, с другой – сильное в частной жизни. Цезарь принял на службу германский конный отряд, оказавший ему при Алезии и Фарсале важные услуги; Август и Тиберий доверяли охрану своей особы телохранителям из германцев. Таким образом, на службе в римских вспомогательных войсках немалое число германцев научилось языку римлян, познакомилось с римской жизнью, с ее потребностями и даже до известной степени с умением эти потребности удовлетворять. Когда подобное сближение произошло в более или менее обширных размерах, то на границах, а потом и значительно далее, развились торговые отношения, преисполненные для римлян опасностями, однако чрезвычайно выгодные. Опорными пунктами этих мирных отношений стали города, которые в период, последовавший за смертью Цезаря, были выстроены на берегах Дуная и Рейна: Виндобона, Августа Раурика, Могонтиак, Бона, Колония Агриппина (Вена, Базель, Майнц, Бонн, Кёльн). Эти города в свою очередь способствовали быстрой романизации областей, лежавших на юг от Дуная и на запад от Рейна. Это были прекрасные стратегические пункты, служившие перевалочными базами возникающей торговли. Теснее всего слияние германского и римского элемента произошло в Колонии (Кёльне) на месте бывшего здесь древнего города убиев (первых действительно умиротворившихся германцев), подобного другим германским поселениям, какие видны в верховьях Рейна еще в доцезаревское время. Впрочем, германцы с правого берега допускались в Колонию, лежавшую на левом берегу, безоружными и во время своего пребывания в городе подвергались тщательному надзору. Такого рода отношения, завязавшиеся между римским и германским миром, хотя и прерывались иногда насилием и войнами, по существу не могли быть окончательно прерваны, их последствия день ото дня проявлялись все яснее и яснее. «Мы уже научили их принимать от нас деньги», – веско замечал Корнелий Тацит, историк, полтораста лет спустя после Цезаря с глубоким интересом изучавший «свободную Германию». Он мог бы сказать, что германцы научились от римлян не только обращению с деньгами, – они научились пить вино, которое еще во времена Цезаря нельзя было ввозить под угрозой строгого взыскания.

Германский народ

Отношения с римлянами пробуждали у германских племен воинственные наклонности. Прежде всего, сравнивая свой быт с бытом римского народа, германцы научились сознательно относиться к своим национальным особенностям. Во времена Цезаря отдельные племена вели независимую жизнь. Среди этих племен или объединений племен, например, среди свевов, в мирное время не было никакой высшей объединяющей власти, общины были вполне самостоятельны. Между тем, они уже близки к тому, чтобы осесть на одном месте. В некоторых местах от общинного владения землей племена начали переходить к распределению земли во владение частных лиц в форме частной собственности. Но главными занятиями этих племен все еще были скотоводство и охота, а не земледелие, способное создать истинную собственность. Плодовых деревьев в стране, заселенной германцами, не было, она состояла почти исключительно из лесов и пастбищ, местами пересекаемых болотами и пустошами – надежными границами, отделявшими одно племя от другого.

Несмотря на это, войны и усобицы между племенами почти не прекращались; нравы их были воинственны и кровожадны, хотя одеждой им служили шкуры зверей, а оружие было самым первобытным. Вооруженными германцы являлись и на совещания, и на пиршества. Война и охота были главными занятиями мужчин, а вся тяжесть домашних и полевых работ лежала на женщинах и рабах. Самым торжественным днем в жизни юноши был тот, когда ему перед лицом всей общины вручалось оружие, и он становился в ряды воинов. С воинственным характером древнегерманской жизни было связано и довольно определенное демократическое направление политической жизни при умеренном влиянии жрецов, не составлявших, подобно галльским друидам, замкнутого сословия. Поселки были разбросаны, каждый сам выбирал место около своего поля, источника или в небольшом лесочке. Были уже деревни, обнесенные оградой, но не было поселений в виде городов. Вообще, во времена Цезаря у германцев не существовало общего государственного строя.

Дружинный быт, который многие стараются приукрасить, долгое время препятствовал образованию настоящих государств. Отдельные удальцы или вожди, подобные Ариовисту, прославленные своими подвигами, на свой страх и риск предпринимали военные походы, собирая вольницу из своего племени – и племя не могло этому препятствовать. Эта вольница следовала за своим вождем, его честь становилась ее честью, и наоборот. Наградой им служила общая добыча или же, как в стране секванов, территория, которую наемной дружине удавалось отнять у тех, к кому она нанималась на службу. Постепенно из этого дружинного быта возник аристократический элемент, окрепший в постоянной борьбе подрастающих поколений.

Возобновление войн

Именно теперь, когда германские племена узнали могущественное единое Римское государство, положение, в котором некогда застал их Цезарь, стало быстро меняться: проснулось честолюбие частных вождей, у народов появилась потребность выйти из разъединения. Насилия, совершенные над римскими купцами, послужили поводом к началу войны, которой Август хотел избежать, но все же начал в 27 г. до н. э.

Приемный сын императора Клавдий Нерон Друз, в 13 г. до н. э. принявший начальство над войсками, стоявшими в верхне- и нижнерейнских провинциях (в «обеих Германиях»), повел эту войну по древнеримскому обычаю, нанося германцам удар за ударом, и в 9 г. до н. э. дошел до берегов Эльбы. Он умер во время этого похода. Его брат и преемник Тиберий, впоследствии император, был противником всяких завоеваний на правом берегу Рейна и тонко и остроумно посоветовал предоставить германские народы их собственным раздорам, которые римская политика должна была только поддерживать. Однако это возобновление войны римлянами оказало важное влияние на независимые германские племена: среди них появились первые попытки образовать более прочный государственный строй. К этому времени относится деятельность вождя племени маркоманнов Маробода, который вместе со своей дружиной нанес мощный удар кельтскому племени бойев и, создав большое и сильное войско, широко раздвинул пределы своих владений. С римлянами он умел ладить, а когда они задумали различными происками ограничить его возрастающее могущество, он поднял против них такое восстание в Паннонии и Далмации, что Тиберий рад был заключить мир с вождем маркоманнов как с равным. И в Северной Германии необходимость обороны привела тамошние племена к попытке установить более тесный, более сплоченный внутренний строй. Могущественнейшим из этих племен были херуски, жившие в постоянных раздорах и усобицах. Была у них и римская партия, во главе которой стоял один из местных вождей Сегест; главой противоположной, национальной партии был Сегимер, пожелавший, чтобы его сыновья Арминий и Флавий поступили в римскую службу. Арминий вскоре вернулся на родину и стал во главе партии, решившей отстоять независимость германской земли от римского преобладания. С тонким коварством варвара, которому приходится вступать в борьбу против превосходящих сил культуры, Арминий сумел обмануть римского наместника Квинтилия Вара, присланного в Германию в 7 г. н. э. и ревностно принявшегося за романизацию страны. Германские князьки польстили римлянину мнимым усердием и готовностью подчиниться его политике. Недаром один из римских историков заметил, что «никто себе и представить не может, как коварен этот германский народ при всей своей дикости». Таким образом, Арминию удалось окончательно отвести глаза римскому наместнику и побудить его к опасному походу внутрь страны, во время которого и обнаружился заговор.

Битва Квинтилия Вара с германцами

При изложении римской истории рассказывалось, как погибли римские легионы в Тевтобургском лесу, окруженные врагами и коварными союзниками, обратившимися во врагов; упоминалось, что из трех легионов, т. е. почти из 27 тысяч человек, успела спастись только часть конницы и горсть людей, пробившихся сквозь густые толпы нападающих врагов. Остальная масса воинов полегла в неравном бою, и только небольшая часть сдавшихся в плен подверглась всем ужасам дикой мести германцев, опьяненных трехдневным боем и одержанной победой. Они приносили несчастных пленников в жертву своим богам среди прогалин ближнего леса, пригвождали отрубленные головы убитых к стволам деревьев и всячески мучили тех, кого пощадила смерть… А о том, чтобы воспользоваться плодами своей победы или освободить страну из-под власти римлян, они и не мечтали.

Арминий и Маробод

Только Арминий, главный виновник гибели легионов Квинтилия Вара, преследовал, видимо, ясно сознаваемую цель. Он отправил голову несчастного легата к Марободу, чтобы побудить его участвовать в борьбе против римлян. Но оказалось, что вождь южных германцев не сочувствовал такой политике. Он выдал римлянам страшный дар Арминия, и тому пришлось одному выносить на своих плечах войну, ставшую непримиримой. Римляне сохранили свои позиции, опиравшиеся на искусно расположенную систему укреплений на Рейне, и когда в 14 г. принял бразды правления Тиберий, сын Друза Германик продолжил войну против германцев. Кое-какие романтические моменты дают возможность заглянуть и в область духовной жизни страны, освобожденной победой Арминия от власти римлян. Дочь Сегеста Туснельда была похищена Арминием и стала его супругой. Из-за этого поднялась усобица в стране херусков между Сегестом и Арминием и их дружинами, и во время этой усобицы Туснельда попала в плен к римлянам. Тацит изображает Арминия героем, называя его несомненным освободителем Германии, и представляет, как он, поспешая от племени к племени, побуждает своих соплеменников либо высказаться в пользу свободы, либо преклониться перед римским игом… И он остался, отчасти из патриотизма, отчасти по личному расположению, вождем союза северо-западных племен, сплотившихся около этого вождя, зная ему цену. Много раз дело доходило до ожесточенных битв. Римляне под предводительством Германика отомстили за поражение Вара большой победой, одержанной над германцами при Идизиавизо (или Идиставизо), и в 17 г. Германик был удостоен триумфа, при котором Туснельда и рожденный ею в плену сын Тумелик шествовали перед колесницей победителя. Однако наступательная война, в соответствии с принципом Тиберия, принятым в отношении к германской политике, не продолжалась. В том же году Арминий во главе северных племен пошел войной против Маробода с целью подчинить своей власти все германские племена. Маробод был разбит, спасся бегством на римскую границу и много лет спустя умер в Равенне. Арминий, видимо, хотел упрочить свое положение, стремясь к королевской власти, но возбудил этим зависть среди своих приближенных и был убит в самом расцвете сил, на 37-м году жизни (21 г. н. э.). Таким образом, попытка прочного соединения воинственных германских племен в государство не удалась ни на севере, ни на юге.

Восстание Цивилиса

Этот выдающийся личными достоинствами князь херусков, даже в скудных сообщениях современников представляющийся человеком замечательным, добился одного: Римское государство окончательно приняло политику Тиберия, отказалось от широких планов наступательной войны и оградило свою границу колоссальной системой укреплений (limes), начатых при Августе, законченных при Адриане, затем дополняемых и совершенствуемых и охвативших, наконец, пространство около 500 верст между Дунаем и Рейном. В германцах же проявилась наклонность к наступательной политике: это выразилось при восстании Цивилиса в столь знаменательный и гибельный для Рима 69 г. н. э. Это восстание, начавшееся среди племени батавов в северо-западной части Нидерландов, показывает влияние, оказанное на племена правого берега Рейна борьбой с римлянами. В данное время уже не было недостатка в честолюбивых вождях, в самом Риме научившихся римскому военному искусству и усвоивших более широкие взгляды на политику: среди масс появились отдельные сильные личности.

Лукавый батав вступил в отношения с несколькими честолюбцами из галльских вельмож для осуществления обширного плана и смог при этом показать себя достаточно самостоятельным по отношению к их мечтам о каком-то «государстве галльских земель» и к предсказаниям друидов о том, что «власть над миром должна теперь перейти к заальпийским народам». Даже в общем способе ведения войны уже заметен правильно выработанный план; в этой войне Цивилис пользовался прорицательницей из страны бруктеров как орудием своей политики, и посольство тенктеров (в то время, когда германцы и галлы на время завладели Колонией) поздравило жителей Колонии с присоединением их «к народу и к имени германскому». Восстание, однако, ни к чему не привело: оно закончилось миром на снисходительных условиях. В последовавший за этим 25-летний период появилось в свет небольшое сочинение Тацита о Германии. Никогда еще не бывало до этого времени ни у греков, ни у римлян, чтобы известный писатель со столь глубоким интересом отнесся к изучению быта варварского народа; но этого мало – Тацит во многих отношениях идеализировал быт германского народа. Так, например, он объяснял отсутствие у них кумиров их высоким представлением о божествах, которых будто бы немыслимо заключить в тесные стены храма или облечь в человеческий образ. Кроме того, о пороках и недостатках германцев он говорил вскользь и снисходительно отзывался об их страсти к войнам, о наклонности к ссорам за пирами, о пристрастии к игре и т. п., а их добродетелям отдавал полнейшую справедливость, восхваляя их священное уважение к домашнему крову, ненарушимое целомудрие, уважение к женщинам, которым германцы приписывали некоторое священное значение и дар к прорицаниям, гостеприимство и страшную суровость, с которой они наказывали за противоестественные пороки, трусость и предательство. Тацит преднамеренно противопоставляет здравое состояние этого народного быта той испорченности, которая процветала в Риме: ни денег, ни завещаний, ни безнравственных зрелищ; и дружба, и вражда одинаково передавались из рода в род, хотя последняя не бывала непримиримой… И он проникнут сознанием того, как опасны должны быть в качестве врагов эти люди, «которые строением своего тела и всей внешностью своей нас изумляют», и несколько раз возвращается к этой мысли.

Союзы народов. Их развитие до IV в.

Особенно грозными германцы были для римлян не своим исполинским ростом, не возрастающим умением в военном ремесле, а поразительным плодородием браков и поэтому быстрым возрастанием народонаселения. Несомненно, густота народонаселения со времен Цезаря сильно возросла, и это должно было привести к выработке государственных форм и порядков, к известному распределению и организации народа, однако проследить это движение подробно не представляется возможным. Большую перемену можно заметить только во время войны императора Марка Аврелия с маркоманнами в последней четверти II в., когда римлянам приходилось бороться не против отдельных племен или случайного соединения нескольких племен с воинской целью, а против настоящих федераций или племенных союзов. Начиная с этой Маркоманнской войны (162 г. н. э.) германцы переходят к наступлению. Те же племенные союзы выступали в римской истории под многими новыми именами – аламаннов, франков, готов, саксов: возобновленная борьба с Римом привела к усилению связи народов, уже подчинившихся более или менее твердой королевской власти. По сохранившимся известиям почти невозможно подробнее проследить дальнейшее развитие германского народа в течение ближайших столетий. Видны только непрерывно и однообразно повторяющиеся набеги с одной стороны и их отражение – с другой, но везде – только воинственные дружины, нет ни земледельческой жизни, ни постоянной культурной работы. Решающим событием был массовый переход готов на территорию Римского государства, который произошел в 375 г.; затем уже это так называемое «переселение народов» закончилось ровно 100 лет спустя событием 476 г., которым обычно заканчивается изложение древней истории.

Христианство

Но в течение 500-летия, прошедшего со времен Цезаря, мир успел преобразиться: христианство окончательно утвердилось в пределах римского мира и несомненно господствовало уже в течение полувека. Постепенно оно проникло к германцам, сначала заносимое случайными миссионерами из рабов и купцов, а с 347 г. – при посредстве молодого священника Ульфилы, который до самой своей смерти в 388 г. с неутомимым рвением распространял евангельское учение среди готов.

Бородатый всадник занес копье над лежащим на земле германцем. На правом боку у кавалериста длинный меч, в левой руке ромбовидный щит. Защитное вооружение всадника характерно для III в. н. э. – на голове кавалерийский шлем, с верхом, стилизованным под прическу, и большими нащечниками: тело защищено кольчугой. В глубине виден раб-оруженосец, сопровождающий всадника. Надпись по-латыни гласит: «Аннаузо, сын Седавона, гражданин Бетаза, (всадник) II Флавиева легиона».

До нашего времени сохранились драгоценные отрывки его перевода евангельских чтений и других частей Нового Завета, его почтенным именем открывается история развития германской духовной жизни. От готов христианство перешло к другим германским народам, и 100 лет спустя после смерти Ульфилы христианство было уже господствующей религией, по крайней мере, среди германцев, поселившихся в Римской империи.

Религия германцев

Были попытки доказать, будто многое в религии древних германцев по некоторому внутреннему сродству воззрений облегчило внесение христианского учения: несомненно однако, что германское язычество оказало христианству гораздо менее упорное сопротивление, что оно было осилено им легче и быстрее, чем греко-римское язычество. Среди германцев существовало верование в бессмертие души, и, вероятно, в связи с этим Тацит замечал, что они придают погребальным обрядам меньше значения, нежели римляне или греки. Кроме того, в их верованиях существовало странное и внушительное представление об окончательной гибели богов, о разрушении всего существующего мира, который должен поглотиться громадным пожаром и вновь возродиться в измененном и уже неразрушимом виде. На некоторую близость их религиозности с христианской Тацит намекает в своем указании: «Именами богов они называют то таинственное, что представляется только очам их благочестия».

Реальнее это можно выразить следующим образом: их религиозные представления, насколько они известны, были лишены той устойчивости и твердости, которые придавала греко-римскому миру богов мифология, украшенная фантастическими и поэтическими вымыслами, а также искусство своими чудными образами, а в позднейшее время и философия со своей символикой, не говоря уже о влиятельном жреческом сословии. Верование в бога небес Тиу принесли в Европу со своей прародины первые германские переселенцы; не особенно обширный круг божеств возник впоследствии на основе этого главного верования и существовал наряду с ним. Так, например, таким же, как Тиу, божеством, но под другим наименованием и при несколько ином воззрении, был Водан, бог облачного неба и солнца, которое не слишком часто проглядывало из-за облаков в пасмурной стране германцев. У воинственного народа понятие о подобном божестве легко связывалось с различными представлениями военного быта, точно так же, как атрибуты воинственности были приписаны и многим другим божествам. Этому богу войны были посвящены волк, ворон и коршун, как животные, питающиеся на поле битв; оружием ему служил меткий, разящий издали дротик; за ним толпой несутся души павших героев, и зычные клики этого Воданова войска слышатся ночью в завываниях вихря. Военнопленные приносятся в жертву в честь Водана. Другим видным божеством был Донар, бог грозы: молния, сверкающая в небе – его молот, который он мечет в своих врагов. Вероятно, о нем упоминает Цезарь, повествуя о каком-то боге Вулкане, которому будто бы поклоняются германцы. Но не все боги представлялись германцам в таких ужасающих и страшных образах. Были у них и женские, благодатные божества, являвшиеся под именами Фригги и Нертус. Наряду с богами довольно значительную роль в народном мифе играли созданные фантазией народа богоподобные существа в виде великанов и карликов. Лесную глушь, ущелья гор и их голые вершины, по представлению народа, населяли чудовищные великаны; а в недрах земли и в расселинах скал жили карлики, в бесчисленном множестве распространявшиеся по земле, всюду внося свою таинственную силу, по их желанию то зловредную, то благодетельную, и проникавшие даже в жилища людей, вступая в близкие отношения с ними и с домашними животными.

Богослужение было чрезвычайно просто и не составляло тайны, доступной только жрецам. Его обрядная сторона более всего служила тому, чтобы узнать волю богов: прислушивались к ржанию коней, к крику птиц, присматривались к их полету; также гадали по жребиям: от дерева с плодами отрезали ветку, нарезали ее на кусочки, на которых нацарапывали особые знаки, затем разбрасывали их по чистому холсту; собирали их, сопоставляя для гадания, либо жрец, либо ведунья, либо глава семье. Подобные способы предсказания будущего достаточно широко распространены во многих культурах Европы и Азии. Что такое слабое в своих основах, колеблющееся, никаким мощным жреческим сословием не поддерживаемое религиозное верованье могло быть в сравнительно короткое время побеждено христианством, – более чем понятно. И побеждено оно было именно потому, что в христианстве все было определенно, ясно, осязательно – это была вера тех, кого невольно приходилось признать более знающими. Даже то обстоятельство, что эта вера изложена в виде писаной книги, должно было придать ей в глазах этих бесхитростных людей авторитетность, внушающую им доверие. Некоторые исследователи не без основания утверждали, что принятие христианства германцами до известной степени было облегчено тем, что оно появилось у них в форме арианства, да и вообще германские народы стояли в стороне от тех нескончаемых богословских споров, которые повсеместно начались вслед за вторым Константинопольским собором (381 г.).

Догматические споры

Положения, утвержденные на этом соборе, привели к ряду религиозных прений и препирательств, преимущественно вокруг личности Христа и вопроса о соотношении в нем божественного и человеческого начал. Затем затеялся спор между Несторием, патриархом Константинопольским, который отказывался признавать Божию Матерь Богородицей, и Кириллом Александрийским, который это наименование отстаивал. Не меньше споров вызвал и вопрос о том, следует ли признавать одно или два естества во Христе? Вопрос этот, между прочим, вызвал страшное ожесточение и борьбу партий на соборе 449 г. в Эфесе. Наконец на Халкидонском соборе 451 г. была найдена надлежащая формула для решения этого вопроса и монофизитство (т. е. учение о том, что во Христе можно признавать только одно естество) осуждено как ересь. Одновременно с этим шли споры о грехе и Божием милосердии, о свободной воле человека и соотношении ее с Божиим милосердием; споры эти тесно связаны с именами Пелагия и Августина. Первый был британским монахом, в 411 г. пришедшим в Африку. Он с настойчивостью утверждал, что свобода воли есть высшее и неотъемлемое благо человеческой природы: и добро, и зло – не что иное, как свободные деяния человека, и только возможность делать добро и зло (без которой немыслимо и долженствование) исходит от Бога, причем его милосердие не создает добро, а только способствует его совершению. Августин, противник Пелагия, был уроженцем города Тагасты (в Нумидии); в 383 г. он был учителем красноречия в Риме, а затем в Милане, где, по его собственному признанию, предавался чувственным наслаждениям с великой необузданностью, а затем перешел в христианство после долгой и тяжкой внутренней борьбы и был крещен в 387 г. в Милане епископом Амвросием. Сам он полагал, что своим обращением обязан молитвам своей матери Моники. Чрезвычайно резко он противопоставил греховное состояние души действию Божия милосердия, в своей собственной жизни испытав и то, и другое. По его мнению, уже при совершении первого прегрешения человек утрачивает свободу воли и подпадает под рабство греха; из этого греховного человечества Божие милосердие дает возможность некоторому числу людей достигнуть блаженства и в этих избранниках действует не зависящим от их воли образом. С 395 г. Августин был епископом в Африке, он умер во время нашествия вандалов. Среди всех этих препирательств и споров христианские воззрения постепенно развились в стройную систему догматов, утвержденных вселенскими соборами. Одновременно с этими догматами развилось учение о католической церкви как носительнице безусловного авторитета в делах веры, во всем том, что необходимо человеку для достижения блаженства. Представителями авторитета церкви стали епископы. Они одни имели право голоса на соборах, на решении которых основывалась законодательная власть церкви; они стояли во главе клира в диоцезах и назначали клириков на различные должности. Во главе епископов каждой провинции стоял митрополит в качестве епископа местного главного города, он же созывал духовенство на соборы; выше митрополитов стояли патриархи – епископы, правившие церковью в главнейших центрах государства: Риме, Александрии и Антиохии, к которым причтен был на соборе 381 г. и Константинополь, «Новый Рим», занявший почетное место тотчас вслед за Римом; пятым патриархом был признан епископ Иерусалимский, не пользовавшийся, впрочем, особым влиянием. Среди всех этих патриархов римские епископы, называя себя преемниками апостола Петра, уже начали присваивать себе первенство и заявлять о своих притязаниях на общий надзор над всей христианской церковью. С полной ясностью эту идею выражал уже Лев I Великий (440–461), говоривший, что он стоит во главе церкви во имя апостола Петра и решает по внушению Божию и апостольскому. Постепенно развиваясь из первоначальной, чисто демократической основы, церковь дошла в своем устройстве до сложной иерархии, в лице римского епископа начиная стремиться к подчинению этой структуры монархическому единовластию высшего главы церкви.

Иерархия. Монашество

Церковная иерархия заботилась о том, чтобы богослужение всюду совершалось правильно, чтобы вся жизнь человека проходила на основании заповедей Божиих и заветов церкви. Всякие языческие символы, изображения и празднества исчезли с лица земли. Празднества в честь Юпитера и Вакха были заменены поминаниями мучеников и великих подвижников, и такое направление благочестия оказало благотворное влияние на жизнь и быт народа. Назиданию толпы служили и подвижники, которые на глазах у всех поднимала на свои плечи тяжелый крест самоотречения и духовных подвигов. Необходимым и вполне естественным дополнением прочих форм и средств католической церкви стало монашество.

Оно проявилось сначала в Египте: ревнители веры, убегая от соблазнов мира, уходили в ближайшую пустыню и жили там отшельниками, подобно Антонию или Павлу Фивейскому, изнуряя свою плоть и борясь с наветами и кознями злого духа. Но этих отшельников (эремитов, или анахоретов) вскоре оказалось так много, что они стали объединяться, подчиняясь общим правилам. Древнейшее подобное объединение было основано в 340 г. на одном из островов Нила Пахомием. Первые монахи, появившиеся в Европе, составляли свиту Афанасия Александрийского, изгнанного из Александрии во время великого раздора, внесенного в церковь арианством. Но уже во времена смерти Аттилы (454 г.) в Норике поселился выходец с Востока, подобный монахам служитель Божий Северин, которого все стали почитать как непреложного советника и прорицателя. В этом замкнутом круге и жили побежденные варварами романские народы, и этот последовательно созданный круг идей должен был поразить их германских победителей. Сам Одоакр на пути в Италию счел долгом посетить укромную келью св. Северина и должен был склонить свою гордую голову при входе в ее низенькую дверь. Говорят, будто святой предсказал ему великую будущность, а впоследствии, когда он уже был королем, возвестил ему близкий конец его господства.

Глава четвертая

Карл Великий

Европейские государства около 750 г.

В середине VIII в., 300 лет спустя после фактического исчезновения римской государственной власти на европейском Западе, на территории прежней Римской империи существовали три различные системы или группы государств и народов. И названия, и традиции единодержавной империи сохранились на Востоке, центром которого был отлично укрепленный и благоприятно расположенный Константинополь. Не подлежит сомнению, что этот город – с его старинными зданиями и более новыми постройками христианского периода, выросшими на основе древнего искусства – представлял собой в высшей степени величавое зрелище. Возвращенные завоеваниями при Юстиниане территории Западной Римской империи вновь были утрачены при последующих правителях и около 750 г. уже ограничивались небольшими клочками итальянского побережья – Неаполем, Гаэтой, Калабрией, частью Апулии, частью Сицилии и Сардинии. При могущественном и деятельном императоре Ираклии (610–642) персы, исконные враги империи, после целого ряда походов были отброшены: с сыном Хосрова, противника Ираклия, в 628 г. был заключен почетный мир, по которому империи возвращались Сирия, Египет и величайшая святыня христианского мира – живоначальное древо Креста Господня. Но тому же государю пришлось сражаться с новым и более страшным врагом – арабами, угрожавшими не только ему, но и всему христианскому миру. Сирия и Египет вновь были утрачены, затем и провинция Африка; за первой осадой Константинополя (677 г.), которая окончилась мирным соглашением, последовала в 717 г. другая, благодаря неприступности столицы не удавшаяся и приведшая осаждающих к большим потерям. Среди арабов, осаждавших город, распространился слух, будто большое христианское войско идет с запада на помощь грекам; но этот слух был совершенно неверен. На самом деле, обе половины бывшей единой империи все более отделялись одна от другой, ибо религия связывала их недостаточно, и эта связь еще более подрывалась богословскими спорами и иконоборчеством. Но по прошествии некоторого времени грозная сила арабов стала слабеть благодаря междоусобным войнам, дворцовым переворотам и кровавым династическим распрям; халифат, так быстро охвативший все пространство земель от Татарии и Инда, на протяжении 200 дней пути, до Геркулесовых столпов и Гаронны, стал приходить в упадок, и рядом с Багдадским халифатом (Багдад был резиденцией Аббасидов) появился другой халифат или эмират – Омейядский в Кордове. Брат Абу-л-Аббаса ал-Мансур (754–775), в 754 г. вступивший во власть, уже не мог в магометанском мире занять то высокое положение, которое подобало иметь духовному и светскому повелителю всех правоверных. На Западе Карл Мартелл положил предел наступательному движению арабов: опасность их нападений не могла быть устранена до тех пор, пока германские племена, поселившиеся на Западе Европы, жили во вражде и раздорах.

Хотя арианство, бывшее одним из поводов к этой взаимной вражде, уже начинало исчезать, лангобарды и франки, одинаково просвещенные христианством, относились друг к другу враждебно, а примкнувшие к Франкскому государству племена – аламанны, тюринги, бавары, к которым теперь также проникло христианство, были не равноправны с франками по своему подчиненному положению, и поэтому, естественно, должны были стремиться к независимости. Так из-под власти Пипина вышел юный баварский герцог Тассилон, сын сестры Пипина. Враждебным Франкскому государству было большое племя саксов, живших за пределами франкского господства; точно так же германское население стран скандинавского Севера еще не соприкасалось с областью распространения христианства. Только часть саксов, в VIII в. осевшая в Британии, отличалась от остальных германских племен. Эти саксы – фризы, англы, юты после усиленной борьбы, во время которой были почти уничтожены следы римской культуры, оттеснили туземцев к западу и северу Британии, и на острове появилось несколько небольших племенных государств, ради удобства называвшихся обыкновенно «Гептархией» (семицарствием). Этим англосаксонским государствам в Британии не было никакого дела до Рима, к которому даже Теодорих и Хлодвиг относились с некоторым вниманием. Эти государства стояли вне всякой связи с древней империей или с ее тенью и потому не пощадили даже христианства, зарождавшегося на острове. Вскоре, в конце VI в., римские христианские миссионеры проникли в Британию. Женитьба кентского короля на франкской княжне открыла бенедиктинцам папы Григория I путь к англосаксам, и в противоположность старой британской, независимой от Рима церкви англосаксы стали приверженцами католической церкви, центром которой был Рим. Непросвещенной христианством оставалась восточная половина Европы (от 30° восточной долготы), заселенная массой славянских племен. Таким образом, весь известный в то время мир делился на три группы – христианскую, мусульманскую и языческую, и хотя последняя не выказывала особой враждебности по отношению к христианскому миру, а распространение ислама как бы на время приостановилось, полное торжество христианства и сопряженной с ним своеобразной, т. н. западной, культуры еще не было окончательно решенным.

Смерть Пипина. Карл и Карломан

И вот во главе этого христианского мира стал человек в высшей степени способный и по-своему великий. Он сумел сохранить плоды этой христианской западной культуры, положив основание сильной государственной организации и тем заслужив имя, которое дают деятелям прочной основы нового всемирно-исторического развития. Именно таким выдающимся деятелем был Карл Великий. Пипин, умирая, по старому германскому обычаю разделил свое королевство на две приблизительно равные части между двумя сыновьями. Карлу, старшему из них, было 26 лет, когда он стал править государством. Это был человек решительный, одаренный ясным умом, физически сильный, до 30 лет не знавший никаких болезней. Он был плотно и хорошо сложен, но не был человеком высоким. Фантастические представления о Карле Великом нетрудно проверить по двум его изображениям, сохранившимся до настоящего времени: по мозаике в Латеране и небольшой конной статуэтке, хранившейся в соборной ризнице в Меце. Судя по этим двум сохранившимся изображениям, он носил усы.

Карл и лангобарды

С первого же шага он при жизни своего брата Карломана выказал себя полновластным государем. Первым его противником был герцог Аквитанский Гунальд, наследовавший Ваифру, который думал для восстановления своей независимости воспользоваться благоприятными обстоятельствами при перемене правителей. Хотя брат и отказал Карлу в помощи, он сам за один поход управился с Гунальдом. Раздор, начинавшийся между братьями и грозивший Франкскому государству большими бедствиями, был устранен смертью Карломана в декабре 771 г. Оба его сына были несовершеннолетними, и все светские и духовные вельможи во владениях Карломана признали Карла своим королем. Тем временем со стороны Лангобардского королевства, где в 756 г. умер король Айстульф, уже ожидались серьезные трудности. Айстульфу после распри из-за престола наследовал Дезидерий, герцог Тосканский, и матери Карла, королеве Берте, удалось вступить с ним в родственные связи при помощи устроенного ею брака между Карлом и дочерью Дезидерия. Напрасно папа Стефан III предостерегал против сближения с этим народом – «с вероломным и грязнейшим лангобардским народом, который и причислять-то к народам стыдно», о котором, как выражается озлобленный и ненавидящий лангобардов папа, «достоверно известно, что от него и прокаженные происходят». Тщетно заклинал папа Карла не вступать в этот брак, во имя Страшного суда, во имя всех таинств господних, во имя мощей святого Петра, даже грозил проклятием: король развелся со своей супругой Гимильтрудой и обвенчался с дочерью Дезидерия. Однако, т. к. нравы при дворе франкских королей и в этот период были немногим лучше, чем во времена Меровингов, Карлу наскучила его новая жена, и он отправил ее обратно к отцу, который решил отомстить Карлу. Он признал сыновей Карломана франкскими королями. В римской политике он также решил следовать примеру своего предшественника и двинул большое войско для покорения Рима. Он и слышать не хотел о соглашении, которое предлагал ему новый папа Адриан I, не желавший принимать помощь франкского короля. Однако прибегнуть к ней пришлось. Карл собрал войско и двинулся в Италию через Мон-Сени. Часть войска вел его дядя Бернард другим путем, через перевал Мон-Жови, который с той поры получил название Сен-Бернар. Тут выяснилось, как мало внутренней связи было в лангобардском государстве и как незначительна была власть их короля. Дезидерий даже не решился принять битву в открытом поле – он поспешил укрыться в сильно укрепленную Павию. Там он выдержал долгую осаду, без надежды на какое бы то ни было избавление. Его сыну Адельхизу, некоторое время державшемуся в Вероне, удалось уйти оттуда и пробраться в Константинополь, где он был принят при дворе и мог безопасно ожидать наступления более благоприятного времени. Для Дезидерия же, когда он, наконец, вынужден был сдаться Карлу, не оставалось выбора: он был пострижен в монахи и отправлен в монастырь Корби (в нынешнем департаменте Соммы) в 774 г. После этой победы Карл присвоил себе титул короля франкского и лангобардского, а также все внешние регалии лангобардских королей. Карл, конечно, поступил чрезвычайно умно, предоставив побежденным лангобардам пользоваться некоторой самостоятельностью или тенью самостоятельности, хотя принял титул их короля. Это было необходимо по отношению к непокоренным еще вождям лангобардского народа – герцогам Фриульскому, Сполетскому и Беневентскому, последний из которых, Арихиз, зять Дезидерия, вместе с Адельхизом еще долго противился Карлу; только в 787 г. он был окончательно побежден и вынужден стать данником Карла. Коронные владения лангобардских королей, по праву перешедшие во власть Карла, он заселил более надежными, преданными ему франками и аламаннами. Затем при первой возможности Карл передал всю страну лангобардов, по франкскому образцу, в управление графов, правителей, назначаемых королем, а сам обратился к другим делам.

Приготовления к войнам с саксами

Уже во время лангобардской войны все успели познакомиться с главным признаком государственной мудрости Карла и основой всех его успехов – с твердой волей, дававшей ему возможность доводить до конца задачу, за которую он принимался. То же свойство проявилось при выполнении другого, гораздо более сложного замысла – при покорении саксов, которое он задумал давно, еще когда после смерти Карломана стал править всем государством. Война с саксами, длившаяся четверть века (772–804), не была следствием стремления к воинственным приключениям или завоеваниям, ни каких-либо побуждений религиозного свойства – это была историческая задача, завещанная Карлу отцом и дедом.

По внутренней необходимости, общему ходу и последствиям победоносного окончания эта война в истории германской нации и даже всей Западной Европы занимает такое же место и даже имеет такой же характер, как Самнитские войны в римской истории. Саксонский народ или, лучше сказать, объединение племен, которое в течение многих веков существовало в Северной Германии под этим названием, жил на территории между Эльбой и Рейном, занимая пространство от слияния рек Фульды и Верры и до Эйдера. Самих саксов подразделяют на пять больших племен, входивших в состав государства или союза, который они составляли: вестфалов, анграриев, остфалов, фризов и нордальбингов. Все они были язычниками, и ни в установлении государственной связи между разрозненными силами народов, ни в отношении каких-либо иных стремлений к высшим целям они в последние века не продвинулись вперед. Они не знали королевской власти, и в мирное время у них не было даже признака общего правления; только ради ведения войны или хищнического набега ими избирался герцог или, вернее, герцоги отдельных племен и племенных союзов. У них было почти то же, о чем повествует Цезарь в рассказе о свевах: отдельные общины, управляемые выборными старшинами, жили по обычаю праотцов; общие вопросы разрешались на общих народных сходках, которые собирались в определенное время и в определенных местах и каждый раз, когда стране грозила общая опасность или же когда общее предприятие против соседей сулило успех и богатую добычу. Характер подобной общины (или общин) демократичен только условно: в ней неизбежно существует господствующий класс свободных (Freie или Frilinge), противостоящий многочисленным несвободным, покоренным в силу военного права, и из массы свободных выдвигаются, в силу известного естественного развития, которое наблюдается во всех подобных условиях, благородные, знатные (Edelinge, Adelige), сильные, воинственные, окруженные многочисленными дружинами. Давно уже они были страшны соседям, а при благоприятных обстоятельствах могли быть гибельными даже для Франкского государства. Проницательный Карл понял, что – если можно употребить в данном случае современное выражение – эра переселения народов, неправильных захватов земли, вторжений на культурную территорию уже прекратилась; вот почему в мае 772 г. в Вормсе на одном из тех весенних съездов, на которые с давних пор ежегодно съезжались к королю духовные и светские вельможи, была решена война против саксов.

Войны с саксами

В этой борьбе с саксами интересы Франкского государства и христианской церкви совпадали, хотя в первые годы войны никаких обращений из язычества в христианство не последовало. Война велась таким образом: на майском съезде, в одном из мест, ближайших к театру войны, принимались необходимые меры к походу, и затем этот поход начинали с некоторой торжественностью, которой церковь придавала обрядовую сторону. Впереди войска несли мощи, какие были под руками; и духовенства при войске было очень много: «священников, аббатов, пресвитеров, учителей веры, сколько возможно было их собрать… и обязанность их заключалась в том, чтобы они своими святыми наставлениями поучали и покоряли под кроткое иго Христово народ, испокон века находившийся в узах бесовских». Воевали, опустошали страну, разрушали языческие капища. В 772 г. было разорено знаменитейшее из них, Ирминсул в Эггских горах – святилище, значение и внешний вид которого неизвестны. Затем неприятельские общины покорялись, некоторых князей или эделингов удавалось крестить, от общин брали заложников, размещали гарнизоны в удобных местах, как, например, Эресбург при Штадтберге, и начинали строить церкви.

Но при первом удобном случае, когда саксы знали, что франкский король далеко, народ поднимался, вероломный, как все варвары, нарушал все клятвы, данные от его имени, нападал на гарнизоны и пытался уничтожить наложенное на него рабство. Так тянулась война, жестокая и кровавая; так были утрачены все приобретения первых лет войны, когда Карл был отвлечен войной с лангобардами. Возвратясь оттуда, он послал в страну саксов летучие отряды для ее опустошения. В 775 г. Карл лично повел туда большое войско, и страна саксов ему покорилась, но уже в следующем году во время его пребывания в Италии страна вновь восстала. Это повторялось несколько раз: в 777 г. в Падерборне был созван майский съезд; на него явилось много саксов и их знати, были предприняты меры к установлению более прочной организации. Но уже в следующем 778 г. воинственные толпы саксов появились на берегах Рейна. Они подступили под самый Кёльн и все на правом берегу Рейна (на левый они не могли или не решились переправиться) предали огню и мечу: опасались даже за гроб святого Бонифация, так что фульдские монахи поспешили припрятать его в безопасное место.

Мятеж Видукинда

В этот год Карл предпринял важный, но не особенно удачный поход за Пиренеи; восстание саксов вызвало его оттуда, и в походах двух следующих годов он лично предводительствовал войсками. В его руках были довольно значительные силы; саксы поспешили заявить о своей покорности, многие из них крестились. Вскоре после этого многие саксонские эделинги должны были признать, что тщетно противятся преобладающему могуществу франков, что их интерес должен побуждать к скорейшему соединению с государством. Ввиду этого Карл на одном из съездов 782 г. попытался установить свое окружное управление в стране саксов и даже многих из саксонской знати возвел в графское достоинство. Но у саксов в это время появился смелый вождь – Видукинд, который стал руководить своим народом в духе Арминия и даже побуждал их действовать против Карла, как тот некогда действовал против Вара. Между франками пронесся слух о вторжении сорбов (сербов) – славянского племени, жившего между Заале и Эльбой. Когда же франкское войско явилось на саксонскую территорию, оказалось, что бунтуют сами саксы и Видукинд предводительствует мятежниками. Вместе с рипуарским вспомогательным отрядом под предводительством графа Теодориха франкское войско довольно несогласно и слишком неосторожно произвело нападение на саксов, которые к этому нападению готовились, а потому со всех сторон окружили франков и нанесли им такое же жестокое поражение, какое было нанесено Вару в Тевтобургском лесу. Спаслись немногие, и поражение это было тем более чувствительно, что во время битвы погибло несколько именитых сподвижников Карла. Карл решил жестоко наказать саксов за вероломство. Быстро собрав сильное войско, он поспешил в Саксонию и созвал саксонских вельмож. Главный зачинщик и руководитель восстания Видукинд бежал к норманнам и ускользнул от мести Карла, потребовавшего выдачи ему 4,5 тысяч саксов и приказавшего их обезглавить близ Вердена на Адлере. Это вновь возмутило весь народ против Карла, тем более что саксам не по сердцу пришлись ни новое государственное устройство, ни новая вера, требовавшая уплаты десятины священникам. Партия Видукинда опять взяла верх. Последовали новые битвы, и дело приняло иной, более благоприятный для франков оборот только с 785 г. Зиму 784/785 г. Карл провел в Саксонии; летом ходил походом до берегов Эльбы. По-видимому, именно тогда большинство саксов разуверилось в могуществе своих богов и признало тщетность дальнейшего противодействия прочно устроенному Франкскому государству, во главе которого стоял мощный единодержавный государь. В числе этих саксов находился и сам Видукинд, и другой влиятельный вождь, Аббио. Оба они крестились: с этой целью они явились к Карлу в Аттиньи, в Арденнах, и были им очарованы.

Падерборнский капитулярий. 785 г.

После этого всем было предписано крещение под страхом смертной казни, и весьма подробный статут, т. н. Падерборнский капитулярий 785 г. урегулировал все отношения в стране саксов. По этому статуту смертной казни подлежал тот, кто ограбит или подожжет церковь, нарушит святой 40-дневный пост из неуважения к христианству, убьет епископа, священника или дьякона, кто по дьявольскому соблазну назовет мужчину колдуном, а женщину ведьмой, и сожжет их, и станет есть их мясо или давать другим, кто станет сжигать трупы умерших, укрываться от крещения или приносить людей в жертву дьяволу или бесам, составлять заговоры против христиан или их короля, устраивать возмущения против короля, или же убьет своего господина или госпожу. Кто не окрестит своего ребенка в первые же дни по рождении, платит: эделинг – 120, свободнорожденный – 60, несвободный – 30 шиллингов; точно так же платит денежный штраф тот, кто приносит жертвы у источников и деревьев или в рощах. Языческих жрецов и прорицателей следует отныне выдавать церкви; тела саксов-христиан – хоронить на христианских кладбищах, а не зарывать в языческих могильных холмах. На христианские церкви было распространено право убежища, что способствовало внушению уважения к ним в новообращенной пастве. На каждые 120 человек надлежало выделять в пользу церкви одного раба или рабыню, и сверх того, по заповеди Божией, все: эделинги, свободные или несвободные, – должны были уделять церкви десятую долю своего дохода. Общие народные собрания были запрещены, кроме тех случаев, когда они «собирались по воле короля его посланниками». Прежде чем народ подчинился всем этим законоположениям, Карлу пришлось усмирить еще одно восстание.

Затем он окончательно переманил на свою сторону знать и разъединил ее с народом: в 797 г. много саксонских эделингов присутствовало на съезде в Аахене, где вышеприведенные суровые постановления были значительно смягчены. Тогда же завершилась и церковная организация: епископские кафедры учреждены в Хильдесхайме, Падерборне, Бремене, Вердене, Мюнстере, Оснабрюке, и в эти города разосланы мощи или части мощей, какие можно было отыскать. Суровым, но действенным средством умиротворения Саксонии были массовые переселения народа во франкскую землю, а оттуда в Саксонию. Сохранившиеся названия местностей и городов, произведенные от слова «франк» (Франкфурт, Франкенталь и т. п.) в Северо-Западной Германии и слова «сакс» (Заксенхаузен, Заксенхайм) в Южной Германии, напоминают об этих переселениях; говорят, до 10 тысяч семейств было выселено из Саксонии на франкскую территорию. В 804 г. всякое сопротивление прекратилось. Строгими мерами были достигнуты громадные результаты: введением сильного и многочисленного саксонского народа в состав франкского государственного организма была создана возможность возникновения в будущем германского государства и германской нации.

Славяне. Датчане

Границей Франкского государства стала Эльба, и, как прямое следствие этого, потребовались войны против славянских племен, живших за этой рекой: оботритов (бодричей), сорбов, вильцев, а также против датчан, которые долгое время служили саксам опорой, а их вождям давали убежище в случае нужды. Эти славянские племена не сумели воспользоваться временем великой борьбы двух германских народов и не сплотились в одно целое для дружного отпора будущим опасностям. То была неорганизованная масса отдельных, самостоятельных, не связанных между собой небольших государств или племен, живших в раздорах, не подчиняясь ничьей власти. Только однажды, в VI в., франкскому купцу или удальцу Само удалось соединить некоторое число этих племен в более обширное государство, но на очень короткое время. Из тех исторических потемок, которые окружают эти восточные земли, выясняется только одно: франкские купцы проникали и сюда, эти торговые отношения приносили им большие выгоды, сопряженные, впрочем, с большими опасностями. Что же касается датчан, то с ними в 811 г. был заключен договор, по которому Эйдер стал границей Франкского государства, которое уже несколько лет носило древнее гордое название Римского.

Падение Тассилона

Это государство и его властный правитель испытали свою силу на герцоге Тассилоне, который отказал в повиновении и королю Пипину, и его преемнику. Он был женат на дочери Дезидерия Лиутберге, следовательно, относился враждебно и к Карлу – однако ни во время лангобардской войны, ни во время затруднений, вызванных войной с саксами, не решился сделать задуманный им шаг и сбросить франкское господство с земли лангобардов. Он вел себя двусмысленно, однако неясно, в каком именно случае и каким образом он отказался повиноваться Карлу: известно только, что Карл приказал своему войску тремя отрядами вступить в землю Тассилона и тем вынудил его без всякого кровопролития выдать заложников как ручательство его образа действий.

Эта зависимость была для Тассилона и его супруги Лиутберги невыносима, и они вошли в предательские отношения с соседним языческим племенем аваров, чем возбудили к себе ненависть даже своих подданных. Это обсуждалось на одном из съездов в Ингельхайме, и здесь Тассилону припомнили все его вероломные нарушения клятв в верности, принесенных и королю Пипину, и его сыновьям Карлу и Карломану, произнесенных к тому же над священными мощами св. Дионисия, св. Мартина и св. Германа – на этом основании присутствовавшие на съезде высшие духовные и светские сановники приговорили Тассилона к смерти. Но Карл не захотел проливать его крови. Он отправил его и всех членов его семейства в монастырь (788 г.), где Тассилон вскоре умер. Его герцогство было поделено на отдельные округа, и каждый из них поручен в управление особому графу. Эта перемена была проведена без всякого затруднения, т. к. все герцогство было напугано возможностью вторжения аваров и потому охотно искало спасения в тесном единении с великим Франкским государством.

Усмирение аваров

Карл не замедлил двинуться войной против этого хищнического племени, которое занимало своими поселениями большую часть современной Австрии и почти всю Венгрию. В аварскую землю разом двинулись три армии. Одна шла из Италии, под началом Пипина, второго сына Карла; главной руководил сам Карл. Успеху похода способствовали раздоры между варварами. Решительный удар аварам был нанесен взятием системы кольцеобразных укреплений, окруженных каменными стенами и частоколом из толстейших бревен; среди этих укреплений было расположено много поселений. Взяв штурмом укрепления, франки обогатились несметными сокровищами нагроможденной здесь добычи аварских хищнических набегов и вторжений. Добыча, занявшая несколько больших обозов, была настолько громадна, что даже наступившую в ближайшие годы дороговизну во Франкском государстве все объясняли избытком благородных металлов, доставшихся франкам в руки. Некоторая часть аварской земли была превращена в Аварскую марку, с военным устройством управления, так что мирный труд был окончательно защищен от гибельных вторжений варваров. Дело обращения покоренного народа в христианство в 798 г. было поручено новому архиепископу Зальцбургскому.

Карл и арабы. Испанская марка

Так продвинул Карл свое могущество на восток и утвердил его с замечательной удачливостью, но с еще более замечательной последовательностью: до границы, которой достигала его власть, простиралась теперь на Западе и область, которая могла служить поприщем спокойного процесса, медленной, но непрерывной культурной работы. Это было большой заслугой Карла, тем более что эта культурная работа встречала препятствия к распространению не только на востоке, но и в мусульманском мире. Нельзя сказать, чтобы арабы в Испании, где они, главным образом, обращали на себя внимание франкской политики, уничтожили существовавшую там культуру и вообще выказали себя варварами: населению Пиренейского полуострова жилось под их властью лучше, чем под властью вестготов. Туземцы сохранили свою земельную собственность; араб не занимался земледелием, а получал пропитание, отчасти натурой в виде дани от побежденных. Последние, сверх того, платили поголовную дань, как и теперь ее платят христиане туркам в Турции. Эта дань была формальным, несколько унизительным, но не обременительным признанием господства правоверных над «неверными». Но, по крайней мере, «неверие» их не считалось преступлением, как то сплошь и рядом бывало в христианских странах; каждый, переходивший в ислам, избавлялся от этой подати. Такая награда многих привлекала к переходу в ислам, тем более что и несвободные или рабы, перешедшие черту владения мусульманина и здесь произнесшие заветное изречение ислама: «Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его», – одним этим восклицанием, как по волшебству, приобретали свободу. Арабы были далеки от нетерпимости, которую еще недавно в той же Испании проявляли в своих догматических распрях или позднее в своих отношениях к иудеям христиане; они довольствовались тем, что «неверные» были обезоружены и вынуждены служить победителям. Вскоре среди господствующего слоя арабского населения проявилось расположение к научным стремлениям, и страна стала процветать под их управлением: однако будущность человечества была не в их руках. Ислам не способствует развитию наиболее глубоких жизненных начал; ему и как верованию, и как религии не хватает той непосредственности христианства, которое способно постоянно производить новые идеи, извлекать новые сокровища из неистощимого запаса духа. А между тем, в данный момент сила приверженцев христианства была доведена в Испании до ничтожных размеров. Остатки бежавших вестготов укрылись в неприступных теснинах западных Пиренеев, в Астурийских и Кантабрийских горах. Здесь образовалось маленькое королевство Астурия, захватившее крайний северо-запад Пиренейского полуострова. В то время, когда Карл вынужден был обратить внимание на Испанию, в Астурии правил король Альфонс II. Однако не стремление к завоеваниям, столь прославляемое многими историческими повествованиями, побудило Карла перейти Пиренеи. Близкое соседство арабов с 711 и 732 гг. было некоторой угрозой для Франкского государства, тем более что арабы занимались пиратством, и Карл считал себя обязанным принять под свою защиту население италийского и галльского побережий. Внешний повод к вооруженному вмешательству был дан Карлу раздорами, происходившими в магометанском мире. В 777 г. он принял послов эмира Ибн ал-Араби, сторонника Аббасидов, изгнанного из Сарагосы омейядским халифом Абд ар-Рахманом; а в 778 г. Карл с войском уже стоял на берегах Эбро, Сарагоса была взята штурмом, а арабы-союзники поставлены в ленные отношения к королю франков; однако весть о восстании саксов вынудила Карла удалиться из Испании. Тут при обратном походе через Пиренеи арьергард его армии в диком Ронсевальском ущелье попал в засаду басков, побужденных к этому нападению предательскими происками герцога Аквитанского Лупа.

Среди многих жертв этого внезапного нападения особенно известен храбрый маркграф бретонского побережья Хруотланд, прославленный поэзией германских и романских народов в их песнях о Роланде. Карл должен был примириться с этим несчастьем, тем более что возмездие за него оказалось совершенно невозможным. Гораздо более всякого возмездия на басков подействовало великодушие Карла, который признал Санчо, одного из сыновей Лупа, герцогом, хорошо понимая, что новый герцог вынужден будет дружить с Франкским государством из-за опасности, грозившей ему со стороны сарацин. Младший сын Карла Людовик завершил политические замыслы своего отца: в 801 г. здесь была учреждена Испанская марка, и ее столицей признана Барселона, а марка поделена на 10–12 графств и подчинена веденью четырех епископов. Это завоевание было в высшей степени благодетельным: не только Галлия была защищена от дальнейших набегов сарацин, но и христианскому населению Испании была дана надежная опора и поддержка. Вскоре появилась возможность действовать отсюда и против ислама.

Отношения к Восточной Римской империи

Эта борьба с Омейядским халифатом самым благоприятным образом подействовала на отношения Карла к аббасидским халифам Багдадским. Его интересы совпадали с их интересами в Испании. И не только в этом направлении – повелителю правоверных было желательно, чтобы рядом с враждебной ему Восточной Римской империей установилась равносильная ей Западная Римская. Что касается Восточной Римской империи, то она, несмотря на внутренние и внешние события двух последних веков, все еще представляла собой мощный государственный организм. Тогда, после смерти Льва IV (780 г.), империей правила его вдова, императрица Ирина – женщина умная и, несмотря на свою порочность, вполне способная справиться со всеми случайностями, каким была подвержена высшая власть в Византии. В качестве правительницы во время несовершеннолетия своего сына Константина VI она сумела придать церковной политике иное направление, прекратив иконоборческую смуту, улучшив тем самым отношения Византии к Западу и римскому епископу. Препятствовать успехам франкского могущества в Италии она была не в силах и могла только предложить Карлу династический брак, просватав его дочь за своего сына, юного Константина Порфирогенета (Багрянородного). Карл принял это предложение, но брак не состоялся, т. к. Ирина нарушила договор о браке в 788 г., опасаясь, что этот брак даст ее сыну такую самостоятельность, какой она не желала; когда же сын стал приближаться к совершеннолетию и готов уже был принять бразды правления в свои руки, она окончательно с ним рассорилась. Этот раздор в Византии, где никакие злодейства не совершались наполовину, привел к невероятным последствиям. Бесчеловечная мать устроила заговор против своего сына, злодеи внезапно напали на него и ослепили, а Ирина продолжала править от его имени (797 г.). Разумеется, эти события испортили отношения с Франкским государством: уже с 788 г. они стали враждебными, лангобардский претендент Адельхиз нашел себе убежище и даже поощрение своих притязаний при византийском дворе.

Карл – император. 800 г.

Быть может, именно эти неприязненные отношения с Византией способствовали тому, что Карл окончательно принял решение, к которому и без того побуждал его ход событий. Он уже не мог править многочисленными странами и народами, которые были завоеваны им в первые 30 лет правления, продолжая носить титул короля франков, – как не мог бы и Александр Великий править своим азиатским царством, продолжая именоваться македонским царем. Чтобы примирить и слить воедино все разношерстные элементы в своем царстве: германские племена франков, саксов, фризов, лангобардов, баваров, аламаннов с романскими, славянскими и иными составными частями государства, – Карлу необходимо было принять новый, так сказать, нейтральный титул, который мог бы придать ему неоспоримый авторитет и значение в глазах всех подданных. Таким титулом мог быть только титул римского императора, и вопрос был только в том, каким образом его добыть.

Провозглашение Карла императором могло произойти только в Риме, и вскоре этому представился случай: папа Лев III, в 795 г. наследовавший Адриану I, случайно очутился в таком положении, что должен был искать защиты у Карла, который в качестве римского патриция был представителем высшей власти по отношению к Риму и его области. Дело в том, что в Риме среди папского двора установились чересчур светские порядки. Знатные родственники предшествующего папы и несколько честолюбцев или корыстолюбцев составили заговор против нового папы; заговорщики напали на Льва III, избили его, но ему все же удалось ускользнуть. Он поспешил за Альпы к Карлу и встретился с ним на саксонской территории, в Падерборне. То, что случилось в Риме, каждому ясно указывало на необходимость учреждения высшей третейской власти, и все поняли, что предстоит нечто весьма важное, когда вскоре после того сам Карл с весьма значительным войском двинулся в Италию. Папа Лев III, принятый Карлом под защиту и успевший убедить короля в своей полной невиновности, отправился вперед. По прибытии в Рим Карл формальным судебным разбирательством решил распрю между папой и его обвинителями, что очень не понравилось епископам. Папа Лев III очистил себя от обвинения клятвой, после того как его обвинители не смогли привести доказательств в подкрепление своего обвинения, затем знаменательный акт коронования Карла произошел в Рождество 800 г. в прежней базилике Святого Петра. После того как Карл отслушал в базилике обедню и совершил молитву, восстановленный им папа возложил на него корону, и произнесенный им возглас: «Да здравствует и да благословен будет Богом венчанный великий и миролюбивый император Римский Карл Август» был трижды повторен всеми присутствовавшими в храме. И произнесение этой формулы, и общий ход дела доказывает, что все произошло не случайно, а было выполнено по определенной программе: в храме Святого Петра при этом венчании присутствовала не случайно собравшаяся толпа, а собрание высших представителей общества. Функция папы при этом короновании была чисто духовная, степень его участия в создании новой империи была даже меньше, чем участие его предшественников Захарии и Стефана в создании каролингского королевства. После коронования папа принес новому императору клятву в верности, как старший из епископов в его империи. Шаг, сделанный Карлом, был сознательным, хорошо обдуманным и подготовленным действием, и как бы выражением новых отношений и наступившего нового порядка было введение присяги на верность для всех подданных, как духовных, так и светских: каждый из них по достижении 12-летнего возраста должен был присягать императору и признавать себя «подданным Цезаря». Был изменен и придворный церемониал в различных торжественных случаях. Точно так же Александр Великий, сделавшись «повелителем всей Азии», требовал коленопреклонения от всех подданных – и от македонян, и от эллинов. Так была восстановлена Римская империя, получившая особый характер вследствие того, что в ее состав вошла христианская церковь, а императором теперь стал один из германских государей.

Карл как правитель

Эта обновленная Римская империя захватывала пространство земель около 25 тысяч кв. миль, ее границы можно определить так: на севере и западе – Эйдер, Северное море, Атлантический океан; на юге – Эбро, Лири или Гарильяно и Драва; на востоке – Дунай или Тиса и Эльба. Численность населения империи не может быть выражена строго определенным числом. Наименование Великого император Карл заслужил и своей правительственной деятельностью, и воинскими подвигами: хотя все воинские предприятия совершались под его верховным руководством, он принимал личное участие лишь в очень немногих больших сражениях. Как истинно великий человек, он был одновременно и воином, и государственным деятелем, и полководцем, и правителем; завоевание, не сопряженное с высшей государственной целью, не могло бы послужить основой славы, способной удовлетворить сознание западного человека. Чтобы править государством, необходимо умение соединять и руководить, и в высшей степени интересно, какие именно средства единения Карл умел пустить в ход и применить к своему государству, столь пестрому и разноплеменному.

Личность Карла Великого

Наиболее действенным из этих средств единения была личность самого государя. В лице Карла, в высшем и влиятельнейшем положении, во главе общества появился наиболее замечательный по уму и характеру человек того времени: один из тех, кто умеет окружать себя умными и знающими советниками, привязывать их к себе и при этом обладает настолько острым взглядом и тонким чутьем ко всему разумному и полезному, что может с пользой применить умный совет на деле. А Карл, в довершение того, признав что-либо необходимым, умел это необходимое быстро приводить в исполнение или же с терпеливой энергией постепенно добивался того, что выполнялось само собой. Карл в высокой степени обладал качеством, которым отличаются все великие люди – Александры и Цезари: быстротой действия и неутомимостью.

О быстроте действия свидетельствует история его походов, но и помимо их он в мирное время много путешествовал; а его влечение к деятельности было неистощимо: кому не известен рассказ о том, как он во время одевания велел изложить сущность какой-то тяжбы и тут же ее разрешил. Он и за столом приказывал себе читать; редко случалось, чтобы он проспал всю ночь; и чуть только ему не спалось – он поднимался и начинал упражняться в трудном искусстве писания, которое, по германским воззрениям, почиталось почему-то несовместимым с воинским ремеслом. Любознательность его была поразительна, стремление к познанию доходило до наивного любопытства. Как все деятельные натуры, он любил правильность жизни. Он терпеть не мог пьянства и был умерен в питье и еде; на его столе не бывало более четырех блюд; посты он соблюдал неохотно, хотя был благочестив и любил блюсти церковные обряды. Одевался он тоже всегда очень просто и просторно, подобно всем франкам, и только в церковные праздники или при больших церемониях менял простую одежду на богатый наряд. При этом очень любил телесные упражнения, верховую езду, плавание, охоту и те менее стеснительные общественные отношения, которые устанавливаются на охоте или при подобных упражнениях. Будучи очень живого темперамента, обладая умением и любя хорошо говорить, Карл ощущал потребность в большом и разнообразном обществе. Он прекрасно говорил на немецком и латинском языках; греческий он понимал, но не говорил на нем. «Голос его, – так рассказывает Эйнхард, – был чистый и звонкий, но не соответствовал его статному, крепкому телосложению». Рост его он определяет так: «7 его ступней в вышину» – т. е. он был хорошего роста, выше среднего, но не такой великан, каким его обычно представляют.

При нем в его стране не было определенной столицы, как Константинополь в Восточной Римской империи, или Багдад в халифате; обычно он пребывал в одном из городов на Рейне: в Аахене, Ингельхайме, Нимвегене, – и тут собирал свою семью. «Но здесь, – говорил Эйнхард, – в своей семейной жизни этот счастливый человек испытал превратности судьбы». В чем именно они состояли, он не говорит; но хорошо известен источник этих неприятностей и досад, которые крылись в разнузданности нравов, еще со времен Меровингов господствовавшей при дворе франкских королей, от которой даже у этого великого государя не хватало сил отречься. Эта сторона его жизни не встречала особенного порицания среди окружавшего его духовенства, и сам Эйнхард говорит об этом как о чем-то естественном. Из трех сыновей Карла его пережил только младший, Людовик. Воля такого выдающегося государя среди еще не сложившейся государственной и общественной жизни была мало чем ограничена; однако государство Карла не было деспотией, хотя решающее слово всюду произносилось самим императором. Древним действенным средством единения были съезды или рейхстаги (Reichstage), которые, хотя и не сложились еще в определенную форму, собирались дважды в год под председательством государя, которому они служили важным подспорьем в законодательной деятельности. Рейхстаги происходили осенью в виде меньших, предварительных собраний, и весной, в виде заключительных общих собраний. На подобные собрания добровольно съезжались сначала светские сановники, а потом и духовные, архиепископы и епископы, которые пользовались здесь большим влиянием и значением как люди просвещенные, привычные к государственным делам и к их коллегиальному обсуждению. На них сходилось много всякого люда, который, однако, здесь только выражал свое сочувствие, когда ему в простой и разумной форме объявлялось о том или другом решении короля или рейхстага. Законодательная деятельность Карла была обширна. Находились люди, которые укоряли его в том, что его законодательство было самовластным, что в его время не было издано никаких общих сборников права. На эти укоры можно ответить, что никакие общие сборники законов для такого несложившегося государства с разнородным населением были невозможны. Его личные указы, капитулярии, в той форме, в которой выходили из императорской канцелярии, были направлены на частности, поддававшиеся общему упорядочению, как, например, в области народного хозяйства, религиозной жизни, правосудия. Гуманное направление капитулярий характеризуется тем, что волшебники, ведьмы и ведуны (tempestuarii, т. е. наводившие бури и грозы) вместо прежних варварских наказаний отдавались духовным лицам для назидания; или же знаменательным указом 805 г., по которому в мирное время никто не должен был носить оружия. Старый обычай, о котором упоминает Тацит, даже на народные собрания приходить с оружием, начинал исчезать ввиду упрочившегося мирного общественного состояния.

Управление государством. Графы

Великая заслуга Карла заключается в том, что он сумел привести в порядок и применить на практике правильное управление страной, которое способствовало ее умиротворению. И если первым средством объединения империи считается личность императора Карла, а вторым – его рейхстаги, то третьим средством объединения разнородных составных частей империи были, несомненно, поставленные им чиновники.

Старинные народные вожди, герцоги и в Аквитании, и в Баварии, и в стране лангобардов, и всюду, где возможно, были устранены. Все государство было поделено на округа (Gau), всюду были поставлены королевские чиновники, графы для сбора войск, управления и правосудия. Их должность была бенефицием, т. е. должностью, порученной государем и сопряженной с обязанностями, проистекавшими из понятия о бенефиции или лене. Правосудие, относившееся к обязанностям графа, было неодинаково при большом разнообразии народов, их судебных обычаев и правовых воззрений на огромном пространстве империи.

Заслуживает упоминания обстоятельство, что уже в те времена затруднительная обязанность, побуждавшая всех свободных людей собираться на частые судебные съезды, была облегчена назначением шеффенов, выборных из свободного населения, которые на суде у графа являлись представителями свободного населения. Графства на границах, в марках – Испанской, Британской, Датской, Сербской, Аварской, Фриульской – имели военное устройство, были подчинены маркграфам и застроены укрепленными замками с сильными гарнизонами. С обычной осмотрительностью Карл заботился и о постройке внушительного флота, в котором особенно нуждались постоянно угрожаемые берега Италии и смежных с ней островов. Весьма затруднительно при громадных пространствах и протяженных путях сообщения было наблюдение за чиновничеством. Для этого была установлена должность особых «посланцев»: missi dominici, наблюдавших за судопроизводством и военным делом, и missi fiscalini, наблюдавших за управлением вообще. Эти посланцы всюду проводили волю государя, идею государственного единства. Существеннейшим средством единения было привилегированное положение, которое выпало на долю франкской национальности: из нее (хотя и не исключительно) избирались преимущественно высшие чиновники, графы и чиновники-посланцы. Карл старался, где было возможно, избирать высших сановников и не из франков. В этом отношении было особенно ценно то, что немалое участие в управлении принимали духовные лица и что при замещении различных духовных должностей никакого предпочтения определенной национальности не давалось.

Церковь и воспитание

Католическая церковь и единообразное воспитание, которое она давала, были одним из важнейших связующих начал в империи и составляли одно из важнейших правительственных средств Карла. Церковь представляла для этого еще плохо организованного государства громадное преимущество уже вполне сложившегося организма. Не только при искоренении язычества в Саксонии, но и во многих других случаях церковь шла рука об руку с Карлом. Ему она обязана чрезвычайно многим и не без основания причла его к лику праведников, хотя в строгом смысле христианского учения он не может быть отнесен к этому разряду. Прежде всего, Франкфуртским капитулярием 798 г. он обеспечил внешнее положение духовенства, обратив обычную уплату десятины на пользу церкви в государственный закон. Еще большую услугу Карл оказал духовенству, тщательно следя, чтобы оно соответствовало своему высокому призванию. Реформа франкской церкви, начатая еще Бонифацием, была в значительной степени расширена епископом Хродегангом Мецским (около 760 г.), который и для белого духовенства вменил в обязанность канонический образ жизни. Клирики кафедральных церквей были обязаны жить по определенным правилам и притом в общежитии, как монахи. Карл старался поощрять развитие проповеди на народном языке, дабы все народы его страны действительно могли проникнуться духом христианства; а т. к. далеко не все духовные лица были в состоянии составлять проповеди на народном языке, то он распорядился создать особые сборники проповедей в помощь проповедникам и составление поручил Павлу Диакону, сыну Варнефрида. И вообще, он очень близко к сердцу принимал образование духовенства, как о том свидетельствует известная поучительная история, рассказанная одним санкт-галленским монахом. Император зашел в школу для клириков и стал прислушиваться к вопросам учителя; оказалось, что дети богатых семей отвечали хуже, а дети бедных лучше. По окончании вопросов император обратился к ученикам с речью и сказал им прямо относительно их будущего, что не станет обращать внимания на лица и положения и бедным, но отличившимся в учении, раздаст лучшие епархии. Так из немногого, случайно сохранившегося о Карле, можно узнать его светлый взгляд на все, что было важно для образования. Он и церковное пение очень ценил. «На Пасхе 787 г., – повествует один из современников, – произошел спор между певцами-галлами и певцами-римлянами. Галлы утверждали, что они поют лучше, а римляне – что исполняют церковные песнопения по предписаниям св. папы Григория. Спор дошел до самого короля Карла, который решил его в пользу григорьевских напевов». Папа Адриан прислал к нему двоих ученейших певцов римской церкви. Из них он одного отправил в Мец, а другого в Суассон; все франкские певцы должны были научиться римскому напеву. Обучение шло так успешно, что вскоре оказалось, что учившиеся в Меце певцы стали настолько же выше других галльских певцов, насколько римские были выше мецских… «А в другой раз, – сообщает тот же исторический источник, – король вывез с собой учителей математики и счетной науки из Рима во франкскую землю и повсюду распространил изучение этих наук». Незаурядный государственный талант Карла Великого способствовал расцвету культуры.

Император и церковь

По отношению к церковной иерархии Карл сохранял свое положение самодержца в полной неприкосновенности. Приняв новый титул римского императора, он отчасти стал главой церкви, и его друг папа Адриан не напрасно, хотя и с другими целями, указывал ему на пример императора Константина: он не выносил высокомерия духовных сановников, не избавлял духовных лиц от взимания податей и, подобно своему деду, хотя и не с такой же суровостью, поддерживал свое право свободно распоряжаться земельными владениями того или другого монастыря, т. е. не признавал коллективного права церкви на недвижимые имущества. Он сам назначал епископов на места и снабжал их бенефициями, с которыми одновременно были сопряжены определенные обязательства. Он не затруднялся даже входить во внутренние дела церкви, как, например, в догматический спор об адопционизме, который вызвал местные соборы в Регенсбурге 792 г., во Франкфурте 794 г. и был отвергнут как еретическое учение.

Алкуин

К почетнейшим чертам характера этого замечательного человека относится его живой интерес к науке и духовному развитию. Именно это личное увлечение придавало силу и значение его усилиям на пользу народного образования. Его учителем и ближайшим доверенным лицом в этом направлении был англосакс Алкуин из Нортумберленда, который с несколькими учениками прибыл ко двору франкского короля и был посажен им в аббаты Турского монастыря. Это было нечто вроде ученого общества, собиравшегося при особе Карла, – целая академия, члены которой носили классические и библейские имена. Даже женщины при дворе Карла принимали участие в этом обществе. Ревность Карла к науке выразилась как нельзя лучше в прекрасном желании, которое он однажды высказал, заметив, что был бы счастлив, если бы в его царстве нашлось 12 мужей, подобных святому Августину и святому Иерониму, на что Алкуин весьма остроумно ответил ему: «У самого Господа, владыки неба и земли, было их только двое, а ты желаешь их иметь двенадцать!»

Сельское хозяйство и торговля

Многосторонняя административная деятельность Карла в основном была направлена на побуждение народа к практической деятельности – занятия сельским хозяйством, промышленностью, торговлей. Он создал для этого все условия – безопасность от внешних вторжений и внутренний порядок, насколько это было возможно в то время преобладания грубой силы и, насколько это было в его власти, поощрял развитие отдельных отраслей промышленности. Он сам, как крупнейший землевладелец, был разумным и прекрасным хозяином; его имения представляли собой образцовые хозяйственные заведения. От своих управителей он требовал точного отчета: если они провинились, то должны были явиться в резиденцию короля «и отвечать своей спиной или понести иное наказание, какое угодно будет назначить королеве». По старому обычаю королеве в этой части управления принадлежала значительная самостоятельная роль. Хищных зверей, особенно волков, велено было преследовать и истреблять. Еще за два года до смерти Карла появилось подробное законоположение, посвященное обработке земли – знаменитый Capitulare de villis (812 г.). Главным считалось умножение и улучшение путей сообщения, и выполнить это было легче единовластному правителю большого государства, чем правителям разрозненных владений. Карл обратил внимание прежде всего на улучшение водных сообщений – и в 793 г. появился грандиозный для того времени проект соединения каналом Дунайского и Рейнского бассейнов. Проект не был приведен в исполнение из-за невозможности добыть достаточное количество необходимых рабочих рук. Неудачно окончилось и другое благодетельное предприятие – постройка постоянного моста через Рейн у Майнца. Его строили 10 лет и построили так прочно, что, по словам Эйнхарда, «все считали, что этого моста на век хватит»; но пожар 813 г. уничтожил это прекрасное сооружение в течение каких-то трех часов. Считается, что мост подожгли лодочники, занимавшиеся перевозом через реку – весьма выгодным до постройки переправы промыслом. План замены этого моста каменным так и не осуществился.

Торговля и международные связи

Торговля того времени в основном находилась в руках двух племен: фризов и иудеев. Фризы жили во внутренних городах – Майнце, Вормсе, Кёльне, где о них до сих пор напоминают названия некоторых улиц, а фризские (фряжские) сукна всюду были в цене и составляли важную статью торговли с восточными странами. За морем торговля была сосредоточена в руках евреев, в то время более искусных в мореплавании. В правление Карла они пользовались такой веротерпимостью, какой ни до него, ни после него им никто не оказывал. Им разрешалось строить синагоги во многих городах, например, в Кёльне и Нарбонне, они даже могли занимать общественные должности. Даже при Карле находился иудей Исаак в качестве толмача, которому давались важные поручения, поскольку Карл через Массилию завел непосредственные отношения с Востоком и даже обменялся посольствами с одним из аббасидских государей, халифом Харуном ар-Рашидом. При этих посольствах государи обменялись дарами: при франкском дворе можно было полюбоваться большим слоном Абу ал-Аббасом и превосходной арабской потешной палаткой – подарками халифа.

Особенно все дивились диковинным часам, не поддающимся описанию даже такого искусного писателя, как Эйнхард. Это были водяные часы из бронзы, они обозначались 12 медными шариками, которые звонко ударяли о нижний металлический тазик, и 12 всадниками, которые в конце каждого часа выезжали из особых ниш. «Да и другого диковинного было много в тех часах, что теперь и пересказать было бы трудно», – замечал современник. Упоминается также, что Харун признал за своим далеким союзником нечто вроде права защиты христиан, живших в Иерусалиме. Можно предположить, что со стороны Харуна это было более любезностью, нежели актом, имеющим какое бы то ни было политическое значение.

Съезд в Аахене. Назначение наследника. 813 г.

Это блестящее государство, связавшее воедино столько сильных народов и давшее им государственный строй, страдало только одним недостатком – оно основывалось на разуме и воле одного великого деятеля.

Когда Карл приблизился к старости, злая судьба, тяготевшая над его домашней жизнью, лишила его сыновей Карла и Пипина, и разделение государства на три части, предпринятое им в 806 г., оказалось излишним. В 813 г. император созвал большой съезд государственных чинов в Аахене, где предпочитал жить в последние годы. На этот съезд явились богатые и знатные землевладельцы, высшие духовные и светские сановники и представители власти; много было и иного люда, который хоть и не был представителем народа, но, по крайней мере, заменял его. На этом торжественном собрании Карл возложил венец на главу своего единственного сына и наследника. «Многая лета императору Людовику!» – возгласила толпа вслед за вельможами и знатью. О каком бы то ни было участии духовенства или папском содействии при этом не было речи, акт венчания Людовика был более неожиданным, чем акт венчания Карла в 800 г. «Хвала тебе, Господи, – сказал император Карл, – что ты даровал моим очам возможность видеть моего сына на моем престоле!» Затем поручил своему коронованному наследнику его братьев и отправил его в Аквитанию, где Людовик и правил со славой.

Кончина Карла

Пять месяцев спустя 28 января 814 г. Карл скончался. Один из источников того времени утверждает, что перед смертью он приобщился тайне святых и был миропомазан епископами. «Когда все сие совершилось, он поручил душу свою Богу и умер с миром… И никто не может передать, как велик был плач и сокрушение о нем по всей земле; даже язычники выразили о нем сожаление. Величайшая скорбь была среди христианского мира и во всем его царстве». Останки Карла были погребены в церкви Святой Марии в Аахене.

Книга II. От Людовика Благочестивого до крестовых походов (814–1096)

Глава первая

Людовик Благочестивый и дом Каролингов до смерти последнего представителя его немецкой линии

Людовик I Благочестивый

Карл Великий скончался прежде, чем этого можно было ожидать. Его сын Людовик, вызванный из Аквитании, не застал его в живых. Людовик I (814–840) принял бразды правления и выполнил завещание отца. Никто не посмел коснуться его авторитета; единство государства под императорской властью всем пришлось по сердцу. Людовик был достойным преемником отца: в лучшей поре мужества, хорошо воспитанный и привычный к занятиям государственными делами. Опыт правления, приобретенный в Аквитании, помог ему, по образованию он смело может быть поставлен в ряд с тогдашними учеными. Людовик свободно говорил на латыни, понимал греческий и умел толковать Библию в духе богословия того времени – с «духовной и нравственной» стороны, а также со стороны ее «мистического», т. е. аллегорического значения. Ростом он был меньше отца, но крепко сложен, в его руках была необыкновенная сила; в стрельбе из лука и метании копья нелегко было найти ему равного. При этом он унаследовал подвижность отца, был таким же рьяным охотником и так же храбр. Он славился добрыми делами в духе того времени – помощью бедным и выкупом пленных, а по благочестию был равен любому монаху: он усердно и долго молился. При этом он был ретивым работником, о чем можно судить по законодательным актам. Едва ли справедливо сообщение, что только ближайшие советники могли отговорить его от поступления в монастырь по примеру Карломана, дедова брата. Его окружали подрастающие сыновья, что в глазах всех было благоприятным фактором. В 816 г. папа Стефан IV приехал из Рима и в Реймсе помазал Людовика на царство, обращаясь к нему, как ко второму царю Давиду.

Завещание 817 г.

Случайная опасность, которой он избежал, как и опасения по отношению к сторонникам его племянника Бернарда, сына Пипина, побудили Людовика на четвертом году царствования составить завещание и решить важный при объеме его государства вопрос – как в случае его смерти следует поступить с государством. По этому завещанию его младшие сыновья Пипин и Людовик должны были получить с титулами королей Аквитанию и Баварию; а к старшему Лотарю переходил титул императора и верховное владычество над империей. При этом принцип единства страны соблюдался более, чем при делении государства во времена Меровингов, не обладавших удобным для единовластия императорским титулом. В акте Людовик особо подчеркивал, что ему «и в голову не приходит разрывать единство государства ради любви к детям и тем самым вызывать огорчение святой церкви». На большом съезде в Аахене это распоряжение Людовика было всеми принято. При этом явно проявилось преобладающее влияние духовной знати как главной в то время носительницы идеи единства империи (817 г.).

Восстание Бернарда

Племянник Людовика Бернард, которого Карл Великий поставил правителем Италии с титулом короля Италийского в 812 г., оскорбился распоряжениями Людовика, увидев в них подрыв своих интересов, и восстал, поддерживаемый партией приближенных к Людовику вельмож. Однако Людовик, несмотря на монашеский образ жизни, оказался на высоте: Бернард оробел, увидев сильное войско, выведенное в поле императором, и покорился. На ближайшем съезде вельмож в Аахене он вместе со своими сообщниками был осужден на смерть. Однако казнь заменили ослеплением, выполненным с такой жестокостью, что Бернард несколько дней спустя умер. Снисходительнее поступили с побочными сыновьями Карла, со стороны которых Людовику некоторое время грозила подобная же опасность: их было приказано постричь и отослать в монастырь.

Партия императрицы Юдифи

Установился новый порядок, и до 828 г. дела шли неплохо. Графы, епископы и их подчиненные верно несли свою службу. Марки строго охранялись, войны происходили только на границах; при императорском дворе господствовало большое оживление; ко двору постоянно приезжали посольства – греческие, римские, сарацинские, болгарские. Установился обычный и правильный ход дел. По окончании съезда вельмож император отправлялся в поездки либо выступал в поход; затем наступала пора осенних охот в Вогезах или Арденнах и зимнее пребывание в Аахене, где тоже не сидели без дела. С 819 г. Людовик вступил во второй брак с дочерью баварского графа Вельфа Юдифью. Эта женщина приобрела большое влияние на легко поддававшегося ему императора. От Юдифи в 823 г. у императора родился сын Карл: в том же году окончательно определилась структура государственной власти, поскольку старший сын от первого брака Лотарь был коронован в Риме императорской короной. Однако необходимо было наделить владениями и младшего сына, и еще 6-летним мальчиком по указу Людовика он был возведен в титул герцога Аламаннского, откуда родом была семья его матери. Таким образом, при дворе образовались две партии – партия королевы и ее сына и партия трех старших сыновей Людовика. Во главе первой вскоре встал граф Бернард, до этого занимавший трудный пост правителя в Барселоне, а теперь хранитель государственной казны, по древнегерманскому обычаю состоявшей под надзором супруги императора.

Восстание старших сыновей

Средства, к которым прибегли старшие братья, не были тонкими. Лотарь, которому действительно пришлось наделить землями малолетнего брата Карла, был этим очень недоволен и вместе с братом Пипином восстал против отца, опираясь на его распоряжение о престолонаследии от 817 г. Перевес сил оказался на их стороне, и они обвинили графа Бернарда в позорной связи с императрицей и в том, что он околдовал императора. Они вынудили императрицу удалиться в монастырь, брат Людовик примкнул к ним, а императора пытались заставить отречься от престола и уйти в монастырь. Император Людовик этому воспротивился и в 831 г. на сейме, собравшемся в Нимвегене, вернул себе власть. Восточнофранкская и саксонская знать, а также двое младших сыновей, то ли завидовавших Лотарю, то ли не доверявших ему, были здесь на его стороне. Юдифь и ее братья были возвращены из монастыря, а главные вожди партии Лотаря приговорены к смерти. Однако император помиловал их, поскольку после печального ослепления племянника не решался на кровавые приговоры. Вскоре и граф Бернард, герцог Септиманский, приобрел прежнюю силу, и чтобы очиститься от возведенного на него обвинения, он предложил своим противникам решить дело «судом Божьим», т. е. судебным поединком. Но никто не решился вступить с ним в бой.

Второе и третье восстания

Однако мир был непродолжительным. Второе восстание Пипина и Людовика последовало уже в 832 г. Сила и на этот раз оказалась на стороне императора: Пипин был свергнут с престола, а его королевство Аквитания перешло к Карлу. Это вызвало тревогу сыновей Людовика, которые, опасаясь полного торжества партии своей мачехи, в 833 г. соединились для нового восстания. Теперь они были осторожнее и запаслись тайным союзником в лице папы Григория IV. Им удалось собрать силы около Бориса, а император со своим войском стоял при Кольмаре. Войска были готовы вступить в бой, однако враждующие стороны начали переговоры, в которых принял участие в качестве миротворца папа римский, правда, безуспешно. Переговоры велись так, что все вдруг покинули императора и перешли на сторону его сыновей. Видя это, он сам явился в их лагерь, и Лотарь посадил его в заточение. С императора взяли обещание, что он разлучится с Юдифью, которую отправили в один из итальянских монастырей, а его Лотарь как пленника препроводил сначала в Суассон, а потом в Аахен. В Суассоне император подвергнулся публичному покаянию в церкви монастыря Сен-Медар: облаченный во власяницу, обычную одежду кающихся, он вынужден был прочесть длинный список своих грехов. Это унижение Людовика у многих вызвало сочувствие, а к жестокому Лотарю и всей его партии – отвращение. Двое младших сыновей, Пипин и Людовик, воспользовавшись таким настроением, перешли на сторону отца, и Лотарь выдал его им. Людовик вновь всеми был признан императором, а Лотарь вынужден просить у него прощения. Несколько лет прошли мирно. В течение этого времени Пипин скончался, а император Людовик, озабоченный закреплением значительной доли своего государства за младшим сыном Карлом (от Юдифи), в 839 г. начал новый передел империи, по которому Карлу и Лотарю достались лучшие и наибольшие части, Людовику – одна Бавария, а сыновьям Пипина, чтобы избежать дробления государства, было отказано в уделах. Людовик Баварский обиделся и с оружием в руках восстал против этого передела. Отец выступил с войском против сына; они сошлись на битву ниже Майнца. Однако Людовик скончался на небольшом рейнском островке, почти напротив своего ингельхаймского дворца. Писатель того времени из духовенства изображает его смертный одр, где по обычаю времени в небольшой комнате собралось все находившееся поблизости духовенство. Умирающий, удрученный множеством народа, с досадой стал кричать: «Прочь! Прочь!», а благочестивый хронист, описывающий смерть императора, не преминул объяснить его естественный возглас тем, что ему перед смертью чудился бес и что именно его умирающий отгонял от своего одра. В 840 г. останки императора Людовика были препровождены в Мец и там погребены в церкви св. Арнульфа, родоначальника Каролингов.

Характер правления Людовика

В исходе царствования, начавшегося так благополучно, а окончившегося так несчастливо, не следует винить только императора Людовика. Это царствование не было безуспешным. За это время произошло важное событие: норманнский король Харальд в 826 г. явился в Ингельхайм и пожелал окреститься в Майнце, с ним на север отправился монах Ансгарий, первый епископ новой Хаммабургской (Гамбургской) епархии, основанной в низовьях реки Эльбы. Мысль о внесении христианства в эти дальние страны зародилась у Карла Великого; однако мечты великого государя удалось привести в исполнение только посланному императором Людовиком епископу Эбо Реймсскому. Харальд долго колебался, но все же известил Людовика, что собирается навестить его. По поводу этого посещения один из хронистов того времени рисует бытовую картину, какую редко можно встретить на сухих страницах средневековых летописей. Он описывает дворец и церковь с украшающими их стены мирскими и священными изображениями, говорит о прибытии датских гостей, поднявшихся на своих судах вверх по Рейну, об их обращении в христианство и о том, как Харальда принимал от купели сам Людовик, а его супруга Юдифь была восприемницей супруги Харальда. За крещением следовало торжественное богослужение и блестящий пир, во время которого старший повар Людовика Гунто, придворный пекарь Петр и заведовавший придворным погребом Отон старались отличиться друг перед другом. За пиршеством следовала большая охота, во время которой императрица принимала дорогих гостей в роскошной палатке, раскинутой в поле. Вся свита императора располагалась на траве, под открытым небом. После всех торжеств и празднеств «возрожденные к новой жизни датчане» и их король, богато одаренные и пораженные франкским великолепием, направились в обратный путь, снабженные церковной утварью, чтобы развенчать или истребить кумиры своих богов, как Харальд обещал своему царственному восприемнику и радушному хозяину.

Междоусобная война братьев. 840 г.

Людовик серьезно относился к распространению христианского образования в своем государстве и именно поэтому заслуживает имени «Благочестивый», а не только потому, что всюду посещал церкви и был неутомим в молитве. Отдельные проявления такого благочестия заслуживают внимания. Так, например, когда однажды на небе появилась комета, он приказал позвать к себе духовное лицо и спросил его: правда ли, что подобные небесные знаменья следует считать провозвестниками перемен царствования или смерти правителей? Священник отвечал на это местом, заимствованным из пророка Иеремии, и благочестивый и разумный Людовик закончил беседу с ним следующими прекрасными словами: «Мы должны бояться только того, кто создал и нас, и это светило; однако появление подобных знамений может служить на пользу пробуждения грешников от их усыпления». В это время особой зависимости императора от церкви и от папы не было. Сын Людовика Лотарь в 824 г. упорно настаивал, чтобы выбор папы происходил по всем каноническим правилам и избранного в папы не посвящали в этот сан прежде, чем он принесет присягу в верности императору. При нем франкская церковь несколько разошлась с культом поклонения иконам. Вскоре междоусобная война положила начало падению Франкского государства, вовлеченного светскими вельможами и епископами в борьбу партий, а затем и верховная власть оказалась от нее в полной зависимости. Эта междоусобная война, или точнее, война знати, продолжалась еще довольно долго. Людовик и Карл соединились против Лотаря и в борьбе с ним могли опираться только на те племена и часть населения, среди которых идея единства высшей власти еще не укоренилась. Переговоры ни к чему не привели: распря была предоставлена «суду Всемогущего Бога», и в 841 г. при Фонтенуа-ан-Пюизе около Осера дело дошло до битвы, в которой Лотарь потерпел поражение. Битва была упорная и кровопролитная; в ней, по замечанию летописца того времени, «брат шел на брата, племянник поднимал руку на племянника».

Карл и Людовик против Лотаря

В 842 г. войска обоих братьев соединились у Страсбурга, и перед войском Карла Лысого Людовик на романском языке произнес клятву, в которой обязался во всем помогать брату Карлу, а с Лотарем не заключать отдельного договора. Такую же клятву на немецком (in thiudisker Sprache) языке произнес и Карл перед войском Людовика. В это время в Германии Лотарю удалось привлечь часть населения на свою сторону и даже способствовать опасному восстанию низших классов против знати. Но до большого и решительного сражения дело не дошло; все закончилось переговорами при посредстве епископов, озабоченных сохранением государственного единства, поскольку от него зависело и церковное единство. К тому же здесь они пользовались большим влиянием, и цель у них была благая. Договор был заключен в Виродунуме (или Вердене) в 843 г.

Верденский договор. 843 г.

Государство Карла Великого по этому договору снова было разделено. Людовик получил все земли по правую сторону Рейна за исключением Фрисландии, а на левом берегу Рейна – Шпейер с его окрестностями, Вормс и Майнц; Карл – земли на запад от Рейна; Лотарь – Италию и всю территорию от устья Рейна до устья Роны, включая Фрисландию и земли рипуарских франков. Ему же был предоставлен титул императора. В его владениях находились большие города: Рим и Милан, Массилия, Лугдун, Трир, Аахен, Кёльн. Этот передел имел всемирно-историческое значение, поскольку германская восточная половина государства была отделена от французской западной и таким образом положено начало двум государствам на основе различия национальностей и языков.

Этой национальной основы не хватало государству Лотаря, случайно составленному и на время собранному под властью одного владыки. Поэтому 27 лет спустя после смерти Лотаря, в 870 г., произошел новый передел, по которому во владение Людовика Немецкого перешла большая часть Лотарингии и Фрисландии. Таким образом, все области, населенные германскими племенами, отошли к восточной половине Франкского государства. После смерти Лотаря в 855 г. – худшего, но наиболее замечательного из внуков Карла Великого – императорский титул перешел к его сыну Людовику II, и после смерти последнего в 875 г. эта линия Каролингов пресеклась окончательно. После этого Карл Лысый завладел Италией и был коронован папой Иоанном VIII как император под именем Карла II.

Но после смерти Людовика Немецкого в 879 г. его владения разделили три сына – Карломан, Людовик и Карл Толстый. Последнему после смерти своих братьев и внуков Карла Лысого на короткое время удалось соединить под своей властью восточную и западную половины государства Карла Великого. Но удержать его было не по силам больному и слабохарактерному Карлу Толстому (Карлу III). Он не в состоянии был защититься даже от норманнов, производивших опустошительные набеги на берега франкской земли и в 886 г. даже осадивших Париж и вынудивших Карла уплатить им тяжкий откуп. В следующем году он был низложен на съезде местных князей, а на его место возведен в короли граф Эд Парижский, прославившийся храбростью во время осады Парижа норманнами. В то же время в восточной половине Франкского государства королем был провозглашен Арнульф (887–899), побочный сын Карломана, брата Карла III, а в Италии в 888 г. – маркграф Беренгар Фриульский, коронованный королевским венцом в Павии. Бургундия под властью двух графов – Бозона Вьеннского и Рудольфа – образовала самостоятельное владение.

Арнульф. Общее положение дел

Среди быстро наступавших перемен правления государственное устройство, созданное Карлом Великим, не могло устоять. Графы, наделяемые землями взамен жалованья, являвшиеся представителями правительственной власти в отдаленных округах, бесконтрольные, расширяли пределы своей власти и независимости, по мере того как центральная власть становилась слабой и ничтожной. Кроме того, их власть из временной и зависимой во многих местах превратилась в наследственную, когда отец имел возможность передать ее в руки способного сына. Уже Людовик Благочестивый не всегда справлялся со многими графами и вместо того, чтобы повелевать ими или вынуждать к покорности своей императорской властью, привлекал их к себе раздачей во владение новых ленов. При его наследниках эта ситуация еще ухудшилась. Свободное население страны страдало, с одной стороны, от произвола этих уже почти независимых владык, а с другой – от тягостной военной службы, одинаково обязательной для всех свободных людей, по крайней мере, при оборонительных войнах. Во избежание этих бедствий существовало только одно простое, но гибельное средство – свободный человек мог передать свой аллод (личное владение) богатому и властительному графу, чтобы получить обратно из его рук уже в виде бенефиция. При этом он терял положение свободного человека, но взамен личной свободы получал покровительство сильного владыки. Так же можно было передавать свое владение церкви, монастырю, епископу и получать обратно из их рук в виде лена, приняв на себя некоторые обязательства. Это вело к быстрому сокращению количества свободного населения. Между тем, возникало новое общественное устройство, при котором общая зависимость от короля сменялась частной зависимостью от непосредственного господина, и центр тяжести перемещался от королевской, объединяющей власти к власти многих, владык, которые, опираясь на своих вассалов, тем более оказывали сопротивление королю, чем более тот нуждался в их помощи.

Внешние враги

Это обнаружилось вскоре после смерти Людовика Благочестивого при обороне границ государства, которым отовсюду угрожали дерзким вторжением враги. На юге, со стороны Италии и Африки, грозными врагами христианства вновь явились арабы. Между 827–878 гг. они завоевали Сицилию, завладели многими важными пунктами Апулийского берега. В 846 г. арабский флот вошел в устье Тибра и высадил войско, ограбившее предместья Рима. Римляне с ужасом увидели, как арабы оскверняют святые обители, обращая их в конюшни для своих коней, – они завладели даже древней церковью Святого Петра. В 889 г. арабы явились снова и на галльской территории, где они утвердились в крепком городке Фраксинете между Фрежюсом и Марселем, ставшем им опорным пунктом для морских разбоев. И на востоке границы не продвинулись далее; напротив, их было трудно защитить от враждебных славянских племен – оботритов, сербов, чехов, моравов. Людовик Немецкий боролся против них, особенно против моравского князя Ростислава, первоначально союзника, а потом злейшего врага немцев. Хотя Ростислав некоторое время спустя и был свергнут своим племянником Святополком при помощи немцев, которым он выдал дядю, однако Святополк оказался умным правителем и опасным соседом. В конце IX в. на востоке появился новый враг – венгры, финско-тюркское племя, занявшие в правление Арнульфа Паннонию и отсюда во все стороны направлявшие свои опустошительные набеги, напоминавшие времена гуннских нашествий. Однако наибольшим бедствием второй половины IX в. были норманны, германское племя, жившее в Дании, южной части Швеции и в Норвегии. Это сильное и воинственное племя, рано освоившееся с мореплаванием, быстро возраставшее в числе и получавшее недостаточно пищи от бедной природы Севера, с конца IX в. производило морские набеги на соседние страны, вооруженной рукой создавая новые поселения. В 787 г. эти северные пираты высадились в Уэссексе и с этого момента играли важную роль в истории Англии. Вскоре грозные воители на легких судах, вмещавших от 20 до 60 человек, стали появляться всюду, куда только давали возможность проникнуть судоходные реки, впадавшие в море. От древнего северного наименования воинов или бойцов – каппар – разбойничьи суда во всем мире до сих пор носят название каперов. Себя они называли викингами (витязями), об их морских набегах сложилась целая поэзия, поскольку они гнались не только за добычей и владениями, но и за славой, с которой возвращались на родину, возбуждая этим зависть земляков. При виде со сторожевых пунктов берега кораблей с резными головами коней или драконов на носу начиналось поспешное бегство и укрывание всего, что без труда можно унести с собой. Однако разбойники тонко знали дело: обыкновенно они устраивали укрепленный лагерь около устья рек, открывавших путь внутрь страны, и оставляли для охраны этого лагеря храбрейших витязей. Туда они свозили свою добычу: деньги, скот, пленников, – все, что добывали в стране, внутрь которой далеко заплывали вверх по рекам и их притокам. На всех берегах океана, в Северном и в Балтийском море, до самой Эстляндии норманны наводили ужас на все прибрежное население, для их языческой ярости не было ничего святого. В 845 г. они разорили Гамбург – город, созданный Людовиком Благочестивым. В усобицах Каролингов они периодически принимали участие в качестве союзников одной из враждовавших сторон, и с ними не решались вступать в битву, даже когда все условия благоприятствовали удачному исходу. Так, например, Карл Лысый много раз заключал договоры с предводителями норманнов, откупаясь от них деньгами и уступая им участки земли. В 885–886 гг. они были под стенами Парижа. Редко случается услышать о такой победе над ними, как победа сына Карла III Людовика III в 881 г., воспетая в так называемой «Песне о Людовике», ценном поэтическом произведении того времени:

Чуть песню пропели, мечи загремели…

Хвала Богу сил – Людовик в ней победил!

Однако, несмотря на это поражение, в следующем году норманны вернулись на Рейн и Мозель, поплыли вверх, выжгли и разорили Льеж, Кёльн, Аахен, Трир. Сильное поражение им нанес Арнульф в 891 г. Они только что уничтожили высланный против них отряд близ Маастрихта и окопались в укрепленном лагере около Лувена. Арнульф напал на этот лагерь и одержал блестящую победу: два короля было убито, 15 значков захвачено. После этой победы Арнульф обратил оружие против моравских князей. Во время борьбы со Святополком он не поладил с венграми и навлек на свои владения их набеги, опустошительнее норманнских. Чтобы выпутаться из таких затруднительных обстоятельств, Арнульф решил восстановить империю. В 894 г. он двинулся в Италию, где папа Формоз короновал его императорской короной. Однако, кроме этого титула и большого запаса святых мощей, Арнульф не приобрел ничего. Отправившись в Италию в 899 г., Арнульф скончался. Венгры же в этот год произвели первый хищнический набег на Италию.

Людовик Дитя. 899–911 гг.

Арнульф оставил несовершеннолетнего сына Людовика, на одном из княжеских съездов признанного королем восточной части Франкского государства. Правителем королевства во время его младенчества был назначен архиепископ Майнцский, Гаттон. Но мальчик не дожил до совершеннолетия: он умер в 911 г. Угасла и династия Каролингов, а для восточнофранкской, германской половины государства наступила тяжелая мрачная эпоха внутренних междоусобиц, раздоров и волнений, замедливших рост государства, которому долго пришлось добиваться установления связи между разрозненными частями.

В этот век незыблемо твердая организация церкви представлялась современному обществу чем-то прочным, заключавшим в себе начала истинной духовной жизни. Церковь ставила предел разнузданности и произволу сильных, а мир идеальных стремлений противопоставляла диким и грубым инстинктам общества того времени: император Людовик I, многими ненавидимый и презираемый, строго соблюдал обязанности христианского правителя. Папа Николай I (856–867) с большой нравственной силой выступил против короля Лотаря II, когда тот, поддерживаемый архиепископом Гунтрамом Кёльнским и Теодадом Трирским, решил развестись с законной супругой и жениться на любовнице. Папа встретил сочувствие в справедливом недовольстве народа, и король вынужден был подчиниться его воле. Счастьем была и вера народа, стремившаяся все обыденные явления жизни объяснить чудесным проявлением Божьей воли и всемогущества. Насилие и произвол власти, которые, казалось, ничем не могли быть сдержаны, смирялись перед опасением навлечь гнев святого угодника. Там, где была бы осмеяна любая угроза светской карой, действовал страх церковного проклятия, исключения из общения с церковью, последствия которого грозили карой даже за гробом. Меньшие наказания, налагаемые церковью за более легкие проступки: денежные взыскания, посты, усиленные молитвы и поклоны, – действовали спасительно, особенно по отношению к унаследованным от язычества грубым суевериям и обычаям (вроде, например, всякого рода волшебства и колдовства).

Церковь

Вера в чудеса, распространенная во всех слоях населения от высшего до низшего, в значительной степени способствовала поддержанию авторитета духовенства. При этом все верили, что священство и тем более монашество с его отречением от мира не только требует от человека известного рода святости, но и осеняет его святостью, в чем заключается справедливое основание его значительного влияния на общество. На церковную службу все смотрели серьезно, и не только народ, но и правящие классы с невольным уважением следили за тем, с какой важностью обсуждались на местных соборах не только дисциплинарные и ритуальные вопросы, но и метафизико-догматические. Система догматов не была еще окончательно выработана: многие вопросы еще обсуждались, исследовались и разбирались, многие важные теологические тонкости в это время еще занимали умы. Саксонский монах Готшалк в 847 г. воскресил строгое учение святого Августина о «предопределении», доказывая, что предопределение бывает двоякое: одни избраны к вечной жизни, другие осуждены на погибель. Против этого учения восстали архиепископ Хинкмар Реймсский и Рабан Мавр, ученик Алкуина, незадолго перед этим возведенный в сан архиепископа Майнцского; Ремигий, архиепископ Лионский, напротив, перешел на сторону Готшалка. Разгорелся спор, в котором приняли участие архиепископы, ученый монах Ратрамн и значительнейший из богословов и философов того времени – Иоанн Скот Эриугена (886 г.), пользовавшийся большим уважением при дворе Карла Лысого. Многие соборы занимались разбором учения Готшалка, твердо убежденного в правоте своего воззрения. Предполагая доказать ее «судом Божьим», он был готов даже принять испытание огнем, проехав на коне через пылающий костер. Другой спор затеялся из-за учения, проповедуемого аббатом Корвейской обители Пасхазием Ратбертом, и касался учения о таинстве святого причащения. Он первый заговорил о «пресуществлении» хлеба и вина в тело и кровь Христову. Против него ополчился Ратрамн, но тщетно, и вскоре воззрения Ратберта стали популярны.

Священство. Монашество. Догматизм

Большое влияние, которым пользовалось тогда духовенство, неизбежно должно было воздействовать на сознание его представителей. Все благоприятствовало им: основание монастырей, наделение епископов земельным имуществом, вклады в церковную казну считались заслугой и, действительно, во многих случаях приносили существенную пользу. Однако это влиятельное положение духовенства указывало всем на необходимость усовершенствования его иерархической организации. Не менее важно в данном случае было противостоять и другой тенденции. Духовной аристократии нелегко было удержать свое положение среди растущей и постоянно усиливающейся светской аристократии. Имея громадные владения и множество хозяйственных и административных обязанностей, она вынуждена была уделять значительное время чисто мирским делам. Ленная система ставила духовенство в зависимость от владетельных князей и вынуждала его принимать участие в общественной жизни: с середины IX в. епископы и аббаты лично принимали участие в войнах. Архиепископ Хинкмар Реймсский рассказывал, как его сюзерен король Карл Лысый при каком-то споре сказал, что «если, мол, он, епископ, желает остаться при своем мнении, то может себе в своей церкви и петь, и молиться, сколько ему угодно, но с мирской своею властью над людьми и имуществом должен будет расстаться». Разумеется, преобладание иерархической идеи при зависимости некоторой части самих иерархов от светских владык должно было способствовать развитию папской власти, и папа Николай I сумел этим воспользоваться.

Именно к этому времени, между 829 и 845 гг., относится неуклюжая подделка, известная под названием «Лжеисидоровых декреталий» – сборник папских мнений и толкований, решений соборов и т. п., многие из которых были просто вымышлены. Этот сборник приписывали епископу Исидору Севильскому, хотя скорее всего он был составлен в Реймсе и не без участия высшей духовной власти. Этот сборник, благодаря отсутствию критики вскоре вошедший во всеобщее употребление на Западе как один из источников церковного права, отличался особым тенденциозным направлением, которое можно назвать ультрамонтанским, хотя тогда оно ничего общего с папской властью не имело. Декреталии отрицают право мирского суда над духовными лицами, право вмешательства мирской власти в духовные владения, полагая это великим грехом, поскольку епископов «может судить только Бог». Возвышая в такой степени значение епископов, декреталии таким образом возвеличивают и власть папы. По их мнению, именно в Риме следует решать все «важные дела», там следует искать окончательные решения; местные соборы можно собирать только с разрешения римского епископа, только к нему и можно апеллировать по поводу их решений; ни один епископ без разрешения папы не может быть ни поставлен, ни смещен. В то время как декреталии всюду старались поставить епископов в ближайшее и непосредственное подчинение папе, они проводили идею о необязательности подчинения епископов архиепископам: недаром Хинкмар Реймсский, отстаивавший свои права, называл этот сборник «ловушкой» для архиепископов.

Монастыри

Быстрое распространение монастырей оказало благотворное воздействие на народную жизнь. На Западе монашество представляло собой элемент общественной жизни, при поддержке которого общество развивалось и возрастало вопреки всем враждебным силам, угрожавшим ему. Прекрасной, истинно блаженной жизнью жили монахи того времени, образцом которых является Штурм, аббат Фульдский.

Монастыри, устроенные по уставу святого Бенедикта, быстро росли в числе: как только один достигал на месте своего основания некоторого процветания, он тотчас же выделял новую колонию, тщательно осведомившись о месте нового поселения. Случалось, что какой-нибудь владетельный князь выпрашивал себе несколько монахов из какого-нибудь знаменитого монастыря, чтобы с их помощью основать в избранном месте подобное благодетельное учреждение. Такой монастырь, пока он соответствовал своему идеалу, был и церковью, и школой, и образцом хозяйствования, и учреждением для хранения книг, и распространителем всевозможных искусств и ремесел, и последним прибежищем людей, утомленных жизненными бурями. Особенно важны были монастыри в качестве школ. К знаменитым прежним обителям, как Фульдская и Санкт-Галленская, существовавшим уже почти сто лет, прибавились многие другие, в школах при которых учились свободные благородные миряне, приобретавшие ключ к высшему познанию, обучаясь искусству чтения, письма, счета и особенно латыни. Для этого курса учения были придуманы громкие названия: толковали о trivium и quadrivium, которым обучали в монастырских школах, понимая под первым грамматику, логику и риторику, а под вторым – четыре науки или искусства: музыку, арифметику, геометрию и астрономию, знанием которых могли похвалиться немногие. Эти школы не были демократическими учреждениями, доступ в монастырь был открыт далеко не всем. И здесь проявлялся аристократический характер, все более проникавший в общество. Образовался небольшой кружок людей, обладавших некоторым подобием научного образования и при этом не принадлежавших к духовенству. Появились читатели, хотя еще и в весьма ограниченном числе, а следовательно, могла уже начаться и литература.

«Гелианд», «Христос»

Известны два больших стихотворных произведения этого столетия, рассчитанных на определенный круг читателей. Это две евангельских «гармонии» – «Гелианд» (т. е. «Спаситель»), сочиненный около 830 г. по приказанию Людовика Благочестивого на саксонском наречии, и «Христос», посвященный Людовику Немецкому, около 870 г. сочиненный монахом Отфридом из Вайсенбурга, учеником знаменитого Рабана Мавра. В своей поэме Отфрид в рифмованных строках хотел передать основное содержание Евангелий, а в особых добавочных главах изложить тайный, мистический смысл Писания, таким образом одновременно создав богоугодное и полезное современникам произведение. В рифмованном предисловии, говоря о том, что «побудило автора продиктовать эту книгу на немецком языке», он добавлял, что люди дожили уже до того времени, когда и «франки Господу Богу на своем языке хвалу воспевают». Весьма красноречиво он изображал их преимущества по сравнению с греками и римлянами, и из произведения видно, до какой степени благодаря Карлу Великому пробудилось самосознание германского народа. Произведение саксонца менее притязательно; его изложение не обладает никакими духовными и мистико-аллегорическими прикрасами и потому представляется более поэтичным. Однако привлекают в этом произведении не поэтические достоинства, а историческое содержание, из которого видно, какие добросовестные усилия употребляет автор, чтобы пояснить недавно обращенному воинственному народу суть евангельского рассказа. Отношения учеников к Спасителю он истолковывал в виде отношений дружины к ее вождю и потому с особым усердием излагал известный эпизод об апостоле Петре и рабе Малхе. Обе поэмы важны тем, что вводят в круг мышления и ощущений общества того времени, показывая, в какую форму речи приходилось облекать мысль. Именно поэтому они являются драгоценным дополнением к тем скудным источникам, по которым можно знакомиться с германской жизнью и бытом того отдаленного времени. Из поэмы Отфрида видно, как на основании христианской религиозности среди германского народа зародилось чувство национального самосознания; из «Гелианда» – насколько неглубоко еще проникли в народную жизнь зародыши общего христианского образования.

Сюжет, изображенный художником, вымышлен. Этот орден никогда не отправлялся в крестовый поход. На кораблях изображены щиты с гербами папы, императора, королей Англии, Франции, Анжуйско-Сицилийской династии, Тарента и других. Однако миниатюра исторически верно передает одежду и вооружение крестоносцев, типы транспортных (с мачтой в центре) и военных кораблей (низкие суда с рядами весел).

Глава четвертая

Европейские внегерманские государства до конца XI в.

Различные части Римской империи

Не только естественный интерес к истории своей нации заставляет ставить Германию на первый план при изображении средневековой жизни. Германия действительно была ведущим государством Европы с правом носить римскую императорскую корону. Это было следствием преобладающего могущества Германии, признанным и иностранными государями. Но при допущении этого цезарства как почетной и удобной для напоминания при разных дипломатических отношениях фикции, повсюду развились национальное чувство и понятие о национальной государственности. Поэтому прежде всего нужно уяснить, насколько развилась государственная жизнь в Европе на рубеже XI и XII вв. По общепринятому взгляду население Европы делится на три главные этнографические составные части, по сравнению с которыми остальные занимают лишь второстепенное место: германская, романская и славянская расы. Там, где приходится иметь дело с общим представлением о европейской жизни, такое разделение удобно. Но при рассмотрении настоящего, начального периода необходимо учитывать, что национальности, которые мы теперь называем романскими, образовались под влиянием более сильных германских элементов, господствовавших тогда на Западе – в Италии, Галлии и Испании, и что в тогдашнем европейском мире был еще один народ, сильно повлиявший на судьбы юго-западных стран: Италии, даже Галлии, но особенно Испании – арабы.

Арабы. Испания

Основание монархии Карлом Великим (785, 797, 802 гг.) прекратило продвижение этого народа. На западе, около гор североиспанского побережья образовалось маленькое королевство Астурия, в котором сосредоточилось христианское население. Постепенно из графств и герцогств различным путем образовалось несколько государств: Леон, Кастилия, Наварра, причем последняя при Санчо Великом (1035 г.) стала центром христианской Испании. Но после смерти Санчо это государство распалось. Леон и Кастилия были соединены после того, как последний леонский король пал в битве против Фердинанда I в 1037 г., и это государство стало главным на западе Испании, подобно Арагону на востоке. Этот же 1037 г. был роковым для Омейядского халифата на Пиренейском полуострове, подвергшегося влиянию всех магометанских и восточных деспотических государств. В начале XI в. правительственная власть здесь была так ослаблена, что в Кордове халифом в 1016 г. был провозглашен один из принцев соперничавшего с царствовавшей династией дома Идрисидов, утвердившихся в северно-западной Африке с 785 г. Эти внутренние раздоры магометан поощряли христиан к нападениям; однако успех был непостоянен. В середине столетия арабская Испания распалась на множество мелких непрочных владений, то и дело менявших правителей, благодаря чему кастильскому королю Альфонсу VI удалось нанести мусульманам тяжелый удар, отняв у них Толедо. Но светило ислама вновь засияло: правоверная секта или свежая династия – Альморавиды – основала в Марокко новое государство и двинула свои войска на помощь единоверцам, умолявшим о заступничестве. 80-летний полководец Юсуф ибн Ташфин переправился с этой армией в Испанию. Он встретился с Альфонсом при Салаке, на Гвадиане. Сражение было отложено из-за любопытного соглашения: в пятницу законом не дозволялось сражаться мусульманам, в субботу – евреям, по причине шабаша, в воскресенье – христианам. Поэтому сражение было перенесено на понедельник. Христиане потерпели страшное поражение. К этому времени ожесточенной борьбы относятся геройские подвиги великого христианского воителя, прославленного поэзией рыцаря Руя Диаса, прозванного Сидом (властителем). В 1094 г. он завоевал Валенсию, но после его смерти в 1102 г. город опять перешел к арабам.

Италия

Что касается древней центральноевропейской страны Италии, то ее история с 476 г. и до начала крестовых походов совпадает с историей Германии. Две германские народности – сначала остготы, а потом лангобарды – долго владели значительной территорией, и как ни мало осталось здесь остготов после восточноримской реставрации и как ни малы числом были лангобарды по отношению к местному населению, все же в Верхней Италии, как между дворянством, так и среди поселян, было много германской крови. После лангобардского большие нашествия уже не повторялись. Водворение немногочисленного норманнского рыцарства или их наемных шаек в Южной Италии не может считаться таким нашествием, несмотря на все значение этого норманнского элемента. Многие лица германского происхождения переселялись в Италию со времен Карла Великого, занимая влиятельное положение: это были маркграфы, герцоги, епископы, архиепископы. Этот германский элемент без затруднений слился с местным. Вторжение венгров и арабов ускорило этот процесс, облегчавшийся общностью вероисповедания и тем, что латинский язык в то время был общецерковным и культурным. Однако чувство единения в Италии не проявилось. Эта страна, созданная природой как единое государство, раздробилась на мелкие общины, и стремление отдельных частей к самостоятельности взяло верх над всем. За юг, Сицилию, Апулию и Калабрию спорили греки и арабы, но завладели той и другой страной норманны. Как было сказано выше, Роберт Гискар умер герцогом Апулии и Калабрии в 1085 г. Его младший брат Рожер с 1066 г. завоевал отдельные владения в Сицилии. Княжества Беневентское, Салернское, Капуанское меняли своих властителей, но оставались самостоятельными. Такое же стремление к обособлению господствовало в остальной Италии под различными формами. Духовные властители также были проникнуты духом партикуляризма, разделяемым населением их владений. Большей частью именно жители городов, старинных муниципий, были носителями благосостояния и культуры, которые развивались, несмотря ни на какие преграды. Каждая из городских общин с давних пор усвоила особый, обусловленный ее историей характер. Некоторые города, как, например, Милан, Генуя, Равенна, гордились тысячелетним прошлым.

Тело святого Марка было в начале IX в. перевезено из Константинополя в Венецию, где сразу же воздвигли церковь в честь этого святого. Она вместе с дворцом дожей сгорела в 976 г., во время восстания, и в XI в. была восстановлена.

Другие, напротив, подобно столь своеобразно развившейся Венеции, считали за честь свою юность. Развившись из поселков, заложенных беглецами на бесчисленных островках По во времена Аттилы и Альбоина, общины, возникшие здесь, вначале были вполне демократичными, а потом стали соединяться, пока, наконец, не образовали настоящее государство, избравшее себе первого «дуку» или «дожа» в лице Анафесто Паолуччо в 967 г. В 810 г. резиденция центральной власти была перенесена на Риальто, центральный и больший из всех островов, а остальные – меньшие, превратились как бы в кварталы одного обширного города. При постоянной необходимости отражать морские разбои, набеги истрийцев и арабов жители превратились в отличных мореходов, и к 1000 г. новый город уже был подобен своим гордым братьям-городам, основанным еще во времена римлян или этрусков. Папство, достигшее высшей степени могущества, неспособно было объединить различные политические, общественные и национальные элементы. Римский дух обособленности был подавлен в тяжелой борьбе, но не для того, чтобы дать место итальянской национальной политике, а лишь для создания одной власти, которая возвысилась бы над всеми народами. Именно в силу этой универсальности она была осуждена на погибель.

Галлия

В Галлии дела приняли иной оборот, хотя и эта страна была разнородно населена. Ядром здесь было романизованное кельтское племя, сохранившееся в первоначальном виде в некоторых отдельных местностях, например, в Бретани. Но жизнь высших сословий, их язык и обычаи были в основном римскими в то время, когда разнообразный германский элемент вторгся в страну: готы, бургунды, аламанны и франки. Все эти народности разделились при войне и мире во Франкском государстве и зажили в мирном соседстве в возобновленной Карлом Великим Римской империи. К связи, которую налагала на них общность религии и церкви, присоединился государственный строй, заставлявший епископов и мирские власти часто съезжаться на сеймы и приносивший несомненную пользу во всех отношениях, пока власть находилась в руках сильного государя. Но борьба сыновей Людовика Благочестивого еще при его жизни, а потом и после его кончины завершилась Верденским договором, по которому Франкское государство разделилось на восточное и западное, прообразом чего было прежнее деление на Австразию и Нейстрию. В одной половине соединились племена, говорящие на немецком языке; в другой преобладал возникавший из народного латинского романский язык. Романский уклад утвердился здесь сильнее, поскольку третья часть государства, выпавшая на долю Лотаря, – Лотарингия, где жило немецкое племя, никогда не оставалась на долгое время в Западно-Франкском государстве. Корень каролингской власти стал вымирать еще при Карле Лысом. Эта власть и лично сам король не в силах были отразить нападение норманнских морских разбойников, эту язву второй половины девятого столетия. Одно из преимуществ Франции – ее многоводные реки, текущие по извилистым руслам в Атлантический океан, – стало гибельным для нее вследствие непринятых своевременно мер по созданию морской силы: эти реки служили викингам открытыми дорогами для проникновения внутрь страны. После смерти Карла Толстого в 888 г. некоторые вельможи избрали короля из другой династии, однако Каролинги продержались в Западно-Франкском государстве еще более столетия. Мнение, что в это время дела шли здесь так же, как и после смерти Хлодвига, не вполне состоятельно: западнофранкские короли, потомки Карла Великого, вовсе не были такими ничтожными, как последние Меровинги; скорее в самой системе управления было нечто, неизбежно ослаблявшее монархию. Ленное право давало владельцам больших коронных ленных поместий громадную силу, позволяя разделять их владения между множеством второстепенных вассалов, обязанных им подчинением. Стремление к обособлению, возраставшее в некоторых местностях: в Аквитании, Бургундии, – еще более питало эту силу и порождаемое ею высокомерие крупных вассалов. Уже при втором преемнике Карла Лысого Людовике III отделилась Бургундия, и ее герцог Бозон своими приверженцами был провозглашен королем в 879 г.

Этому примеру в 888 г. последовал Рудольф: его сторонники в Сен-Морисе тоже признали его королем над горной областью между Юрою и Апеннинскими Альпами, называемой Верхней Бургундией. Оказалось, что местные вассалы считали своего непосредственного ленного владетеля, а не короля действительным повелителем всей страны. Подобный взгляд обнаружился и в других больших ленах: Вермандуа, Шампани, Бретани, Гаскони, Тулузе, Аквитании, подробная история которых, вероятно, должна быть любопытнее и поучительнее, чем история Западно-Франкского государства в его общем составе. В 911 г. к этим королевствам прибавилось новое: против графа Эда Парижского, которого после смерти Карла Толстого часть знати выбрала в короли, был выставлен другой партией, – или заговорщиками, во главе которых опять стояло духовное лицо, архиепископ Реймсский Фульк, – Карл Каролинг, признанный после смерти Эда в 898 г. единовластным королем. Карл решился на отчаянную, но удачную меру, чтобы избавиться от норманнских нападений: он предложил грозному вождю норманнов Роллону всю нижнюю область Сены как западнофранкское ленное герцогство. Роллон принял христианство под именем Роберта, герцога Норманнского, и вступил в брак с одной из королевских дочерей. Норманнские набеги действительно здесь прекратились. Не стоит следить далее за борьбой и интригами в Лотарингии, продолжавшимися при Карле и его преемниках, Людовике IV и Лотаре III, и усложняемыми борьбой с претендентами на престол. Эти смуты не могли служить упрочению королевской власти, и когда в 987 г. умер сын и преемник Лотаря Людовик V, прозванный историей Ленивым за то, что он в течение одного года царствования (март 986 – май 987 г.) не совершил ничего хорошего или дурного, заранее подготовленное собрание провозгласило королем герцога Гуго, владевшего Францией, областью при средней Сене, с городом Парижем. Вскоре он был коронован в Реймсе архиепископом Адальбероном. Герцог Карл Лотарингский, получивший свое герцогство как лен от немецкого короля, был последним из Каролингов. Предательством он был выдан новому королю и вскоре умер в заточении.

Капетинги. 987 г.

Гуго Капет (987–996) – такое прозвище могло исходить от одежды немонашествующих аббатов, хотя этимология все же не выяснена – был родоначальником целой династии государей. Привилегии и полученное в дар осталось за вельможами, избравшими короля, и он, в сущности, был лишь первым среди сорока больших и множества мелких магнатов. В то время как владычество Каролингов было вынуждено ограничиваться только городом Ланом, Гуго увеличил силы короны добавлением хорошего удела, герцогства Франции, лежавшего по обе стороны средней Сены, в благоприятных для основания сильного государства условиях. В 996 г. ему беспрепятственно наследовал его сын Роберт, принц образованный и набожный. Сохранилось предание, что он безнаказанно допустил срезать золотые галуны со своей царской мантии, выражая мнение, что они, вероятно, более нужны вору, нежели королю. Он совершил не менее трех паломничеств к Гробу Господню. Его правление было полезно своей продолжительностью (996–1031), давшей населению возможность привыкнуть к новой династии.

Ему наследовал сын Генрих I, коронованный в Риме в 1027 г. еще при жизни отца и тоже долго царствовавший (1031–1060). При нем королевство Бургундия перешло к немецкой короне (1032 г.). За столетие перед этим (930 г.) оба государства по эту и ту сторону Юры составили одно, именовавшееся Арелатом, от своего главного города Арля. Приблизительно во время вышеупомянутого перехода началось движение в пользу установления «мира Божьего», которое привело к обеспеченному церковью перемирию и упорядочению военных обычаев. Для королевской власти характерно, что «Treuga Dei» не признавалась сначала именно Францией. Но как ни слаба была королевская власть, все пришли к убеждению в ее необходимости. Известны ее многочисленные, часто неудачные столкновения с надменными вассалами, не подчинявшимися королевским решениям. Однако сведений о случаях, когда короли упрочивали правовые отношения, решали спорные дела и вообще трудились на пользу государства, нет, поскольку человеческая память хранит лишь то, что не укладывается в обычную жизнь.

В 1059 г. на многочисленном съезде в присутствии короля был избран королем его сын Филипп, но о действительном избрании, даровавшем прежде такой титул, уже не было речи. Филипп I (1060–1108) был не лучше своих предшественников. Его царствование составляет как бы параллель к почти одновременному с ним царствованию немецкого короля Генриха IV: вступив на трон несовершеннолетним, приняв бразды правления еще в юности, Филипп, как и Генрих, предался разнообразным увлечениям и, подобно ему, вошел в столкновения с Григорием VII. Церковные реформы и беспощадная требовательность Григория возбудили во Франции неудовольствие и смуту: Григорий изображал положение страны в самых несдержанных выражениях, позоря короля. После смерти Григория Филипп обвенчался с супругой графа Фулька Анжуйского при жизни своей законной жены в 1092 г., за что навлек на себя церковное отлучение, подтвержденное папой Урбаном II на знаменитом Клермонском соборе 1095 г. Король избавился от этой кары лишь в 1104 г., выказав самую унизительную, но лицемерную покорность. В течение его царствования произошли два замечательных события: завоевание Англии могущественнейшим из французских вассалов, норманнским герцогом Вильгельмом II в 1066 г. и начало крестовых походов, мысль о которых именно здесь, во Франции, нашла благодатную почву (1096 г.).

Британия

Первое событие относится к истории Франции, поскольку норманнские завоеватели принадлежали к новому народу, образовавшемуся из романских и германских элементов на галльской земле, и еще потому, что новое положение бывшего вассала, ставшего государем, совершенно изменяло отношения его и его преемников к ленному властителю. Для Англии этот захват стал переворотом ее внутреннего строя.

Бритты и англосаксы

Британские острова позже других европейских стран вошли в состав Римского государства и отделились от него ранее и полнее прочих. В стоявших здесь римских легионах уже было много германцев. Многочисленные государства, основанные на острове англосаксами еще начиная с конца V в., в борьбе с туземным племенем бриттов, были чисто германскими. Религия побежденных – христианство, подвергалась жестокому преследованию со стороны пришельцев. Но после бури, когда кельтско-римский элемент был изгнан или подавлен, христианство быстро возродилось в стране еще в VI в. благодаря умеренному и разумному действию миссий, направленных папой Григорием I. Победители-англосаксы обратили свои взоры к общему оракулу, римской святыне, которую удачно называют средневековыми Дельфами.

Англосаксы и датчане

Христианство принесло с собой и культуру. В монастырях Мерсии и Нортумберленда читали Цицерона и Вергилия, и имена Достопочтенного Беды, Винфрида, Алкуина, Скота Эриугены свидетельствуют о такой связи религии с просвещением. В народе был сильно развит демократический элемент, проистекавший из равенства воинов, обратившихся в поселян. Однако рядом со знатью, «высокородными», существовавшими здесь, как и у материковых саксов, создалось ленное или служилое дворянство. Епископы укрепляли этот аристократический элемент, управляя королями и выступая в собраниях (уите-нагемотах) в качестве «уитанов», или «мудрецов». При Экберте, короле Уэссекса и Суссекса, многовластие на острове перешло в единовластие, и королевство в 836 г. приняло название Англии.

Но и этот остров, даже ранее других, подвергся нападениям норманнов, наводивших здесь ужас под именем датчан. Эта борьба двух германских племен, длившаяся в течение шести поколений, вредила развитию юной англосаксонской цивилизации.

В 871 г. на престол вступил благородный, замечательный государь Альфред Великий. Он вытеснил датчан и спас христианское учение, вникая в него с достойной любознательностью; он с трудом усвоил его. Норманны, оставшиеся в Англии, тоже приняли христианство, причем Альфред надеялся на их помощь для отражения новых нашествий их соплеменников. Но после его смерти в 901 г. датчане снова нагрянули. Второй преемник Альфреда, король Этельред решил отделаться от них, напав врасплох (1002 г.), но эта отчаянная, кровопролитная попытка, стоившая многих страшных жертв обеим сторонам, в результате лишь привлекла новые шайки на остров. Так, в 1013 г. в Англию прибыл с огромным полчищем престарелый король Свен, язычник, покоривший всю страну. С его смертью наступило краткое перемирие. Сын Свена Кнут, довершив завоевание, обратил весь остров в провинцию своего обширного государства.

Этельред умер в Лондоне во время датского нашествия в 1016 г. Устранив его сына Эдмунда, Кнут короновался в Лондоне и заключил с англосаксонской знатью союзные договоры, которые соблюдались. Грозные опустошения страны прекратились. Кнут был христианином и считал за честь завязывать тесные отношения с христианской и цивилизованной Европой. Как было упомянуто, он присутствовал при короновании Конрада II в Риме. Он жил, окруженный своей гвардией, «гусцеорласами», состоявшей из 3–6 тысяч человек, но страна осталась спокойной и по его возвращении в Данию. Мирные занятия повсюду возобновились, благосостояние улучшалось. Кнуту удалось великое дело: он объединил весь север Европы; даже самое северное государство на острове – Шотландия, покорилось ему незадолго до его смерти в Англии в 1035 г., после 18-летнего счастливого царствования. Но соединение стольких земель и корон не могло быть продолжительным. В Англии престолом распоряжалась датская и англосаксонская знать, и когда в 1042 г. умер второй из сыновей и преемников Кнута Хардакнут, эти вельможи призвали на царство сына Этельреда Эдуарда, благочестие которого и покровительство духовенству заслужили ему прозвище «Исповедника».

Таким образом был восстановлен род старинных саксонских королей, но Эдуард не был тверд; он не сумел прекратить столкновений между некоторыми магнатами, графом Годвином Кентским и Леофриком Мерсийским. Умирая в январе 1066 г. бездетным, он назначил своим преемником сына Годвина Гарольда. Гарольд успел справиться с враждебной партией в северных графствах, но с юга ему грозила большая опасность в лице старинных врагов Англии, норманнов, являвшихся теперь в ином виде и из слишком близкого соседства, с противолежащего галльского берега, с целью довершить покорение Англии, как бы завещанное их предками.

Норманны. Вильгельм Завоеватель

Норманны, утвердившиеся в Нормандии, были в известной степени просвещенным народом: из пиратов-язычников они обратились в рыцарей-христиан, усвоили язык и нравы высших галльских сословий и примкнули к новому церковному направлению и к партии святого Петра. Их герцог Вильгельм II был одушевлен тем же честолюбием, что и удачливые соплеменные ему искатели приключений, завоевавшие в это время Южную Италию. Подобно им он был в тесном союзе с партией Гильдебранда, главы и вожака сторонников церковной реформы. Легко нашлись и благовидные предлоги для нападения, насколько таковые могли требоваться: в бытность Гарольда в Нормандии Вильгельм вынудил у него некоторые обязательства. Теперь он собрал войско, которому прислал знамя сам папа Александр II. При новых притязаниях церковь лишь выигрывала от насилий, нуждавшихся в ее напутствии. Норманны высадились в Англии в сентябре 1066 г. в то время, когда Гарольд был еще занят на севере. В армии Вильгельма насчитывалось не менее 60 тысяч человек. К ней присоединилось множество падких на добычу искателей счастья, на прошлое которых не обращали внимание. По старонорманнской системе войско заложило укрепление у Гастингса, около которого высадилось, и совершало оттуда опустошительные набеги на окрестности. Гарольд поспешил возвратиться, но, видимо, слишком быстро пошел на врагов, не стянув предварительно все боевые силы, на которые мог рассчитывать. В нескольких милях от побережья при местечке, носящем теперь название Бэтл-Эбби, произошла великая битва двух армий. Военная хитрость – притворное бегство – сломила твердые ряды англосаксов, уже одерживавших верх, но пораженных с тыла самой страшной боевой силой герцога Вильгельма – его конницей. Саксы бились с отчаянной храбростью, даже когда потеряли всякую надежду на успех. Их король пал, его обезображенный труп с трудом отыскали на поле сражения на следующий день среди тысячи других тел.

Одна битва решила вопрос завоевания, поскольку англосаксы лишились связующего центра в лице короля, хотя борьба еще долго продолжалась отдельными стычками. Это упорное, но разрозненное сопротивление не могло устоять против могучих боевых сил, благодаря которым Вильгельм лично мог большей частью пребывать в Нормандии. Он разделил остров на 60 215 ленов, из которых король удержал за собой 1 400, раздав их потом своим служилым людям. Не менее 28 015 были приписаны к церковным владениям или по-прежнему остались в их числе. Остальное, около 700, принадлежало баронам, разделившим в свою очередь эти земли между своими вассалами. Самый примечательный документ древнейшей английской истории, «Переписная книга земель» (Doomsday-book), подробно излагает громадный переворот, произведенный таким образом в территориальных отношениях и возникший в указанное время, причем в книге приводятся имена владельцев и общин с исчислением всего их имущества в том виде и объеме, которые были установлены норманнским завоеванием. Новый король вознаграждал любые заслуги: так, его любимый музыкант, менестрель получил в дар поместье в Глостершире.

Владычество норманнов

Король Вильгельм предъявил свои права на корону, и его воцарение совершилось как бы в силу избрания, происходившего в Лондоне (1066 г.). Он выказывал сначала некоторую умеренность, но сопротивление и восстания, возникшие после его окончательного признания, дали ему повод к обширным конфискациям земель, причем новое распределение последних утвердило чужеземное господство. Даже аббаты и епископы английской национальности были смещены, и завоеватель мог решиться на это, не боясь ссор с Григорием VII, которому не под силу было бороться с норманнскими деспотами. Это чужеземное иго было тяжелым. Особенно жестоки были ленные законы: за убийство оленя или кабана виновный подвергался ослеплению, потому что король любил крупную дичь. Он извлекал большие доходы с земли, употребляя их часть на содержание иностранных наемников. Кроткое управление Кнута Великого окончилось с устранением датской династии. Вильгельм не хотел подвергать такой опасности себя или своих наследников; поэтому, хотя феодальная система и вводилась им в Англии со всей строгостью, она приняла совершенно иные черты, нежели во Франции, где свела почти на нет монаршью власть. Самые крупные лены, дарованные Вильгельмом своим баронам, по объему и значению уступали большим ленам французской короны. Кроме того, Вильгельм ввел новый важный закон, согласно которому вместо присяги, приносимой каждым вассалом своему непосредственному господину, король потребовал в Солсбери в 1085 г. присяги ему, королю, не только от главных вассалов, но и от второстепенных, которые присягали этим последним. Управление норманнских баронов было крайне сурово и тяжело. Если быстрое покорение Англии связывалось отчасти с тем, что в ней было мало замков и укреплений, то потом страна не могла жаловаться на их недостаток. Повсюду возвышались огражденные стенами замки норманнской знати, соединявшей в себе высокомерие внешне приобретенного лоска с грубостью воинской касты хищнического народа. Эти люди говорили на чужом языке, ввели его и в свое судопроизводство, что совершенно разъединяло их с туземным населением и дворянством, молча, но с неуклонной злобой сносившим иноземное иго. Только одно благо принесли с собой норманны: они не допускали ничьих посторонних разбоев на островах. Не было больше слышно о набегах норвежцев или датчан, прекратились распри, обычно решавшиеся мечом. Дороги стали безопасными; говорили, что теперь «даже девушка с мешком золота может пройти нетронутой через все королевство». Нельзя, однако, приписывать слишком большое значение правительству, опустошившему целый округ близ Винчестера ради устройства здесь королевского охотничьего загона. О гибельных последствиях завоевания говорят точные цифры переписей: из 1607 домов, которые насчитывались в Йорке во времена Эдуарда Исповедника, Англия по «Переписной книге земель» имела лишь 967; в Оксфорде из 721 оставалось 273; в Честере из 487 – только 205.

Преемники Вильгельма I

Вильгельм умер в 1087 г. в Руане. Саксы были так унижены, что не подумали о восстановлении прав своей династии или сыновей Гарольда, и младший сын завоевателя Вильгельм II Рыжий мог беспрепятственно унаследовать королевскую корону (1087–1100), меж тем как старший, менее способный Роберт получил Нормандию.

Споры двух братьев представляют интерес лишь в том отношении, что они побудили английского короля к войне с французским как верховным ленным государем Нормандии. Но второму норманнскому королю было суждено скоро умереть, хотя ему исполнилось всего 40 лет. Охотясь однажды в Винчестере, он отстал от своей свиты, а вечером нашли его пронзенный стрелой труп. Неизвестный убийца, вероятно, был саксом. Вильгельм II оставил о себе нехорошую память даже между норманнами. Его преемником стал младший брат Генрих I, издавший нечто вроде прокламаций или обязательств, принятых им на себя при избрании, согласно которым он обещал уничтожить все злоупотребления предыдущего царствования. Он одержал верх над старшим братом Робертом, который, возвратясь из крестового похода, заявил о притязаниях на английскую корону, но после долгой борьбы Генрих отнял у него и Нормандию. В 1120 г., одолев всех врагов, он отплыл обратно в Англию после долгого пребывания во Франции. Но этот переезд не был удачным: судно, на котором находился сын и наследник Генриха Вильгельм, потерпело крушение, и принц погиб. Других правоспособных сыновей у Генриха не было, и он решил передать корону своей дочери Матильде, вдове императора Генриха V, вступившей во второй брак с Жоффруа, графом Анжуйским. Генрих I умер в 1135 г. Возник спор о наследстве, несмотря на уже принесенную Матильде присягу на верность ей и ее потомству, который разрешился в пользу племянника Генриха Стефана Блуаского. Положение покоренного населения и тягость иноземного господства мало изменились: завидев двух или трех всадников, въезжавших в селение, народ разбегался, и у саксов вошло в поговорку: «Несмотря на наши горячие молитвы, бедствиям нашим нет конца, потому что Христос почил со своими святыми».

Сочетание судеб Франции и Англии

События 1066 г. имели благоприятные последствия: Англия вновь, и сильнее, чем когда-либо, была вовлечена в общеевропейскую жизнь. Произошло это на политико-экономической почве, с помощью ленной системы, господствовавшей на материке и введенной здесь в полном объеме, притом в области церковной, т. к. новые короли вместе с норманнским дворянством разделяли иерархические идеи, преобладавшие в Риме и оттуда распространявшиеся. Самым влиятельным лицом при Вильгельме Завоевателе был возведенный им в сан архиепископа Кентерберийского Ланфранк, автор сочинения «Liber de corpore et sanquine Domini», великий догматик и диалектик своего века, создавший столь важное для церковного господства и нового направления того времени учение о пресуществлении Тела и Крови Христа. Особенно значительным было воссоединение Англии с материком, поскольку оно происходило, когда народы Европы и их высшее сословие, рыцарское ленное дворянство и духовенство демонстрировали сильный подъем духа благодаря крестовым походам.

Скандинавия

Группа германских народностей, носившая название скандинавской, не участвовала в этом взаимно плодотворном общении с другими странами. Держась только своих родных земель – Дании, Швеции, Норвегии, эти народности оставались чуждыми общеевропейской жизни, и отделившиеся от основного скандинавского корня соплеменные им южноиталийские и северофранкские норманны оказывали ничтожное влияние на свою первоначальную родину. На так называемом Скандинавском полуострове, на островах и в Ютландии финское население было вытеснено германским, жившим здесь отдельными племенами под главенством старшин или царьков, пока обработки скудной от природы земли не оказалось недостаточно для пропитания умножавшегося населения и эта ситуация не заставила его искать себе добычу на море. Из трех образовавшихся стран – Дании, Швеции и Норвегии первая была счастливее прочих. Ее властители принимали непосредственное участие в саксонской войне Карла, а датского короля Харальда встречали при дворе Людовика Благочестивого, после чего он принял крещение в Майнце. Но вынесенное им отсюда сильное впечатление, как его описывает поэт этого двора, было непродолжительно: Харальд снова впал в язычество. В 841 г. он принимал участие в войне императора Лотаря против его брата уже как язычник. Наступившая кровавая эпоха морских набегов не способствовала укреплению единства Дании и усилению ее могущества.

Лишь в конце столетия зеландский король Горм, уже старец, добился верховенства над прочими королями. Его дом, происходя из языческой страны, около 890 г. искоренил все скудные зачатки христианства, посеянные здесь немецкими гамбургскими епископами. Выше говорилось о стараниях королей и императоров саксонской династии распространить христианство по ту сторону Эльбы и о встречаемых ими препятствиях. Лучшее будущее наступило для датчан лишь при Кнуте Великом, который, завоевав Англию, после смерти своего брата в 1018 г. стал датским королем, соединив под своей державой все северные государства: Норвегию, Швецию и Англию с Шотландией. Благодаря ему восторжествовало христианство. Но после его преждевременной смерти (ему не было еще сорока лет) созданное им могущество разрушилось и в Швеции, где в начале столетия король Олаф (1008 г.) принял христианство, снова взяло верх поклонение Одину и Тору. Общая святыня главных народностей – готов и шведов, сохранилась в Упсале. Норвегия, в которой ввел христианство Олаф Трюггвессон Младший в конце X в., перешла после смерти Кнута в 1035 г. к его сыну Магнусу, попытавшемуся восстановить могущество своего отца, но вскоре, в 1047 г., умершему, успев приобрести преобладание в Дании. На престол вступил теперь племянник Кнута Свен Эстридсен; с этих пор королевская власть осталась за домом Свена. В это же время в Швеции воцарился один граф – родственник старого королевского дома Стенчиль, династия которого тут упрочилась. Борьба между христианством и язычеством продолжалась здесь с переменным успехом, и стремления Григория VII, ревность и честолюбие которого простирались и на эти отдаленные страны, не вознаграждались пока осязательными успехами. Нравы оставались языческими. По-прежнему в обычае были кровная месть и жестокое рабство; народ составляли свободные поселяне; между ними и королем не стояло ни дворянства, ни духовного сословия, и народ на своих собраниях (тингах) решал дела по старому праву. Ранее других дворянство возникло в Швеции, но и оно, ввиду вооруженного населения, не могло пользоваться никакой силой. Причиной того, что жизнь в этих северных странах столь долго удерживала демократическую окраску в противоположность германской и романской Европе, было главным образом то обстоятельство, что вооруженные переселения и морское разбойничество, занимавшее несколько поколений подряд, не только отвлекали из родины лиц, призванных быть вождями, но и позволяли каждому энергичному человеку бежать от всяких бедствий и притеснений на родине, присоединясь к одному из этих «морских владык». Эти выходцы из Скандинавии, вторгаясь во Францию, Италию, Англию, образовали там властвующее сословие. В том же IX в. другие толпы норманнов направились в Исландию. Некоторые смельчаки проникли даже в Гренландию и северо-восточные части Америки.

Общее развитие Европы

В настоящее время успешность человеческого прогресса приписывается национальному чувству. В любом случае оно содействует успехам культуры лишь при соединении с известным гуманным направлением, – более или менее ясным сознанием общности всех народов в отношении их этических целей. Вечной заслугой христианской церкви останется то, что она среди мрака тех столетий пробуждала и распространяла это сознание между народами. Как бы ни были велики суеверие, эгоизм и фанатизм, порожденные властолюбием церкви и пущенные в ход западным монашеством, все же несомненно, что движение в пользу реформ, названное клюнийским по названию аквитанского монастыря Клюни, отчасти осуществило прогресс, отчасти возвестило его и приготовило ему путь. Величественный идеализм, проявивший себя в идее «мира Господня» и поборовший на этой основе насилия и распри, укоренившиеся как нечто обычное, проявляется, хотя смутно и с примесью многих нечистых элементов, и в других требованиях этой партии, занявшей господствующее положение в западноевропейском обществе в конце XI в. Таково уничтожение симонии и николаизма, хотя при этом противники симонии, со всей необузданностью непросветленного наукой, неспособного к обобщениям ума, и расширяли понятие о ней до того, что лишали светскую власть достоинства и благородной самостоятельности, а требуя безбрачия духовенства, обнаружили грубый, не библейский и не христианский взгляд на супружество, поощряя не столько истинную нравственность, сколько лицемерную добродетель аскетов. Мощный размах, сообщенный движению сильной и во многих отношениях выдающейся личностью Григория VII, придал идее нечто отважное, воинственное, побуждающее к борьбе. Возможно также, что воинственный дух мирских сфер, погруженных в неустанные распри и войны, отражался в свою очередь на церковном движении. События, происходившие на Востоке, указали этому общему, воинственному подъему духа достойную цель – завоевание Святой земли. Это завоевание составляет венец величавого здания, задуманного могучим умом Гильдебранда. С сокрушением видел он старания дьявола исторгнуть христиан там, за морями, из лона католической церкви и потому не усомнился посулить неувядаемую славу всем, кто захочет отправиться за моря в качестве воинов Царя Небесного.

Славянские земли

Широко распространенное и многочисленное славянское племя издревле делилось по составу языка на две большие ветви: западную и восточную. Западная ветвь, ближе примыкавшая к Европе, получила от нее и христианство в виде католицизма, и зачатки цивилизации. Здесь можно добавить лишь немногое к тому, что было мимоходом сказано о западных славянах в германской истории. Все попытки западных славян образовать одно общеславянское государство оказались тщетными: Великоморавское государство, основанное Святополком в X в., распалось и стало добычей немцев и венгров. Остаток его – нынешняя Моравия, соединилась с Чехией, деля с ней ее судьбы; великие замыслы Болеслава I (ум. 1025 г.) о создании могущественной христианской Славонии тоже не осуществились. Уцелели только два главных государства: Польша и Чехия, оставшиеся самостоятельными. В Чехии в 1053 г. князь Бржетислав установил закон престолонаследия, по которому власть всегда должна была переходить к старшему сыну. В этих землях был введен некоторый государственный порядок, и победа католической церкви стала неоспоримой, вследствие чего западное славянство, в противоположность восточному, было затронуто историческими событиями последующих веков, направившими западноевропейский мир на новые пути.

Глава пятая

Древнейшая история восточных славян. – Образование Русского государства на севере и на юге. – Утверждение христианства на Руси. Раздробление Руси на уделы. – Русские князья и половцы. – Суздаль и Новгород. – Появление Ливонского ордена. – Внутреннее состояние Руси до конца XII в.

Первые известия о Руси

Не то было с восточной ветвью славянских народов. Когда Средняя Европа была занята борьбой первых Каролингов и все ее страны более или менее принимали в ней участие, в то время, когда папство, быстро возрастая в могуществе, начинало оказывать весьма сильное влияние не только на духовную, но и на политическую жизнь европейского Запада, у Восточной Римской империи появился новый и весьма опасный враг, с которым ей пришлось серьезно считаться… Этим врагом были руссы или русь – народ славянского племени, родственный чехам, полякам, сербам, моравам и балтийским славянам, с которыми германское племя находилось отчасти в мирных отношениях, отчасти в непрерывной борьбе. Целью борьбы, с одной стороны, было желание отнять у славян как можно больше земли, столь необходимой для быстро разраставшегося германского племени; с другой – желание как можно далее раздвинуть пределы христианства путем сильно развитой миссионерской деятельности. Едва ли даже германцы знали во времена Каролингов, что за землями поляков, чехов, сербов и моравов, за пограничными областями аваров и венгров, неутомимых в борьбе и набегах, живут еще какие-то славянские народы. Большинство думало, что за ближайшей к Германии славянской окраиной начинается пустая степь, заселенная бродячими и безликими племенами кочевников. Не более верны были в то время и понятия византийцев о странах, лежавших к северу от берегов Тавриды и Понта Эвксинского, хотя, казалось бы, греки должны были иметь довольно верные сведения о них, поскольку и Таврида, и северные берега Понта были унизаны греческими колониями, которые издавна состояли в торговых отношениях со славянскими племенами, жившими в низовьях Днепра, а также на его среднем течении и по важнейшим притокам.

Нападение Руси на Царьград в 860 г.

Когда в июне 860 г. многочисленные корабли воинственной Руси неожиданно появились на Босфоре, под стенами Константинополя, греки впервые услышали слово «Русь» и положительно не знали, откуда появился новый враг. Этот первый морской набег Руси на Константинополь, за которым последовали многие другие, был отражен. Однако он послужил началом непосредственных и разнообразных отношений Византии с новыми, еще неизвестными ей варварами. Византия, с одной стороны, стала заманивать и привлекать их к себе всякого рода торговыми льготами и облегчениями в обмене товаров, а с другой – поспешила привязать к себе религией, отправив к ним ловких миссионеров, явившихся с уже готовыми переводами Священного Писания и богослужебных книг на языке родственных Руси славян, живших в пределах Византийской империи. Этим миссионерам удалось подчинить своему влиянию на Руси киевских князей и свить в Киеве настолько прочное гнездо, что там был даже выстроен храм, в котором киевские христиане свободно могли совершать богослужение, хотя значительная часть киевского населения, как и вся Русь, еще пребывала в язычестве.

Первые договоры Руси с греками

Эти отношения вскоре привели к существенным результатам: уже в 907 г. был заключен первый формальный торговый договор между Византией и Русью при киевском князе Олеге, который уже в 911 г. был дополнен и расширен новыми статьями. Благодаря этим довольно удачно установившимся отношениям грекам удалось ближе познакомиться со славянами, успевшими заселить обширное пространство по Днепру и Западной Двине и к северу и северо-востоку до Чудского и Ладожского озер и верховьев Волги. Многие византийские писатели, в том числе император Константин Багрянородный, занимались изучением их и сохранили о них любопытные сведения.

Древнейшая история Руси

Морской набег «русских» славян на Византию в 860 г., когда они впервые вступили на сцену европейской истории, был не первым фактом их истории, а только одним из результатов многовековой исторической жизни. Заброшенные по окончании великого переселения народов на восток Европы, на окраину великой восточноевропейской равнины, они поселились здесь на границе, отделявшей степь от обширных дремучих лесов, и быстро стали расселяться по рекам в северном и северо-восточном направлении, оттесняя финские племена и ведя почти непрерывные войны с ордами степных кочевников, все еще прибывавшими из Азии. Для этих орд роскошные луговые степи на юге восточноевропейской равнины служили удобными путем, по которому они двигались со своими громадными стадами, то мирно кочуя, то воюя со встречными племенами. Их грозные нашествия закончились в XIII в. нашествием монголов на Русь, которой пришлось грудью защитить Западную Европу от этих варваров. Начало этих нашествий следует искать в глубокой древности, за много веков до IX в. Так, славяне были в войске Аттилы, который, вероятно, увлёк некоторые славянские племена вслед неудержимому движению своих полчищ. Предания свидетельствуют о продолжительной и упорной борьбе с аварами (или обрами), основавшими свое царство в V в. на развалинах грозного царства Аттилы. И в IX в. их можно застать в борьбе с торками и печенегами, кочевавшими в южнорусских степях. Борьба с последними была особенно тягостна для Руси, поскольку печенеги препятствовали отношениям Киевской Руси с богатыми греческими колониями Тавриды и северного берега Понта, а иногда, захватив днепровские пороги, наносили страшный вред торговле Киева с Византией. Но по меткому и справедливому замечанию одного из русских историков, «все вынесло, все преодолело это упругое русское племя, пробиваясь на широкую дорогу своей исторической жизни, и эта трудная и долгая школа закалила его характер и подготовила его к последующим испытаниям».

Разделение Руси на племена. Путь из варяг в греки

Племя русских славян делилось на семь важнейших племен: поляне, древляне, кривичи, северяне, радимичи, вятичи и ильменские словене. По месту поселения эти племена распределялись так: поляне занимали среднюю часть Днепра, от реки Припять до реки Рось; древляне жили севернее полян по реке Припять; кривичи – в верховьях Днепра и Западной Двины; северяне жили к востоку от древлян и полян, между реками Десной и Сулой; радимичи – между Днепром и Сулой; далее, по Оке, жили вятичи; севернее всех, по берегам реки Волхова и озера Ильменя, жили ильменские словене. На территории, занимаемой этими племенами славян в середине IX в., было уже много городов, и притом не новых, а давно построенных, имевших уже свою историю и предания. Такими были Киев – в земле полян, Чернигов – в земле северян, Смоленск – в земле кривичей, Коростень – в земле древлян, Новгород – в земле ильменских словен. Из этих земель и племен с течением времени выделились и приобрели особое значение два племени: поляне и ильменские словене, отчасти потому, что были способнее и предприимчивее прочих, отчасти – что центры их исторической жизни (Киев и Новгород) лежали на концах великого торгового пути, по которому еще в глубокой древности с юга на север шли бронзовые изделия (в бронзовом веке), а позднее с севера на юг перевозился драгоценный янтарь и пушные товары. Путь этот, пролегавший по Днепру до его верховьев, а потом по Западной Двине или по реке Ловать, озеру Ильмень и реке Волхову до Ладожского озера, соединял Черное море с Балтийским и служил, вероятно, не только для русских славян, но и для других племен балтийского побережья, находившихся со славянами в частых, почти непрерывных – то враждебных, то мирных – отношениях. Эти племена в древней Руси были известны под общим названием варягов, и упомянутый водный путь с севера на юг был известен под общим названием «из варяг в греки». Понятно, что на этом пути Киев и Новгород должны были издавна приобрести важное значение главных торговых баз, а киевляне (поляне) и новгородцы (ильменские словене) должны были ранее других разбогатеть и выдвинуться на путь государственной жизни. Но ее развитию в значительной степени мешали непрерывные раздоры между славянскими племенами, которые наконец решили избавиться от этого зла тем, что, изгнав местных правителей, призвали на княжение трех витязей из норманнского племени, которое тоже носило название роде или рось. Эти три витязя: Рюрик, Синеус и Трувор – так гласит предание – явились со своими дружинами к ильменским словенам и стали править ими и ближайшими к ним союзными финскими племенами. Стали править по мирному соглашению и по желанию славян, которые призвали их «править и воеводить», – следовательно, это не было ни завоеванием, ни насилием со стороны пришлых варяжских князей, тем более что их ничтожные по числу дружины быстро ассимилировались с окружающей славянской средой и почти бесследно исчезли в третьем или четвертом поколении. Но нельзя отрицать, что норманнские витязи, от которых пошел род русских князей, все же придали своеобразный оттенок первому поколению князей, которые, несомненно, имеют родовые черты норманнских дружинников. Новгород, хотя и был важен как торговый центр и богатый город, служивший складом не только для пути «из варяг в греки», но и для волжского пути, по которому велась торговля с отдаленным Востоком, не мог долго удержать на суровом Севере предприимчивых князей, которым исстари и по преданию и по опыту был хорошо знаком путь в благодатные страны Юга, проходивший через Киев. К Киеву они и устремились, постепенно распространив свою власть сначала на страну кривичей и полочан, а затем и далее, и наконец осели в Киеве – «матери городов русских». Русские летописи приписывают князю Олегу, обосновавшемуся в Киеве и объединившему соседние племена с полянами, удачный поход под стены Царьграда и выгодный договор 907 г., дошедший до нашего времени только в отрывках в составе другого договора (911 г.). Те же летописи с особым уважением упоминают о княгине Ольге, супруге Игоря, первой христианке среди киевских князей, даже совершившей в старости странствование в Константинополь на поклонение его святыням. Особенно прославился ее сын, киевский князь Святослав, которого летопись рисует беззаветно храбрым воином. В нем, несомненно, уже слились черты норманнского типа со славянским.

Князь Святослав

Любопытно, что об этом князе с восторгом говорят не только русские летописи. Его необычайную смелость и удаль прославляют и византийские источники, и арабские писатели. Всю жизнь он провел в войне с соседями, то усмиряя подчиненные Киевом соседние славянские племена, то воюя с грозными хазарами, утвердившимися в низовьях Дона и Волги, то предпринимая дальние походы на побережья Азовского и Каспийского морей и наводя ужас на богатые торговые города. Под его тяжкими ударами некогда пало грозное Хазарское царство, смирились и печенеги, трепетавшие при имени Святослава.

Слава его достигла и гордой Византии, которую в это время отовсюду одолевали внешние враги. В 967 г. император Никифор Фока прислал послов к Святославу, приглашая его прийти с войском на помощь против дунайских болгар, теснивших Византию. Быстро собравшись в поход, Святослав явился на зов императора с сильным войском, усмирил дунайских болгар, завладел их городами и, увлеченный обаянием природных условий страны, а также ее близостью к Византии, решил, видимо, окончательно поселиться в этой благодатной земле, покинув Русь на произвол судьбы. Только ожесточенные нападения печенегов, ободренных отсутствием Святослава и чуть было не захвативших Киев, вынудили смелого князя вернуться на родину, хоть и временно, поскольку он не мог расстаться с мыслью о покорении Болгарии. Он еще раз разбил печенегов и остался на Руси до смерти своей матери Ольги, которая вскоре скончалась, а впоследствии была причтена русской церковью к лику святых.

Борьба Святослава с Цимисхием

Но как только это произошло, Святослав поспешил разделить свои владения на Руси между сыновьями, а сам вернулся в Болгарию. Здесь его ожидали совсем иные условия: преемник Никифора, император Иоанн Цимисхий, был опытным и храбрым воином. Он не задумался вступить в борьбу со Святославом: потребовал очищения болгарских городов и удаления княжеского войска. Когда же Святослав не исполнил его требования, Цимисхий сильным флотом загородил выход из Дуная в море и подступил к городу Доростолу (на месте нынешней Силистрии), где засел Святослав со своей дружиной. Войско у Цимисхия было отборное, закаленное в боях, превосходно вооруженное, снабженное всеми современными по тому времени и совершеннейшими осадными орудиями. Началась борьба между двумя противниками, которые стоили друг друга. Византийский писатель, очевидец этой борьбы, Лев Диакон Калойский, описывает ее подробно, перечисляя все подвиги, достойные гомеровских героев.

И Святослав, и Цимисхий постоянно были впереди, сражаясь как простые воины. Искусство взяло верх над мужеством: русские, изнуряемые голодом и непрерывными битвами, бились до изнеможения, но все же должны были уступить грекам. Мрачными красками описывает Лев Диакон страшные ночные тризны этих суровых воинов над кострами, где они сжигали тела павших товарищей, совершая при этом таинственные обряды: топили в волнах Дуная черных петухов и закалывали в честь сжигаемых воинов невинных младенцев и женщин.

Описание внешности Святослава

Когда дело дошло до переговоров и заключения договора, противники решили увидеться. Свидание состоялось на берегу Дуная. Цимисхий явился на берег Дуная в великолепном позолоченном вооружении, окруженный свитой в блестящих доспехах. Святослав приплыл на место свидания с другой стороны Дуная на лодке, причем греб веслом наравне с другими гребцами. Лев Диакон оставил любопытное описание внешности Святослава: «Он был среднего роста, нос плоский, глаза голубые, густые брови, мало волос на бороде, а усы длинные, косматые. Вся голова была выстрижена, кроме одного клока, висевшего по обеим сторонам в знак его знатного происхождения. Шея у него была плотная, грудь широкая, он был очень строен. Вся его внешность была мрачной и суровой. В одном ухе висела серьга, украшенная карбункулом и двумя жемчужинами. Его белая одежда только чистотой отличалась от одежды остальных русских».

В обратный путь из Болгарии Святослав отправил свое войско по суше, а сам с малой дружиной решил на ладьях подняться вверх по Днепру до Киева. Однако печенеги, узнав о малочисленности княжеской дружины, подстерегли Святослава в порогах и перебили его дружину. Святослав пал в неравной битве жертвой своей неразумной смелости. Как утверждает летопись, князь печенегов приказал сделать из его черепа чашу, оправленную серебром, из которой потом пил на пирах, хвастаясь победой над грозным росом.

Владимир и крещение Руси

Из сыновей Святослава вскоре выдвинулся Владимир, княживший сначала в Новгороде, а потом завладевший Полоцком и Киевом. Владимир был не только храбрым, но и умным и дальновидным князем. Он застал Киев почти христианским городом. Сам он был, вероятно, готов принять христианство по примеру своей бабки святой Ольги, но, подобно Хлодвигу, боялся уронить свое достоинство слишком поспешным переходом от язычества к христианству. Он знал, что все соседние племена – дунайские болгары, угры, поляки – уже отказались от язычества, но, гордый своим достоинством единовластного повелителя обширной страны, решил завоевать себе веру. В 987 г., воспользовавшись каким-то ничтожным поводом, он объявил войну Византии и осадил город Корсунь в Крыму, близ нынешнего Севастополя. Корсуняне долго и упорно сопротивлялись, и говорят, что князь Владимир дал обет – креститься, если одолеет корсунян. Вскоре город действительно сдался ему, и тогда Владимир победителем вступил в переговоры с византийскими императорами Василием и Константином, заявил о желании креститься и потребовал руки греческой царевны Анны, сестры императоров. Царевна Анна приплыла из-за моря в Корсунь, решившись на подвиг ради высокой цели обращения языческой страны в христианство, и когда Владимир крестился, вышла за него замуж. Возвратившись из Корсуни с греческой царевной-супругой и с греческим духовенством, Владимир крестил своих сыновей и велел немедленно повсюду истреблять идолов, а народ учить новой вере и готовить к крещению. Дело обращения пошло весьма успешно, т. к. и до этого времени в Киеве было уже немало христиан. Вскоре по повелению князя Владимира все некрещеные киевляне были созваны на берег Днепра и там крещены в 988 г.

Строительство первых храмов

После крещения киевлян Владимир стал заботиться о распространении христианства по другим областям Русской земли, о постройке храмов и основании монастырей. В самом Киеве в 989 г. был заложен Владимиром первый на Руси каменный храм во имя Пресвятой Богородицы, воздвигнутый византийскими зодчими, т. к. русские в то время, да и гораздо позже, не умели еще строить больших каменных зданий. Эту церковь назвали Десятинной, т. к. князь Владимир поднес ей в дар десятую часть (десятину) своих доходов. Вскоре после этого и в других русских городах стали возникать храмы, а около них появились и первые училища, в которых обучали грамоте, началам христианской веры и церковному пению.

На севере Руси христианство распространялось далеко не так успешно и быстро. В некоторых местах, как, например, в Новгороде, язычники даже оказали открытое сопротивление введению новой веры и уступили только после упорной борьбы. Особенно туго вводилось христианство в далекой и глухой Ростовской области и в земле суровых вятичей, которые даже замучили святого Кукшу, первого распространителя веры Христовой на этой дальней окраине. Но Владимир не жалел на это дело ни трудов, ни сил, и благодаря ему еще при его жизни открыто исповедуемое язычество исчезло среди различных племен русских славян. 15 июля 1015 г. Владимир скончался, и русская церковь, причтя его к лику святых, наименовала его Равноапостольным в память его заслуг.

Значение религиозной независимости Руси от Запада

Важным для Руси было именно то, что христианство внесено было не с Запада, не римскими миссионерами, а пришло с греческого Востока, который в ту пору уже был на грани разрыва с Римом. Резкие пререкания и раздоры между западной и восточной церковью, начавшиеся еще при патриархе Фотии, не прекращались в течение X в. и в начале XI в. привели к полному разрыву, который навсегда отделил Восток от Запада. Русская церковь, принявшая благословение и предания от восточной греко-католической церкви, твердо и постоянно держалась их, и никакие льстивые обещания и заискивания не могли поколебать русскую церковь и склонить ее на сторону папы как единого вселенского патриарха. Это должно было до некоторой степени повлиять на обособленность Руси от Западной Европы и в политике, но, с другой стороны, это способствовало сохранению и развитию оригинального и самобытного типа русской народности, который тесно связан с историческими условиями жизни русского народа и с православной верой, налагающей отпечаток на каждого русского человека.

Первое разделение Руси. Ярослав I Мудрый.

Киевский князь Владимир, следуя примеру своего отца Святослава, разделил важнейшие города и области Русской земли между своими сыновьями. Вскоре после его смерти один из его сыновей, Святополк, задумав править всей Русью, убил своих братьев и стал править в Киеве, опираясь на помощь своего тестя, польского короля Болеслава Храброго. Против брата-злодея восстал княживший в Новгороде Ярослав. При помощи новгородцев он разбил Святополка и вынудил его бежать с Русской земли. Затем он стал княжить в Киеве (1019–1054) и прежде всего дал новгородцам за помощь в борьбе со Святополком особые льготы и права (так называемые грамоты Ярослава), способствующие возвышению и усилению этого города в ближайшие века. Ярослав правил долго и разумно, строя новые города на далеких окраинах (например, Юрьев в Чуди и Ярославль на Волге), распространил христианство среди финских племен и грамотность среди городского населения. По его желанию в Новгороде были открыты такие же, как в Киеве, училища для обучения юношей и подготовки их к духовному званию. Ярослав любил читать, собирал книги, приказывал переводить их с греческого языка на русский и переписывать со славянских подлинников. Памятниками благочестия Ярослава остались построенные им в Киеве и Новгороде соборные храмы во имя святой Софии, отчасти сохранившиеся и до сих пор. Князю Ярославу приписывают также первое собрание писаных русских законов, известное под общим названием «Русская Правда» – закона, по тому времени замечательного и не уступавшего по юридическим достоинствам германским и франкским законодательствам. В правление этого князя, любившего грамотность и просвещение, был основан знаменитый Печерский монастырь, служивший центром русской духовной письменности.

Внешняя политика Ярослава

Заботясь о просвещении Руси, о ее внутреннем спокойствии и безопасности, Ярослав меньше всего думал о завоеваниях. К соседям он относился враждебно, только если его вынуждали к этому. Он положил конец вторжениям печенегов, нанеся им в 1036 г. такое поражение, от которого они не смогли оправиться. С этого времени печенеги не возобновляли своих нападений на Русскую землю. При князе Ярославе был совершен последний поход в Грецию, окончившийся неудачно для русских – этим походом как бы заканчивается древнейший период русской истории и начинается нескончаемо длинный период внутренних междоусобий, который известен под общим названием периода удельных княжеств.

Уделы. Понятие о старшинстве и отношения между князьями

Уделом называлась часть земли или город с областью, которые каждый член княжеской семьи получал от отца в управление и «в кормление». У Ярослава было пятеро сыновей, и всем он раздал части Русской земли в уделы, а старшему из них, Изяславу, отдал Киев и придал ему как князю Киевскому и старшему в роду титул великого князя.

Только Новгород, может быть, ввиду своего особого льготного положения, никому не был отдан в удел, хотя и оставался в зависимости от князя Киевского. Понятие о Русской земле как о чем-то цельном, как о государстве, очевидно, еще не существовало; обособленность земель, входивших в состав Руси, вероятно, еще была очень ощутима – и это, в значительной степени, способствовало тому патриархальному, чисто семейному разделению Руси, какое было допущено Ярославом между членами его семьи. «Чреватое последствиями» будущее этого разделения, очевидно, еще не принималось во внимание. В завещании Ярослава, насколько передает его русский летописец, чувствуется полное отсутствие государственного начала, слышится голос отца, обращающегося к детям с последними распоряжениями и увещаниями, которые едва ли для кого-либо из них могут быть обязательными. Ярослав завещал детям жить в мире, довольствоваться своими уделами и во всем повиноваться старшему брату, великому князю Киевскому. Старшему брату он завещал заботиться о младших братьях как о своих детях. А между тем, по издревле установившемуся обычаю старшинством признавалось старшинство не семейное, а родовое, и оно-то главным образом и послужило поводом к начавшимся раздорам и усобицам. По этому старшинству отцу наследовал не сын, а брат, который таким образом обездоливал своих племянников и вынуждал довольствоваться меньшим уделом. Ни один из уделов, не исключая самого Киева, не был наследственным. После смерти великого князя его место мог занять только старший его брат, который переходил из своего удела в Киев и становился великим князем Киевским; а все остальные князья передвигались по старшинству из худших уделов в лучшие; старший же сын великого князя мог получить право на великокняжеский престол в Киеве только после смерти всех своих дядей, т. к. он становился старшим в роде по отношению к их детям. Такое запутанное понятие о старшинстве неминуемо должно было, с одной стороны, вести к раздорам и попыткам захвата великокняжеской власти путем насилия, с другой стороны – обладание Киевом, с которым неразрывно был связан великокняжеский титул, становилось целью всех стремлений и вожделений, причем князья были не способны заботиться о своих уделах и их внутреннем устройстве.

Вскоре после смерти Ярослава началась борьба не только между его сыновьями, но и между ними и поколением младших князей. Старшие ради обеспечения своих прав и ограничения прав младших князей придумали правило, по которому только дети великих князей имели право на старшинство и великокняжеское достоинство – и этим окончательно развязали руки произволу и насилию. Старшие заботились о своих выгодах, а младшие, озлобленные несправедливостью, не очень-то были щепетильны в выборе средств для отмщения. К тому же вскоре у них нашелся сильный союзник, которому было выгодно поддерживать и разжигать раздоры между князьями.

Половцы

Этим союзником были половцы – многочисленный и сильный народ тюркского племени, в конце XI в. нахлынувший из азиатских степей в южнорусские. Здесь половцы побили всех прочих кочевников, покорили печенегов и уже с 1070 г. стали производить опустошительные набеги на Русскую землю. Эти набеги были так стремительны, так неудержимы на первых порах, что все русские княжества, открытой границей прилегавшие к степному пространству (Киевское, Переяславское, Новгород-Северское, отчасти и Муромо-Рязанское), в течение 30–40 лет должны были сосредоточить все свое внимание исключительно на борьбе с дикими кочевниками, тем более что нередко половцы являлись пособниками той или другой стороны в княжеских распрях или ловко пользовались ими для своих гибельных вторжений. Особенно часто к половецкой помощи прибегал один из внуков Ярослава Мудрого, беспокойный князь Олег Святославич Черниговский, несправедливо лишенный удела и добивавшийся его всеми способами.

Эти раздоры и бедствия вызвали, наконец, общее негодование и желание во что бы то ни стало уладить дело миром. На двух княжеских съездах (в Любече 1097 г. и в Витичеве 1100 г.) все вопросы, волновавшие Русь, были подвергнуты многостороннему обсуждению, и все князья невольно подчинились благотворному влиянию князя Владимира Всеволодовича Мономаха – одного из замечательнейших русских людей того времени. Владимир Мономах разумно указал князьям на главную нужду времени – необходимость общими силами предпринять поход против половцев. Первый общий поход князей по его инициативе был предпринят в 1100 г. и послужил прообразом целого ряда подобных общих и частных военных предприятий, которые значительно утихомирили половцев и обуздали их хищнические набеги, хотя борьба с ними и длилась в течение почти всего XII в. и служила постоянным поприщем для русской удали и молодечества.

Избрание Владимира Мономаха

Вскоре после половецкого похода скончался великий князь Киевский Святополк II, и хотя старшинство принадлежало Олегу Святославичу Черниговскому, никто не хотел видеть великим князем человека, приводившего половцев на Русскую землю; по общему соглашению и желанию киевлян великим князем был избран Владимир Мономах, пользовавшийся общим уважением, которое он вполне заслужил своими выдающимися достоинствами.

Характеристика Мономаха

Действительно, этот князь был образцом всех доблестей, какие могли служить в то время украшением правителя. Неустрашимо храбрый воин, Владимир Мономах был в то же время разумным политиком и образованнейшим человеком своего времени. Одаренный твердым характером и сильной волей, он всегда неуклонно шел к избранной цели, умел превосходно пользоваться всеми законными средствами для ее достижения и никогда не злоупотреблял ни властью, ни силой. Стараясь все улаживать мирным путем, Мономах прибегал к оружию только в крайнем случае, но, взявшись за оружие, умел проучить своего противника. Неутомимо деятельный и подвижный, он особенно зорко следил за тем, чтобы «сильный не обижал слабого». Прекрасным памятником его ума и характера остались его уцелевшие письма и особенно «Поучения сыновьям», в котором он рассказывает им в назидание свои походы и подвиги, совершенные на войне и «на ловах» (т. е. охоте), а также разъясняет важнейшие правила общежития и нравственности.

Мономаховичи и Ольговичи

Влияние крупной и замечательной личности Мономаха отчасти сказывается и после его смерти (в 1125 г.), т. к. киевский престол, против установившегося обычая, перешел к его сыну Мстиславу I, который походил на отца и умом, и характером и нашел твердую опору в родных братьях, правивших четырьмя важнейшими княжествами. Но затем (Мстислав I умер в 1132 г.) началась борьба между Мономаховичами и Ольговичами, перешедшая в борьбу между одним из сыновей Мономаха, князем Ростовско-Суздальским Юрием Долгоруким и внуком Мономаха Изяславом Мстиславичем, который и умом, и храбростью, и блестящими дарованиями превосходил всех русских князей того времени, а обаянием в общении привлекал к себе все сердца.

Результатом этой долгой, упорной и изнурительной борьбы было значительное ослабление Киевского княжества, а также падение великокняжеского достоинства, которое стало переходить от одного князя к другому уже не на основании права, а на основании силы. И хотя Юрию Долгорукому после смерти Изяслава Мстиславича удалось наконец завладеть великокняжеским престолом и удержаться на нем до кончины, центр тяжести русской исторической жизни стал колебаться между двумя вновь возникшими княжествами, быстро возраставшими в силе и значении. С одной стороны, этот центр стал перемещаться на запад и юго-запад Руси, где образовались могущественные княжества: Волынское и Галицкое (впоследствии слившиеся в одно Галицкое княжество); с другой – на северо-восток, где явилось также весьма сильное Ростовско-Суздальское княжество. Таким образом, стало проявляться явное отделение Южной Руси от Северной, в которой рядом с Ростовско-Суздальским княжеством возникла еще одна важная политическая единица в виде Новгородской земли, быстро богатевшей и во все стороны расширявшей свои пределы. Сын Юрия Долгорукого, князь Андрей, впоследствии прозванный Боголюбским, которому отец собирался передать великокняжеское достоинство и киевское княжение, отказался от этой чести и удалился в Суздальскую землю, удел отца, где избрал резиденцией город Владимир-на-Клязьме.

После смерти Юрия, когда из-за Киева вновь поднялась распря между князьями, Андрей вдруг предъявил на него свои права и вступил в борьбу, которая окончилась полным поражением князей и жестоким опустошением и разграблением Киева (1169 г.). Присвоив себе титул великого князя, Андрей как бы намеренно пожелал выказать свое пренебрежение к Киеву и остался жить во Владимире, который приобрел при нем важное, первенствующее значение в Русской земле. Отсюда, пользуясь своими связями и могуществом, властолюбивый и гордый Андрей Юрьевич распоряжался судьбами Киевской Руси…

Усиление Владимиро-Волынского княжества

В это же время на западе Киева возникла новая сила в виде Волынского княжества с неприступными городами (Владимир-Волынский, Луцк и Дорогобуж) и целым рядом талантливых князей, который завершился крупной личностью Романа Мстиславича (1172–1205). Этот замечательный князь особенно прославился своими упорными войнами против диких и свирепых литовцев, на которых своей беспощадной суровостью навел такой ужас, что матери стращали им своих детей. В 1198 г. Роман сумел ловко воспользоваться смутами в соседнем Галицком княжестве и присоединил его к своим владениям после долгой и ожесточенной борьбы с могущественными и богатыми галицкими боярами.

Киевляне открыли ворота дружине Романа Мстиславича. Роман, заняв нижний город, отправил послов к правившему в Киеве Рюрику Ростиславичу и предложил ему добровольно покинуть город, на что тот согласился.

Внутренний быт Новгорода

К концу XII в. по всей Руси заметно одно и то же явление: удельные княжества, переходившие из рук в руки, от князя к князю по правам старшинства, превращаются в наследственные, которые удерживаются в княжеском роде как его родовая собственность. Исключением является только Новгородская земля с ее столицей Новгородом Великим на реке Волхов и многочисленными пригородами. Там князья правят не на основании прав старшинства или родового наследования, а по добровольному приглашению и выбору новгородских граждан. Как и когда установился этот обычай выбора князя из среды всех русских князей – неизвестно, как неизвестно и время, когда Новгород освободился от своей зависимости от Киева. Возможно, это право избрания князей находилось в некоторой связи с льготами, которые некогда дал Новгороду Ярослав Мудрый – по крайней мере, новгородцы в тех случаях, когда дело касалось их вольностей, любили ссылаться на древние «Ярославовы грамоты». Может быть, на основании тех же грамот, а может быть и просто в силу обычая, постепенно установившегося в далеком и обособленном от остальной Руси Новгороде, власть князя оказалась здесь не такой полной и значительной, как в других княжествах: она была ограничена народным собранием (вече) и кружком выбираемых вече городских представителей (посадников, тысяцких и т. д.). Многие из русских князей, избираемых новгородцами, уживались с вольнолюбивыми гражданами Новгорода, княжили долго, иногда даже до самой смерти, и умирали, оплакиваемые всеми. Иные, напротив, сразу вступали в препирательство с новгородцами, не ладили и спорили с ними, и тогда вече говорило князю: «Кланяемся тебе, не можем жить с тобой; ступай от нас, а мы себе другого князя промыслим». Князь был важен для Новгорода как судья и беспристрастный решитель тяжб между местными сословиями, беспрестанно сталкивавшимися из-за разных земельных, торговых, промышленных и чисто административных интересов. Важен был князь и как военачальник, который во главе новгородского ополчения должен был в случае нужды силой отстаивать торговые интересы Новгорода, наказывать его возмутившихся данников, а главное – защищать Новгород от внешних врагов, грозивших ему с севера и запада.

Новгород и Суздаль

Но при всей самостоятельности и богатстве у Новгорода была своя слабая сторона, которой отлично сумели воспользоваться его ближайшие соседи, суздальские князья. Скудная Новгородская земля получала весь хлебный запас из Поволжья, которое находилось во власти суздальских князей. Это ставило новгородцев в зависимость от них, т. к. в случае войн и несогласий они легко могли задержать хлебные запасы, идущие с Волги, и тогда Новгороду угрожал голод. Андрей Юрьевич Боголюбский – тонкий и беспощадный политик – первым понял всю силу этого неудобства жизни Новгорода и решил им воспользоваться. Он сумел привлечь на свою сторону часть новгородских граждан и с их помощью навязал в князья Новгороду одного из своих родственников. Князь стал распоряжаться самовольно, и новгородцы, изгнав его, вошли в отношения с киевским князем Мстиславом Изяславичем и призвали к себе в князья его знаменитого сына Романа (1168 г.). Озлобленный этим, Андрей объявил войну новгородцам, двинул против них сильное войско и осадил Новгород. Осада была неудачна, приступы суздальской рати были отбиты со значительным уроном, и она была вынуждена отступить, преследуемая новгородцами, которые приписали свою победу чуду древней иконы Знаменья Божьей Матери, носимой по стенам города во время наступления суздальской рати. Эта икона и поныне хранится в Новгороде как величайшая местная святыня. Хотя эта удача не принесла новгородцам никакой существенной пользы, т. к. вскоре после того они сами вынуждены были примириться с князем Андреем, однако сам факт их успешной борьбы с могущественным суздальским князем, перед которым склонялась в ту пору почти вся Русь, свидетельствует о том, какой силы и значения успел достичь Новгород на севере древней Руси во второй половине XII в.

Появление Ливонского ордена

Гораздо страшнее для Новгородской земли был враг, который пришел с Запада и прочно основался на балтийском побережье, заселенном чудью, ливами и латышами, платившими дань Новгороду и князьям Полоцким. В середине XII в. в устье Двины бурей были занесены корабли бременских купцов, и с той поры они стали ежегодно являться сюда с товарами. Следом за купцами явился в 1187 г. и немецкий миссионер, священник Мейнхард, построил церковь близ селения Икшкиле (около нынешней Риги), а потом при помощи собравшихся вокруг него немцев воздвиг замок. Латыши и ливы туго поддавались христианской проповеди, тем более, что слово Божье проповедовалось им на чужом языке, и проповедники относились к своей пастве сурово, более помышляя о захвате земель, нежели о проповеди. Убедившись в этом, туземцы восстали против пришельцев и стали их немилосердно избивать. На выручку немцам явился новый епископ, Альберт Буксгевден (1199 г.), человек находчивый и энергичный, и привел с собой большое войско. Туземцы вынуждены были покориться силе и стали креститься поневоле, а епископ Альберт построил крепкий город Ригу и основал в нем свою резиденцию. Затем под предлогом борьбы с язычеством и защиты новых христиан Альберт выпросил у папы разрешение учредить особый Ливонский орден духовных рыцарей под названием Ордена меченосцев. Рыцари этого ордена получили от папы право на владение покоренными землями под властью местного епископа. Во главе ордена был поставлен особый, выбираемый из рыцарей ордена магистр. Теперь миссионерская деятельность Альберта свелась к завоеванию: туземцам навязывали крещение насильно, крестили их разом целыми селами, непрерывно грозя им огнем и мечом. Малейшее неповиновение или сопротивление подавлялось самыми жестокими мерами. Постепенно меченосцы завладели всем прибалтийским побережьем, а затем стали простирать свои виды далее, двигаясь в сторону Новгородской земли, у которой они вскоре отняли город Юрьев, построенный Ярославом Мудрым, и переименовали его в Дерпт. С этой поры началась на новгородской окраине упорная борьба с немцами, длившаяся несколько столетий, в которой новгородцы оказали русской земле большие услуги, отстояв целостность ее территории от чужеземного захвата и область церкви своей от попыток распространения в ней католицизма.

Очерк внутреннего быта Руси до конца XII в.

Если оглянуться на результаты исторического развития русского народа в течение трех веков до конца XII в., можно прийти к выводу, что, в общем, русское общество конца XII и начала XIII в. по уровню образования, понятиям и воззрениям, обычаям и быту в большей части не отличалось от тогдашнего европейского общества, хотя и имело свои особенности. Общественные, сословные и юридические отношения были правильно установленными, органически развивающимися, подчиненными общему, равному для всех писаному закону. С одной стороны, мы видим князей с их дружинами – как власть административную и судебную, однако ограниченную законом и обычаем, с другой – городское и сельское население, людей свободных и не теснимых ничьим произволом. Видим раздоры и междоусобные войны между князьями, в которых население не принимает никакого участия, не сочувствуя частным и личным интересам князя, и целые области, которые как один человек вступаются за любимого князя. Видим и такие примеры, когда князь, давно не правящий землей, издалека спешит на выручку ее гражданам от бедствия и опасности и жертвует для этого своим спокойствием и личной безопасностью. Женщина занимает в обществе видное, выдающееся положение; она является и опекуншей своих детей, и воспитательницей; ее личная свобода ничем не стеснена, и в то же время ее имущественные и иные права обеспечены законом. Княжны и княгини строят храмы, учреждают монастыри, путешествуют по святым местам – в Царьград и на поклонение Гробу Господню; в распрях между князьями они являются миротворцами и ходатаями за обиженных и угнетенных. Русская церковь по сравнению с любой из церквей Западной Европы имела несомненное и важное преимущество: она говорила с народом на понятном ему языке и жила с ним одной жизнью. Богослужебные книги и Священное Писание были принесены в русскую землю в славянском переводе святых Кирилла и Мефодия, и художественно разработанный язык этого перевода в такой же степени послужил основой для развития древнерусской литературы и письменности, в какой и латинский текст Священного Писания на Западе – основой средневековой латинской литературы и письменности. Великим преимуществом русской церкви было еще и то, что она, находясь в близких и дружественных отношениях с князьями и дружинами, никогда не посягала на мирскую власть, строго держалась церковного устава, составленного по образцу греческого Номоканона еще при князе Владимире Равноапостольном, дополненного при Ярославе I. Своими проповедями и примером русское духовенство способствовало общему улучшению и смягчению нравов. В этом отношении особенно важно право суда, которое предоставлялось духовенству церковным уставом, т. к. церковному суду подлежали все преступления против религии, нравственности и семейной жизни. Важное значение в древнерусской жизни имели монастыри – не только как религиозные центры, но и как распространители просвещения. В монастырях велись летописи, писались книги, переводились сочинения с греческого, латинского и древнеболгарского языков на древнерусский. Князья и их дружина представляли собой сословие не только грамотное, но и в более обширном смысле образованное. Многие князья знали по нескольку иноземных языков, а знание греческого языка было в княжеской среде довольно обычным; многие князья собирали у себя в палатах целые библиотеки книг, за которые по тому времени приходилось платить очень дорого, и ничего не жалели для приобретения книжной премудрости. В княжеской и дружинной среде зародилась светская литература, которая обещала ей в будущем блестящее развитие; авторами этих произведений, как и на Западе, были миряне, из дружинников или княжеских певцов (своего рода миннезингеров).

Связи с Европой

Понятно, что при таком уровне образованности связи с Европой были тесны, отношения оживленны. Это особенно ярко проявляется в том, что браки между русскими, греческими и западноевропейскими княжескими родами были явлением весьма обычным. Вспомним в доказательство хотя бы времена Ярослава Мудрого: сам он был женат на дочери шведского короля Олафа Ингигерде; его сестра Мария была замужем за польским королем Казимиром (1043 г.); дочери: Анастасия – за венгерским королем Андреем; Елизавета – за норвежским королем Харальдом III; Анна – за французским королем Генрихом I. Греческие царевны выходили за русских князей: отец Мономаха был женат на греческой царевне. С другой стороны, на тесную близость Европы (не только Западной, но и Центральной) с Древней Русью домонгольского периода указывает и общность экономических и торговых интересов: Древняя Русь к началу XIII в. занимала такое видное место в общеевропейской торговле, что среднеевропейские торговые товарищества вскоре после своего возникновения уже не могли обойтись без участия Руси, и даже суровая Ганза включила Новгород в сеть своих торговых контор и факторий как равноправного участника и компаньона. Но в первой половине XIII в. на Русь обрушилось страшное и нежданное бедствие, которое разом отделило ее от остальной Европы и замедлило ход развития на целых два века, сосредоточив все нравственные и умственные силы русского народа исключительно на заботах о личной безопасности и сохранении важнейших, основных начал русской жизни.

Книга III. От начала крестовых походов до Рудольфа Габсбурга (1096–1273)

Глава первая

Первые крестовые походы. – Италия и Германия в царствование Генриха V, Лотаря Саксонского и Конрада Штауфена

Положение дел на Востоке. Сельджуки

Замечательное и богатое последствиями движение, известное под названием крестовых походов, составляет один из эпизодов великой борьбы между Востоком и Западом, которая, лишь меняя вид и окраску, проходит через всю историю и в которой то Восток, то Запад принимают на себя наступательную роль. Как христианство, так и ислам заявляли свои притязания на всемирное религиозное господство. По внешности и вследствие заимствования христианских идей исламом у них было много общего, но все же они в основном исключали друг друга и их отношения могли быть только враждебными. На Западе в конце XI в. победа в борьбе осталась за христианством – мусульмане должны были очистить Сицилию. Последняя их твердыня в Галлии, Фраксинет, была взята и разорена местными жителями вскоре после смерти Оттона I. Они вытеснялись и из Испании. Но на Востоке дела приняли угрожающий оборот для христианства и его передового поста – Восточной Римской империи. Тюркское племя, называвшееся по имени своего вождя Сельджука сельджукским, вторглось в Багдадский халифат в начале XI в. Немногочисленные, но сплоченные военные силы сельджуков скоро одолели разъединенных враждой мусульманских властителей в Западной Азии. В то время, когда альморавиды с успехом распространяли магометанскую веру в Западной Африке, сельджуки основали свои султанаты в Сирии и Малой Азии. После того как их глава, султан Алп-Арслан, нанес тяжкое поражение греческому императору Роману Диогену в 1071 г. в Армении, близ Манцикерта, сельджуки стали владыками Малой Азии, и Святая земля – Палестина тоже оказалась в их руках. Сам император был взят ими в плен, и его преемник Михаил VII обратился за помощью к папе Григорию VII, суля ему в будущем в виде награды воссоединение восточной и западной церкви.

Прежние паломничества

Дела на Востоке служили возбуждению умов на Западе. Паломничества к Гробу Господню и другим святыням никогда не прекращались на Западе. Люди, не удовлетворявшиеся обетом странствования к Сантьяго-де-Компостела или в Рим, к гробницам апостолов Петра и Павла, находили успокоение своей совести и утоляли жажду духовного подвига, странствуя на поклонение Святой земле. Под влиянием известных идей число этих странников с раковинами, нашитыми на шапке, и пилигримскими посохами в руках росло. В громадной процессии, двинувшейся в Палестину в 1064 г. вслед за архиепископом Зигфридом Майнцским, желавшим искупить свою лицемерную, греховную жизнь таким покаянием, насчитывалось не менее 7 тысяч человек. Эти пилигримы молились у Гроба Господня, купались в водах Иордана и приносили с собой, возвращаясь домой, всякие памятные вещицы и реликвии, если благополучно оканчивали свое долгое и опасное странствование, а не были дорогой ограблены или убиты, что тоже случалось нередко. В целом магометанские владыки Святой земли прежде не препятствовали таким паломничествам, но теперь сельджуки узнали о переговорах, начавшихся между Римом и Константинополем, и переменили в связи с этим свой образ действий: всюду стали доноситься слухи о притеснениях, насилиях и вымогательствах, которым подвергались паломники, шедшие к Гробу Господню.

Ослабление Византии

Григорий VII в беспредельных замыслах своего церковного властолюбия, вовлекшего его в борьбу, которая его погубила, не смог осуществить своего грандиозного замысла о воссоединении обеих церквей и завоевании Святой земли. Напротив, его необузданный союзник, норманнский король Роберт Гискар, вторгся в Византийскую империю именно в то время, когда ее новый император Алексей из дома Комнинов (Алексей I с 1081 г.) укрепил государство настолько, что снова мог выступать против сельджуков. Попытка Гискара не удалась. Алексей мог с успехом отразить печенегов, но ослабевшему государству было не под силу выбить сельджуков из Малой Азии, и поэтому он обратился за помощью к папе Урбану II.

Урбан II. Съезд в Клермонте

Мысль о войне за освобождение святых мест из-под власти неверных давно пустила корни на Западе. Христианство возбраняло братоубийственные столкновения, но стремлениям к резне теперь указывалась более достойная цель. На духовный съезд в Пьяченце (март 1095 г.) прибыли и посланцы Алексея. Присутствующие дали обет отправиться в Константинополь на помощь христианскому монарху. Речь шла, прежде всего, об этом, именно так впервые воплотилась возвышенная идея. Движение вскоре разрослось настолько, что, когда папа прибыл во Францию и созвал съезд в Клермоне, на съезд пришли не только духовные сановники, епископы и аббаты, но и миряне высшего и низшего звания. И когда папа Урбан под открытым небом стал говорить об угнетении христиан, тысячи уст единогласно повторили: «Господь того хочет!», – одобряя великое начинание и приступая к его выполнению не только с целью помочь Алексею, но и ради завоевания Иерусалима. По рассказам, многие тут же нашили себе красные кресты на одежду в ознаменование себя воинами Христа; первым из них был епископ Адемар, которого Урбан назначил вождем похода, благоразумно воздерживаясь от личного участия в нем.

Агитация в пользу крестового похода

Среди духовных народных проповедников, распространявших идею похода, особенно выделялся отшельник из амьенской епархии Петр, которому легенды приписывают большее участие в движении, чем это было в действительности. Проповеди этих людей были обращены к очень восприимчивым слушателям. Крайне невежественный простой народ, способный на преувеличение из-за суеверий, ожидал всевозможных земных и небесных наград за участие в походе, а церковь не скупилась, обещая смягчение церковных кар. Многих влекли эгоизм и корысть, они грезили захватом сокровищ или власти в завоеванных странах. Особенно популярной мысль о походе была во Франции, медленнее она созревала в Италии, Испании, Англии и Скандинавии. В Германии к ней относились скептически, даже когда весной 1096 г. беспорядочные толпы поселян и монахов двинулись вдоль Рейна под предводительством двух рыцарей, один из которых многозначительно назывался Вальтер Неимущий. С ними шел и Петр Амьенский, который проповедовал в Кёльне. Возбужденный фанатизм всем своим ужасом обрушился в рейнских городах на евреев, которых тщетно пытались защитить епископы. Предлогом к погрому была версия о том, что они, или их предки, за тысячу лет до этого распяли Спасителя, также они обвинялись в том, что безбожно пользовались нуждой проходивших паломников. Эти беспорядочные полчища неизбежно сталкивались с жителями тех местностей, через которые проходили. Так, одна громадная орда приблизительно в 200 тысяч человек под руководством нескольких дворян вступила в открытую войну с венграми и их королем Кальманом (с 1093 г.), причем она была большей частью уничтожена. Петр Амьенский со своим отрядом численностью около 40 тысяч человек благополучно прибыл в Константинополь. Он хотел дождаться здесь прибытия более надежного войска, но толпа требовала, чтобы он вел ее в Азию. Там, вступив в неравные битвы с сельджуками, эти несчастные были почти поголовно перебиты или взяты в плен. Сам Петр успел вернуться в Константинополь. Можно считать, что до выступления в поход настоящего войска погибло более 100 тысяч человек.

Главное войско

К особенностям этого первого похода принадлежит и то, что в его главе не было ни одного крупного властителя, а немецкий и французский короли в это время находились под гнетом церковного отлучения. Только крупные феодалы собирали вокруг себя вассалов со служилыми людьми. Так действовали во Франции: богатый прованский владетель граф Раймунд Тулузский, граф Гуго Вермандуа, брат короля Филиппа, Стефан, владетель Блуа и Шартра, герцог Роберт Нормандский, брат английского короля Вильгельма II, и граф Роберт Фландрский. Из немцев впереди всех был герцог Нижней Лотарингии с 1089 г. Готфрид Бульонский со своими двумя братьями Евстахием и Балдуином. Из Италии пришли два норманнских князя: Боэмунд, сын Роберта Гискара, и его племянник Танкред. Одних этих имен достаточно для доказательства того, что князьями руководило не только религиозное настроение.

Норманнские искатели приключений никак не имели в виду борьбу во имя Господа, а с самого начала думали о возможности захвата земель и владений в восточных странах.

Вожди крестоносцев под Константинополем

Общего предводительства при этом быть не могло. Каждый князь шел со своим войском к Константинополю по удобному для себя пути. Так, лотарингцы с Готфридом следовали по Дунаю, Раймунд с провансальцами через Далмацию, часть французов и норманны из Апулии – морем. Эта слишком обильная помощь привела в затруднение императора Алексея. Он оградил себя от непосредственной опасности, потребовав от главных руководителей вассальной присяги на те земли, которые могли быть ими завоеваны. Наименьшее сопротивление этому оказал тот, на кого можно было менее всего полагаться – Боэмунд. Самый знатный из полководцев, граф Гуго, тоже не затруднился дать присягу, но Готфрид, прибывший с немцами к Константинополю 23 декабря 1096 г., оказался упорным. После долгих и тщетных переговоров в Страстную пятницу 1097 г. Алексей решительно выступил в бой против лотарингцев и нанес им полное поражение. Герцог покорился этому «Божьему суду», и вслед за ним все прибывшие предводители крестоносцев принесли присягу, за исключением одного Раймунда, в характере которого странно соединялись гордость, монашеское смирение, набожность и алчность. Но и для него была, наконец, придумана особая формула присяги, которую он согласился принести.

В Малой Азии

Войска, переправившиеся в Малую Азию, имели громадную численность: от 300 до 400 тысяч вооруженных людей. Убыль должна была стать громадной с первых же дней, потому что военные средства того времени не были приспособлены к ведению войн в совершенно чужих землях, при крайней отдаленности от родины и при такой массе людей. Первое наступление было направлено против хорошо укрепленной Никеи, главного города Кылыч-Арслана, самого могущественного из сельджукских эмиров, или султанов, Малой Азии. При битве в открытом поле западноевропейские рыцари показали свое превосходство, но 20 июня город пал вследствие тайной сделки, благодаря которой византийские войска вошли в него. Обладание этим городом имело громадное значение для Алексея, который вознаградил за него паломников другими богатыми дарами. Спустя десять дней крестоносцы встретились на Дорилейской равнине с большим сельджукским отрядом, собранным Кылыч-Арсланом. И на этот раз победа осталась за христианами. При дальнейшем следовании через Малую Азию они страдали от жары и неорганизованности, но неприятель более их не тревожил. Сельджукская власть еще глубоко не укоренилась и подрывалась раздорами, как и весь мусульманский мир. Естественными союзниками крестоносцев были армяне, поселившиеся между средним Евфратом и Тавром, основав здесь несколько княжеств. Уже в этих местностях начался спор между норманном Танкредом и Балдуином, братом Готфрида. Успев приобрести расположение населения победами над сельджуками, в течение зимы Балдуин вытеснил из Эдессы местного князя и утвердил власть за собою.

Осада Антиохии

21 октября 1097 г. главная часть войска христиан подошла к хорошо укрепленной и обильно снабженной продовольствием многолюдной Антиохии. Но они не только встретили здесь сильные препятствия, но и подверглись большой опасности. Не было единства в начальстве над армией, набранной из людей различных национальностей, в числе которых было множество не подчинявшихся дисциплине бродяг или случайно взявшихся за оружие. Предположение, что главнокомандующим был Готфрид Бульонский, неосновательно; наиболее выдающимся из вождей (но не старшим военачальником или, тем более, единовластным распорядителем военных действий) был Боэмунд.

Однако осада, хотя и лишенная правильного плана, все же продолжалась, к устью Оронта прибывали новые толпы пилигримов, большей частью на генуэзских и пизанских судах: сметливые судовладельцы и торговцы уже спешили воспользоваться крестоносным движением для своих выгод. Магометанские властители в Багдаде и Каире не думали о том, чтобы выручить город, столь важный для ислама, соединенными силами; один Кербога, эмир (атабек) Мосула на Евфрате, двинулся к городу с большим войском. Крестоносцам грозила большая опасность, но Боэмунд завязал отношения с одним армянским ренегатом, жителем Антиохии, и спас своих христианских братьев. Как истый сын Гискара, он заставил их купить это спасение ценой уступки Антиохии ему во владение. Приступив к штурму в месте, условленном им с армянином, и неожиданно для осажденных, 2 июня 1098 г. он завладел городом. Сельджуки удержали за собой цитадель, находившуюся в южной, возвышенной части города, и когда через несколько дней подошел Кербога со своим многочисленным войском, христиане оказались окружены и в весьма опасном положении. Ради своего спасения многие забывали обеты и спускались за стену на веревках, чтобы очутиться на свободе; но религиозное настроение восторжествовало еще раз. Один человек простого звания по имени Пьер-Бартелеми заявил своему господину, что ему явился во сне святой Андрей и указал на местонахождение драгоценнейшей реликвии – того самого копья, которым проткнули тело Спасителя. Стали рыть землю в указанном месте и нашли копье. Общее воодушевление и сознание опасности восстановили согласие между христианами, между тем как в мусульманском лагере продолжал господствовать раздор. Подкрепив дух войск всеми средствами, христиане 28 июня произвели большую вылазку, окончившуюся удачей и освобождением осажденного отряда. Но согласие было восстановлено лишь на время; скоро оно нарушилось, особенно при появлении заразной болезни, жертвою которой пал и папский легат Адемар. Начались распри, даже на религиозной почве: норманны препирались с провансальцами, оспаривая подлинность найденного священного копья. Толпа между тем становилась все нетерпеливее, указывая на конечную цель похода – Святой город. Требования ее становились столь грозными, что вожди решились тронуться с места. То же повторилось под Триполи, где хотел остановиться граф Раймунд Тулузский, чтобы завоевать тут по дороге владение, подобно тому, как его враг Боэмунд взял себе Антиохию. Наконец 7 июня 1099 г. войско достигло высот, с которых открылся вид на Святой город. Здесь вновь произошел общий взрыв восторга: все пали на колени, славя Господа за то, что сподобил их дожить до такой минуты.

Штурм Иерусалима. 1099 г.

Город защищали войска каирского султана из дома Фатимидов под началом султанского визиря. Число способных носить оружие было в христианском лагере уже невелико – около 20 тысяч человек. Первый штурм не удался. Но поблизости оказался лес, предоставивший строительный материал для двух подвижных башен; осадное искусство того времени еще не шло далее средств, оставленных древностью. Генуэзские суда прибыли в Яффскую гавань с нужными приспособлениями и орудиями как раз вовремя. После вооруженного обхода вокруг города для воодушевления воинов 14 июля приступили к новому штурму. 15 числа утром в 9 часов – по другим источникам, после полудня – осаждающим удалось спустить подъемный мост с восточной башни на стену, а в другом месте пробить брешь, благодаря чему ворвались в город с одной стороны Готфрид и его брат, с другой – норманны: Танкред и герцог Роберт, с третьей – провансальцы, воспламененные появлением «небесного борца с Масличной горы». Цель была достигнута, хотя и ценой громадных потерь, и было еще вопросом, стоило ли добывать этот город ценой таких жертв. Победители удовлетворили прежде всего свою жажду мщения, беспощадно истребив во взятом городе все сарацинское население. Описания этого побоища достигают апокалипсического пафоса: «крови было пролито столько, что она доходила до конских удил». Обыкновенно такие отчеты кровавее самой действительности, но, однако, нет сомнения, что здесь в эти минуты совершались ужасы, превосходившие виденное когда-либо на земле, и тем более грустные и позорные, что опьянение фанатизмом ставило их в заслугу людям. Затем воины отмылись от грязи и крови, следов битвы и грабежа и потянулись всей толпой на покаянное поклонение Гробу Господню.

Но положение дел требовало немедленного принятия мер для сохранения за собой великого завоевания. Было необходимо учредить здесь правление. Весьма характерно, что духовные лица, бывшие при войске, вполне проникнутые крайним понятием о превосходстве божеского над человеческим и духовного над мирским, – что в то время и в их сословии считалось тождественным, – требовали учреждения церковного государства, избрания патриарха. Столь же характерно и то, что светские властители, многие из которых понимали, что важные политические вопросы не решаются одними словами, противились этому предложению и хотели избрать мирского правителя. Но его титул смущал некоторых, и возможно, не одному недалекому графу Раймунду Тулузскому, которому первому была предложена власть, казалось грехом принятие королевского титула и венчание королевской короной в том городе, где терновый венец был возложен на Спасителя. Голоса соединились в пользу заслуженного вождя, вполне благочестивого в духе того времени, достаточно опытного и ловкого в мирских делах и сверх того обладавшего весьма ценным достоинством – не выделяться ни в каком отношении. Таким был Готфрид Бульонский. Он принял титул «Охранителя Гроба Господня», причем ему весьма скоро пришлось оправдать это название на деле. Фатимидский губернатор Иерусалима ал-Афдал успел спастись и со значительным числом защитников города собрал подкрепления, в изобилии стекавшиеся к нему при возраставшем возбуждении мусульманского мира, и уже стоял с сильной армией у Аскалона. Сражение произошло под стенами этого города; христиане под предводительством Готфрида одержали полную победу над превосходящими силами неприятеля. Опасность на ближайшее время была устранена.

Королевство Иерусалимское

Но завоевание Святой земли все же было лишь поверхностным и удалось главным образом только благодаря раздорам, волнениям и неустройству мусульманской стороны. Такое же отсутствие единства водворилось и среди победителей, породив целый ряд усобиц и смут, которые тянулись десятилетиями, но были лишены всякого интереса. Значительнейшей позицией христиан было Антиохийское княжество, которое Боэмунд сумел утвердить за собой с большой прозорливостью и твердостью, хотя его старались отнять и соперники-князья, и император Алексей, и сельджукские эмиры. При битве с одним из последних он попал в плен, приблизительно в то время, когда в Иерусалиме умер Готфрид (1100 г.).

После его смерти тотчас же возник спор между духовно-норманнской партией и князем Балдуином Эдесским, братом Готфрида. Будучи избран, Балдуин не пренебрег королевским титулом: христианский идеализм первого иерусалимского властителя более не проявлялся в его преемниках. Все уже поняли, что и на Святой земле дела идут, как и на простой, и что здесь смело можно обходиться и без королевского титула.

Плоды победы

Успехи, одержанные в 1099 г. и с преувеличениями передаваемые возвращающимися паломниками, всюду на Западе вызывали сильное возбуждение. Громадные полчища ломбардцев, французов и немцев отправились в новый поход, но эти силы разъединились и хотя прибыли в Малую Азию в числе до 200 тысяч человек и помышляли завоевать Багдад, не смогли даже освободить Боэмунда и погибли в 1101 г. В 1103 г. Боэмунд был освобожден эмиром Сивасским за значительный выкуп и собрал христианское войско, с которым думал взять важный город Харан – древние Карры. Но он потерпел тяжкое поражение. Боэмунд отправился в Италию, оставя в Антиохии Танкреда. Рыцарство всех стран отозвалось на клич славного вождя, возвестившего новый поход с благословения папы Пасхалия; но поход Боэмунда был направлен более против Греческой империи и оказался столь же неудачным, как подобное предприятие его отца в 1085 г. Во время приготовлений к новым предприятиям Боэмунд умер в Апулии в 1111 г. Между тем сельджуки снова вторглись в Малую Азию, император Алексей удержал за собой приобретенное им во время первого крестового похода. Он умер в 1118 г., когда между крестоносцами уже начались междоусобицы: старая рознь между норманнами и провансальцами разгорелась снова. Спорили Танкред Антиохийский и Бертран, сын Раймунда Тулузского, успевший получить княжество Триполитанское в качестве лена от иерусалимской короны. Между тем даже теперь, через 20 лет после взятия Иерусалима, христианским властителям трудно было держаться против все более возрастающего напора магометан.

Судьбы нового государства

Что касалось самого Иерусалимского королевства, главнейшего из этих иерархически-рыцарских государств или колоний, то вступление на престол Балдуина I доставило светской власти победу над заносчивостью и безумием клерикальной иерархии. Все надежды нового государства основывались на воинских доблестях короля и его рыцарей, но краеугольного камня благоустройства, определенной национальности, здесь не было. Туземные христиане, пулланы, сурияне, которые должны были служить основой, вовсе не были воинственным и надежным племенем. Между тем рыцарство было немногочисленно: оно насчитывалось лишь сотнями, в лучшем случае возрастая внезапно до тысяч при новом наплыве паломников, но эти полчища таяли с такой же быстротой, как и возникали. С их помощью удалось оборониться от египтян, но взять столь важную позицию, как Аскалон, все еще было невозможно. В последующие годы паломники прибывали преимущественно морем, на пизанских, генуэзских и венецианских судах, т. к. сухопутные дороги были закрыты: сельджуки еще господствовали в Малой Азии. Колонии переселенцев из малоазийских городов, получившие многие льготы, оказывали некоторую помощь новому королевству; так, в мае 1104 г., король Балдуин сумел захватить порт Акру, и христиане теперь владели, по крайней мере, двумя приморскими городами: Акрой и Триполи. В 1110 г. с помощью норманнских крестоносцев под предводительством короля Сигурда был взят Сидон, между тем как мусульмане еще держались в Тире. Король Балдуин умер в 1118 г. во время похода против египтян, завлекшего его до самого Нила. Без всяких препятствий ему наследовал его племянник граф Эдесский, Балдуин II, который тотчас же пошел на помощь Антиохии, теснимой месопотамскими сельджуками. Дела приняли благоприятный оборот со смертью самого грозного из сельджукских вождей – эмира Мардинского. Но над всем христианским предприятием тяготела какая-то роковая случайность: в самый разгар успеха Балдуин попал в засаду к одному магометанскому отряду. Несмотря на это, в следующем 1124 г. с помощью значительного венецианского флота был захвачен Тир, причем шейх, в руках которого находился Балдуин, выпустил его на свободу, взяв с него клятву выплатить за себя выкупную сумму и не вступать в союз с его, шейха, врагами. Ни Балдуин, ни патриарх Антиохийский не посовестились нарушить эту клятву, и король без всякого стыда поступил совершенно противоположно тому, в чем поклялся. В 1130 г. дела в Палестине обстояли довольно благополучно. Отношения между различными колониями, – Иерусалимом, Триполи, Антиохией и Эдессой были удовлетворительны: оседлое население росло, отношения с Западом приобретали известную правильность, и рыцарская храбрость «франков» производила глубокое впечатление на восточных жителей.

Силы христиан объединились также в двух монашески-рыцарских общинах, в высшей степени характерных для этих походов, войн и государств. Общины эти были – орден рыцарей Храма (тамплиеров) и орден госпитальеров, или иоаннитов.

Первый из них был основан в 1118 г. несколькими французскими рыцарями, присоединившими к трем обычным монашеским обетам четвертый: защищать паломников и Святую землю. Король Балдуин отвел этому ордену помещение во дворце возле места, где некогда стоял храм Соломона; вскоре, когда храмовники навербовали братьев во Франции и заручились покровительством выдающихся лиц, они создали сильную организацию, приняв устав одного из бенедиктинских орденов, и достигли могущества и богатства благодаря привлечению новых членов и приношениям. Они выделялись белыми мантиями с красным крестом. Эта одежда была, впрочем, присвоена только рыцарям, при которых подчиненное положение занимали капелланы и служащая братия, оруженосцы. Во главе этого хорошо организованного «Воинства Гроба Господня» стоял гроссмейстер, магистр тамплиеров, который скоро стал занимать влиятельное положение не только в Иерусалиме, но и в мире. Второй орден, госпитальеров, воскресил в духе времени, под влиянием воинственных настроений эпохи, скромное учреждение одного гражданина города Амальфи, основанное им еще до начала крестовых походов для призрения недужных паломников. Эти рыцари, ухаживавшие за больными в госпитале святого Иоанна и носившие черную мантию с белым крестом, включали в круг своих обязанностей борьбу с неверными. Их устав был сколком с устава тамплиеров и тоже утвержден папой. Услуги их оказались необходимы, потому что с 1127 г. поселениям стал угрожать страшный враг в лице нового эмира Мосульского Имад ад-Дина Зенги, и после злополучного 1131 г., когда скончались Балдуин II и второй Боэмунд Антиохийский, между владетелями опять возникли разногласия. Королевство наследовал граф Фульк Анжуйский, супруг старшей дочери Балдуина; Антиохия перешла к графу Раймунду де Пуатье, и возможность заключить союз с дамасским эмиром Анаром против Имад ад-Дина стала большим счастьем для христиан. Дела поправлялись. При Фульке был издан свод государственных законов «Ассизы (уложение) королевства Иерусалимского», заглавие и содержание которого говорят о сильном преобладании французского элемента в колониях. Это было ленное государство; во главе его находились король с высшими коронными чинами и феодальное дворянство со своими вассалами; затем шли большие общины двух рыцарских орденов; в некоторых городах жили горожане с дарованными им льготами; повсюду существовало влиятельное духовенство. Среди всего этого сохранялся также древний языческий обычай решать дела «Божьим судом» посредством судебного поединка.

Претензии Византии

Еще при жизни Фулька это окруженное всевозможными врагами и слабое само по себе государство подверглось новой опасности. Энергичный преемник византийского императора Алексея, его сын Иоанн (император с 1118 г.), удачно одержавший верх над своими врагами в Европе, пожелал заявить права ленного владыки в государствах, основанных крестоносцами. В 1137 г. он достиг здесь успеха. В 1142 г. он вновь появился со своей армией. Таково было положение дел, когда умер Фульк (1143 г.). Оно не изменилось со смертью Иоанна, скончавшегося почти одновременно с ним, т. к. младший сын его Мануил, провозглашенный войском, унаследовал как воинскую доблесть отца, так и его притязания.

Запад. Генрих V

Из сказанного видно, что завоевания 1099 г. могли удержаться лишь в случае, если бы западные государи приняли под свою защиту все, что было создано здесь, но со своей стороны они оказали весьма посредственную и вялую помощь.

Самый могущественный из этих властителей, Генрих V, король Германии, с 1106 г. пользовался неправедно приобретенной им властью. Но если иерархическая, или папистская, партия надеялась найти в нем правителя в своем духе, послушное орудие церковного направления, то она ошиблась. Главным поводом к восстанию Генриха против отца было, вероятно, опасение, что тот, насколько можно было судить по его прежней деятельности, не выкажет достаточного отпора иерархической партии; гнев ее не страшил его, ему была знакома монета, которой расплачиваются с духовенством. Он был великим мастером на слова и театральные выходки, унаследовал от отца его ум и умел сдерживать свои страсти. Властолюбивый и необщительный, он отлично угадывал людские слабости и с выгодой пользовался этим.

Вопрос об инвеституре

Злобой дня был вопрос об инвеститурах, не разрешенный, а лишь усложненный папой Урбаном через правило, в силу которого ни один клирик не мог состоять в ленной зависимости от мирянина, что было равномерно безусловному уничтожению инвеститур. Генрих V, инвестируя леном избранного епископа, передавал ему по старому обычаю, как вещественные знаки достоинства, посох и перстень, совершая эту церемонию лично или через уполномоченное лицо. Этим обрядом епископ или аббат вводились во владение землями и правами, связанными с ними, принося королю ленную присягу, которая заключала в себе определенные обязательства. По невероятному ослеплению григорианская партия требовала прав и выгод, сопряженных с духовными должностями, отрицая всякие обязательства со стороны духовенства. Германские епископы и высшее духовенство хорошо понимали, что за уничтожением их ленной зависимости от государей последует и отнятие у них ленных владений и что полная их независимость от мирян сильнее подчинит их сановной иерархии, и в конечном счете папа обратит их в своих мызников, которыми он сможет помыкать по своей прихоти, как они жаловались во времена Григория. На соборе в Труа (1107 г.) папа Пасхалий II упрекал германскую паству, что не находит в ней желательного смирения. Но далее идти он не решился, и дело затихло. Переговоры не были прерваны, и отношения между папой и королем оставались сносными. В 1110 г., после не особенно успешных походов на восток, в Польшу, Венгрию и Чехию, Генрих V отправился за Альпы из Регенсбурга, где сообщил князьям о своем намерении. Он вел с собой большое и надежное войско: число рыцарей-вассалов весьма увеличилось при последней войне, и большинство из них в настоящую минуту было без дела. В его свите было несколько ученых мужей (literati), т. е. лиц, изучивших правовые вопросы и способных их решать. При Генрихе IV продолжительная война, междоусобная и партийная, – этот могучий учитель, по меткому выражению древнегреческого историка, – научила людей употреблять и такого рода оружие. Генрих вступил в Верхнюю Италию твердо и решительно. Принимали его везде хорошо, и дворянство спешило в его главную квартиру в Парме; сама маркграфиня Матильда выказала преданность короне, в то время как папа привез из поездки в Южную Италию к норманнским князьям одни только словесные заверения от этих старых друзей церкви. Королевские послы встретили в Риме радушный прием; папа оказался совершенно бессильным, но Генрих не скупился на почтительные выражения в отношении к нему. Еще в походе ему были предложены через посредничествующую церковную партию такие условия папы: он, король, должен был отказаться от инвеституры, взамен чего «церкви отказались бы от своих ленных герцогских, графских, маркграфских прав: вотчинных, таможенных, чекана монеты и всяких привилегий». «Церкви будут довольствоваться лишь десятиной и доброхотными даяниями», – сказал папа королевским послам.

Генрих V и Пасхалий

Если папа хотел вырыть яму королю, что довольно вероятно, предлагая ему такие неисполнимые условия, которые могли перевернуть вверх дном все общественное устройство, то сам попал в эту яму, подготовленную, впрочем, самим существом дела. Генрих принял условия, надлежащие гарантии были выданы, и он вступил в город весело, шумно приветствуемый населением. Венчание его императорской короной должно было произойти по обнародовании договора. Король позаботился, чтобы собор Святого Петра охранялся его людьми; по прочтении договора поднялся невообразимый шум, когда до слуха всех дошел акт, который лишал и духовенство, и мирян их достояния и мог породить полный хаос. Естественное раздражение немецких епископов из свиты Генриха обратилось на папу, и среди поднявшегося смятения была пролита кровь. Папа теперь требовал отмены постановления об инвеституре, король настаивал на короновании в соответствии с договором. Сила была на его стороне, и он решил арестовать папу. Но оставаться долее на опасной римской почве он не хотел и покинул город после кровопролитного дня, увезя папу и нескольких кардиналов. На его стороне были мирские интересы многих, и потому он мог дерзнуть на то, чего не смел ранее сделать ни один король. Пасхалий же не походил на какого-нибудь Григория VII; его осаждали уговорами уступить, а король, как опытный актер, осуществил теперь на деле обещание, данное им в начале царствования тому, кто был теперь его пленником; тогда он обещал чтить церковь, как мать, видеть в папе отца. И поэтому он бросился перед папой на колени, как некогда перед отцом, просил о прощении, клялся ему в покорности, – только бы тот оставил за ним права его предшественников. И папа уступил: каждый епископ или аббат, избранный свободно, без симонии, должен был получать свой лен от короля, и никто не мог быть посвящен до получения королевской инвеституры. Генрих вернулся в Рим с умиротворенным папой, был увенчан императорской короной без дальнейших затруднений и отправился снова в Германию, где в присутствии множества князей и епископов предал земле тело отца в Шпейерском соборе.

Генрих и Германия

Его власть не оспаривалась; обильный урожай поддерживал в народе хорошее настроение. Но папа старался вернуть то, что было исторгнуто у него хитростью и насилием. Григорианская партия осыпала его упреками, и он на Латеранском соборе, в котором преобладали григорианцы, отказался от сделанного и признал обязательными для себя декреты его блаженных предшественников, Григория VII и Урбана II. Но на отлучение императора еще не отважились (1112 г.). Князья были раздражены, что Генрих V продолжал политику отца, сближался с городскими общинами и водворял на Верхнем Рейне, опираясь на города Шпейер, Майнц и др., свою власть тем же способом, как некогда Генрих IV в Саксонии. Началась прежняя игра: князья составили заговор, но злейший из заговорщиков, архиепископ Адальберт Майнцский, попал в руки императора, который успел уже усмирить мятеж, вспыхнувший в Саксонии. Благодаря этому Генрих, празднуя брак с принцессой Матильдой, дочерью английского короля Генриха I, в январе 1114 г., уже был окружен блеском законного властителя.

На торжестве присутствовали герцоги Баварский, Швабский, Каринтийский, князь Чешский; явился искать императорской милости и герцог Лотарь Саксонский, граф Суплинбургский, которому Генрих дал Саксонию после смерти последнего из Биллунгов, Магнуса, в 1106 г. и который играл весьма недвусмысленную роль в восстании. Но могущество Генриха опиралось на внушаемый им страх и его непримиримость, и граждане сильного города Кёльна хорошо знали, что он не забыл их поведения в 1106 г. Сопротивление, оказанное ими во время императорского похода во Фрисландию, послужило поводом нового княжеского мятежа, причем пламя распространилось по Лотарингии, Вестфалии, Тюрингии, Саксонии. Господствовавшая неразбериха видна из того, что один папский легат, кардинал Куно из Пренесты, позволил себе без папского соизволения провозглашать отлучение императора, разъезжая по Германии, причем эта в некотором роде частная анафема оставляла впечатление. В этой борьбе, охватившей весь север Германии, счастье не благоприятствовало Генриху. В 1115 г. он потерпел поражение при Вельфесгольце, где потерял лучшего из сподвижников, своего полководца графа Хойера фон Мансфельда. Епископ Хальберштадтский, принадлежавший к числу восставших, довел при этом свою злобу до отказа в погребении павшим сторонникам императора: церковный фанатизм старательно раздувал пламя раздора. Но Генрих был благоразумнее своего отца; он умел ставить если не право против права, то интересы против интересов. Ему удалось не допустить папу принять открытое участие в деле мятежников, и когда в том же году пришла весть о кончине маркграфини Матильды Тосканской, он предоставил борьбу в Германии своим приверженцам, в основном своим родственникам Штауфенам, а сам отправился в Италию с женой, но без войска. Он вступил здесь без проволочек во владение громадным наследством, в котором государственных земель у него никто оспаривать не мог, а все остальное, что могло считаться сомнительным, т. к. не была доказана его принадлежность к государственным землям (ленным или аллодиальным владениям), попадало, по крайней мере временно, под его опеку. Благодаря этому он приобрел средства для вознаграждения за преданность, чем и воспользовался очень широко: с помощью привилегий, дарованных городам, и подарков дворянству он создал себе хотя и недолговечную, но сильную в данное время власть.

Генрих V и Каликст

Он договорился с папой. Пасхалий, человек совестливый и умеренный, сам был в затруднительном положении, не имея сил справиться с фанатичными григорианцами, интригами дворян и буйным римским населением. Пребывание его в Риме угрожало ему опасностью, чем ловко воспользовался король. Он сам явился в Рим (1117 г.), ни в чем не уменьшая своих притязаний относительно инвеституры; но спор не кончился и, напротив, на долгое время затянулся, потому что григорианцы сами по себе не имели власти что-либо сделать, а Пасхалий, которого они никак не могли склонить к новому отлучению Генриха, скончался среди этих запутанных обстоятельств в начале 1118 г., пробыв папой 18 лет. После него был избран Геласий, который скрылся от императора; тот стал убеждать его вернуться, давая ему широкие обещания, но папа продолжал прятаться, доказывая, что намерен держаться двусмысленной политики своего предшественника. Тогда Генрих быстро заставил избрать нового папу, который принял имя Григория VIII. Хотя Геласию удалось пробраться в Рим, он не был там в безопасности: ярость партий возросла донельзя, и он бежал во Францию, в которой преобладали григорианцы. Он вскоре умер (1119 г.), и тогда был избран под именем Каликста II жесточайший противник императора, архиепископ Ги Вьеннский, однажды уже отлучивший Генриха собственной властью. Раскол был теперь полный: папы осыпали друг друга и приверженцев противника страшными проклятиями. Следует заметить, что христианская нравственность не очень страдала среди таких распрей, способных смутить совесть. Немногие хранившие истинный завет Христов, далекий от подобных препирательств, остались тем, чем были; основная масса, как в знатном, так и в низшем сословии, была не хуже и не лучше под одним знаменем, нежели под другим.

Вормсский конкордат. 1122 г.

Осенью 1118 г. Генрих вернулся в Германию. Война взволновала страну, всюду происходили разбои и поджоги; впрочем, значительная часть государства: Швабия, Бавария, Верхняя Лотарингия, – остались спокойными. Все жаждали мира, и на многочисленном сейме в Трибуре (1119 г.), в присутствии императора, проявившего лично большое благоразумие и сдержанность, был установлен мир в государстве, но раскол не был устранен, хотя и начались переговоры. В духе, в котором они велись, чувствуется присутствие нового элемента, не чуждого, может быть, вначале и порывистому уму Григория VII, но затем вполне забытого им – это был юридический элемент. Уже почти можно было сговориться, но дело вновь расстроилось по обоюдной нечестности или, во всяком случае, по взаимному недоверию. На Реймсском соборе, сулившем водворение мира, Каликст произнес новое церковное отлучение против Генриха V. В Германии опять разгорелась война, однако в 1121 г., когда войска императора и восставших князей и епископов сошлись для решительной битвы у Майнца, князья нашли возможность уладить дело и, пользуясь таким случаем, выступить в роли третейских судей между императором и папой, государством и церковью, короной и тиарой, «regnum et sacerdotium», как выражается один источник. Комиссия из князей, по двадцать с каждой стороны, нашла примирительный вариант, согласно которому отправила общую депутацию к папе Каликсту, вернувшемуся из Франции и одержавшему верх над своим противником антипапой (1121 г.). Он отправил легата с примирительными инструкциями, и в Вормсе, на большом съезде, который являлся одновременно немецким национальным собором и рейхстагом, было установлено соглашение, к крайнему удовольствию заинтересованных сторон и всей нации. Папа и император издали две грамоты, которыми утверждались взаимно признаваемые за ними права. Император отказывался от всякой инвеституры «посохом и перстнем»; он допускал канонические выборы и свободу посвящения, но эти выборы епископов и аббатов, зависящих непосредственно от государства, должны были происходить в присутствии императора, без всякого принуждения или симонии. Император от скипетра своего жалует избранных коронными землями как ленников, а они несут связанные с этим обязанности. В Германии дарование лена следует за посвящением; в других землях государь дарует лен предварительно. Вместе с тем каждая сторона объявляла мир и полную амнистию приверженцам противной партии. Как видно из этого, религиозное было отделено здесь от мирского, «воздавалось Божие Богови, а кесарево – кесарю». Таков был Вормсский конкордат 1122 г., санкционированный и на Латеранском соборе в 1123 г. Каликст умер в декабре 1124 г. в Латеране. Образ его не столь величествен, как образ Григория, но чище: вормсское соглашение положило основу продолжительному господству законности и права, а этому способствовала умеренность, проявленная Каликстом II. Менее удачно он справлялся с силами, противоборствовавшими ему в среде самого духовенства и возбуждавшими крайние смуты в Риме и его окрестностях. Избрание его преемника, Ламберто из Остии, нареченного Гонорием II, сопровождалось большими волнениями.

Кончина Генриха

В 1125 г. скончался в Утрехте и Генрих V, проведя свои последние годы в новых распрях с герцогом Лотарем Саксонским, действуя совершенно самостоятельно, поссорясь со своими племянниками, братьями Штауфенами, и замышляя против Франции, к чему его поощряла связь с английским королевским домом. Он умер бездетным, дожив лишь до 40 лет. О его личности и образе жизни сохранилось мало сведений. В посланиях князей перед новым избранием говорится о тяжелом рабстве, которому они подвергались. Генрих действительно был жестким, бесцеремонным правителем, однако, к его чести, нельзя не сказать, что он вел дела необыкновенно умно и с сознательной твердостью, вследствие чего оставил государство в положении, несравненно лучшем против того, в каком принял его.

Обзор периода господства Салического дома

При обзоре развития Германии в течение того столетия, в которое власть принадлежала королям Салического дома, виден не поколебленным еще в теории принцип всемирного господства германской короны. За политическую аксиому было принято, что германский король должен быть одновременно и римским императором и что прочие государи и страны должны находиться в своего рода подчинении у этого короля-императора. Но фактически императорская власть, когда она присоединила Бургундию, ничего не значила во Франции и в Англии; Венгрия тоже была почти независимой; Чехия и Польша стали, по меньшей мере, самостоятельнее после смерти Генриха V, нежели были при воцарении Конрада II. В Германии и Италии могущество императора теоретически было велико, и блеск его усиливался вследствие вновь наступившего главенства римского кодекса и завершения церковного спора, очень важного для короны (regnum), для мирской власти, хотя бы в том отношении, что им было установлено более разумное отделение светского элемента от духовного в положении высших церковных сановников, нежели было возможно при прежних безграничных притязаниях Григория. Устранить эти притязания навсегда было невозможно по самой естественности – или неестественности – положения, которое приписывалось духовному званию по понятиям той эпохи: вознося духовных лиц выше всего человечества, люди заставляли большинство их, не доросшее до требуемых от них идеалов, искать удовлетворения во власти и богатстве – стремлениях, которые не становились чище от того, что прикрывались великим именем церкви. Внутреннее благоустройство государства в этот период упрочилось.

При упоминании о войнах и боевом кличе не следует представлять себе всегда громадные воинские полчища. Когда в государстве наступал всеобщий мир, то «мир Господень» и тот, который поддерживали в своих отдельных владениях вельможи, графы, герцоги, епископы или города ради собственных выгод, способствовал промышленной деятельности народа. Всюду крепло чувство родины, сознание общности германского отечества, которое лишь усиливалось от странствий в чужие земли и паломничества в Рим. Один из летописцев XI столетия, епископ Адемар Мерзебургский, пишет об императоре Генрихе II: «Он одолел трудности альпийского перехода и снова узрел наши поля, которые улыбались ему приветливее, потому что воздух и люди той чужой страны нам не по сердцу. В Римской области и Ломбардии слишком преобладают хитрость и коварство. Всех прибывающих туда встречают нелюбезно; за все, что требуется иностранцу, надо платить, да еще опасаться, как бы не обманули».

Государственный строй

Внутренний распорядок был явно аристократическим. Во главе общества стоял король со своим двором, и ему, по крайней мере на словах, воздавались всякие почести. Но серьезным недостатком было то, что королевская власть не привязывалась ни к какому постоянному месту. Она не нашла себе определенной резиденции, так что в Германии не было настоящего центра, главного, стольного города. Старания королей Салического дома установить такую столицу были безуспешны. После короля важнейшими по положению были духовные сановники: 6 архиепископов (Майнцский, Кёльнский, Трирский, Магдебургский, Бременский, Зальцбургский) и 43 епископа филиальных епархий, существовавших в то время в Германии. Они составляли духовную аристократию, которой было выгодно окончание спора об инвеститурах, поскольку оно делало теперь высшее духовенство более зависимым от папы, нежели от короля, что на первых порах было менее обременительно. Третью ступень занимала светская знать, титулованные князья, мирская аристократия: герцоги, маркграфы, пфальцграфы, ландграфы, бургграфы, владельцы обширных поместий и лица, занимавшие высшие административные должности, которые понемногу стали превращаться, за редким исключением, из сменяемых в пожизненные и даже наследственные или почти наследственные. Равным образом графы были уже не правительственными чиновниками, а обладателями почетного титула, образуя одновременно и служилое, и поземельное дворянство. Ниже, на ближайшей ступени, стояли бароны, у которых вассалами были владельцы свободных имений, рыцари и свободные люди низшего сословия, число которых весьма уменьшилось. В мирской среде происходило решительное отделение горожан от крестьян; свободные вассалы превращались в королевских слуг: ленные отношения не представляли собой ничего унизительного, относясь к повсеместному общественному укладу и принося законно обеспеченное положение, освященное обычаем. Для освобождения народа открылась новая, хотя и довольно отдаленная еще надежда в развитии городов, которые стали приобретать значение именно в период владычества франкских государей в Германии. Свободные люди в городах образовали свое дворянство, патрициат, против которого несвободные объединялись в цехи по своим ремеслам. Городская знать опиралась не столько на земельное владение, сколько на движимое имущество, возраставшая сила которого скоро стала весьма ощутимой, а естественные условия и последствия городской жизни должны были пробудить здесь вновь демократические начала, почти исчезнувшие из остальной немецкой жизни или, по крайней мере, отступившие в ней на задний план.

Интеллектуальная жизнь Европы

Аристократический строй отпечатывается на интеллектуальной жизни: все, что можно было назвать высшим образованием, было связано с изучением латыни, и забота об этом образовании всецело лежала на духовенстве, которое насаждало его преимущественно в аристократических кругах. Франция и завоеванная французами Англия далеко опередили Германию в умственном развитии. Во главе нового богословски догматического направления, шедшего рука об руку с иерархическим, находился, как уже было сказано выше, архиепископ Ансельм Кентерберийский, а во Франции заставил говорить о себе смелый мыслитель Пьер Абеляр.

Наряду с клюнийцами, сила которых как будто истощилась, возникли новые ордена: картезианский, получивший свое название от обители близ Гренобля Шартрез (Cartasia), и основанный в 1086 г. Бруно Кёльнским цистерцианский (от обители Сито – Cistercium), учрежденный близ Дижона (1098 г.) Они выросли вскоре в большую конгрегацию, подобную клюнийской, но превосходившую ее и нашедшую себе в лице одного бургундского дворянина, молодого Бернара, аббата в Клерво, вождя, о громадном влиянии которого будет сказано впоследствии (аббатствовал с 1115 г.). Был еще основан орден премонстрантов неким регентом хора из Ксантена, Норбертом, который жил в одном округе близ Лана, потом был избран в архиепископы Магдебургские и внес здесь большой вклад в дело обращения вендов, еще мало подвинувшееся вперед. Собственно общественная жизнь тоже была очень развита в Южной Франции. Искусство странствующих певцов и музыкантов, встретивших плохой прием в Германии на свадьбе Генриха III и имевших столкновение с полицией, нашло покровителей в высших рыцарских кругах и облагородилось. Поэзия, процветавшая на юге и на севере Франции, стихотворные рассказы, эпические поэмы о Карле Великом и короле Артуре исходили от мирян и производили сильное воздействие на светский мир, хотя, может быть, не одному клюнийскому монаху приходилось приносить покаяние в том, что он усвоил кое-что из этой поэзии в минуту искушения.

Причины культурного отставания Германии

Нечто подобное началось и в Германии. Песни и рассказы, которыми мог тешиться здесь народ, совершенно исчезли, но, во всяком случае, умственная жизнь была небогата: древнейший роман «Руодлиб», произведение весьма посредственное, написан по-латыни. Причину в таком отставании Германии можно видеть в позиции изолированности, которую волей судеб занял немецкий народ. Влечение к поэтическим созданиям могло быть внедрено только крестовыми походами, которые, сближая европейские нации путем бесчисленных отношений между людьми, должны были пробудить своеобразие ума и творческих сил у различных народов. Но немцы мало участия приняли в движении крестовых походов и, видимо, не скоро намеревались наверстывать потерянное время. Борьба, происходившая у них уже полвека, не исчерпала еще всех вариантов и возможностей исхода.

Избрание Лотаря. 1125 г.

После того как последний император Салического дома был похоронен в Шпейерском соборе, славном создании его предков, именитейшие князья империи были созваны на день святого Варфоломея в Майнц для избрания нового короля. В народе не сомневались, что выбор падет на старшего из племянников покойного короля, герцога Фридриха Швабского, человека в самом цвете мужества, – ему было 35 лет, – одаренного многими личными достоинствами и имевшего значительные семейные связи: он был женат на дочери герцога Баварского Генриха. Дом его укрепил и распространил свою власть в юго-западной Германии: приобретая город за городом, поместье за поместьем, он завладел всеми верхнерейнскими землями через служилых людей и вассалов. По-видимому, и сам Фридрих не сомневался в своем избрании; однако на майнцском съезде одержала верх клерикальная интрига, нити которой сплетал архиепископ Майнцский Адальберт. Фридрих узнал о ней слишком поздно или, может быть, был не в состоянии разрушить ее, и в короли был выбран герцог Лотарь Саксонский, исстари враждовавший с Генрихом V; его можно назвать главою партии святого Петра в Германии.

Вероятно, он сам охотно уклонился бы от тяжелой германской короны: ему было уже под шестьдесят лет, и он пользовался в Саксонии такой властью, какая не выпадала ни на чью долю со времен Оттона. Выгодный брачный союз с Рихенцой, внучкой Оттона Нордхаймского, послужил основой для счастья незначительного графа Суплинбургского, который оказался достойным его и пользовался разумно и твердо всеми обстоятельствами: в то время как Штауфены приобрели на юге почти королевскую власть, Лотарь сумел достигнуть того же здесь, на северо-востоке, после того как вымер род Биллунгов Он короновался в Аахене и, как истый сын церкви, отправил послов в Рим, чтобы подтвердить свое избрание благословением Божьим. Однако желая править и охранять свою власть в мире с церковью, он не хотел служить слепым орудием клерикальной партии, будучи достаточно честолюбивым и отнюдь не ординарным человеком.

Лотарь и Штауфены

Штауфены примирились с совершившимся фактом и изъявили покорность новому королю. Но раздор не замедлил возникнуть. Лотарь знал, где найти против них союзника, знал и цену, за какую его можно приобрести: он обручил свою единственную дочь Гертруду, 12-летнюю девочку, с молодым герцогом Генрихом Баварским, вступившим на престол после смерти отца в 1126 г. Таким образом он заключил тесную связь с Вельфским домом, который, в свою очередь, видел в этом блестящую будущность. Относительно наследства Салической династии существовал спор, или юридическое разногласие по вопросу о том, что должно считаться государственным достоянием и что – частным уделом, – а герцог Фридрих, вступивший без околичностей во владение этим наследством, не соглашался подчиниться произнесенному против него приговору. Этот приговор был вынесен на госларском рейхстаге в 1126 г.; приведение его в исполнение совершилось не столь скоро. Прежде всего Лотарь потерпел неудачу в походе против чехов, избравших себе нежеланного ему князя: саксонские войска, выставленные против этого князя Собеслава, понесли решительное поражение в Кульмской долине, что повергло в уныние всю Саксонию. С Собеславом скоро было заключено соглашение, и он стал деятельным пособником Лотаря в борьбе против Фридриха. Но эта борьба затянулась благодаря стойкости обоих Штауфенов и твердому сопротивлению городов Нюрнберга и Вюрцбурга. Баварский герцог Генрих, доблесть которого не равнялась непомерному честолюбию, – он был прозван «Гордым», – не стяжал здесь особых лавров. Сторонники Штауфенов настолько были смелы, что провозгласили в Нюрнберге в декабре 1127 г. королем младшего брата, Конрада, что возбудило ярость всей церковной партии, и собравшиеся вокруг Лотаря епископы ответили на это избрание отлучением Конрада от церкви. Весной 1128 г. Конрад отправился в Италию, где открывались некоторые шансы. Папа Гонорий II подверг его и его брата отлучению, но благодаря старой ненависти Милана к Риму, снова разгоревшейся в то время, главный город Ломбардии открыл перед Конрадом ворота, и миланцы принудили своего архиепископа короновать отлученного в Монце. Но этим успех Конрада и ограничился. Завладеть наследием Матильды или удержать из него то, что удалось захватить, Конраду было не под силу, и в Германии Лотарь одержал верх. Обе главные опоры Штауфенов, города Шпейер и Нюрнберг, после продолжительного сопротивления покорились ему в 1130 г.; Фридрих остался непобежденным лишь у себя в герцогстве, но утвердить короны за Штауфенами ему не удалось.

Лотарь в Италии

Еще до низложения Штауфенов церковные дела, все более и более усложняясь, заставили короля Лотаря отправиться в Италию. Григорианцы предались несбыточным надеждам при его воцарении. Они ждали отмены избрания епископов и настоятелей германских монастырей в присутствии короля. Это условие, которым вормсский договор налагал узду на клерикальные притязания, было действительно не из легких, и хотя избрание таких лиц королем ограничивалось известными правилами, придворная дипломатия и борьба интересов высших клириков помогли столь многоопытному человеку, как Лотарь, заместить важнейшие места духовными лицами из числа его единомышленников, что доказывает передача столь значительного архиепископства, как Магдебургское, совершенному чужаку, Норберту, основателю премонстрантского ордена. Гонорий II среди своих бедствий, особенно страдая от притязаний молодого графа Рожера Сицилийского на герцогство Апулию после кончины герцога Гийома (Вильгельма) II, ожидал Лотаря с нетерпением. Когда Гонорий умер в феврале 1130 г., две спорившие дворянские партии – Фраджипане и Пьерлеони вступили в борьбу, которая кончилась – или скорее началась – тем, что обе стороны избрали в один и тот же день каждая своего папу: Анаклета II и Иннокентия II.

Двое пап

Пьерлеони одержали верх, и Иннокентий должен был удалиться из Рима. Обе стороны искали благоволения Лотаря, обе предлагали ему императорскую корону, обе решали германские вопросы в его пользу, и выбор между ними был действительно затруднителен вследствие того, что их церковные воззрения не имели различий. Была минута, когда Милан высказался за Анаклета, но Иннокентий при бегстве во Францию успел склонить на свою сторону величайший духовный авторитет этой страны, аббата Бернара Клервоского, и одолел партию Анаклета. Англия приняла сторону Иннокентия; за него же высказался в Германии собор, созванный в Вюрцбурге. Анаклет старался найти себе опору против заальпийских государств в Италии, и потому вполне удовлетворил честолюбивые замыслы норманна Рожера, предоставив ему соединить Апулию, Капую, Неаполь и Сицилию под своей властью в одно королевство, столицей которого Рожер избрал Палермо, приняв на себя обязательство выплачивать лишь умеренную сумму в 600 золотых гульденов святому Петру в качестве его вассала.

Сицилийское королевство. Наследие Матильды

Иннокентий встретился с Лотарем в Льеже, причем король изъявил перед папою все смирение, какое только могло утешить сердце первосвященника, но для поездки в Рим было много препятствий: еще не оконченная борьба со Штауфенами и поход в Данию, во время которого Лотарь достиг от датского короля признания себя вассалом (hominium). Поездка в Рим смогла быть предпринята лишь в сентябре 1132 г. Она печально началась еще на немецкой земле, что доказывало, насколько эти времена и люди были погружены в варварство, несмотря на христианство и преобладающее положение духовенства. В Аугсбурге незначительная ссора между горожанами и несколькими солдатами привела к беспорядкам и к кровопролитной уличной схватке, сопровождавшейся всякими ужасами и осквернением церквей. В результате город был подвергнут разгневанным королем страшной каре. Впрочем, при Лотаре было немного войска, всего 1,5 тысячи человек, и поэтому дело обошлось довольно умеренно. Иннокентий давно ожидал короля в Италии и вступил с ним в Рим, но Анаклет удерживал часть города по правую сторону Тибра, с замком святого Ангела и собором Святого Петра, и требовал от короля нелицеприятного решения о результатах последних выборов. Положение короля было очень выгодным, и если бы папа был прозорлив, он должен был бы понять, что церковные интересы могли только пострадать от дальнейшего умаления королевской власти, потому что от выговоренных в Вормсе условий выиграли лишь светские князья. В сущности, Лотарь прибыл за тем, о чем начал говорить уже в Льеже – за восстановлением своих королевских прав на инвеституру, что ему опять не удалось. Он добился лишь торжественного подтверждения вормсского договора: ни один епископ не мог пользоваться коронными землями прежде, нежели был наделен леном «от скипетра» и не «воздал королю подобающего ему». Другим указом папа предоставлял Лотарю аллодиальные владения покойной графини Матильды, но лишь в пожизненное пользование; после его смерти римская церковь вновь вступала в свои имущественные права. Уступка делалась при условии, что король будет выплачивать папе ежегодно 100 фунтов серебра. Таким образом, можно было посмеяться, что император превратился в папского вассала, и на одной позднейшей картине изображено принесение указанной дани. Но дело не было беспричинным: Лотарь находился под влиянием самого усердного защитника церковного верховенства, архиепископа Норберта Магдебургского, и потребовал, чтобы в документе, пространно описывающем императорское коронование, папа говорил, что возносит его на кесарство по наитию Святого Духа. Это коронование совершилось в Латеране. Получив императорский титул, Лотарь снова покинул Италию без всякого пролития крови, но и не достигнув какого-либо материального или морального успеха, за исключением указанного титула (1133 г.).

Лотарь в Германии. Подчинение Штауфенов

Однако он все же освободился из довольно униженного положения, в котором находился при избрании и непосредственно вслед за тем, так что теперь, возвратясь в Германию, смог получить полную власть, ощутимую и для ближайших народностей: датчан, венгров, чехов и вендов. В 1134 г., после того как император и его зять, соединив в своих руках могущественнейшие владения – герцогства Саксонию, Баварию, поместья графини Матильды, славянские пограничные земли и имея таких данников, как Польша и Дания, одержали победу и в Швабии, – Штауфены поняли, что их дело проиграно. Фридрих, изъявивший покорность на рейхстаге в Бамберге (март 1135 г.), встретил в императоре великодушного победителя. В государстве восстановился мир, обстоятельства складывались благоприятно и на рейхстагах, равно как и на княжеских съездах, которые происходили один за другим в Кведлинбурге, Магдебурге, Мерзебурге. Частые посольства, прибывавшие из других государств (даже из Византии явились посланцы императора Иоанна с жалобами на морские разбои норманнского короля Рожера), явно демонстрировали высокое значение империи и ее главы. В том же году изъявил свою покорность и Конрад, король-самозванец, в Мюльхаузене Эльзасском. Лотарь оставил за ним его владения, как и за Фридрихом княжеское достоинство; оба они только обязывались предоставить войско для похода в Италию.

Второй поход в Италию

К этому походу, направленному против норманнов, против сицилийского короля Рожера, делались большие приготовления. В сентябре 1136 г. через Бреннер переправилось сильное, хорошо вооруженное войско. Аббат Бернар Клервоский, о чудесах которого уже было хорошо известно, еще ранее предпринял свой поход против Рожера и покровительствуемого им антипапы.

Его активная пропаганда расчистила дорогу императорским войскам, состоявшим из рыцарей, прошедших школу в немецких войнах и превосходивших по мужеству «латинских вояк». Поход был победоносным: германская армия продвинулась на юг далее, чем во времена Оттона. В конце мая Лотарь и состоявший под его началом полководец, его зять Генрих Баварский, прибыли в Бари. Рожер, теснимый с моря пизанским флотом, был окончательно на краю гибели. Он должен был покинуть материк и укрыться на Сицилии. Лотарь не мог преследовать его на острове, ввиду возраставшего недовольства немецких войск, стремившихся к возвращению на родину. Мешало преследованию и несогласие между папой и императором по вопросу о принадлежности апулийского лена, решенное самым странным порядком, а именно: при церемонии передачи лена новому герцогу Райнульфу Алифскому император держал древко, а папа – острие герцогского знамени. Самым значительным приобретением при этом блестящем походе было то, что герцог Генрих Баварский признавался маркграфом Тосканы и получал владения Матильды в лен от папы, следовательно, приобретал громадную силу в Италии, что имело особенный вес для его положения в Германии и в его видах на будущее.

Смерть Лотаря. 1137 г.

Старый император, как и его войско, желал возвратиться в Германию. Он поразил своею набожностью монахов в Монтекассино, у которых прожил неделю, но в Рим уже не заехал: силы его заметно сдавали, так что становилась сомнительной даже возможность добраться до немецкой земли. Это ему удалось, но, прибыв в горную тирольскую деревушку Брайтенванг, старец скончался в простой крестьянской лачужке (vilissima casa), после 12-летнего царствования, на 72-м году жизни, в декабре 1137 г. Не было недостатка в епископах для приобщения святых тайн умиравшего благочестивого государя. Знаки королевского достоинства были переданы его зятю, герцогу Генриху. Получил ли он также в лен герцогство Саксонское, как ему было давно обещано, остается сомнительным. Тело императора было предано земле в церкви саксонского городка Кенигслуттер. Царствование Лотаря не было ничтожным. Без сомнения, последний итальянский поход, несмотря на внешний блеск, не принес никакого прочного успеха, не прекратил и раскола, потому что Анаклет умер лишь через год, месяцем позже императора, притом в Риме, а Рожер Сицилийский, вскоре после удаления императора, занял свое прежнее положение на материке. После смерти герцога Райнульфа папа Иннокентий осмелился сам пойти в поход на Рожера, но потерпел неудачу, попал в засаду в 1139 г. и должен был в плену заключить мир, по которому признавал владычество Рожера над Сицилией, Апулией и Капуей, причем тот оставался вассалом папы, что могло оказаться очень неудобным для ленного господина. Успехи Лотаря были прочнее на севере, где он, еще не будучи королем, уже был могущественнейшим из северных князей в качестве герцога Саксонского. Христианство было теперь укреплено в вендских землях на более твердых основах, особенно в Померании, благодаря дружным усилиям епископа Бамбергского Оттона и его усердного сподвижника Болеслава Польского.

Завещание Лотаря

Судьба не дала Лотарю сыновей, но он оставил Генриху, супругу своей единственной дочери, такое могущество, каким не владел еще ни один государь в немецких землях. Под его властью находились оба больших герцогства, Бавария и Саксония, вместе с величайшими ленными владениями в Италии, при громаднейшей аллодиальной земельной собственности как наследии многих богатых родов. Лотарь всеми силами старался поддерживать связь с церковью при всем своем могуществе. Ей следовало теперь доказать, помнит ли она это и намерена ли уважить его явно выраженную волю о переходе королевской власти к зятю Генриху.

Положение Генриха Гордого

Генрих внушал мало личного расположения к себе, и многие не сочувствовали мысли вручить столь громадную власть такому надменному человеку. Но трудно было бы воспрепятствовать его избранию при тех громадных средствах, какими он располагал, если бы избирательное собрание, созванное в Майнце, состоялось как обычно. Но дело очень ловко повел беззастенчивый архиепископ Адальберон Трирский. Майнцская кафедра была еще не занята, и новый кёльнский архиепископ еще не получил священной части одеяния, своего омофора. Воспользовавшись этим, Адальберон, сговорившись с папским легатом, некоторыми магнатами из штауфенской партии и их кандидатом Конрадом, уже бывшим королем, провозгласил последнего королем на весьма шумной и бесчинной сходке в Кобленце, городе своей епархии в марте 1138 г., и потом поспешно короновал как Конрада III в Аахене, в следующее же воскресенье. Таким образом, этот вельфский духовный сановник, родом француз и друг Бернара Клервоского, сумел отстранить, благодаря наглой смелости, кандидата, громадная власть которого могла стать опасной для церкви, и подставил взамен него другого, сравнительно беспомощного и потому не способного стать в независимое положение от духовных властителей.

Избрание Конрада. 1138 г.

Это избрание было равно позорно как для пронырливых папистов, которым, согласно их воззрениям, было мало дела до чести германской короны, так и для самого избранника, который пользовался некоторой популярностью вследствие своего открытого, рыцарского, веселого нрава. Но избрание совершилось, и созванный в Бамберге рейхстаг, или княжий съезд, был многолюден. На него прибыла и вдовствующая императрица. Генрих не явился лично, но отдал государственные клейноды, находившиеся в его руках, и вступил в переговоры. Если бы ему удалось удержать за собой Саксонию и Баварию, он остался бы все еще могущественнейшим человеком в государстве из носивших когда-либо корону. Но Конрад понимал это не хуже, чем Вельф, и поэтому передал герцогство Саксонию маркграфу Альбрехту, прозванному Медведем, чем создал себе союзника, достаточно сильного и значительного для того, чтобы не уступить никому владений.

Война между Вельфом и Вайблингеном

Последствием этого решения была междоусобица в Саксонии, при которой, понятно, страдали и подвластные соседние славянские племена. Король отнял у своего противника – Вельфа и второе его герцогство, Баварию, но тот сам явился в Саксонию и почти всю страну покорил себе. Между тем Конрад вступил в Баварию, назначив это герцогство своему сводному брату, маркграфу Леопольду Австрийскому. Он приготовился к походу в Саксонию и собрал значительное войско. Трирский архиепископ, которому он был обязан своим избранием, прибыл во главе пятисот рыцарей, но до сражения не дошло. Начались переговоры, окончившиеся тем, что саксонцы признали за Конрадом его королевский титул, а сам король удалился из страны, и Генрих остался ее властелином (1139 г.). Но случилось неожиданное: среди своего успеха, находясь в Кведлинбурге, в октябре того же года он умер в 35 лет, едва успев представить саксонским магнатам своего сына Генриха, 10-летнего мальчика. Партия, когда-то боровшаяся против Генриха IV и восставшая теперь против Штауфена как его наследника, все еще держалась крепко; герцогская власть укоренилась в Саксонии, и маркграф Альбрехт не имел успеха. В Южной Германии шла та же борьба – герцог Леопольд, герцог Фридрих и король бились против Вельфа, брата Генриха Гордого. Он потерпел поражение при местечке Вейнсберг, выдержавшем тогда осаду (1140 г.), которая навсегда останется памятной благодаря знаменитому рассказу, утвердившему за городской горой название «Женская верность» (Weibertreue). Перипетии этой борьбы не представляют интереса. Со смертью Леопольда Австрийского (октябрь 1141 г.) открылся путь к примирению, которое было заключено во Франкфурте в мае 1142 г. Молодой Генрих получил Саксонию, маркграфу Альбрехту были возвращены его прежние владения; Бавария досталась младшему брату Леопольда Генриху, прозванному, в отличие от бесчисленных Генрихов немецкой истории, «Язомирготт» (Ja, so mir Gott), no привычной его поговорке при утверждении чего-либо. Ему отдала свою руку вдова Генриха Гордого, дочь императора Лотаря, еще молодая женщина. Она лично прибыла во Франкфурт, и заседания рейхстага закончились свадьбой.

Примирение и его последствия

В продолжение короткого времени Конрад имел немалое влияние на политические события. Он вступил в переговоры с греческим императором Иоанном II о возобновлении союза, заключенного при Лотаре для противодействия сицилийско-норманнскому королю. Из Италии, где паписты и сам Бернар Клервоский не находили теперь достаточно лестных слов для Рожера, которого еще недавно осыпали проклятиями, обращались к Конраду все пострадавшие от таких порядков или опасавшиеся их в будущем. И другие дворы искали его дружбы. С правителями Польши и Венгрии он состоял в родственной связи; молодому чешскому князю Владиславу (с 1140 г.) он оказал большую помощь, быстро отправившись в поход тотчас же после франкфуртских празднеств, благодаря чему Владислав восторжествовал над враждебной партией, угрожавшей его престолу (1142 г.). Но внутренние неурядицы ненадолго были успокоены франкфуртскими переговорами, в которых не участвовало важное лицо: брат Генриха Гордого Вельф. Молодая баварская герцогиня Гертруда, которая могла служить примирительным звеном в этой борьбе, умерла еще в 1143 г. Смута возникла не из-за несогласий между светской и духовной властями: Конрад сохранял хорошие отношения с церковью. Он по мере возможности защищал все обители от захватов и насилий, и их собственные нескончаемые препирательства из-за обладания мирскими благами вынуждали их не покидать короля, потому что только у него они могли найти правильное решение спора. В 1143 г. Иннокентию II наследовал Целестин II, который призывал германского короля в Рим, нуждаясь в его помощи против опаснейшего из вассалов святого Петра, норманнского короля, в отношении которого новый папа хотел совершенно изменить политику своего предшественника. Умиротворению Германии более всего мешало соперничество главных династических домов, какими были Штауфены, Вельфы, Бабенберги, Церингены с их постоянной взаимной враждой и всевозможными интригами, потрясавшими верховную власть и государственные интересы, хотя носитель этой власти и одержал на время победу над всеми распрями.

События в Италии. Падение Эдессы

Эти события имели воздействие на Италию, еще более, нежели Германия, нуждавшуюся в твердой светской власти и лишенную ее в большей степени. Здесь быстро сменились двое пап: после смерти Луция (февраль 1145 г.) был избран папой аббат одного римского монастыря под именем Евгения III, но город был в руках партии, отстаивавшей национальное возрождение; она неожиданно стала требовать восстановления сената – Senatus populusque romanus.

Во главе этого движения стоял один честолюбивый патриций, Джордано Пьерлеони, и папа, бывший учеником Бернара Клервоского, но не обладавший житейской мудростью своего наставника, должен был не однажды удаляться из Рима перед этим вождем. И вообще, Италия была полна смут и нуждалась в присутствии Конрада. Сверх того, в силу своего договора с греческим императором, он должен был в союзе с ним идти на короля Рожера, но неурядицы в Германии препятствовали какому-либо надежному завершению дел; между тем Западу было еще мало своих собственных осложнений, все мысли обращались на Восток, где дела принимали плохой оборот: в декабре 1144 г., несмотря на геройскую оборону, Эдесса пала и перешла во власть эмира Имад ад-Дина Зенги.

Бернар Клервоский

Весть об этом снова оживила дух, который проявился с такой несокрушимой силой полстолетия тому назад, но потом ослаб. И теперь, как тогда, раньше и сильнее всего он вспыхнул во Франции. Молодой король Людовик VII (с 1136 г.), имевший основательные причины к угрызениям совести и раскаянию, давно помышлял о крестовом походе; папа Евгений, запрошенный им, объявил соизволение на поход.

Святой Бернар, «прославившийся знамениями и чудесами и чтимый народом в Галлии и Германии за равного апостолам и пророкам», послужил делу всем пылом своего красноречия, влияние которого простерлось далеко за французские пределы. «Внемлите, братья… Се настало время… Се дни спасения… Что делаете вы, герои? Что делаете вы, служители Креста?.. Неужели предадите вы святыню псам, предоставите бисер свиньям?..» В своем восторженном одушевлении он верил, что скоро «исполнятся времена» и языческая власть падет перед царствием Господним. На Рейне проповедовал со своей стороны монах Радульф, ярый фанатик, требовавший истребления евреев, для которых снова наступало тяжелое время. Король и другие благомыслящие правители с трудом охраняли их от гонения, и часто безуспешно. Бернар вскоре сам появился в Германии, осудил выходки Радульфа и принудил непризванного проповедника вернуться в клервоский монастырь.

Его собственная проповедь была успешной: он вызвал здесь такое же воодушевление, как и в соседней стране. На рейхстаге в Шпейере, созванном в декабре 1146 г., он совершил то, что сам называл чудом из чудес: произнеся одну из своих могучих проповедей 27 декабря, он осадил императора Конрада, обратясь в церкви лично к нему. Император, уже исполнивший долг крестоносца в ранней молодости и имевший теперь основательные причины оставаться дома для исполнения своих непосредственных, ближайших обязанностей, не мог, однако, устоять против хорошо рассчитанного выступления и принял крест из рук великого проповедника. Снова настала минута всеобщего одушевления христианского мира одной мыслью, и частные распри затихли, между тем как воины и не воины спешили к указанным сборным местам.

Второй крестовый поход. 1147–1149 гг.

Это предприятие – второй крестовый поход, по принятому исчислению (1147–1149) – оказалось совсем неудачным. Огромная немецкая армия из 70 тысяч рыцарей и целых полчищ всякого сброда двинулась из Регенсбурга по старой дунайской дороге через Венгрию. Одни только саксонские властители не приняли участия в походе, разумно сознавая, что могут исполнить свой крестовопоходный обет и поблизости, среди языческих славянских племен: миссионерская деятельность началась здесь всерьез лишь в последние несколько десятков лет. Обстоятельства осложнялись тем, что король Рожер счел данный момент благоприятным для нового нападения на Греческую империю, что побудило греческого императора Мануила заключить мир с сельджуками в Малой Азии. Немцы, вступившие во владения Мануила, были его союзниками, но дисциплина между ними была плоха, войско слишком многочисленно, и он поспешил переправить этот народ, обременительный для страны, в Азию прежде, нежели туда прибыли французы. Войско хотело тотчас же идти вперед, и Конрад, совершенно неспособный вести дело, которое было ему навязано насильно и против которого восставал его разум, а может быть, и его совесть как правителя, не устоял против общего стремления, которому сочувствовал, желая скорее разделаться с неприятной миссией. В Никее часть несогласных идти – 15 тысяч человек – отделилась, главные силы направились той дорогой, которой когда-то шел Готфрид Бульонский, двигаясь медленно, обремененные лишним обозом. В конце октября при Дорилее крестоносцы наткнулись на сельджукскую армию, которая утомила франкских рыцарей притворным бегством, потом опрокинула их и разогнала невооруженные полчища, следовавшие за войсками. На военном совете, созванном Конрадом, было решено отступать к морю, чтобы потом перейти в наступление вместе с французами, но когда они дошли до моря, то настоящей армии уже не было, а из тех, кто прибывал в Константинополь, многие возвращались домой. Вышеупомянутые 15 тысяч, при которых находился и епископ Оттон Фрейзингенский, летописец, тоже не избегли гибели, и лишь немногие из этого отряда смогли спастись в Сирии после рокового поражения в Памфилии в феврале 1148 г. Между тем к Босфору прибыли французы, выступившие двумя месяцами позже немцев по той же дороге; хотя многие из них хотели немедленно устремиться на Константинополь, но греческому императору удалось войти в мирное соглашение с французским королем Людовиком и благополучно переправить его войска на азиатский берег. Но им, как и немецкому войску, жалкие остатки которого присоединились к ним при Никее, столь же мало благоприятствовала судьба. Под впечатлением рассказов этих несчастных, французы двинулись другой дорогой, берегом, в южном направлении. В Эфесе Конрад заболел и вернулся в Константинополь со своей свитой. Людовик пошел дальше. Близ Лаодикеи, к югу от Верхнего Меандра, он потерпел поражение от сельджуков и отступил к югу, к приморскому городу Аталии. Здесь, воспользовавшись греческими судами, знатные люди, прелаты и бароны, отплыли в Сирию, предоставив простых людей пронырству греческих проводников и проходимцев, которые брались доставить их в Таре Киликийский. Ни один из них туда не дошел.

Неудавшиеся предприятия

Король Людовик со своей супругой Алиенорой и его рыцари достигли Святой земли. Имад ад-Дин Зенги уже погиб насильственной смертью, но его заменили два сына, младший из которых Hyp ад-Дин оказался замечательным человеком. В марте 1148 г., оправясь от своей болезни, сюда прибыл и Конрад. Соединив свои силы, оба государя, к которым примкнул юный иерусалимский король Балдуин III, выступили в поход на Дамаск, но вынуждены были вернуться без всякого успеха. Войско их состояло из 50 тысяч человек, но среди этих французов, немцев и иерусалимцев было столько неумения, раздоров и интриг, что предприятие не могло быть удачным. Не удался также второй штурм, сообща направленный против Аскалона. В сентябре 1148 г. король Конрад возвратился через Константинополь в Германию, куда прибыл весной 1149 г. Людовик отправился домой через Италию, где имел свидание с сицилийским королем Рожером и папой Евгением, который с самого начала был недоволен организацией этого крестового похода. Крестовый поход саксонских князей, среди которых находились молодой Генрих, по прозвищу Лев, и маркграф Альбрехт, не имел особого успеха.

Впечатление на Западе

Постыдный исход второго крестового похода произвел глубокое впечатление на Западе и умалил обаяние клервоского пророка, но тот, с обычным для духовенства самомнением и с сознанием, что вел дело Божье, утешал всех, приписывая неудачу похода, – в которой было повинно в значительной степени его слишком пылкое усердие, не внимавшее никаким доводам благоразумия и проникнутое личным самомнением, – только грехам и ошибкам самих участников предприятия. Конрад, действительно, в весьма невыгодном свете выказал свои способности как государь и как военачальник. В горьких суждениях хроникеров о начале предприятия, в их резких указаниях на сомнительные личности, примыкавшие к походу ради весьма нечистых вожделений, уже сквозит разочарование, произведенное неудачным исходом дела и нанесшее удар церковному идеализму, который выступил здесь в роли слепого, руководящего слепыми. Историк, глубже проникающий в события той эпохи, не может не сравнить воздействие этих неудач на настроения с тем впечатлением, которое было произведено в начале нынешнего столетия отступлением Наполеона из России и страшными катастрофами зимы 1812/13 г.

Возвращение Конрада

Конрад немного радостей испытал и по возвращении. Перед своим отъездом на Восток он заставил франкфуртский рейхстаг (март 1147 г.) избрать королем его сына Генриха и учредил правительство, во главе которого были архиепископ Генрих Майнцский и аббат Вибальд из Ставело – опекуны малолетнего принца. Вернувшись, Конрад нашел дела не в лучшем и не в худшем положении, нежели прежде. Его появление расстроило планы графа Вельфа, бывшего в тесном союзе с норманнским королем. Конрад задумал поход в Италию, но его здоровье было сильно расшатано, и он поправился лишь в начале 1150 г. благодаря искусству одного итальянского врача.

Могущество Генриха Льва

Во время сейма, созванного Конрадом в Шпейере, он получил приятное известие о подавлении восстания, задуманного графом Вельфом: молодой король Генрих разбил этого противника при Флохберге, в Швабии. Император горячо принялся за государственные дела, но, спустя несколько месяцев, 13-летний король Генрих внезапно умер, и в государстве возникли новые смуты. Притязания и возраставшее могущество герцога Генриха Льва вызывали все большие опасения, которые затрудняли поездку Конрада в Италию, необходимую ему для получения императорской короны. Герцог Генрих, требовавший у Конрада до его отъезда в крестовый поход утверждения его наследником герцогства Баварии, должен был пока удовлетвориться одним обещанием, но крестовый поход в земли вендов, послуживший для многих лишь поводом к уклонению от продолжительного и с самого начала не обещавшего большой удачи восточного крестового похода, кончился, во всяком случае, благополучнее этого последнего, и ход дела в тех странах увеличил могущество герцога, потому что вендские земли, в которых он пользовался наибольшей властью, были труднодоступны как для императора, так и для папы. Все обращались к нему, и ни один епископ или архиепископ не мог утвердиться здесь вопреки его воле. Его враг и соперник маркграф Альбрехт, называвшийся теперь Бранденбургским по крепости и городу с таким названием, создал себе на средней Эльбе подобное положение, но если он и был первым там, то здесь пользовался лишь второстепенным значением. Генрих возобновил свои притязания, и король созвал княжий сейм в Ульме для решения вопроса в июне 1151 г. Генрих, именовавший уже себя «Божиею милостью герцог Баварский и Саксонский», не явился на это собрание, а вступил в переговоры, вследствие чего летом того же года состоялся новый сейм в Регенсбурге, потом еще один в Вюрцбурге. Генрих все не появлялся, возвратясь из Южной Германии в Саксонию, откуда ему легче было отразить нападение.

Кончина Конрада III. 1152 г.

Конрад спокойно мог предоставить это нападение многочисленным противникам Вельфа, яростно завидовавшим его неслыханному богатству и могуществу. В ноябре эти враги Генриха съехались в Альтенбург: ландграф Людвиг Тюрингский, Альбрехт Медведь, Конрад, маркграф Майсенский, епископы Хальберштадтский, Хафельбергский, Наумбургский, Минденский, Падерборнский, затем и сам король с несколькими противниками герцога. Король потом занялся приготовлениями к римской поездке. В феврале 1152 г. он, германский король, не имеющий определенной резиденции, созвал князей в Бамберг. Прибыл он туда уже больной и чувствуя, что конец его близок. К его чести, он не подумал о передаче короны своему сыну Фридриху, которому тогда было всего 8 лет, – его, вместе с престолом, он завещал своему племяннику, герцогу Фридриху Швабскому, который при существующем положении вещей казался наиболее подходящим преемником. 5 февраля 1152 г. Конрад умер и был погребен в Бамбергском соборе. Его нельзя причислить к выдающимся государям германской истории, хотя в личности его было, видимо, нечто привлекательное. Наверно, ему недоставало монаршей степенности, – не той, впрочем, которую усваивают себе герои на сцене и те, кто им подражает. Он принимал все слишком легко, довольствовался полумерами, не проявлял последовательности и настойчивости в своих действиях, хотя, в сущности, времена были благоприятнее, чем когда-либо, для утверждения державной власти. Он умер в 58-летнем возрасте. Трудно предположить, чтобы ему удалось достигнуть чего-либо, если бы он прожил долее.

Глава третья

Окончание третьего крестового похода. – Генрих VI. – Филипп Швабский и Оттон IV. – Начало деятельности Фридриха II

Продолжение крестового похода.

Для продолжения рассказа о третьем крестовом походе необходимо вспомнить, что возбуждение умов, вызванное среди европейских народов вестями из Палестины, побудившими к походу, было чрезвычайно сильно. Долго враждовавшие между собой короли Генрих II Английский и Филипп II Август Французский помирились под тягостным впечатлением слухов о взятии Иерусалима неверными. Только после кончины первого из них и с вступлением на престол его сына Ричарда I (1189 г.) начались приготовления к походу, и потом, когда оба короля съехались в Мессине, между ними опять начались раздоры, замедлявшие их отплытие и вызванные грубыми выходками английского короля. Наконец, в марте 1191 г. французский король отплыл один. Ричард последовал за ним и достиг острова Кипр, которым правил в это время один из князей рода Комнинов, по имени Исаак, с титулом императора. Остров был завоеван англичанами, которые в июне появились в лагере крестоносцев под стенами города Акры, уже два года выносившего осаду. Небольшое местное христианское войско, хотя и усиленное отовсюду прибывавшими отрядами крестоносцев, делало весьма медленные успехи, с одной стороны, угрожаемое армией Саладина, с другой – раздираемое внутренними непрекращающимися усобицами. Все дурные стороны, от которых изначально страдало дело крестовых походов, будто сосредоточились здесь, в лагере под Акрой, где сошлись все национальности Востока и Запада. Все здесь было случайным, неожиданным. Ничто не подчинялось строгим правилам; все зависело от произвола. Войско то страдало от тяжкой нужды, то поддавалось соблазнам изобилия. Рыцарство постоянно колебалось, переходя от подвигов безумно смелого мужества и высшего одушевления к полнейшему упадку духа, от монашеского аскетизма к самой дикой распущенности… Никто и слышать не хотел о подчинении власти одного военачальника – каждый делал, что захочет, и благодаря такому разладу зимой 1190/91 г. всем крестоносцам пришлось терпеть сильнейший недостаток в припасах, который вызвал в войсках повальные болезни. Жертвой их, между многими другими знаменитыми рыцарями, пал и сын императора Фридриха, герцог Швабский. По счастью для крестоносцев, и Саладину также пришлось в это время терпеть разные неудачи, особенно бороться с равнодушием своих единоверцев, и, таким образом, после долгих усилий христианам удалось взять Акру (летом 1191 г.).

Неудачи крестоносцев

Но и этот временный успех не внес согласия в войско крестоносцев. Король Филипп Французский воспользовался удобным случаем, чтобы возвратиться домой. Таким образом, завоевание Иерусалима и верховное командование над армией крестоносцев, направлявшейся к этой цели, выпало на долю Ричарда Английского. Он был, несомненно, храбрейшим из всех рыцарей в войске, страстным любителем самых невероятных приключений и при этом склонным к самому необузданному проявлению рыцарского произвола: то великодушно оказывал гостеприимство магометанским принцам, то приказывал сотнями убивать мусульманских заложников. Но при всех этих качествах он не обладал ни малейшей способностью полководца. Возбуждая в среде своих врагов изумление и наводя на них ужас своим геройством, король Ричард все же ничего не добился, не сумел вовремя удалиться с театра войны, несмотря на весьма дурные вести, получаемые из Англии, и закончил свою деятельность договором, который заключил в сентябре 1192 г. со своим знаменитым противником. В силу этого договора христиане удержали за собой береговую полосу от Яффы до Тира, Аскалон был разрушен и мирное посещение святых мест дозволено христианам, но Иерусалим, вместе с драгоценной святыней Креста Господня, попавшего в руки мусульман после поражения при Хаттине, остался во власти Саладина.

Возвращение Ричарда. Его плен. 1192 г.

9 октября Ричард покинул Сирию, но обратный путь для него был небезопасен, потому что и германский, и французский короли одинаково были ему врагами, да и в самой Англии он не мог рассчитывать на хороший прием, т. к. там его брат Иоанн поставил себя по отношению к нему в двусмысленное положение. С безрассудной смелостью пустившись в путь наудачу, он приплыл в Адриатическое море, чтобы высадиться где-нибудь в Италии, через Германию пробраться на дружественную ему вельфскую территорию и через нее попасть в Англию. Он вышел на берег близ Аквилеи. Переодетый, перешел он через Каринтию и вступил во владения своего смертельного врага, герцога Леопольда Австрийского, которому некогда при взятии Акры нанес кровное оскорбление; здесь, в окрестностях Вены, он был узнан, схвачен и заключен в замок Дюрнштейн на Дунае, к великой радости короля Генриха VI, который имел все поводы опасаться Ричарда как союзника Вельфов и сторонника враждебной партии в Сицилии. Ему и был выдан знаменитый пленник, которого он держал в заточении, пока за него не была выплачена вся сумма потребованного тяжкого выкупа.

Генрих VI. Его правление

Эти события уже стояли в тесной связи с продолжением или возобновлением вельфских смут, которые для Генриха VI составляли одну из наиболее тяжких государственных забот. Генрих Лев вернулся в Германию в год отправления императора Фридриха в Святую землю. Он махнул рукой на клятвы, которыми был связан на время предпринятого императором крестового похода. Он захватил владения графа Адольфа Голштинского, также участвовавшего в крестовом походе, и по мере сил отомстил всем обидчикам: в развалинах Бардевиха, взятого и разоренного им, все увидели «следы Льва». Король Генрих, уполномоченный к управлению империей своим отцом, возмутился наглостью, с которой Вельф действовал против него, и собирался наказать его, когда весть о смерти короля Вильгельма II (1189 г.), открывавшей ему сицилийский престол, вынудила его немедленно отправиться на юг.

Поход в Италию. 1190 г.

На рейхстаге в Мерзебурге Генрих нашел себе много сторонников, готовых воевать за него против Генриха Льва, у которого между князьями все еще было более врагов, чем друзей. Но с этим грозным противником нельзя было покончить короткой расправой, и потому при посредстве архиепископов Кёльнского и Майнцского враждебные действия на время были приостановлены Фульдским договором (1190 г.), причем оба сына Генриха Льва, Генрих и Лотарь, были отданы королю Генриху в заложники.

Поход в Италию был еще на некоторое время задержан вестью о кончине императора Фридриха, так что только осенью 1190 г. король мог пуститься на юг. Пришлось прежде всего воевать за наследство, т. к. местная сицилийская знать уже успела самовольно избрать в короли графа Танкреда, происходившего из боковой линии норманнского дома. При этом императорскую корону Генрих получил, так сказать, мимоходом. Папа Климент III скончался весной в том же году, а его преемником стал дряхлый старик Целестин III, венчавший Генриха и его супругу Констанцию императорской короной.

Расположение римлян было куплено очень дорогой ценой: Генрих отдал им на полную волю преданный императорам соседний город Тускул, с которым римляне уже давно враждовали. Буйное, своевольное и глубоко испорченное население папской резиденции немедленно разорило Тускул и совершило здесь целый ряд возмутительнейших насилий. Но императорский титул оказался единственным приобретением этого первого похода в Италию, вообще очень неудачного. Завоевание Апулии не удалось. Четыре месяца тщетно осаждал Генрих Неаполь и должен был снять с него осаду вследствие появившихся в войске эпидемических болезней. Ему пришлось пережить даже такое унижение: императрица Констанция попала в плен к сторонникам Танкреда и была освобождена из него только при посредстве папы.

Пришлось возвратиться в Германию ни с чем (1191 г.). А между тем сын Генриха Льва Генрих Младший, сопровождавший короля в итальянском походе, успел бежать к неприятелю и через Францию возвратиться в Саксонию, где уже давно кипела ожесточенная борьба. На рейхстаге в Вормсе (1192 г.) был произнесен приговор против Генриха Младшего – изгнание; но и против императора Генриха тоже образовался обширный заговор владетельных князей, в котором принимали участие и папа Целестин, и апулийский узурпатор Танкред, и сам король Ричард Английский…

Речь шла о низложении императора, и ему даже намечали преемника в лице герцога Генриха Брабантского. А тут случилось, что английский король Ричард попал в руки герцога Австрийского Леопольда, и это расстроило все планы заговорщиков. В 1193 г. на рейхстаге в Шпейере были установлены условия освобождения Ричарда: выкуп в 150 тысяч марок, из которых третья часть выпадала австрийскому герцогу. При этом английский король должен был признать себя ленником германского императора. Только на этих условиях он был выпущен на свободу в начале 1194 г.

Примирение с Вельфами. 1194 г.

За этим событием в том же году последовало примирение с Вельфским домом. В это дело замешался даже небольшой роман: Генрих Младший, сын Генриха Льва, и Агнесса, дочь пфальцграфа Конрада, брата Фридриха Барбароссы, еще с детства любили друг друга и были предназначены для брачного союза. Император Генрих был против этого союза и расстроил его, но помимо воли императора и пфальцграфа (по крайней мере, тот клялся впоследствии, что ничего не знал об этой затее) мать юной графини, Ирменгарда, тайно впустила жениха в свой замок близ Бахараха на Рейне и тотчас повенчала его с дочерью. Император примирился с совершившимся фактом и согласился на свидание со старым герцогом, которое и привело к примирению. После этого юный герцог Брауншвейгский сопровождал Генриха во втором походе в Италию.

Второй поход в Италию. 1194 г.

Этот поход удался. Летом 1194 г. Танкред умер. Генрих направился на юг Италии со своим войском, покорил Кампанию и Апулию, нигде не встретив серьезного сопротивления, и в том же году короновался в Палермо королем Сицилии. Констанция, в это время родившая ему сына, и была провозглашена регентшей. Часть сицилийской знати, которую – может быть, и не без основания – обвиняли в покушении на жизнь императора, Генрих увез с собой под стражей в Германию, туда же отправил из Палермо и богатейшую денежную казну норманнских королей.

Обширные замыслы: новый крестовый поход

Эти богатства очень пригодились ему для осуществления обширных планов. Еще будучи в Италии, Генрих принял на себя крест и дал обет участвовать в новом крестовом походе, которому теперь все, по-видимому, благоприятствовало. Генрих был в данную минуту полным распорядителем судеб Италии, очень важной по своему центральному положению для подобного военного предприятия. Магометанские князья северного побережья Африки платили ему дань, правитель Армении Левой II, овладевший всей Киликией и добивавшийся королевского титула, еще в 1194 г. признал свою ленную зависимость от германского императора, и в такие же отношения к Генриху вступил и Амори Лузиньян, брат последнего короля Иерусалимского и король Кипрский.

В Палестине положение дел благоприятствовало планам Генриха, т. к. Саладин в 1193 г. умер и его власть разделилась между его семнадцатью сыновьями. Особенно со стороны Греческой империи открывались обширные политические горизонты. Император Исаак Ангел, правитель весьма неспособный, стал искать помощи императора Генриха ввиду различных грозивших ему опасностей. Генрих поставил условием этой помощи, чтобы ему лично или Западной империи уступили во владение земли между Диррахием и Фессалоникой. Вскоре после того Исаак Ангел был ослеплен своим братом Алексеем и заточен в темницу, что дало Генриху право или предлог для вмешательства, тем более, что дочь Исаака Ирина незадолго перед тем была помолвлена с братом императора Генриха Филиппом, и владения Матильды вместе с Тосканой были предназначены в приданое новобрачным. Притом папа уже вследствие энтузиазма, созданного новым крестовым походом, не решался ни в чем перечить Генриху, хотя и не мог не сознавать, что если этот поход окажется удачным, Западная империя приобретет такую мощь и блеск, перед которыми всякая иная власть окажется уже второстепенной.

Генрих в Германии. 1195 г.

Положение Генриха на этот раз оказалось настолько прочным и могущественным, что он задумал осуществить и другой план, который, пожалуй, включал более затруднений, нежели затеянный им крестовый поход. Он пожелал обратить основанное на выборных началах германское государство в наследственную монархию, подобно тем, какие уже существовали во Франции и Англии. При этом он предлагал светским князьям обратить их коронные лены в наследственные владения, которые могли бы переходить и по женской линии, а также присоединить Сицилийское королевство к Германской империи, что, конечно, многим частным лицам должно было дать значительные выгоды. Духовным сановникам он предлагал уступить свое императорское право на движимое имущество, остающееся после смерти прелата, и таким образом ему удалось склонить на сторону своего плана 52 владетельных князя. Но этого было недостаточно для решения такого важного вопроса: необходимо было или единогласное решение, или решение подавляющего большинства. На такое большинство рассчитывать было трудно ввиду того, что новая реформа привела бы к значительному ограничению власти и значения епископов как избирателей, и император ничем не мог вознаградить их за это. Генрих понял, что ему трудно будет добиться решения этого вопроса теперь же, сознавая притом, что может обождать более благоприятной минуты, а потому удовольствовался тем, что на Франкфуртском рейхстаге 1196 г. его сын был признан королем.

Возвращение в Сицилию. Смерть Генриха VI

Между тем множество князей и рыцарей уже принесли обет участия в крестовом походе, который при вышеупомянутых условиях обещал быть весьма удачным. Генрих VI сам отправился в Италию летом 1196 г., дабы довершить последние приготовления к походу. При этом он вступил в переговоры с папой, который должен был крестить его малолетнего сына и короновать его королевской короной. Но Целестин заупрямился и не согласился короновать малолетнего принца королем Сицилийским и Германским и от самого Генриха как короля Сицилийского требовал ленной присяги. Прежде, чем этот спор пришел к концу, императору пришлось поспешить в Сицилию, где среди местной знати против него составился заговор, которого, по-видимому, не чужда была и сама императрица Констанция. Генриху был уже назначен преемник в случае, если заговор удастся и он будет умерщвлен. Но замысел открылся, и Генрих принял против заговорщиков самые суровые меры наказания. Своему несчастному сопернику он приказал прибить гвоздями к голове железную корону, других его сообщников приказал жечь на кострах и топить в воде: «разыграл с ними Нерона» (neronizavit) – по весьма оригинальному выражению итальянской хроники. Затем он обратил все внимание на крестовый поход: уже в марте 1197 г. первые 30 кораблей отплыли в Сирию. Громадные массы крестоносцев-паломников шли через всю Италию и собирались на апулийском берегу. Нижненемецкие подобные дружины направлялись другим путем – морем вокруг Пиренейского полуострова и уже на португальском побережье вступали в битву с мусульманами. В начале сентября под предводительством канцлера Генриха Конрада, архиепископа Майнцского, отплыл и громадный флот. Успех предприятия, которого в данном случае можно было ожидать с полнейшей вероятностью, мог бы привести к большим изменениям в истории Европы…

Но все эти обширные замыслы неожиданно были пресечены. Генрих, которому было всего 32 года, не отличался ни крепостью сложения, ни особо завидным здоровьем. Ничтожный случай (неосторожное употребление холодного питья в жаркий день) вызвал лихорадку, которая через несколько дней свела его в могилу во цвете лет и в полном развитии могущества.

Партии в Германии

Но при всем своем блеске, при всей обширности замыслов, которые император Генрих питал при жизни, это могущество оказалось настолько непрочным, что его безвременная кончина привела к чрезвычайно затруднительному и двусмысленному положению. Брат императора Генриха Филипп Швабский, женатый на греческой принцессе Ирине или Марии, как ее звали немцы, был на пути к своему брату, чтобы принять от него последние распоряжения по управлению государственными делами и отвезти его сына в Германию, как вдруг в Монтефьясконе до него дошла печальная весть о кончине императора.

Оказалось, что нечего было и думать о продолжении путешествия. В Италии всюду зашевелились местные партии, и все разом поднялось против германского владычества. Младенец-сын императора должен был остаться в Сицилии, и вдовствующая императрица вынуждена была, чтобы только удержать за собой положение, дать обещание норманнской партии, что она тотчас удалит всех приближенных-немцев. С великим трудом Филиппу удалось выбраться из Италии. Герцог, первоначально предназначенный к поступлению в духовное сословие, чрезвычайно образованный и по природе человек тонкий и благочестивый, хотел вначале честно и законно отстаивать права своего племянника, но вскоре увидел, что с полнейшей разнузданностью стали проявляться все своекорыстные стремления, и все князья штауфенской партии убедили его, что в такое бурное время немыслимо ему принять на себя одни обязанности регента, – и поэтому выбрали его на мюльхаузенском рейхстаге в короли (в марте 1198 г.). Софистика того времени легко избавила его от присяги племяннику, опираясь на то, что присяга «некрещеному ребенку» будто бы не могла иметь никакого значения. Однако это поругание присяги было слишком благоприятным обстоятельством для противников Штауфенского дома, чтобы они им не воспользовались. После недолгого поиска эта партия с архиепископом Адольфом Кёльнским во главе остановила выбор на Оттоне, сыне покойного Генриха Льва, который уже с 8-летнего возраста жил при английском дворе у своего дяди, Ричарда Львиное Сердце, и пользовался большим его расположением. От него в 1196 г. он даже получил в ленное владение графство Пуату. Этот юноша (ему было в данное время 23 года), по-видимому, многое позаимствовал в своем характере от славного дяди. Один из современников характеризует его как юношу весьма простодушного и в то же время высокомерного – почти как глупого гордеца; по внешности он был настоящий богатырь – рослый, сильный и храбрый. На съезде князей в Кёльне, в котором принимала участие и корпорация старейших горожан, и богатое купечество, состоявшее в торговых отношениях с Англией, – Оттон был избран, а затем, по обычаю, коронован в Аахене.

При таком положении Германского королевства значение папы сразу возвысилось до преобладания, которое было в последнее время до некоторой степени подавлено Фридрихом Барбароссой и Генрихом VI.

Папа Иннокентий III. 1198 г.

В самом начале 1198 г. дряхлый Целестин III скончался, и выбор кардиналов пал на человека весьма умного, тонкого и хитрого, происходившего из среднеитальянского графского рода – Лотарио ди Сеньи, который был возведен в папское достоинство под именем Иннокентия III.

Одаренный обширным государственным умом, в цвете сил и разума (ему было всего 37 лет), новый папа, горячо принявшись за дело, решил воспользоваться благоприятными обстоятельствами для заявления притязаний, от которых римская курия не отрекалась со времен Григория VII. Программу своей политики он выразил коротко и ясно в словах: «Церковная свобода лучше всего может быть обеспечена тогда, когда Церковь Римская явится вполне независимой и в светских, и в духовных делах». И затем он начал с того, что действительно освободился от всякого постороннего влияния в своих ближайших владениях: подчинил себе поставленного императором префекта в Риме, уничтожил заседавший в Капитолии коммунальный сенат и вступил в борьбу с крупными сановниками и феодалами Средней Италии, державшими сторону Штауфенов; к тому же императрица Констанция скончалась в ноябре 1198 г. и назначила папу Иннокентия III опекуном своего малолетнего сына, чем и признала его верховным ленным владыкой Сицилийского королевства, которое к этому времени находилось в состоянии, близком к анархии. Главной целью папы в данном случае было отделение Сицилии от Германской империи. Фактически он уже стоял во главе итальянской национальной партии, и благодаря борьбе за престолонаследие, возникшей в Германии, Иннокентию III еще легче было выступить в роли всемирного повелителя судеб, нежели самому Григорию VII, и едва ли можно сомневаться, что с его именем связано представление о высшем развитии папской мощи.

Иннокентий и Оттон

Но, руководствуясь примером Григория VII, Иннокентий и не думал вмешиваться в германские дела, хотя Оттон и его партия с самого начала усердно искали в нем опоры. Но он ограничился лишь весьма неопределенными обещаниями. Тем временем в Германии завязалась междоусобная война между Оттоном и Филиппом, который сначала воевал до некоторой степени удачно. Вернувшийся из крестового похода канцлер покойного императора, архиепископ Конрад Майнцский, попытался было создать новую, третью партию, которая поддержала бы законные права Фридриха, сына Генриха VI, но потерпел в этой попытке полнейшую неудачу. Вскоре выяснилось, что в силу внутренней логики обстоятельств папа Иннокентий стал склоняться на сторону вельфской партии. Как ни был король Филипп по натуре своей мягок и податлив, однако не мог отказаться от принципа самостоятельности, который при императорах из Штауфенского дома обратился в основу государственного права, и это скоро привело к обострению отношений между ним и папой. «Мы избрали Филиппа в германские императоры», – писали германские князья папе 28 мая 1200 г. «Только по рукоположению высшего первосвященника император получает окончательное утверждение в своем сане, от папы исходит и благословение, и венчание, и возложение на него знаков императорской власти», – отвечал им папа. В подтверждение своих высказываний папа сослался даже на библейское сказание о мироздании, напомнив, что Бог создал два светила – одно большее, дневное, другое меньшее, ночное и заимствующее от дневного свой свет. Кого разумел при этом Иннокентий под дневным светилом и кого под ночным – было для всех очевидно и ясно. Но сила оказалась на стороне Филиппа, дело Оттона выглядело проигранным, тем более что и покровитель его, английский король, к тому времени умер (1199 г.). Это побудило папу поспешить с решением: для него было важно, чтобы мнимое право курии было признано хотя бы таким германским королем, который, собственно говоря, был королем лишь по имени. И вот в своем послании от 1 марта 1201 г. папа признал право на престол за Оттоном «в силу Божеской власти, переданной нам святым Петром». Оттон беспрекословно принял это послание в Кёльне, куда оно было доставлено ему папскими легатами. В особом акте, данном в июне того же года, так называемом Нейсском конкордате, «Оттон, Божьей милостью король римлян, своему господину и папе Иннокентию, а равно и его преемникам» обещал принять на себя защиту всех владений и всех почетных преимуществ римской церкви, и при этом перечислял все владения: «Равеннский экзархат, Пентаполис, Анконскую марку, герцогство Сполетское, владения графини Матильды».

Таким образом, Оттон, не задумываясь, поступился и верховным значением империи, и Италией и даже допустил, чтобы датчане вновь заняли Голштинию; он даже принял предложенное ему папой посредничество для восстановления дружелюбных отношений с французским королем, который воевал с Англией как с союзницей Вельфов. Затем Филипп и его сторонники были отлучены от церкви. Но это не привело ни к чему, так как противоборствующие партии руководствовались большей частью личными своекорыстными целями.

Король Филипп

До 1203 г. Оттону положительно везло в борьбе с Филиппом, но в 1204 г. многие из его приверженцев, и притом наиболее видных, – например, его родной брат, пфальцграф Генрих, ландграф Тюрингский, король Чешский, архиепископ Кёльнский, герцог Генрих Брабантский, – перешли на сторону Филиппа: Оттон, очевидно, не умел привязывать владетельных князей к интересам своей партии. И вот в Аахене, в 1205 г., на весьма многочисленном съезде князей, Филипп был вторично избран в короли и коронован тем же архиепископом Адольфом Кёльнским, который прежде короновал Оттона. В 1206 г. даже город Кёльн отшатнулся от Оттона, который только при поддержке Англии мог кое-как отстаивать свое весьма ненадежное положение. Даже сам папа Иннокентий стал если не искать переговоров со Штауфеном, то, по крайней мере, не уклоняться от них, ввиду того важного изменения на Востоке, которое, несомненно, было последствием четвертого крестового похода и отчасти штауфенской политики вообще. Весь 1207 г. прошел в подобных переговорах. Папа послал к Филиппу двоих кардиналов и снял с него церковное отлучение на рейхстаге, происходившем в Вормсе, и его приверженцы из духовенства, как, например, архиепископ Адольф, вновь были удостоены папских милостей. Папа Иннокентий очень ловко дал понять, что обоим противникам следует прийти между собой к известному соглашению, основанному на взаимных добровольных уступках, и действительно, оба противника увиделись на съезде в Кведлинбурге. Здесь Филипп при посредстве кардиналов предложил Оттону руку одной из своих четырех дочерей и герцогство Аламаннское сверх всего остального. Оттон резко отверг это предложение, отвечая, что до смертного часа не откажется от короны и, словно в насмешку, предложил Филиппу гораздо более высокое вознаграждение за отказ от его притязаний. Тогда папская политика окончательно склонилась на сторону Филиппа, тем более что он предложил руку своей второй дочери брату папы, графу Рикардо, а папа обещал отказаться от притязаний на Тоскану, Сполето и Анконскую марку, предоставляя эти владения в собственность брату или одному из племянников, которые должны были произойти от его брака с дочерью короля Филиппа. По всему было видно, что наступили времена мирского владычества пап и политики «непотизма», которая впоследствии развилась до таких пагубных крайностей. Не менее ясно было и то, что дело вельфского короля окончательно проиграно, и борьба началась снова, т. к. и Филипп собрал значительное войско, и Оттон нашел возможность упорно обороняться от его нападений. Но совершенно неожиданная и редкая в Германии случайность вдруг дала новый оборот событиям.

Убийство Филиппа. 1208 г.

Король Филипп, присутствуя в Бамберге на свадьбе своей племянницы 21 июня 1208 г., удалился с некоторыми из приближенных на отдых в один из покоев епископского дворца. Туда же явился и один из его знатных вассалов, пфальцграф Оттон фон Виттельсбах. Подробности произошедшего неизвестны, только пфальцграф вдруг выхватил кинжал и нанес королю удар, от которого тот тотчас же скончался. Повод к убийству, по-видимому, был чисто личным: Филипп пообещал ему руку одной из дочерей и не сдержал обещания. Всякие иные объяснения этого факта являются не более чем фантазиями.

Король Оттон

Когда, таким образом, король Филипп, всеми любимый и уважаемый, в цвете лет и сил (ему шел 31 год), был так внезапно похищен смертью, дела должны были принять иной оборот. Хотя короля Оттона никто особенно не любил, все, конечно, предпочли его избрание грозившей анархии. В том же году он был признан по соглашению со штауфенской партией королем и единогласно избран всеми во Франкфурте. Т. к. Оттон был еще не женат, то залогом мира между Вельфами и Штауфенами стала дочь короля Филиппа Беатриса, явившаяся на съезд во Франкфурте испросить наказание для убийцы отца. Приговор над ним был произнесен и в следующем году приведен в исполнение: его отрубленная голова была брошена в волны Дуная. А в мае 1209 г. в Вюрцбурге, с разрешения папы, произошло торжественное обручение Оттона и Беатрисы, которая принесла своему жениху в приданое значительную долю родового штауфенского достояния, которое уже при Филиппе стало расточаться. Оттон, из главы партии обратившийся в полновластного государя, видимо, решился сурово проявить свою королевскую власть для подавления анархических стремлений окружавшего общества. Но эта власть досталась ему не даром: за оказанную им поддержку папа потребовал не только подтверждения данных прежде обетов, но и получил новое обещание: король обязался помогать ему в искоренении ересей, которое, по изменившимся временам, считалось необходимым и отныне составляло весьма существенную часть политической программы римской курии.

Оттон в Риме

Теперь Оттону недоставало только императорской короны, и он для ее получения двинулся в Италию с весьма значительным войском. Он уже почитал своей обязанностью, даже считал себя вынужденным по возможности вернуть себе положение, которое занимали Штауфены в Италии. Поход прошел без всяких препятствий. Король был хорошо принят в Италии, встретился с папой в Витербо и затем, после выяснения некоторых недоразумений, принял от папы императорский венец.

Однако согласие с папой было непродолжительным. Оттон, стоявший во главе большой воинской силы, задался тщеславным замыслом восстановления былых владений Генриха VI в их полном составе и вскоре отвернулся от папы. Без дальних околичностей он просто присвоил себе некоторые еще спорные территории наследства Матильды и стал открыто готовиться к походу против Апулийско-Сицилийского королевства, которое находилось в ленном подчинении папы. Все предупреждения папы оказались тщетными. Тогда Иннокентий произнес свою знаменитую фразу: «Каюсь в том, что я вывел этого человека в люди», – и отлучил его от церкви. Не обратив на это ни малейшего внимания, император Оттон вступил в Апулию, подчинил и ее, и Калабрию своей власти, что уж было положительно несогласно с присягой, принесенной им при венчании. Он даже собирался переправиться в Сицилию и там уничтожить господство Штауфенов, присвоив себе наследственные права Генриха VI, но тут оказалось, что произнесенное над ним отлучение от церкви было не пустым звуком.

Разрыв с папой

Во власти Иннокентия был мститель Оттону в лице Фридриха, сына Генриха VI, которому в эту пору минул уже 18-й год. Интересы папской власти на мгновение совпали с интересами штауфенской династии, да и в самой Германии немало было людей, которые выжидали только благоприятного момента, чтобы отказаться от повиновения нелюбимому государю. Архиепископ Зигфрид Майнцский, ландграф Герман Тюрингский, король Пржемысл Отакар Чешский стали во главе целой коалиции князей и, опираясь на авторитет папы и на помощь французского короля, подняли знамя бунта против императора. Коалиция росла и усиливалась, несмотря на неистовое опустошение епископства Майнцского войсками пфальцграфа Генриха, брата Оттона. К коалиции примкнули герцоги Баварский и Австрийский, и в сентябре 1211 г. в Нюрнберге коалицией король Сицилийский Фридрих был избран в короли Германские и будущие (coronandum) императоры. Положение дел оказалось настолько опасным, что Оттон решил вернуться в Германию. Его возвращение несколько подкрепило партию его приверженцев, к которой пристали и некоторые из участников коалиции, только духовные сановники избегали всякого общения с ним. Как истый рубака, Оттон, не задумываясь, набросился на владения ландграфа Тюрингского и предал их неумолимому опустошению; по варварскому обычаю тогдашних войн это нимало не помешало ему, однако, среди битв и опустошений отпраздновать в это же время свадьбу с дочерью покойного короля Филиппа, Беатрисой, которая скончалась несколько недель спустя. Ее смерть была тяжелым политическим ударом для Оттона. К тому же вести, пришедшие с юга, вынудили его прекратить опустошительную войну в Тюрингии и выступить навстречу папскому ставленнику, королю Фридриху, который направился в Германию из Италии.

Возвышение Фридриха. Конец деятельности Оттона

Фридрих, юноша редких способностей, вырос и рано созрел среди необычайно тягостных условий. Он усвоил политику хитростей и уловок, которая была свойственна римской курии. Он явился в Рим, где с почетом был принят папой и населением и принес папе ленную присягу в качестве короля Сицилийского. Дальнейший путь Фридриха лежал на Геную, Кремону, Верону и далее за Альпы, на Кур; тамошний епископ и аббат Санкт-Галленский сопровождали его сначала в Констанц, потом в Базель. Таким образом он ускользнул от встречи с грозным войском Оттона. В Констанц он вступил всего с 60 рыцарями, но число его приверженцев быстро возрастало, т. к. он не скупился на обещания и заверения в том, что удовлетворит все желания князей и епископов, и притом являлся союзником церкви. Уже в Майнце многие принесли ему клятву в верности, и король Оттон, имевший мало приверженцев в Верхней Германии, вынужден был отступить к Кёльну. В Вокулере, на реке Маас, Фридрих встретился с наследником французского престола, и здесь было решено, что без согласия французского короля Фридрих не вступит в переговоры с Оттоном или его союзниками, особенно с королем Англии Иоанном. Затем, на многочисленном съезде князей, Фридрих был избран в короли в декабре 1212 г. Съезд происходил во Франкфурте, и князья проводили его оттуда для венчания в Майнц, т. к. Франкфурт был в то время королевским, а не епископским городом. Таким образом, одержанный им перевес явился торжеством папской политики. После его венчания война с императором еще некоторое время продолжалась. Решительная битва произошла при Бувине во Фландрии (в нынешней Франции, в департаменте Нор) в 1214 г. Войско Оттона было очень многочисленно, и его знамя везли перед строем, по обычаю итальянских коммун, на особой повозке. Это была настоящая рыцарская битва, при которой оба царственных предводителя войск – король Филипп Французский и император Оттон, лично участвуя в бою, выказали много мужества. Не отстали от своего короля в мужестве и войска, выставленные французскими городами, и победа в тот день осталась на стороне французов. Т. к. вслед за этим поражением все союзники, один за другим, стали отпадать от Оттона, то на его стороне остался лишь его родовой Брауншвейг. Некоторое время он еще кое-как продолжал военные действия против своего противника, но в 1218 г. скончался в Харцбурге, на 43-м году жизни. Незадолго до кончины он получил от папы полное отпущение грехов, впрочем, он не переставал до самого конца считать себя полноправным и законным императором и владыкой.

Глава четвертая

Император Фридрих II. – Четвертый крестовый поход и завоевание Константинополя. – Нищенствующие монашеские ордена. – Борьба в Италии и Германии. – Крестовые походы против язычников на северо-западе Европы. – Император Конрад IV

Фридрих II

Битвой при Бувине междоусобная война была окончена в пользу Фридриха, и летом 1215 г. было совершено его торжественное коронование в Аахене архиепископом Зигфридом Майнцским как легатом апостольского престола. Уже здесь Фридрих принял на себя одежду крестоносца, и по его внушению многие из князей последовали его примеру. В том же году папа Иннокентий, быстро переходивший от успеха к успеху, собрал в Латеране собор, необычайный по многочисленности съехавшихся на нем епископов, которых насчитывали до 400. На этом соборе вновь было подтверждено низложение Оттона и признание прав Фридриха на престол. Затем собор, принявший в то же время важные меры по управлению церковью и церковной дисциплине, обратился к приготовлениям к новому крестовому походу, идея которого на этот раз исходила прямо от папы и в первое время правления Фридриха составляла как бы центр, вокруг которого все вращалось. И действительно, в начале XIII в. с особой силой вновь возникло движение, лежавшее в основе крестовых походов. При ближайшем рассмотрении нетрудно заметить, что в этом возникновении проявилось уже нечто искусственное, деланое, что в нем уже сильно сказывался поэтический элемент, и что как церковь, так и ее глава Иннокентий имели свои особые причины напрягать все усилия к осуществлению той мысли, которая сто лет тому назад вызвала такой общий и естественный порыв.

Новые веяния. Ереси

И действительно, авторитет церкви в значительной степени зависел от удачи этой новой попытки завоевания Святой земли. Ибо рядом с возрастающим равнодушием высших классов, которые отворачивались от благочестивых предприятий или вносили в них иные, чуждые, не духовные побуждения, перед лицом церковных и светских властей явилось другое зло, постоянно возраставшее и крепнувшее. Этим злом было еретичество. Частые противоречия и враждебное отношение к господствующей церкви и ее учению издавна существовали в европейском обществе. Разные сектантские заблуждения, зарождаясь на отдаленных окраинах, в XI в., словно зараза, проявились вдруг в Италии и Южной Франции. Сильное реформаторское движение в церкви, наполнившее собою весь XI в., а затем бурное одушевление крестовых походов несколько сдержали эти первые проявления ересей и отодвинули их на задний план, но вскоре оживление отношений с Востоком и особенно тяжкое разочарование в обновлении церкви и духовного сословия, которое достигло громадного влияния и могущества, – все это вновь пробудило в массе те же стремления. В XII в. на юге Франции стала быстро распространяться секта катаров, или «чистых»; центром ее распространения была Тулуза. При общей ненависти к духовенству секта стала делать быстрые успехи и вскоре охватила все южные области – Прованс, Гиень, Лангедок, Гасконь. Сектанты в замках баронов проповедовали свое странное учение о падении душ, о добром и злом Боге. Произвольно пользуясь для подкрепления своих доводов местами Священного Писания, они прямо отвергали все, что противоречило в них их спиритуалистическим воззрениям. Они были строгими вегетарианцами и употребление мяса в пищу относили к числу семи смертных грехов. Брак отвергали, принятие в их секту совершалось путем «духовного крещения» (consolamentum), которое состояло в простом возложении рук на главу крестимого. У них был якобы высший епископ, надзиравший за отдельными общинами, и от 1167 г. дошло известие о том, что в Сен-Фелис-де-Карамане (близ Тулузы) у них был собран настоящий собор. Гораздо ближе по своим убеждениям подходили к библейской истине вальденсы – секта, основанная в 1170 г. в Лионе купцом Пьером Вальдо (Petrus Valdus). По рассказу Священного Писания о богатом юноше он раздал все свое достояние бедным и стал проповедником. Стремясь приблизиться к древнейшим христианским воззрениям первобытных христианских общин, вальденсы отрицали значение святых угодников, отвергали возможность получить отпущение грехов через посредство священников, к числу смертных грехов относили и ложь, всякая клятва и всякое кровопролитие воспрещались их законоположениями. Испорченной, по их мнению, видимой церкви с папой во главе они противопоставили церковь «невидимую» и даже в своей среде отличали простых верующих от «праведников», которые жили в нищете и смирении, стараясь подражать Христу. Поначалу казалось, что вальденсы могли бы, пожалуй, не быть изверженными из церкви, но вскоре выяснилось, что они были ее опаснейшими врагами, т. к. в их укорах западной церкви заключалось много справедливого. Именно в них проницательный Иннокентий III провидел лисиц, которые были способны разорить вертоград Христов. Особенно многочисленны они были в городе Альби (оттуда и наименование их альбигойцами), на опасной границе, отделявшей Галлию от Испании и Италии. Здесь природная веселость провансальцев в соединении с суровыми нравами сектантов вызвали упорную оппозицию церкви, которая была предана исключительно мирским заботам; здесь же сектанты, у которых было много приверженцев среди знати, нашли себе горячего защитника и покровителя в просвещенном могущественном графе Тулузском, Раймунде VI.

Иннокентий и палестинская церковь

Судьбы Святой земли в это время до такой степени занимали всех, стоявших во главе церкви, что и папа Иннокентий, едва достигнув власти, уже счел своим долгом ревностно приняться за дело освобождения Гроба Господня из-под власти неверных. На мгновение папа предстал в глазах всего европейского общества могущественнейшим монархом. Казалось, цель пап (и особенно папы Иннокентия, стремившегося к ней с полным сознанием) была достигнута. Воззвания Иннокентия разнеслись по всему свету – Германии и Франции, Англии, Шотландии, Италии и Венгрии – и в числе посланных им во все стороны ревностных проповедников нового крестового похода особенно выделялся священник Фульк из Нейи, всем и каждому вырезавший из своей одежды кресты, которые он раздавал желающим участвовать в походе. И действительно, увлеченные его проповедью, многие из баронов и рыцарей дали обет крестоносцев. Поход должен был начаться из Венеции, а потому главные военачальники крестоносцев вступили в соглашение с тамошним дожем Энрико Дандоло.

Четвертый крестовый поход

Но из этого так называемого четвертого крестового похода вышла военная экспедиция мирского характера. Между тем как отдельные группы и целые толпы людей, увлеченных религиозными мечтами, спешили в Сирию из фландрских гаваней, из Марселя и Генуи, главная масса французских крестоносцев в летние месяцы 1202 г. собралась в Венеции: они избрали себе в предводители маркграфа Бонифация Монферратского. Тут сразу начались денежные затруднения: оказалось, что у крестоносцев нечем заплатить за переезд на венецианских кораблях за море, а венецианцы не соглашались везти даром. Пришлось вступить в соглашение с дожем Дандоло, хитрым и умным 90-летним старцем. Он предложил крестоносцам вместо платы за морское путешествие оказать Венеции небольшую военную услугу: разорить далматинский город Задар, докучавший Венеции морскими разбоями (1202 г.). Город был взят и разорен, и хотя папа Иннокентий разразился жестоким гневом против тех, кто, противно христианскому смирению, дерзнул разорить христианский город (даже подверг их отлучению от церкви), однако же, видимо, не слишком устрашил и обуздал разноплеменное полчище крестоносцев. А тут как раз подоспели послы от германского короля, которые ходатайствовали, чтобы флот крестоносцев по пути в Сирию завернул в Константинополь и принял там сторону греческого князя Алексея Ангела и его отца императора Исаака, свергнутого его братом, Алексеем III. Направление крестоносцев в сторону Византии, которая в то время находилась в состоянии полнейшего расстройства, очень пришлось по вкусу венецианцам и их старому дожу. Оно было сочувственно встречено и самими крестоносцами, среди которых стремление к рыцарским и иным предприятиям, сулившим добычу, преобладало над благочестивой ревностью освобождения Святой земли. Мало того: даже весьма религиозные люди отнеслись к этой затее благосклонно, соединив с нею смелые надежды на возможность подчинения восточной церкви под верховную власть святого Петра. Одним словом, флот отплыл из Венеции с 40-тысячным войском и в конце июня 1203 г. бросил якорь в Босфоре; в середине июля было произведено нападение на город, из которого Алексей III бежал, между тем как ослепленный Исаак Ангел вновь был возведен на трон, и сын его, Алексей IV, дан был ему в соправители. Войско крестоносцев расположилось лагерем близ Перы и ждало выполнения обещаний, которые были даны юным императором еще под стенами Задара.

Оказалось, что он обещал гораздо более, нежели мог выполнить. Он не мог собрать той громадной суммы, которую задолжал франкскому войску, а о подчинении римскому папе население и слышать не хотело. Тогда в ноябре 1203 г. вновь начались военные действия, и в январе 1204 г. в Константинополе разразилась революция, во главе которой стоял дальний родственник Ангелов, Мурчуфл, – человек разумный и энергичный.

Старый Исаак Ангел скончался среди этих смут, Алексей IV был удавлен приверженцами нового императора, который назвался Алексеем V и, собрав все силы, сопротивлялся нападающим до последней крайности, хотя все его попытки сразиться с ними в открытом поле показывали, что византийцы не могут тягаться в мужестве с западным рыцарством.

Завоевание Константинополя. 1204 г. Латинская империя

Богатая добыча, которую надеялись получить в Константинополе, уже заранее была поделена в лагере при Пере, по договору, заключенному дожем с Бонифацием Монферратским и важнейшими из военачальников. Флот венецианцев расположился в заливе Золотой Рог, войско крестоносцев высадилось на берег, но первый их штурм 9 апреля окончился неудачно. 12 апреля штурм был возобновлен и вполне удался: одному из французских рыцарей, по имени Пьер Амьенский, богатырю ростом и силой, удалось разбить одни из городских ворот, и масса франков разом ворвалась через них внутрь города.

В ту же ночь в церкви Святой Софии был избран новый император, зять Алексея III Феодор Ласкарис, но он вскоре вынужден был убедиться в невозможности дальнейшего сопротивления и бежал на азиатский берег. Тщетно на другой день старались вожди войска остановить безобразный грабеж и нескончаемые убийства, которые крестоносцы творили среди беззащитного населения Константинополя. Когда наконец злобная месть их была удовлетворена, вожди приступили к устройству завоеванного государства. 9 мая 1204 г. граф Балдуин Фландрский был единогласно избран императором новой Римской империи. Его соперник, Бонифаций Монферратский, удовольствовался Фессалоникийским королевством. Был избран и римско-католический патриарх: добыча, доставшаяся победителям в виде земельных владений и движимого имущества, была поделена пополам между Венецианской республикой и участниками этого мнимого крестового похода, которые поставили себя в ленную зависимость от нового императора. Таким образом, эта Латинская империя стала плохим подражанием дурному образцу – Иерусалимскому королевству и первой попытке установить господство франков на Востоке в 1099 г., и, конечно, ей предстояло погибнуть от собственной слабости еще скорее, чем погибло это королевство.

Идеологический тупик идеи крестовых походов

Разумеется, нечего было и думать, чтобы эта новая империя могла оказать хоть какую-нибудь поддержку христианам в Святой земле, т. к. она сама еле могла держаться, отражая нападения старых врагов Византии, болгар, подавляя ненависть местного населения к пришельцам и ведя борьбу со свергнутой династией, представители которой основались неподалеку от Константинополя, в Никее. О завоевательных планах относительно Святой земли здесь, по-видимому, никто и не помышлял, а между тем папа Иннокентий III энергично продолжал проводить мысль о необходимости вторичного завоевания Святой земли и освобождении священного города из-под власти неверных. Три первых десятилетия XIII в. были переполнены мечтаниями о походах. Особенно характерно это настроение времени выразилось в двух чрезвычайно уродливых извращениях, которые были вызваны эти вторым, более или менее искусственным расцветом идеи, лежавшей в основе крестовых походов: в крестовом походе детей 1212 г. и в одновременно происходившем первом крестовом походе против еретиков.

Крестовый поход детей

Местом действия обоих походов была Южная Франция. Пламенные речи некоторых чересчур ревностных проповедников, к которым взрослые люди из простонародья и особенно высшие сословия относились уже равнодушно, – возбуждающе подействовали на умы детей и подростков и сообщили им неудержимое одушевление, которое быстро распространилось. Вскоре большие толпы мальчиков и девочек собрались отовсюду, увлекаемые благочестивыми мечтаниями о том, что, по словам Священного Писания, им, «младенцам», будет дарована свыше возможность завоевать Святую землю. Руководимые монахами-фанатиками, эти толпы стекались в Марсель, чтобы оттуда отплыть на Восток. Церковные власти в данном случае держали себя весьма двусмысленно; само движение было для них выгодно, и, может быть, многие из духовных лиц уповали даже на возможность удачи этого безумного предприятия. Поэтому духовенство не препятствовало этой несчастной затее и дало возможность бедствию достигнуть такого предела, когда уже никакая власть не в силах была его остановить. К толпам несчастных мальчиков и девочек, которые выросли до нескольких тысяч, пристал всякий сброд, в том числе и разные промышленники из работорговцев и поставщиков на невольничьи рынки. Часть детских толп, предводимая мальчиком, действительно, от берегов Рейна успела добраться до Бриндизи – и здесь была остановлена епископом, который разумно не дозволил юным крестоносцам отплыть далее. Другие толпы детей отправились в Геную, сели на корабли и были проданы в рабство; некоторые корабли были бурей прибиты к восточным берегам Адриатики, и несчастные дети массами погибли от голода и холода.

Крестовый поход против еретиков

В то же самое время подготавливался иной крестовый поход, суливший и богатую добычу, и всякие иные блага при весьма небольшой затрате усилий и весьма немудреной службе, для которой вовсе не нужно было пускаться за море.

Один из миссионеров, посланных в Тулузское графство для обращения еретиков, некий Пьер Кастельно, был убит одним из служилых людей графа Раймунда Тулузского, который уже давно был в немилости у папы за то, что не хотел применять суровых мер против своих трудолюбивых и ни в чем не повинных подданных, да и другим не давал их в обиду. После убийства Пьера Кастельно папа разрешил крестовый поход против еретиков, и многочисленное войско собралось с этой целью в Лионе (1209 г.) под началом ревнителя веры, графа Силона Монфора и монаха-фанатика Арнольда, настоятеля аббатства Сито (Citeaux), назначенного папским легатом. Первым крупным воинским подвигом было взятие штурмом Безье, при котором беспощадно было перебито не менее 20 тысяч человек, составлявших население города. Затем война или, правильнее сказать, неистовое опустошение и разграбление богатой страны длилось очень долго. Наконец граф Тулузский вынужден был вступить в переговоры: однако условия, которые были ему предложены в 1211 г. в Арле, до такой степени были безобразны, что он снова взялся за оружие.

При Мюре, на юго-запад от Тулузы, на Гаронне, Раймунд вместе со своим союзником Педро II, королем Арагонским, решился сразиться в открытом поле с Симоном Монфором и его крестоносцами и был разбит (1214 г.). Все земли, завоеванные в этом крестовом походе, были переданы во владение графу Симону – главному вождю этого столь угодного церкви воинского предприятия. Однако спокойствие еще долго не могло быть установлено в этой местности, разоренной войной. Полное умиротворение наступило только тогда, когда граф Симон уступил, наконец, все свои права на Тулузское графство французской короне, к владениям которой графство и было присоединено в 1249 г.

Нищенствующие ордена монашества

Во время всех этих кровавых усобиц и среди попыток осуществления общего крестового похода Иннокентий III умер, на 54-м году жизни, в Перудже (1216 г.); умер в полном расцвете своего могущества, во главе церкви, которой он успел создать прочную догматическую основу и придать ее организации окончательную форму. Его преемник, старец Гонорий III, оказался не менее ревностным в своей церковно-административной деятельности. Одним из первых деяний его духовного правления было утверждение новых орденов монашества, которые служат знаменательным выражением несколько искусственного, чтобы не сказать болезненного, религиозного возбуждения того времени: первым из этих орденов был орден доминиканцев; вторым, несколько лет спустя, – орден францисканцев. Первый из этих орденов, доминиканский, возник на почве борьбы с еретиками: основатель ордена Доминик де Гусман, духовное лицо из знатного кастильского рода, долго странствовал по Южной Франции, пытаясь обращать еретиков на путь правой веры. Главным делом учрежденного им ордена стала проповедь правоверия, которая ставилась в обязанность каждому монаху-доминиканцу; впоследствии этому же ордену была поручена инквизиция, т. е. расследование или выслеживание остатков еретической заразы, и эта новая обязанность, порученная им и представлявшая весьма растяжимое понятие, послужила главным отличием доминиканцев от всех иных монашеских братств.

Обет бедности в смысле полного отречения от мирских благ, вследствие которого обоим орденам было дано наименование нищенствующих орденов, доминиканцы переняли от францисканцев, которые также предназначили себя на борьбу с еретичеством, но в более утонченной форме. Та оппозиция против слишком явного проявления мирских стремлений церкви, которая выразилась в учении вальденсов или альбигойцев, в среде последователей и учеников святого Франциска незаметно обратилась в силу, действующую по указаниям церкви. Франческо, сын богатого купца в Ассизи (в округе Перуджи), в своем учении исходил из тех же начал евангельского учения, с которых начинал свою деятельность Пьер Вальдо: «Вы это получили даром, даром и давайте», – говорит Христос своим ученикам, посылая их на проповедь и увещевая не захватывать с собою ни денег, ни посоха, ни обуви на дорогу. Но Франциск придал особое, выдающееся значение тому, что было лишь прямым следствием христианского учения о ничтожестве земного мира и всех его благ. Собрав около себя единомышленников, Франциск создал для них целую житейскую систему на основании изречений, заимствованных из «нагорной проповеди» Христа. И вот, облекшись в темные балахоны, подобие местной одежды низших классов народа, подпоясанные веревкой, францисканцы разбрелись повсюду, проповедуя всем безвозмездно и поддерживая свое существование милостыней; Гонорий дал этим «Fratres minores» – «меньшим братьям» или миноритам – право повсеместной проповеди и исповеди, и таким образом оба ордена, благодаря строгому обету нищенства приобретшие общее расположение в народе, в короткое время приобрели огромное значение и могущество. И они стали около папского престола, в качестве преданного, никаким имуществом не отягощенного и всегда готового к бою воинства; а папский престол вскоре после того пришел в положение, при котором это воинство оказалось для него пригодным в борьбе против светской власти императоров – против государства.

Приготовления к новому крестовому походу. Неудачи на Востоке

Папе Гонорию, так же как и Иннокентию, не удалось побудить всех к общему и немедленному походу в Святую землю. В 1217 г. венгерский король Андрей переплыл за море в Акру из Сплита во главе довольно большого количества странников-крестоносцев. В следующем году в Палестину приплыла довольно значительная флотилия (от 200 до 300 кораблей) с крестоносцами из рейнских местностей и Фрисландии, уже испытавших силу своего оружия в борьбе с рейнскими маврами. Опираясь на эти и другие, непрерывно прибывавшие подкрепления, то большие, то малые, гроссмейстеры трех рыцарских орденов и Иоанн Бриеннский, носивший титул иерусалимского короля, решили завоевать Египет, исходя из того совершенно правильного взгляда, что обладание Сирией невозможно без одновременного и надежного владения Египтом. И вот крестоносцы обложили Дамиетту на одном из восточных рукавов Нила и стали осаждать этот город в 1218 г. Египет же в то время находился во власти Айюбида ал-Камиля, племянника великого Саладина. Город храбро защищался, и успешному ходу этой обороны способствовали неравномерные прибытия и убытия воинов в войске осаждающих, благодаря которым никакая правильность в военных действиях не могла быть соблюдена; наконец в ноябре 1219 г. город был взят христианами. Но эта удача была мимолетной. Ал-Камиль предложил крестоносцам мир; предложил даже обменять Дамиетту на Иерусалим. Но во главе христианского воинства стоял один из тех духовных дилетантов, который занимал особое положение во время походов, – папский легат кардинал Пелагий высокомерно отверг предложение ал-Камиля. Затем войско смело двинулось вверх по Нилу, но, дурно предводимое, разом очутилось между двух бед – наступающих войск ал-Камиля и искусственного наводнения от спущенных вод Нила. Враг крестоносцев, ал-Камиль, оказался настолько умен и великодушен, что не захотел окончательно погубить крестоносцев и удовольствовался договором, по которому Дамиетта была ему возвращена, весь Египет очищен от крестоносцев и установлен мир, который в течение последующих восьми лет был только однажды нарушен одним из западных королей, самолично явившимся с войском в Палестину (1221 г.).

Фридрих и папа

Из вышеизложенного ясно, что после этой неудачи и договора взоры всех более чем когда-либо обратились на первого и могущественнейшего из венценосцев – на Фридриха II и что в кругу ревнителей церкви на него стали негодовать за медлительность, которой и приписывали эту неудачу. С современной точки зрения подобные обвинения представляются странными, т. к. священнейшей обязанностью государя в положении Фридриха было, конечно, внутреннее устроение стран, которые были поручены его управлению. Только в 1218 г. смерть Оттона IV несколько развязала ему руки: в Госларе брат Оттона, пфальцграф Генрих, передал ему императорские регалии. Тогда начались переговоры о короновании императора. В одном из актов, данных в Страсбурге в 1216 г., Фридрих обещал папе Иннокентию, что он тотчас после венчания императорской короной передаст своему сыну Генриху Сицилийское королевство как лен римской церкви – как он и сам им владел – и на время малолетства сына назначит туда регента по усмотрению папы. Фридрих подтвердил и папе Гонорию III (1220 г.) это обещание, которое касалось одного из насущнейших для римской курии вопросов, однако намекнул, что он от его «отеческой благости ожидает в будущем отмены этого уговора». В том же году Генрих, уже прежде возведенный в герцоги Швабские, был избран в короли: императорская власть и сицилийская корона были отделены от германской короны. В соправители и советники своему сыну Фридрих дал архиепископа Энгельберта Кёльнского, устроив таким образом государственное управление на время предстоящего отсутствия. И папе также с особой настойчивостью он указывал на то, что и не помышляет о слиянии императорской власти с обладанием сицилийской короной, да и за приготовления к крестовому походу принялся, похоже, весьма серьезно. Но не следует забывать, что Фридрих был тонким, прирожденным дипломатом и рано успел при папском же дворе пройти хорошую школу лицемерия. И вот он отправился в Италию, в ноябре того же года был коронован в Риме императорской короной вместе со своей супругой Констанцией и возобновил обет крестоносца.

Папа выказал себя к нему вполне благосклонным, тем более, что Фридрих охотно вызвался оказать духовным судам помощь со стороны светской власти в борьбе с еретиками. Затем он послал в Египет подкрепления, которые прибыли как раз когда разразилась Нильская катастрофа, а сам отправился в Сицилийское королевство и там твердой рукой восстановил совершенно расшатанный порядок, сделал или, по крайней мере, подготовил кое-какие немаловажные преобразования во внутреннем строе королевства и ревностно приказал собирать деньги на предстоящий крестовый поход. Папе это не понравилось. Фридрих ему в угоду повоевал с сарацинами в Сицилии, а в 1223 г. даже дал некоторого рода ручательство в том, что он непременно приведет в исполнение намеченный им крестовый поход; т. к. его супруга Констанция в 1222 г. скончалась, он помолвился с Иолантой, дочерью короля Иоанна Иерусалимского. И вновь всюду – в Англии, во Франции, в Германии – начались проповеди, призывавшие всех к участию в крестовом походе. В Германии по поручению самого Фридриха действовал в этом духе его друг, гроссмейстер Немецкого ордена, Герман фон Зальца. На этот раз едва ли замедление похода произошло по вине императора, т. к. этот поход представлял ему даже некоторые выгоды. По-видимому, и сам папа признал это, потому что в 1225 г. даже заключил с Фридрихом уговор, по которому выступление в поход было отложено, самое позднее, на 1227 г. В случае же, если бы это выступление и тогда не состоялось, то и ему, и всему его государству грозило отлучение от церкви. Ближайшие два года Фридрих непрерывно пребывал в Италии. Ему удалось установить твердую власть в его Сицилийском королевстве и противопоставить там прочную правительственную организацию феодальной анархии. В 1226 г. он уже почувствовал себя настолько сильным, что мог отнестись как полновластный владыка и император к притязаниям могущественных ломбардских городских автономий. Тем временем архиепископ Кёльнский Энгельберт был убит одним из своих родственников и на его место, в соправители и регенты к королю Генриху, был избран герцог Людвиг Баварский. Нелегко ему было справляться с этим молодым человеком, упрямым, капризным, расточительным, напоминавшим своими проделками юного Генриха IV. Точно так же, как тот, он тоже против своей воли был повенчан с австрийской принцессой. По приказанию императора он двинул из Германии войска к Равенне, но равеннцы и их союзники преградили дорогу юному королю, и он должен был вернуться с войском в Германию. Поскольку предстоявший в близком будущем крестовый поход не давал возможности Фридриху вступить в долгую и трудную борьбу с ломбардскими городами, он принял посредничество папы и при его помощи вступил с ними в соглашение. Фридрих надеялся под предлогом крестового похода и искоренения еретичества усилить свою власть в Ломбардии, но на основании соглашения города обязались только поставить в войско императора 400 рыцарей и соблюдать мир. В марте 1227 г. Гонорий умер. Его преемник Григорий IX, 80-летний старик, отнесся к крестовому походу с величайшей ревностью и всеми силами старался ускорить отправление императора в поход, который между тем успел обвенчаться с наследницей иерусалимской короны и действительно был готов приступить к походу. Большими толпами стали собираться весной и летом 1227 г. крестоносцы (преимущественно немцы и итальянцы) в окрестностях Бриндизи, места отплытия. Правильное снабжение этой громадной массы людей не было в достаточной степени обеспечено, им даже негде было укрыться от палящих лучей солнца, и вот среди них начались повальные болезни, от которых ряды воинов Христовых стали быстро редеть. Однако же главная масса войска в начале сентября отплыла в виде довольно значительной флотилии. Несколько дней спустя за войском последовал и сам император с ландграфом Людвигом Тюрингским. Однако им недолго пришлось пробыть в море: они оба отплыли в дальний путь не совсем здоровые, поэтому вернулись на берег и высадились в Отранто, где ландграф и умер несколько дней спустя. При получении известия о возвращении Фридриха папа, уже давно недоверчиво относившийся к нему, жестоко прогневался на него. Он тотчас же поспешил отлучить императора от церкви, не принимая во внимание и не выжидая его оправданий, и немедленно возвестил всему христианскому миру в послании о своем безумном поступке. Фридрих со своей стороны ответил на это таким же посланием, в котором заявил, что отнимает у курии все области, уступленные ей как им самим, так и Оттоном IV. Со стороны папы посыпались новые проклятия, он разрешил крестоносцев от связывавшего их обета и еще раз подтвердил отлучение от церкви императора, распространявшееся и на все местности, которые он избрал бы для своего пребывания. А между тем Фридрих, еще на некоторое время задержанный неожиданной кончиной своей супруги Иоланты, спокойно закончил свои приготовления к походу и отплыл из Бриндизи в конце июня 1228 г.

Пятый крестовый поход. 1228 г.

Этот пятый крестовый поход, предпринятый отлученным от церкви императором, отличался от всех остальных тем, что в основе действий его главного вождя лежали не слепое религиозное рвение, не безумное мужество, а весьма спокойные и разумные политические соображения. Император воспользовался раздором египетского султана с дамасским эмиром и еще до своего отправления в поход уже вступил с ал-Камилем в дружественные отношения. Высадившись в Сирии, Фридрих собрал воедино разрозненные силы христиан (тамплиеры и госпитальеры вначале отказались действовать с ними заодно) и затем, не предпринимая никаких военных действий, заключил с ал-Камилем договор, который по отношению к святым местам заключал в себе все, что для христиан могло иметь значение. Султан возвратил всех христиан-пленников, уступил императору город Иерусалим в полную собственность, а к нему в придачу и другие Святые места, как, например, Вифлеем и Назарет. Все побережье моря от Бейрута на севере до Яффы на юге осталось во владении Иерусалимского королевства, так что каждый, высадившийся в одной из этих гаваней, мог спокойно вернуться оттуда в отечество. За это и мусульманам была предоставлена в Иерусалиме мечеть Омара с ее окрестностью, в которой они должны были сходиться на молитву безоружные, и никому из христиан в эту окрестность входить не дозволялось. 17 марта Фридрих вступил в Иерусалим, где все его радостно приветствовали.

Возвращение Фридриха

Приняв все необходимые меры для обеспечения и утверждения своих мирных завоеваний, Фридрих пустился в обратный путь и в июне 1229 г. вновь вступил на почву Апулии. А между тем папа всеми силами старался вредить императору, возбуждая против него его врагов, разрешая его подданных от данной ими присяги и даже собрав войско для борьбы с ним. Фридрих очень скоро доказал папе, что ему не под силу бороться с императором.

Примирение в Сан-Джермано. 1230 г.

После краткого периода военных схваток обе стороны предпочли примириться. Примирение при посредстве германских князей состоялось в Сан-Джермано (1230 г.). Император дал полную амнистию всем приверженцам папы, поднявшим за него оружие, папа в свою очередь снял отлучение с императора и всех его сторонников и признал, что Фридрих участием в крестовом походе выполнил обет. Некоторое время спустя папа лично увиделся с Фридрихом в Ананьи, они долго беседовали между собой наедине (один только Герман фон Зальца присутствовал при этой беседе) и, по-видимому, вынесли из этого свидания обоюдно приятные впечатления.

Немецкий орден в Пруссии

После Сан-Джерманского договора Италия по-прежнему продолжала привлекать внимание Фридриха II. Управление Германией он предоставил своему сыну Генриху, хотя между отцом и сыном не было ничего общего. Замечательно, что и в Германии в этот период городская жизнь стала быстро развиваться, хотя и не в той форме, как в Ломбардии, однако, несомненно, под влиянием того, что происходило в ломбардских городах. Постепенно отношение этих городов к местным владетельным князьям и соблюдение общего мира как важнейшего государственного принципа стали важнейшими задачами внутренней политики. «Общий мир» не считался нарушенным частными распрями (faida) отдельных владельцев, которые не были лишены права воевать между собой, а т. к. в подобных междоусобиях не было недостатка, то один город за другим стал испрашивать себе или присваивать право постройки укреплений, и простонародье всюду видело в этих огражденных стенами городах наиболее желательные и надежные убежища. Эти городские общины постепенно освободились от непосредственного ленного управления, и хотя все они развивались в этом направлении, однако во внутреннем строе представляли собой немалое разнообразие.

Немаловажно было и то, что около этого времени происходило на севере. Один из завислянских владетельных князей, Конрад Мазовецкий, состоял в постоянных враждебных отношениях с языческим племенем пруссов, или боруссов, заселявшим низовья Вислы и морское побережье и беспрестанно производившим опустошительные набеги на его владения. Посоветовавшись со своими вельможами и епископами, Конрад решил прибегнуть к помощи «рыцарей черного креста» и отправил посольство к гроссмейстеру Немецкого ордена Герману фон Зальца, дружившему и с императором, и с папой.

Гроссмейстер заручился у императора большими привилегиями по отношению к стране, которую собирался занять для ордена, а затем отправил нескольких «братьев», чтобы ближе познакомиться со страной и заключить с князем Конрадом Мазовецким необходимые предварительные условия. Только в 1226 г. была начата постройка первого замка (Фогельзанк) на новой территории, занятой рыцарями, и в замке поселено весьма небольшое количество рыцарей и служилых людей.

Отношения с Данией

До какой степени успела в это время развиться самостоятельность отдельных сословий и городских общин, доказывают отчасти события, которые произошли в первой четверти XIII в. на границе Германии и Дании. В 1214 г., во время борьбы Фридриха с Оттоном IV, Фридрих формальным актом, данным в Меце, уступил все земли на северо-востоке между Эльдой и Эльбой до самого моря датскому королю Вальдемару II. Но местные владетельные князья и богатые пограничные города были недовольны уступкой такого обширного и богатого участка государственной территории датскому королю. На границе завязалась борьба и закончилась в 1227 г. тем, что целая коалиция северогерманских князей и городов (епископ Бременский, герцог Саксонский, графы Шауэнбургский и Шверинский, граждане Бремена и Любека и даже дитмарские крестьяне) нанесла Вальдемару II тяжелое поражение и заставила отказаться от уступленной ему территории. Вскоре после того городу Любеку удалось добиться от императора акта, по которому ему были даны большие вольности: по этому акту город был поставлен в личную зависимость от императора, и его изображение чеканилось на любекских монетах.

Император и города

Вообще говоря, Фридрих II оказывал покровительство городам и благоприятствовал развитию тех из них, на которые он мог влиять непосредственно. В этом отношении его германская политика совершенно отличалась от той, которой он придерживался в своем Сицилийском королевстве. В Германии правил его сын, Генрих, и между сыном и отцом готовилось столкновение. Генрих был окружен двором, в котором знать пользовалась преобладающим влиянием, ей подчинялся и сам Генрих и сообразно с этим заботился исключительно об удовлетворении крупных владетельных князей, пренебрегая интересами других сословий и городов. На рейхстаге в Вормсе (1231 г.) права этих владетельных князей (domin terrae, как они впервые были здесь названы) были значительно расширены, а городам строжайше воспрещено вступать во всякие союзы, коалиции и конфедерации, равно воспрещено давать у себя убежище гражданам, которые не имеют оседлости в самом городе и «состоят в какой бы то ни было зависимости от князей, знатных людей, министериалов или церквей».

Равеннский рейхстаг

Аналогично этому в следующем 1232 г. сам император на рейхстаге в Равенне также принял меры для поддержания своей власти и значения. В силу новых положений Равеннского рейхстага все управление в епископских городах вновь было передано в руки духовных владетельных сановников, все старшины городских общин, советники и власти, которые были избраны гражданами без епископского одобрения, были признаны незаконными, все братства и сообщества, следовательно, и цехи, в которые объединились ремесленники, уничтожены. Этим путем Фридрих старался укрепить связь с крупными владетельными князьями и епископами, сознавая, что они еще представляют грозную силу, а городской элемент населения еще не успел окрепнуть настолько, чтобы на него можно было опереться. По отношению к ломбардским городам, которым эти реакционные законоположения не могли нравиться, Фридрих старался обеспечить себя теснейшим сближением с папой, в угоду которому издал необычайно жестокий закон против еретичества. Сама церковь, правда, не проливала крови, ее судьи только расследовали и произносили приговор, а затем передавали виновного в руки мирской власти. Тот, кто изъявлял готовность возвратиться в «лоно единой церкви», обрекался на вечное заточение, но вообще за еретичество назначалась смертная казнь, а дабы искоренить зачатки «еретической заразы» в Германии, по равеннским законоположениям, направленным против ересей, – и укрыватели, и покровители еретиков подвергались одинаковой с еретиками смертной казни, и даже дети и внуки еретиков лишались всяких своих прав на лены, должности и почести. Только одно исключение из правила допускалось этими варварскими законоположениями – им не подлежали только те дети еретиков, которые сами уличали своих родителей в еретичестве. И эти законоположения – увы! – вполне соответствовали духовным потребностям действительности того времени! Не только в Италии и Южной Франции, но и в Германии уже проявлялась готовность яростно преследовать мнимые отступления от догматов церкви, и гессенский монах-францисканец Конрад Марбургский уже странствовал всюду, пламенно проповедуя гибель еретикам. Он всецело был поглощен своей религиозной миссией: ни корысть, ни внешние почести его не привлекали – он стремился только к тому, чтобы как можно больше еретиков увидеть на пылающих кострах. Само собой разумеется, что при подобном яростном преследовании еретичества ни о какой справедливости не могло быть и речи. Сердца судей были недоступны никакому чувству: они смотрели и не видели ничего, кроме того, что представлялось в воображении их фанатизму: по их воззрениям каждый обвиненный в еретичестве был уже в нем виновен, не принималось во внимание даже то, что обвинение нередко могло исходить от зависти, ненависти и своекорыстных расчетов обвинителя. Сам Конрад, ослепленный своим безумным рвением, не обращал ни на что внимания, пока, наконец, не вызвал против себя взрыв отчаяния. Невдалеке от Марбурга этот изувер был убит во время волнений. В какой степени и как быстро эта борьба против ересей извращала все нравственные воззрения – доказывает нам война против штедингов, поселян, живших к западу от низовьев Везера. Они просто отказались от выполнения некоторых своих обязательств по отношению к графу Ольденбургскому и архиепископу Бременскому. Тогда нашли, что они отрекаются от повиновения папской власти. На местном соборе этих несчастных обвинили в ереси и против них пошли крестовым походом. Штединги, пользуясь благоприятными условиями местности, отчаянно защищались. Наконец в 1234 г. против них было двинуто войско, предводимое герцогом Брабантским и графом Голландским, оно и привело в исполнение приговор собора, истребив «без различия пола и возраста» все население.

Фридрих в Германии. 1235 г.

После пятнадцатилетнего отсутствия император вынужден был вернуться в Германию, потому что его сын Генрих, давно уже не ладивший с отцом, поднял против него бунт, поводом к которому послужило то особое расположение, которое отец выказывал своему младшему сыну от второго брака Конраду, а также высказывания Фридриха по поводу некоторых правительственных мероприятий сына. Тот опирался главным образом на министериалов, низшее дворянское сословие, которое со времен Генриха IV при быстром возрастании могущества князей утратило всякое значение. При этом он выказал себя также сторонником городских общин и вступил в отношения с ломбардскими городами, и его манифест, объявлявший во всеуслышание о его разрыве с отцом, был сочувственно встречен многими недовольными. Но сочувствием все дело и ограничилось. Едва только император Фридрих явился в Германию, попытка Генриха сопротивляться оказалась тщетной. Отец его справился с возмущением, даже не принимаясь за оружие. Сын по зову отца явился в Вормс в июле 1235 г., был посажен в заточение, пытался бежать и потом был отправлен в Апулию, где вскоре после того (1242 г.) и умер в заточении, на 31-м году. Это грустное событие не помешало императору Фридриху извлечь из своего пребывания в Германии пользу: он вступил в третий брак с английской принцессой Изабеллой, сестрой короля Генриха III. Встреча нареченной невесты в Кёльне и свадебное пиршество в Борисе сопровождались празднествами и блестящими рыцарскими турнирами в июле 1235 г.

Майнцский повсеместный мир

Несколько недель спустя духовные и светские сановники собрались в Майнце на съезд. Здесь законодательным актом был установлен повсеместный мир, по которому и частное право войны между отдельными владетельными лицами было значительно ограничено: к насилию мог прибегать лишь тот, кто, предварительно заявив о своем требовании судье, не получит удовлетворения по закону. Тогда он «среди бела дня» должен предъявить свою претензию противнику, и затем еще четыре дня обе стороны в ожидании мирного исхода дела должны воздерживаться от всякого насилия. Нарушение договора, скрепленного присягой, наказывалось отсечением правой руки. Для разбора тяжб был учрежден постоянный трибунал с коронным судьей во главе; этот судья (justiciarius curiae) разбирал тяжбы от имени императора, и его решения заносились нотариусом в книгу, дабы они могли в подобных случаях служить прецедентами. Император удерживал за собой право личного разбирательства особенно важных дел и тяжб между «высокопоставленными лицами». Таким образом было положено начало будущего государственного права и сборника его законоположений.

Представители семи фрисландских сельских округов, входящих в Мюнстерскую епархию, преподносят святому Павлу (покровителю собора) масло, сыр и домашних животных. Коленопреклоненные старшины протягивают ему лукошки с золотыми монетами.

Примирение с Вельфами

На том же рейхстаге удалось устроить примирение с Вельфским домом. Наследником Генриха, последнего из сыновей Генриха Льва, был его племянник Оттон Люнебургский: Фридрих образовал новое герцогство из Брауншвейга, Люнебурга, Гослара и нескольких других областей, сделал его наследственным по мужскому и женскому колену и отдал в лен Оттону. На следующий день Фридрих задал всем князьям и рыцарям пир и шумный, богатейший праздник и тем самым окончательно расположил их к благоприятному решению еще одного, последнего вопроса на этом важном рейхстаге – к принятию участия в общем походе против ломбардских городов, которые дерзнули вступить в союз против него с его мятежным сыном.

Фридрих в Италии

Против Италии теперь излилась вся злоба и ненависть Фридриха; этими чувствами был проникнут и манифест, в котором заявлялось о начале военных действий против федерации ломбардских городов. Он видел «особый божественный промысел в том, что ему удалось подчинить своей власти Иерусалимское королевство, Сицилийское королевство и умиротворить господствующую над остальными странами Германию, и теперь только середина Италии, хотя и отовсюду окруженная его могуществом, противится своему воссоединению с империей». Видно, что он имел ясное представление о том, что мы теперь называем «монархическим принципом», а в письме к французскому королю он настолько же ясно высказывает свои понятия о солидарности монархических интересов, порицая «высокомерие и избыток (luxuria) известного рода суетных представлений о свободе», которую ломбардские города будто бы предпочитают спокойному и мирному положению, и по этому поводу заявляет королю, что намерен «искоренить это вредное растение», которое начинает уже распространяться и по соседним странам.

Устройство Сицилийского королевства

Фридрих обладал ясным и положительным умом и без сомнения был из всех германских императоров наименее способным к каким бы то ни было идеалистическим теориям и фантастическим планам. Такое настроение его ума и практической деятельности лучше всего видно в том устройстве, которое он дал своему Сицилийскому королевству. И действительно, в этой стране, раздираемой анархическими стремлениями, он сумел создать правильно построенное государство, дать общую и весьма основательную форму правления для разнообразных народов, живших на территории этого королевства. Феодальные власти он лишил всякого значения. Никому не дозволено было носить оружие, кроме королевских чиновников и их служащих. Все королевство было поделено на 9 провинций, с сословными собраниями и правом обложения податями, с благоустроенными финансами. Королевские чиновники ведали правосудием, суды во всех провинциях были свои, особые, и один общий для всех провинций, высший королевский суд, с главным королевским судьей во главе (magnus justiciarius regis). Варварский обычай судебных поединков в Сицилийском королевстве был уничтожен. Лицам, желавшим получить государственные должности или даже заняться частной деятельностью, более или менее ответственной (например, медицинской практикой), доступ к подобной деятельности был открыт только при посредстве государственного экзамена, а необходимые для этого сведения можно было получать в Салерно или в новоучрежденном (1224 г.) Неаполитанском университете. За порядком и общественной безопасностью наблюдала хорошо организованная полиция, а постоянное и притом весьма преданное Фридриху войско было им создано из им же покоренных сицилийских мусульман, и это войско было особенно ценно для него неспособностью пугаться самой страшной из угроз – отлучения от церкви и тех проклятий, на которые папы в последнее время были так щедры по отношению к императорам.

Поход против Фридриха Австрийского

Уже в итальянском походе Фридрих вынужден был показать пример строгости на одном из нарушителей «общего мира», установленного на Майнцском рейхстаге. Против герцога Австрийского, Фридриха II Строптивого, который не хотел знать законоположений этого рейхстага, был произнесен приговор изгнания, и выполнение приговора возложено на враждебных ему соседей – короля Вацлава I Чешского и герцога Баварского.

В Италии, где внутренние раздоры никогда не прекращались, Фридрих очень ловко воспользовался ими, поручив на первое время ведение борьбы против ломбардских городов (Милана, Брешии, Мантуи, Болоньи, Падуи, Виченцы, маркграфа д’Эсте и Бонифация Монферратского) своим приверженцам и итальянским союзникам, а сам с главными силами направился в Австрию, чтобы поскорее покончить начатую там войну. Он прибыл в Вену, которая уже в 1236 г. открыла ворота императорским войскам. Принятый населением весьма торжественно, он оставался в Вене ровно три месяца, собрал здесь съезд князей, которые избрали его 9-летнего сына Конрада в «короли Римские и будущие императоры»; затем Австрию, Штирию и Крайну присоединил к империи, а Вену причислил к имперским городам и наградил ее население такими вольностями и привилегиями, какими пользовались в империи немногие города. В довершение всего в Вене был основан университет.

Битва при Кортенуове. 1237 г.

После этого управление государством было передано в руки архиепископа Зигфрида Майнцского, как «архиканцлера и прокуратора Священной Римской империи», а сам император направился в Италию, где после тщетной попытки завязать переговоры в декабре 1237 г. нанес решительное поражение Ломбардской федерации при Кортенуове на реке Ольо. Ломбардцы потеряли убитыми около 10 тысяч человек, а на отбитой у них повозке со знаменем был привезен в Кремону взятый в плен подеста главенствующего города Милана. Быть может, именно теперь удобнее всего было бы заключить мир на снисходительных условиях. Но Фридрих придал слишком большое значение своему успеху и потребовал безусловного повиновения. Действительно, города сдавались ему один за другим; войско у него было собрано сильное и многочисленное; в нем были и английские, и французские, и испанские рыцари, – и с этой силой Фридрих надеялся окончательно сломить сопротивление, которое еще оказывали ему некоторые города. Однако же поход 1238 г. закончился неудачей: Фридрих в течение трех месяцев напрасно осаждал Брешию и наконец вынужден был снять осаду. Первым следствием этой неудачи было то, что его войско стало быстро редеть, т. к. его покинули все, кто рассчитывал на победу и добычу. А тут и папа поднялся против императора. Давно уже недовольный самовольными распоряжениями Фридриха, папа окончательно разгневался, когда Фридрих отдал одному из своих побочных сыновей Сардинию, которую папа считал леном святого Петра. И когда Фридрих оставил без внимания все жалобы папы, представленные ему папским легатом в Кремоне, – папа Григорий IX в обширном послании отлучил императора от церкви, «предав сатане его тело на погибель, дабы спасти – если возможно – его душу».

Новая борьба между папой и императором

И вот началась горячая распря: обе стороны непрерывно обменивались посланиями, и в этой полемике впервые проявились такие идеи, о которых в прежнее время не было и помину. В своем ответе на послание, которому Фридрих также придал форму циркулярной ноты ко всем христианским державам, он требовал общего собора, на котором мог бы предъявить со своей стороны имеющиеся у него против папы обвинения. При этом он взывает ко всем государям, приглашая их быть с ним заодно, т. к. в его лице, императора Римского, всем им нанесена обида. Папа отвечал на эту императорскую ноту новым посланием, в котором возводил на Фридриха всякие небылицы. Так, например, сравнивая его личность с «чумной заразой», он обвиняет его в страшном богохульстве и отрицании основных христианских догматов; а затем возводит на него и такое – весьма опасное по тому времени – обвинение: будто тот заявлял, что человек не должен ничему верить, чего не может исследовать путем умозаключений. Для характеристики того времени важно уже то, что подобные идеи были тогда высказаны: это несомненно доказывает, что вера в церковное учение начинала колебаться, и надо предполагать, что подобные колебания были до некоторой степени следствием крестовых походов, во время которых крестоносцы успели познакомиться с магометанскими верованиями, суевериями и даже неверием и сравнить все это со своими религиозными понятиями и воззрениями. Точно ли позволял себе Фридрих высказывать мысли, навязываемые ему второй папской энцикликой, – неизвестно, хотя он, как человек живой, любил споры, и в споре, среди кружка доверенных лиц, у него могли срываться иногда весьма смелые фразы. Даже строгое преследование ересей, проводимое им, не служит доказательством в его пользу, т. к. во все времена высокопоставленные люди допускали по отношению к себе такое свободомыслие, за проявление которого строго взыскивали с подчиненных и ниже стоявших в общественном положении людей. Однако Фридрих не замедлил с ответом и на вторую энциклику, на «эти басни лженаместника Христова», – и ответил сильно и энергично. Оказалось, что папское отлучение на этот раз произвело на общество весьма слабое впечатление; попытка создать коалицию против Фридриха из преданных папе немецких князей не удалась. Германские прелаты старались всеми силами действовать как примирители: притом и гибеллины (партия императора) всюду в Италии торжествовали над врагами Фридриха. Сам император в начале 1240 г. был уже недалеко от Рима. Переговоры ни к чему не привели, т. к. папа потребовал, чтобы и «ломбардские мятежники» были включены в условия общего мира. Ввиду такой неудачи он созвал в Риме общий собор и стал высматривать между князьями такое лицо, которое он мог бы в качестве претендента на престол противопоставить Фридриху. Но и тут папе не посчастливилось. Граф Робер д’Артуа, брат французского короля Людовика IX, категорически отказался от роли, которую ему хотел навязать папа, а когда множество французских, английских, испанских и итальянских епископов и прелатов в апреле 1241 г. сели в Генуе на корабли, чтобы отправиться на собор в Рим, флот пизанцев, преданных императору, заградил им дорогу, вынудил их принять сражение и завладел 20 кораблями из 27. В числе пленных находилось много высших церковных сановников, которые вместе с двумя папскими легатами были отправлены по приказанию императора в Неаполь.

Слухи о нашествии монголов

В это время до отдаленного Запада дошли слухи о новой грозившей европейскому миру опасности. Страшная волна татарского нашествия, сломившаяся о русскую грудь, чуть задела юго-восточную окраину европейских государств. Ничтожная часть монгольской орды заглянула в Венгрию и в Силезию, развеяла прахом выставленные против нее венгерские и силезские рыцарские дружины и вновь отхлынула в привольные степи русского Юга, оставляя после себя следы опустошения и грозные слухи о возможности грядущих нашествий. По Европе молнией пронеслись имена Чингисхана и Батыя и вызвали общий, потрясающий ужас. Все заговорили о необходимости объединения папы и императора против монголов, все спешили сплотиться около папы и императора, с которым по этому случаю примирились даже такие его ожесточенные враги, как, например, герцог Фридрих Австрийский.

Иннокентий IV. 1243 г.

А между тем распря между императором и папой продолжалась. Кое-какие упования на ее прекращение появились тогда, когда старый и раздражительный Григорий IX скончался – как раз в то время, когда императорское войско находилось уже близко от Рима. Однако новый выбор папы затянулся почти на два года, до июня 1243 г., и два года Фридрих стоял на высоте величайшего могущества, внушавшего опасения даже соседним государям. Наконец выбор пал на знатного генуэзца Синибальдо Фьески из графского дома ди Лаванья. Он издавна дружил с императором, и можно было надеяться, что и теперь не станет относиться к нему враждебно. Однако Фридрих, по-видимому, не склонен был обольщать себя суетными надеждами: когда его стали поздравлять с выбором нового папы, он отвечал коротко и сухо, что «ни один папа не может быть гибеллином». Однако он выказал себя весьма примирительно настроенным и тотчас вступил с новым папой Иннокентием IV в переговоры, которые длились в течение всего 1243 г., сопровождаемые приостановкой военных действий. Император спешил с окончанием переговоров, т. к. до него доходили весьма неблагоприятные слухи из Германии, и в марте 1244 г. переговоры продвинулись уже настолько, что двое комиссаров Фридриха – высшие представители правосудия в его королевстве, Петр де Винеа и Фаддей из Сессы – уже отправились в Рим для принесения присяги по предварительным пунктам обусловленного мирного соглашения. А между тем обе стороны хитрили и не доверяли друг другу и зорко следили за обоюдными действиями. Фридрих из хода переговоров вывел заключение, что папа, следуя путем своих предшественников, стремится к абсолютной, безусловной власти, с которой возможно соглашение только на почве безусловного повиновения, к которому он не чувствовал расположения и готовности. С другой стороны, и папа не мог оставаться равнодушным к быстрому усилению императорской власти. И вот в то самое время, когда он прикидывался, что готовится к личному свиданию с императором, он приказал небольшой генуэзской эскадре приплыть в гавань Чивитавеккиа близ Рима, сел на корабль и отплыл в Геную, а оттуда направился в Лион, город, который de jure принадлежал к империи, а на самом деле как резиденция архиепископа был почти независим.

Собор в Лионе. 1245 г.

Прибыв сюда и обезопасив себя таким образом от случайностей, которые мог организовать могущественный император, папа всюду разослал (1245 г.) приглашения духовенству явиться на собор в Лион для обсуждения различных вопросов: опасности грозившего татарского нашествия, еретичества, бедствия, постигшего Иерусалим, который вновь попал под власть неверных, а также его распри с Фридрихом, которого он даже не называл императором, а просто «princeps». Этот шахматный ход папы мог оказаться весьма опасным для императора; в Лионе Иннокентий при общем настроении галльского духовенства мог смело рассчитывать на преданное ему большинство. В Германии важнейшие духовные сановники, архиепископы Майнцский и Кёльнский, во главе враждебной императору партии только выжидали удобного момента, чтобы выставить своего претендента на королевский престол. Фридрих нашел возможным со своей стороны принять только одну меру предосторожности: он послал на лионский собор надежнейшего из своих приверженцев, Фаддея из Сессы, обладавшего так же даром красноречия. Посол императора по поручению своего господина не жалел обещаний и посулов: он указывал на то, что Фридрих еще раз согласен принять на себя тяжкий труд освобождения Святой земли от неверных, и даже сообщил, что английский и французский короли готовы за него поручиться… Но папа отлично понимал выгоды своего положения и отклонил все заманчивые обещания императора, особенно ручательство королей, тонко заметив, что император, пожалуй, и «их подведет под духовное наказание, и тогда папе придется иметь дело уже не с одним врагом церкви, а с тремя». Из этого нетрудно увидеть, что речь шла вовсе не о христианстве, о решении не церковных задач и вопросов, а задач чисто политических. Все остальные вопросы, действительно, были на соборе отложены и отодвинуты на второй план, и папа, упоминая о язвах, раздиравших церковь, главным образом напирал на те «невероятно дерзновенные поступки» (enormitates) императора, которыми, по его словам, были потрясены основы церкви. При этом он пригрозил проклятием каждому, кто задумал бы противоречить ему, как, например, патриарх Аквитанский, дерзнувший напомнить ему о том, что «мир покоится на двух столпах – папе и императоре». Уже на третьем заседании собора, после исчисления всех вин и четырех смертных грехов императора, папа поднял вопрос о его низложении, и этот вопрос был решен утвердительно громадным большинством присутствовавших на соборе епископов. Одновременно с решением этого вопроса все присягавшие императору в верности освобождались от данной ими присяги, и к этому пункту добавлялось: «Те, кому о том ведать надлежит, могут избрать ему преемника в империи, а по отношению к королевству Сицилийскому мы поступим по нашему собственному усмотрению».

Ответ императора

Император не оставил без ответа решение собора. В циркулярной ноте к князьям и государям он опроверг возведенные на него обвинения в еретичестве и смертных грехах, но заимствовал у еретиков оружие, которого западная церковь более всего опасалась. С особой настойчивостью он указывает на извращение деятельности духовенства и на слишком большое увлечение церкви мирскими делами, причем она заботится главным образом о накоплении громадных богатств. Он, не стесняясь, говорит о том, что всегда намеревался и теперь считает необходимым низвести духовенство до смирения, в каком некогда пребывали апостолы, а за ними и вся ранняя христианская церковь. Изъятие этих пагубных земных богатств он, мол, считает делом полезным даже в смысле общей христианской любви: одним словом, он поднимает вопрос о реформе в церкви и полагает, что эта реформа должна быть произведена властью светских князей. Само собой разумеется, что это были не более чем громкие фразы, в которые и сам Фридрих никогда не верил, отлично сознавая, что епископов, бывших на его стороне, привязывает к нему, конечно, не стремление к простоте и смирению первых времен христианства, а вполне мирское влечение и соблазны.

Германия. Новый избранник

Тогда германские духовные сановники сбросили с себя личину, которую долго сохраняли: в мае 1246 г. в Вюрцбурге был избран в короли тот ландграф Тюрингский Генрих Распе, которого еще в 1242 г. Фридрих поставил правителем на время своего отсутствия. Избрание состоялось главным образом духовенством, почему новоизбранный король и получил название «короля клириков» или «папского короля». Под влиянием духовенства и нищенствующих орденов монашества, которые особенно ревностно прославляли это избрание, на сторону Генриха перешло все низшее духовенство. Но все князья, верно оценивая могущество Фридриха, остались на его стороне. Первая битва нового короля с королем Конрадом, сыном Фридриха, произошла близ Франкфурта, и в ней перевес был на стороне Генриха, который тотчас же поспешил написать своим союзникам миланцам, что надеется точно так же одержать победу и над отцом. А между тем император Фридрих ввиду надвигающейся опасности поспешил войти в теснейший союз с Баварским домом при помощи женитьбы своего сына Конрада на дочери герцога Оттона, который находил также свои чисто династические и территориальные интересы в сближении с императорским домом. Таким образом, борьба папы с императором стала разрастаться все шире и привлекать все большее количество владетельных князей. Папа никому из них не давал покоя, то рассылая свои послания, то увещевая их через своих легатов в необходимости вступиться за интересы церкви. Говорят даже, будто самого египетского султана папа старался отвратить от дружественных отношений к императору Фридриху.

Борьба в Германии и Италии

Но, несмотря на все рвение, выказанное папой в этой борьбе, он не мог похвалиться особыми успехами. Поощряемый им выдвинутый против Фридриха претендент быстро окончил свою не вполне славную карьеру: в начале 1247 г., возвратившись в Тюрингию из похода в Северную Германию, несколько недель спустя он скончался в Вартбурге. Людовик IX, король Франции, на которого папа рассчитывал, не захотел вступить в борьбу с Фридрихом, т. к., видимо, не сочувствовал папе в этой распре и собирал все силы для нового крестового похода, который не мог бы совершить без поддержки со стороны императора Германии. В Англии общественное настроение высказалось против папы. Папе удалось выставить нового претендента на королевский престол в Германии в лице графа Вильгельма Голландского, избранного весьма ограниченным числом князей. Ему удалось переманить на свою сторону город Кёльн, которому он даровал новые привилегии, затем занять Аахен, после долгой осады. Но далее местностей, лежавших по среднему течению Рейна, его влияние не простиралось. В Италии борьба ознаменовалась отпадением важного города Пармы от императора, что вынудило Фридриха немедленно приступить к осаде города. Для этой цели он выстроил под стенами Пармы для своего войска временный городок, которому самонадеянно дал название «город Победы» (Victoria). Парма действительно вскоре была доведена до крайности; тогда осажденные решились на отчаянно смелую вылазку, врасплох напали на Викторию, сожгли ее, захватив при этом многих знатных пленников, в том числе и Фаддея из Сессы, уполномоченного Фридриха на Лионском соборе. Фридрих вынужден был отступить в Кремону, не потеряв бодрости духа от этой неудачи, и в своем Сицилийском королевстве стал готовиться к новым и обширным вооружениям.

Петр де Винеа

До какой степени неразборчивы были участники этой запутанной борьбы в средствах для достижения своих целей – видно из того, что случилось в 1249 г. с одним из ближайших помощников и доверенных советников императора, Петром де Винеа, который так много потрудился над устройством Сицилийского королевства. Он был заподозрен в сговоре с заговорщиками, которые замышляли отравить императора. Заговор был вовремя открыт, и Петр де Винеа, из низов поднявшийся до значения первого министра, был по приказанию императора ослеплен и вскоре умер. В том же году Фридрих потерпел и другую неудачу: его побочный сын Энцо (или Гейнц), правивший Сардинией, попал в засаду болонцев и был захвачен ими в плен. Но эта неудача была заглажена успешной битвой под стенами Пармы, причем императорские войска отбили у гордых пармских граждан повозку с их знаменем.

Смерть Фридриха II. 1250 г.

Неутомимый в борьбе, Фридрих лично собирался принять в ней участие, но в декабре 1250 г. скончался в замке Фиорентино, близ Лючеры. Из всех его сыновей один только Манфред присутствовал при его кончине. Он успел перед смертью написать завещание; дружественный ему архиепископ Палермский признал его членом церкви, исповедал и дал ему отпущение грехов. Говорят даже, будто он умер, облаченный в монашескую рясу, примиренный с церковью и успокоенный духом.

Этот замечательный и чрезвычайно разносторонний человек обладал необычайно живым и подвижным умом, проявлял большую любознательность, легко усваивал знания и так же легко излагал их в оживленной и легкой речи. При этом он проявлял расположение к науке, логике, медицине, естествознанию, обладал довольно значительной библиотекой, в которой, между прочим, находились греческий и арабский экземпляры произведений Аристотеля. Ему приписывается книга о соколиной охоте и итальянское стихотворное произведение, а циркулярные ноты и памятные записки, в составлении которых он принимал большое личное участие, доказывают в нем несомненный и довольно значительный публицистический талант. Особое удовольствие он находил в спорах, в оживленном изложении разных воззрений. Это расположение к диспутам на многих производило такого рода впечатление, будто он и сам разделяет мнения, к которым так охотно прислушивается. Один из магометанских послов, посетивших его двор, нашел даже, что Фридрих питает большое расположение к мусульманам, и, может быть, поэтому церковь, даже до полного разрыва с ним, никогда не верила в твердость его религиозных убеждений. И для этого было некоторое основание: он слишком много размышлял о религиозных предметах, слишком вдавался в споры догматического характера, гораздо более, чем то могло быть допущено церковью и ее руководителями, в особе государя. Большим недостатком Фридриха была двойственность, неустойчивость его нравственного существа, преисполненного самых резких противоречий: вольнодумство и преследование ересей, строгое отношение к окружающим и собственная распущенность – все это одновременно уживалось в нем и должно было отталкивать многих. Возможно, эта его неровность происходила именно от той дурной обстановки, среди которой ему пришлось вырасти и развиться: в этой обстановке честность и прямота, столь редкие во всякое время, были немыслимы. Он рано научился рассчитывать, хитрить и лицемерить, прибегать ко всякого рода уловкам, легко и щедро рассыпать обещания и играть своим словом. Несмотря на все это, в нем едва ли можно признать только хитрого политика и дипломата. В своей борьбе с папством он выказал себя человеком государственным, способным твердо и убежденно отстаивать самостоятельность светской власти против гнета папства. Большой ошибкой Фридриха было то, что он придавал слишком большое значение своему императорскому сану и, стараясь всеми силами это значение поддержать, разбрасывался, путался в бесчисленных и сложных отношениях и в то же время пренебрегал началами, которые уже стали проявляться в жизни его родной страны. Так, например, он не сумел воспользоваться пробуждающейся самостоятельностью городской и сословной жизни, как и многими другими многообещающими задатками развивающегося народного самосознания. Упорно держась крупных владетельных князей, он в то же время, похоже, не сознавал, что его власть как императора будет падать и терять значение по мере того, как возрастает власть князей, с одной стороны, а с другой – что и остальные сословия начнут заявлять вполне законные притязания на участие в жизни государства.

Конрад IV. 1250–1254 гг.

Велика была в папском лагере радость по поводу смерти грозного врага, которого ненавидевший его Иннокентий IV оценивал по достоинству: недаром он сказал при вести о смерти Фридриха, что теперь «бурный вихрь превратился в нежный ветерок». Он тотчас покинул Лион и вернулся в Италию. А для сына Фридриха Конрада IV (1250–1254) величайшим бедствием оказалась необходимость борьбы в Италии из-за сицилийских владений, наследственных в его доме. Неохотно он принялся за продолжение этой безнадежной борьбы, среди которой скончался его отец: он понимал, что о примирении с папой нечего и думать, т. к. и он, и вся вельфская партия поклялись погубить династию Штауфенов. В 1251 г. 26-летний король, при помощи своего (не единоутробного) брата Манфреда, явившись в Италию, подавил восстание и отстоял свои права. В 1253 г. он даже завладел последним оплотом мятежников – крепким городом Неаполем. Но эти успехи оказались совершенно бесплодными, т. к. уже в мае 1254 г. он умер в Лавелло (в Апулии). Наследником остался двухлетний мальчик, его сын Конрад от брака с Елизаветой, дочерью герцога Оттона Баварского.

Глава шестая

Последствия крестовых походов и времена междуцарствия. – Смерть Конрадина

Крестовые походы. Общий взгляд

Обеты освобождения святых мест держались еще некоторое время как идея, а вскоре превратились в фразу, которую никто уже не думал осуществить на деле. Эта фраза осталась употребительным орудием в арсенале западной церкви, – орудием, которое снова пускалось в дело, когда в великой исторической борьбе Запада с Востоком нападение шло с Востока. Употреблялось орудие и в других случаях. Остроумно и глубоко выразился философ – исследователь истории человечества, Гегель, говоря, что европейское человечество в своих воинственных паломничествах к гробу Спасителя обрело там ответ, который некогда был дан ученикам: «Что ищете Живого среди мертвых? Его здесь нет, Он восстал». Великие основы христианства и их сила, увлекающая и освобождающая народы, не связаны с обладанием определенными местностями, бывшими земным поприщем деятельности Спасителя, завещавшего своим ученикам, что он пребудет с ними до конца веков, всегда и везде. Грезе, которая из поколения в поколение все более и более утрачивала свой набожный характер, приносились в жертву почти ежегодно в течение многих лет громадные массы народа, – а между тем обладание Гробом Господним скоро было утрачено, и притом навсегда. Тем не менее, эти походы представляют в высшей степени знаменательную и полную глубокого значения эпоху в истории человечества. Во многих отношениях их влияние можно сравнить с совершением большого путешествия. Следует остерегаться признавать исключительным последствием крестовых походов то, что было результатом действия разнообразных сил того времени.

Усиление веры

Движение зародилось из переполнявшего души чувства, которому религия указала определенную цель. Можно сказать, что эту своего рода эмиграцию вызвал избыток населения в некоторых местах. Эти походы нельзя назвать чем-то совершенно новым ни с материальной, ни с духовной стороны: во-первых, передвижения, скитания людей в поисках земель не прекращались со времен великой колонизации, которую принято называть эпохой переселения народов. Что касается духовной стороны, то известно, что с давних времен, задолго до 1096 г., ежегодно весной из итальянских портов отправлялись целые толпы в Иерусалим.

В указанное время такое движение приобрело новое значение, потому что мысль об освобождении Святой земли стала на долгое время модной, все страсти и душевные побуждения, как хорошие, так и дурные, как высокие, так и низменные, смешались с этой мыслью, служили ей, приняли от нее свою окраску, вследствие чего сообщили благочестивому движению мирской характер. Грубая физическая сила и материальное представление о священных предметах, тупое невежество и недостаток развития, предававшее лиц высших и низших сословий, духовенство и мирян в жертву необузданной фантазии, простодушная, детская вера, как столь же простодушная и детская погоня за новизной и забавой, – все это одинаково содействовало движению, в основе которого лежала вера в сверхъестественное, в чудеса. Возможность осуществления великой теократической идеи, – ее внедрения в общественный строй, – поощряла духовенство к сильнейшему возбуждению умов в указанном фантастически набожном направлении; потому этот период ознаменован наивысшим господством церкви и ее служителей. С той же наивной смелостью, с которой папы того времени заявляли свои притязания на всемирное главенство и в словах Спасителя Петру: «Я дам тебе ключи царствия небесного» усматривали тот смысл, что святому Петру и его преемникам даны бразды правления над миром небесным и земным, – с такой же наивностью папские легаты и патриархи, а в низших сферах – отшельники и монахи вели большие армии и принимали на себя руководство военными действиями, о которых не имели понятия. Соответственно, бесчисленными были и жертвы. Трудно найти в истории другие боевые предприятия, которые сопровождались подобными потерями и таким количеством бедствий при таком жалком несоответствии между достигнутым и силами, которые были приведены в действие для достижения этой цели.

Ослабление веры

Вследствие этого итоги и влияние последних походов представляют собой нечто совершенно противоположное первоначальному настрою. Наступило потрясающее, всеобщее отрезвление. Чудеса, вера в которые была так сильна, что всегда находилось множество очевидцев их совершения, оказались обманом. В чужих землях, даже в той, которая именовалась Святой, все обстояло так же, или почти так же, как и на родине паломников, и за морями люди жили так же. Вскоре пробудился критический дух, далеко не сходный с «Deus lo volt» Клермонского собора. Отрезвленные умы находили, что если бы Господь был недоволен тем, что святые места – в руках у сарацин, то изменил бы такое положение дел и без крестовых походов. Но этого было мало: люди имели случай познакомиться с другими народами и другими вероисповеданиями, узнали их не по одним пристрастным изображениям ограниченного духовенства, а сталкиваясь с ними лично, на месте, и пришли к убеждению, что с последователями Магомета можно ладить. Многие из членов тех орденов, которые первые воодушевляли всех, впали теперь в легкомысленнейшее неверие и опасные святотатственные выходки. Собственно, с самого начала существовало известное течение мысли, осуждавшее это стремление вдаль, в погоню за приключениями. Это противодействие особенно сказывалось между немцами, склонными к спокойной работе на родине, при честном отчуждении от всякой неразборчивой, неразумной, бесшабашной непоседливости. Такое настроение одержало верх, оправдываясь сотни и тысячи раз примерами тех, кто возвращался разочарованным и обнищавшим, и еще большим числом невозвратившихся, пропавших без вести. Но мирские расчеты, материальные интересы выступали на первый план при повторении походов. В какой степени заслуживали отпущения грехов побывавшие в Святой земле – становилось сомнительным, потому что там процветали всякие грехи, как местные, так и вывезенные с чужбины. Но что там можно было нажить денег и всякого добра – это было ясно, судя по обогащению итальянских приморских городов, которые пользовались вернейшими барышами. В конечном итоге люди, отказавшись от надежды добиться небесных благ силой, стали старательнее возделывать землю, применяя силы, дарованные человеку, более разумно и на своей почве.

Изменение жизненных условий. Могущество духовенства

Несомненно, жизнь в течение этих двух столетий стала богаче, светлее, свободнее. Это особенно видно из наблюдения над отдельными классами общества. Крестовые походы вызвали или помогли вызвать социальное переустройство, лишь косвенно повлияв на политическое. Менее всего этим движением были задеты крупные землевладельцы, знатнейшие князья. Они не руководили им, лишь позволяя увлечь себя, частью весьма неохотно и только потому, что участие в крестовом походе считалось в высшем кругу одним из правил хорошего тона. Государство или, лучше сказать, государства, – потому что собственно империя не имела никакой прочной связи с основанными в Палестине владениями и вообще со всем этим движением, – государства извлекли из этих походов мало пользы. Напротив, они потерпели даже потери, потому что движение крестовых походов крайне увеличило влияние духовенства, не говоря о папах: можно ли представить себе более могучую власть, нежели та, которую приобрел аббат Бернар Клервоский в середине XII в. и которая не соответствовала его личному значению и способностям? Правящие лица, великие папы той эпохи, расчетливо пользовались этими явлениями, старательно избегая при этом подвергать лично свою особу, а вместе с тем и авторитет святого Петра, случайностям этих слишком смелых предприятий. Нельзя не удивиться, что никого не смущало постоянное отсутствие пап в походах во имя Креста. Церковь, если понимать под этим духовенство во всей его иерархии и монашеские общины, находила в этом движении материальную выгоду. Многие паломники ради выполнения своих обетов и из-за душевного стремления полностью или частью закладывали или отчуждали свои имения, а для церкви открывалась возможность дешево скупать такие поместья. Сверх того, обычные пожертвования благочестивых людей на церкви и монастыри крайне возросли при общем возбуждении умов во время крестовых походов. Многие лица, которые не могли или не хотели принять прямое участие в походе, старались умилостивить Бога или своего святого, или своего епископа приношением. Своеобразное порождение этого времени, рыцарские ордена, очень скоро приобрели громаднейшие состояния.

Рыцарские ордена. Нищенствующие ордена

В такое благоприятное время церковь укрепила свое могущество, и система, которая отмечена именем Григория VII, получила свое высшее развитие. Браки священников прекратились, хотя еще в 1229 г. встречаются женатые даже среди лиц высшего духовного звания. Создание сословия, совершенно отделенного таким образом от мирян, завершилось. Форма, установленная для исповеди, подчиняла их церковной дисциплине, перед церковью раскрывались все тайны. Отлучения и интердикты расцвели пышнее, чем когда-либо, и надзор над мирянами и даже над самим духовенством усилился благодаря учреждению инквизиции, при которой трудно было определить, где оканчивается шпионство и начинается судебное разбирательство. Уже само учреждение ее доказывало, что старая простодушная вера была поколеблена. Духовенство по-прежнему набирало членов из высших сословий, и эта связь аристократии с иерархией яснее всего проявилась в рыцарских орденах. Но папы весьма прозорливо сумели создать себе большую силу из демократических элементов, учредив нищенствующие ордена, сохранявшие простонародный характер. Эти ордена составляли известный противовес бенедиктинцам и другим орденам, устроенным по их образцу. Будучи народными по общему составу, но наделенные весьма обширными привилегиями от пап, они проникали всюду, часто и в университеты, причем соперничество, издавна существовавшее между белым и черным, светским и монашествующим духовенством, чрезвычайно обострилось и отчасти перешло в заклятую вражду.

Вначале нищенствующие ордена подчинялись установленному церковному порядку, строго соблюдая повиновение. Как ни далеко заходили францисканцы в поклонении основателю своего ордена, приписывая ему всевозможные чудеса, все же они не собирались, как не собирался и сам святой Франциск, слишком упорно настаивать на противоречии, которое представляло господствовавшее направление папской политики, стремившейся к светской власти и светскому достоянию, по отношению к их чисто евангельской бедности.

Схоластика. Мистика

Наука не только развивалась в пределах церковных воззрений и догматики, но в некоторой степени была монополией духовного сословия. Была лишь одна наука – богословие, и то, что могло быть приобретено знанием, укладывалось в эти рамки, составляя нераздельную ее часть. Это средневековое богословие, бывшее вместе с тем и философией, носит название «схоластики».

Схоластика особенно процветала в этот период. Приведя в систему церковное учение, придав ему научную форму, сделав его правдоподобным для мыслящих умов, она с новой стороны подкрепила превозмогавшую все силу церкви и духовного сословия. К великим учителям XI и XII вв.: Ансельму Кентерберийскому, Беренгарию Турскому, Ланфранку, Абеляру, Бернару Клервоскому, Петру Ломбардскому, – присоединились теперь знаменитые догматики нищенствующих орденов: доминиканец Фома Аквинский (1225–1274) и францисканец Иоанн Дунс Скотт (ок. 1266–1308). Согласно их воззрению, церковное учение содержит объективно неопровержимую истину. Со строгой, глубоко проникающей последовательностью они развивают свою научную систему, исследуя соотношение разума и откровения, существо и естество Божие, углубляются в таинство Троицы, вечности или предельности мира, в отношение человеческой свободы к божьему промыслу; разбирают существо ангелов и степень их знания по сравнению со знанием человеческим, греховность и благодать, искупление и прощение; представляя церковь в виде мистического тела, к которому принадлежат и ангельские чины, они извлекают из этого представления число семи таинств, особо углубляясь в истолкование важнейшего из них – таинства Евхаристии, изощряют всю тонкость своего ума для истолкования того, каким образом благодать Божия действует в таинствах, и опускаются даже до рассмотрения таких догматических и мелочно-обрядных вопросов, для разрешения которых им остается только один выход: прибегнуть к премудрости Божьей, и «Deus novit» полагает конец их сомнениям. Так, путем схоластических тонкостей было объяснено, почему священнослужитель никоим образом не может принимать Тела без Крови – хлеба без вина, – между тем как мирянин может и даже должен делать это: священнослужитель, говорило учение, приносит жертву во имя всех, а «Христос всецело содержится под обоими видами». В этом пункте ярче выступает связь между схоластической догматикой, выраженной в полном совершенстве Фомою Аквинским, и могуществом иерархии. В 1264 г. Урбан IV дал этой связи наглядное и весьма искусное выражение, учредив новейшее из церковных празднеств – «праздник Тела Господня» (Corpus Dei). Рядом со схоластикой и опиравшейся на Аристотеля диалектикой в богословии развивалось и другое направление, которое характеризуется именами Гуго (1141 г.) и Ришара (1173 г.) из обители Сен-Виктор: это была мистика, которая, оставляя себе и веру, и науку, доводила религиозное чувство до непосредственного созерцания божественной истины, – или, по крайней мере, вела к предвкушению такого созерцания.

Самомнение и высокомерное смирение духовного сословия в лице Григория VII дошли до своего высшего, в своем роде неповторимого развития. В одном из посланий к епископу Герману Мецскому (1081 г.) он «с полным смирением» ставит вопрос: «Может ли кто сомневаться в том, что служители Христовы поставлены быть отцами и руководителями королей, князей и всех верующих?» И он достаточно близко подходит к демократическим разглагольствованиям позднейших веков, восклицая при этом: «Кто же не знает, что короли и князья ведут свой род от тех, кто и не ведал о Боге, и достигли своего господства над людьми, ближними своими, с помощью высокомерия, насилия, коварства, разбоя, словом, преступлений всякого рода, посеянных князем мира сего, то есть дьяволом, и властвуют со слепой жадностью и невыносимой гордыней?.. Кто из них дерзнет совершить высшее в вере Христовой: словом своим изобразить Тело и Кровь Господню?»

Рыцарство

Но чудовищное могущество духовного сословия, владевшего до того времени почти единолично силой устного и письменного слова, литературой и проповедью, имело много слабых сторон. Оно покоилось на потребности человека верить в сверхъестественное соотношение мира и человеческой души. Но сама эта потребность была так велика, что люди, постоянно стремясь к материалу для веры, всегда были готовы верить и всему иному, новому, кроме предлагаемого церковью с ее догматами и легендами. С другой стороны, разумно обоснованные научные приемы схоластики при выработке церковного учения пробуждали в умах стремление к критической оценке, дух разумной проверки – сомнение. Это поколебало значение духовенства в низших слоях народа; во многих местах, хотя и не везде, в них распространилось кощунство, несмотря на все варварские казни за него, одновременно с большим общественным поворотом – возникновением рыцарства при крестовых походах, довершенным самими этими походами.

Название «рыцарь» обозначало сначала просто человека, обязанного следовать в походе за каким-либо дворянином – князем, графом, маркграфом – и владевшего от него леном. Рыцари редко сами принадлежали к дворянскому сословию, а набирались часто даже из числа податных. Но сутью было то, что одетые в броню всадники, составлявшие единственную организованную и относительно дисциплинированную часть армии, решавшую своей храбростью исход сражений, аристократически выделялись из общей массы войска.

Общая святая цель, привычка к совместной боевой и лагерной жизни с ее опасностями и досугами, существенная однородность общего невысокого развития сглаживали сословные различия между этими воинами, и они слились в одно общее сословие, в особый класс, что было ощутимее оттого, что в этих армиях объединялись люди различных европейских народов, обладавшие одинаковым общественным положением. Тон задавали французы; таким образом, в этих дальних рискованных походах в рыцарстве вырабатывались общие нравы, общие понятия, игры, добродетели и пороки.

Они усваивались в битвах с чужаками-сарацинами, заимствуя у них, в свою очередь, родственные рыцарству элементы, и эти элементы потом еще более крепли среди распрей на родине, под впечатлением испытанного в дальних походах и битвах. Замечательно было, что при аскетическом жизненном идеале, который исстари выражал собой все высшее в нравственном смысле, вступило в свои права начало боевое, светское, удовлетворявшее естественным стремлениям человека. В рыцарстве ценилась не только храбрость, но и утонченная, царедворская, приличная званию рыцаря выдержка во всем. Возник кодекс вежливости, касавшейся всего, начиная с правил при еде и питье до законов обращения с раненым противником при рыцарских потехах или турнирах, и даже при серьезных поединках и на войне. При создании подобных условных правил утонченной нравственности женщины, пользовавшиеся ограниченным положением при прежних воззрениях, вновь заняли положение, дозволявшее им распространять свое благотворное влияние. Подготовка к рыцарскому званию начиналась рано.

Мальчик поступал сначала в пажи ко двору знатного лица, где учился тонкостям рыцарского образа жизни, потом превращался в прислужника, оруженосца, наблюдавшего за боевым конем, доверенного слугу или гонца, изучая при этом более суровые стороны и требования рыцарской службы, пока, наконец, по какому-либо случаю, – на турнире при праздновании княжеской свадьбы или при столкновении целых армий в настоящей войне – его не посвящали в рыцари с соблюдением предписанных обрядов, вместе с чем ему присваивались все права привилегированного сословия.

Разумеется, что при этом важную роль играли эмблемы, цвета, гербовые щиты, шлемы и тому подобные отличия, равно как определенные слова и формулы. Сознание принадлежности к рыцарскому сословию и соблюдение рыцарских обычаев особенно поддерживалось турнирами, или рыцарскими играми, составлявшими любимейшую забаву в XII–XIII вв. Они были целым событием для провинции, округа, города, – потому что горожане, по крайней мере, высшего круга, пристрастились к этим потехам; начинались споры о превосходстве того или другого рыцаря в одиночном бою или о том, чья сторона при общей схватке забрала больше пленных, лучше исполнила то или другое движение. Заклады и призы играли при этом свою роль, и прославленные бойцы странствовали с турнира на турнир не всегда ради одного своего честолюбия или служения даме. В этой пестроте, оживлении и всем рыцарском быте было много блеска, хотя часто и мишурного. Водились молодцы, которые превращали свою виртуозность в нанесении или парировании удара в выгодный промысел. Если старание выслужиться при дворе, рыцарская гордость, стремление добиться благоволения знатной дамы имели во многих случаях свои достоинства, которых нельзя не оценить, то эти силы весьма часто изменяли себе или принимали ложное направление. Всему внешнему придавалось слишком много значения: снискание благосклонности государя обращалось в льстивость и низкопоклонство; рыцарская гордость – в грубость или высокомерное отношение к простолюдинам и их честному труду.

Во многих местностях рыцари все больше обращались в тиранов и вступали в явный и губительный антагонизм с трудящимся сословием, свободными поселянами и жителями городов. При более внимательном рассмотрении и в служении рыцарства женщинам окажется более теневых сторон, нежели светлых. Крестовые походы, отвлекавшие мужчину на целые месяцы и годы от его первых и непосредственных обязанностей, были губительны для правильной семейной жизни, совершенно противоречили всем ее основам. Те благородные провансальские и нормандские дамы, которые сами отправлялись в Святую землю, подавали повод иногда к неосновательным, а иногда и к совершенно справедливым и весьма непохвальным толкам, а то, что известно о нравственности, господствовавшей в сирийских поселениях, в военном стане под Акрой и во многих других, доказывает, что крестоносцы гораздо тверже и мужественнее исполняли свои воинские обязанности, нежели более трудные, налагаемые христианской нравственностью. Служение женщине стало особенно вырождаться в нечто весьма глупое и карикатурное с той поры, как турниры повсеместно вошли в обычай. В книге «Служение Даме», написанной одним австрийским рыцарем, Ульрихом фон Лихтенштейном (1276 г.), перед нами развертывается полная картина этого бессмысленного, смешного, дикого ухаживания, ради которого, например, женатый рыцарь, состоявший в услужении у жены другого рыцаря, наряжался в шутовской наряд мифической Венеры (Frau Venus немецких преданий) и следовал за предметом своего служения с турнира на турнир, всюду ломая в ее честь копья, в безопасном, но бесцельном и бессмысленном бою.

Эти выходки, конечно, представляли собой еще меньшее из зол: несомненно, служение женщине в высших кругах общества вносило в жизнь и элемент значительной испорченности нравов под личиной демонстративного почтения к женщинам, давая простор и чувственности и не совсем приличным шуткам. Даже на обрядовой стороне культа святой Девы, особенно сильно развившегося именно в это время, отразились черты преувеличенного служения женщине, хотя нельзя не признать, что культ святой Девы как идеала женской кротости и чистоты представляет собой одно из весьма утешительных явлений в это время общего огрубения нравов, когда умение владеть мечом составляло едва ли не главную цель жизни каждого рыцаря.

Рыцарская поэзия. Трубадуры

Из рассмотрения исторической жизни двух веков можно сделать вывод, что не одно духовенство занимало первое место в европейском обществе, что рядом с ним возникло и развилось мирское рыцарское сословие. Принадлежность к нему была целью самых пламенных стремлений и желаний низших сословий, горожан и поселян: действительно, находились такие счастливцы, которые из низших сословий, своими личными заслугами, поднимались в это высшее сословие. Были и такие, которые из владетельных князей превращались в простых рыцарей, но, конечно, рыцарское сословие вскоре совсем изменилось, когда сделалось наследственным, т. е. перестало зависеть от личных заслуг. Хотя нравы, обычаи и воззрения этой военной аристократии во всей Европе придавали некоторую однородность высшему слою общества, однако, с другой стороны, рыцарство влияло и на развитие национальных особенностей в каждом из европейских народов. Рыцарство сближало их, но не обезличивало. Под непосредственным влиянием рыцарства всюду развилась национальная литература, главными создателями которой стали привилегированные, рыцарские классы. В этом отношении духовенство уже не могло тягаться с рыцарством. И как сильно ни был распространен латинский язык в обществе, языком этой новой литературы стал народный язык, и даже духовные лица, которые занялись поэзией, должны были творить на народном языке. Сильнее всего этот новый дух проявился в среде французского рыцарства: в любовных песнях, сирвентах или «служебных песнях» с их сатирическим оттенком, в стихотворных спорах и диалогических песнях трубадуров. Перечитывая живые и полные свежих поэтических образов произведения талантливейшего из южнофранцузских лириков Бертрана де Борна, поневоле переносишься в те времена, переполненные непрерывным военным шумом, и начинаешь понимать тот пафос, с которым он обращается к своему ленному владыке, Ричарду Львиное Сердце, или тот неистовый восторг, с каким он описывает битвы и штурмы замков:

Да! Это – это всему предпочитаю:

И сну, и пиру, когда звучит

Мне в уши труба: «Вперед! Вперед!»

И вот уж мчится конь без седока,

Оглашая воздух громким ржаньем…

И раздаются крики: «Дружней, дружнее в бой!»

И воины, сплотившись тесным рядом,

Уже падают на стене —

И у многих, в груди, выставляясь из-под одежды,

Еще торчит копье – причина его страданья!

Тот же воинственный дух иногда побуждает поэтов того времени дерзновенно поднимать голос и против весьма опасных соперников. Так, например, один из северофранцузских поэтов, Гюйо Провенский, не церемонясь, описывает римский двор, «преисполненный тяжкого греха, вместилище злобы, источник всяких пороков». При этом он рассказывает о продаже и перепродаже приходов и церквей, о корыстолюбии и расточительности архиепископов и епископов, о беспутной жизни низшего духовенства, даже монахов, о которых сообщает, между прочим, что есть между ними и такие, «которые на ночь заплетают свою бороду на три части, чтобы не испортить ее красоту».

Миннезингеры

Точно так же и некоторые из немецких миннезингеров обязаны более серьезным содержанием своих стихотворных произведений своему служению определенным политическим убеждениям.

Но, вообще, эта немецкая лирика рыцарских времен при большом разнообразии внешних форм отличается примечательным однообразием внутреннего содержания: один из немецких исследователей довольно верно сравнивал эту лирику со щебетанием птиц.

Иным духом веет от произведений самого выдающегося из миннезингеров, Вальтера фон дер Фогельвейде, который был ярым сторонником императоров и писал для утехи Филиппа Швабского, Оттона IV, Фридриха II, переполняя свои стихотворения резкими нападками на папу и его ухищрения: его враги недаром утверждали, будто он своими произведениями многие тысячи людей «одурачил и отвратил от Бога и повиновения папе». Таким же горячим сторонником императорской власти являлся и другой миннезингер-сатирик, Фрейданк; в своем произведении, которое он называет «скромным назиданием», этот автор с поразительной по тому времени ясностью указывает на противоречие между учением Христовым, между деятельностью апостолов, с одной стороны, и между практической деятельностью римской церкви. Особенно остроумно и живо он выставляет на вид извращение, которое было допущено папами и высшими сановниками в христианском учении об отпущении грехов, способствовавшее внесению многих злоупотреблений в отношения духовенства к пастве. Но при всех достоинствах нельзя не заметить при разборе этой лирики, что она довольно тяжела и что чувства, положенные в ее основу, скудны и однообразны.

Эпос

Гораздо более плодотворной и благодарной всюду оказывалась эпическая поэзия. Ее развитие в Германии можно проследить только в самых общих чертах. Народная, первоначальная основа этой поэзии и даже форма, в которой распространяли ее повсюду странствующие народные певцы, естественно, утрачена навсегда: об этой основе, об этих сагах, можно составить некоторое приблизительное понятие по тем произведениям, в которые впоследствии эти саги были введены. Такой переработкой древних народных сказаний является, например, «Вальтари, мощный рукой» – Waltarius топи fortis – поэма, около 930 г. сложенная Эккехардом, монахом знаменитого Санкт-Галленского монастыря. В этом произведении он переложил в латинские стихи, подражая размеру Вергилия, одно из древних народных сказаний героического эпоса. Но в период крестовых походов эпическая поэзия развивается, расширяет свой полет и принимается за разработку все новых сюжетов. Благочестивые легенды и вся область духовных сказаний уступают место светскому роману, который в первых своих образцах в XI в. представляется бедным и по форме, и по содержанию. Мелкие эпические произведения, которые прежде пели народные певцы, заменяются теперь более крупными, основой для которых служат сказания об Александре Великом и о Карле Великом, а также французские, английские, древнеримские и древнегерманские саги.

Подобная литература возникает в Германии около 1170 г., и ее существование заставляет предполагать уже известный круг читателей, не просто слушателей. В довольно обширной области подобного рода произведений есть и «Песнь о Роланде» священника Конрада Регенсбургского, и «Песнь об Александре» священника Лампрехта из Трира, и переложение «Энеиды», написанное Генрихом фон Фельдеке. Но из общей массы таких произведений выделяются два больших эпоса – «Песнь о Нибелунгах» и «Кудрун», авторы которых неизвестны, хотя и то и другое, очевидно, относятся в окончательном варианте к штауфенскому периоду (к началу XIII в.). В это время и придворные поэты, подобные Готфриду Страсбургскому или Вольфраму фон Эшенбаху, уже вполне сознательно и обдуманно относятся к своим произведениям (первый создал «Тристана и Изольду», второй – «Парцифаля»). В них находим более глубокое понимание духовной жизни того времени и тех интересов, которые занимали в это время высшие классы. Но в «Песни о Нибелунгах» и «Кудрун», возникших из народной основы, ближе знакомишься и с жизнью, и с духом, и с воззрениями не отдельных классов общества, а всей германской нации. В основе этих двух произведений лежат не какие-нибудь временные и преходящие интересы, а отношения, которые в том или другом своем проявлении всегда привлекали к себе внимание и интерес всех. Весьма важно было и то, что подобные произведения, привлекавшие внимание общества, стали появляться не на чуждой большинству латыни, а на народном языке и что их авторами были уже не духовные лица, грамотные по преимуществу и обязанности своего звания, а миряне – рыцари или певцы по ремеслу, которые могли воспевать все, что вздумается, и, не затрудняясь ничем, выражать свои подлинные ощущения и воззрения.

Преобладание мирского интереса над духовным

Эта литература ясно доказывает, в какой степени в эти столетия духовный горизонт расширился, а духовная жизнь европейских народов стала богаче и разнообразнее. И мысли, и разговоры людей стали более, чем прежде, вращаться в области мирского. Если в это время слышны обращенные к церкви и духовенству укоры в излишнем увлечении мирскими интересами, то поводом к этому, конечно, была не только жажда власти и обладания у епископов и пап, а и то, что вообще все умы той эпохи обратились главным образом к мирскому. Это направление отразилось и на духовном сословии, которое тем менее имело возможность от него уклониться, что в период крестовых походов было призвано к участию во всех политических и военных делах. Оба сословия – и рыцарское, более и более перерождавшееся в аристократию, и духовное – не враждовали друг с другом. Церковь охотно придает свои формы и рыцарским празднествам, и даже рыцарским забавам. Так, например, церемония вступления в рыцари начиналась с того, что служили обедню; да и вообще образование рыцарства было слишком поверхностно и слишком проникнуто суетностью, чтобы рыцарство могло помышлять о сколько-нибудь серьезной оппозиции по отношению к духовенству и церкви. Более глубокое воззрение на соотношение божеского и человеческого начала скорее возникало в тех слоях народа, где главное содержание жизни составляла суровая трудовая деятельность.

Народ. Крестьянское сословие

Из этих слоев собственно крестьянское сословие – сословие свободных землепашцев-собственников – в течение многих веков стояло весьма низко по общественному положению. С презрением смотрел рыцарь на крестьянина, который уже давно не носил оружия, и крестьянин отвечал на это презрение со стороны своего тирана глубокой ненавистью и, где было возможно, платил ему за насилие насилием. Крестовые походы не улучшили быт этого слоя населения, хоть за это время и заметен некоторый прогресс в улучшении обработки земли. И вообще говоря, древнегерманское свободное земледельческое сословие хотя и удержалось в некоторых местах, однако сильно сократилось и было в упадке. Оно все более и более подчинялось зависимости от посредников, светских и духовных властей и господ и, сверх тягостной службы, которую должно было нести на законном основании под властью этих господ, вынуждено было еще терпеть жестокие насилия и оскорбления от тиранства рыцарей и их различных прислужников.

Городские сословия

Само собой разумеется, что при таком стесненном положении это сословие не могло способствовать медленному и спокойному прогрессу общественной жизни: эта миссия главным образом выпала на долю сословия горожан. Чрезвычайно любопытно вспомнить, что по древнегерманскому воззрению всякое огражденное стенами поселенье уже представлялось стеснением личной свободы, а в данное время, напротив, только за толстыми стенами городов и оставалась возможность пользоваться известной личной свободой, столь необходимой для прогресса в общественной жизни.

Развитие городского быта

Возобновление отношений с Востоком и временные завоевания и колонизация в восточных странах благотворно повлияли сначала на итальянские города, как старейшие и наиболее развитые в Европе, а через них на остальные. Итальянские города добились в этот период полной независимости: североитальянские – Венеция, Генуя, Пиза, Милан и прочие ломбардские города обратились в настоящие республики.

Эта их независимость была результатом тех событий, которые подготовили конец владычеству Штауфенского дома в Италии и в то же время конец могуществу императоров. Насколько и в какой степени эта полная свобода должна была послужить на пользу им самим – это другой вопрос. Ни во Франции, ни в Англии о такой абсолютной свободе не могло быть и речи. Городской элемент во Франции, окрепший еще в те времена, когда Галлия была римской провинцией, рос в тесной связи с усилением королевской власти.

Самосознание городского населения пробудилось здесь ранее, чем в Германии, еще в начале XII в. Многозначительное слово коммуна (commune) получило в это время новое значение и стало обозначать не только подтвержденную присягой связь граждан отдельного города с определенным количеством городов, но и вообще союз нескольких городов на основании общей программы действий, а равно и эту самую программу. Программа эта заключалась в следующем: самостоятельный суд в случае нарушения каких бы то ни было предоставленных городу законов, обширная судебная власть в пределах города, назначение судей и чиновников для управления городом по выбору горожан и право самостоятельно распоряжаться административной и полицейской частью, при точно установленных обязательствах по отношению к одному владыке – епископу или иному господину. Вообще говоря, надо отдать справедливость французским королям, что они с гораздо большей политической проницательностью, нежели немецкие государи, особенно Штауфенского дома, отнеслись к тем политическим выгодам, какие подобное развитие городов предоставляло королевской власти. Немецкие короли обратились за помощью к этим союзникам уже тогда, когда было слишком поздно. Король Людовик IX издал, по возвращении из своего первого крестового похода, распоряжение о выборе мэра – городских властей вообще – и управления городскими доходами и особенно занялся преобразованием управления своей столицы, Парижа, который, как и все города, состоявшие непосредственно под королевской властью, страдал уже не от насилий со стороны соседних магнатов, а от злоупотреблений, развившихся в городской среде благодаря городским партиям и непотизму. В Англии развитию городов способствовало суровое правление первых норманнских королей, которое, по крайней мере, обезопасило их от мелких тиранов. Короли скоро пришли к сознанию того, что благосостояние, накапливаемое в городах трудом и рвением граждан, есть их собственное благосостояние, и потому со времен Вильгельма II ни одно правление не обошлось без того, чтобы городам или отдельным корпорациям в них не дано было каких-нибудь новых хартий, льготных грамот или привилегий. Старинный обычай, который существовал еще со времен саксонского владычества, вызванный тревожными временами, – обычай соединяться в гильдии или тесные кружки, члены которых были связаны круговой порукой по охране жизни и имущества, а в некоторых случаях и для мщения, способствовал установлению в этих городах аристократического строя. Власть была сосредоточена в руках сравнительно немногих семейств и родственных союзов, и для них очень выгодна была привилегия, со времен Иоанна Безземельного нередко выпадавшая на долю городов – право свободного выбора городских властей. Величайшим городом в королевстве, благодаря его исключительному положению, был Лондон. Несмотря на это, в середине XIII в. в нем едва ли было 30 тысяч жителей.

Города Германии

Оригинально и в высшей степени разнообразно развивалась городская жизнь и быт горожан в Германии: вкратце довольно трудно очертить всю ее полноту. Древнейшими городами и в некотором смысле образцами для всех были римские города на Дунае и Рейне. Другие города возникли около королевских замков и епископских резиденций; третьи были торжками или возникли у переправ через большие реки или вблизи мест разработки каких-нибудь природных богатств; иные были построены в качестве укреплений или крепостей. Поводом к постройке многих городов была совокупность различных условий, существовавших одновременно. По мере усиления и развития власти князей к старым городам прибавлялись новые, построенные князьями, и ко многим прежним различиям городов прибавилось еще различие в правах между этими новыми городами (княжескими) и старыми (Reichsstadte – имперскими). Беглый исторический обзор быта древнейшего из городов Германии того времени, Кёльна, может представить любопытную страницу из истории развития среднеевропейской городской жизни.

Город Кёльн

В середине XIII в. город Кёльн – в ту пору, несомненно, первый город Германии – мог уже похвалиться почти тысячелетним существованием, т. к. его основание терялось во мраке времен, предшествовавших римскому владычеству. Древнее поселение убиев, civitas Ubiorum, большая германская деревня, первоначально расположенная только на правом берегу Рейна, была превращена в римскую военную колонию с очень сильным гарнизоном, причем к военному элементу и первоначальному туземному земледельческому присоединились ремесленники и торговцы. Во времена войн с франками город неоднократно был до основания разрушен, как свидетельствуют раскопки, затем потерял всякое значение и вновь поднялся только тогда, когда здесь была основана новая епархия, до VI в. с трудом державшаяся в городе, т. к. он еще отовсюду был окружен языческим населением. Древнегерманские понятия о равенстве земельных владений в это время исчезли. Архиепископства, равно как и другие духовные учреждения, владели значительными участками земли и в самом городе, и в непосредственной близости к нему и заселяли эти участки своими служилыми людьми; но рядом с ними, на тех же землях, сидели и свободные собственники, и сама церковь находила для себя прибыльным предоставлять им в обработку часть своих земельных владений, а желающих получить эти участки было много, потому что всех привлекало сюда положение города, столь благоприятствовавшее развитию местной торговли.

Затем Кёльн был отдан во владение Бруно (953–965), брату Оттона I, архиепископу Кёльнскому, и в это время население города значительно увеличилось за счет чиновников, министериалов, относившихся к управлению архиепископией и к свите бургграфа, или посаженного королем губернатора, который получил в лен право суда и расправы в городе не от архиепископа, а от короля. Внутреннему благосостоянию города, постоянно растущему в течение всего периода X–XIII вв., способствовало то, что по условиям мореплавания и кораблестроения того времени Кёльн имел значение приморской гавани, находился в непосредственных отношениях с Англией и вследствие этого даже играл довольно важную роль в политике. Не мешает вспомнить, что кёльнские горожане принимали участие и в крестовых походах. Особенно много их отправилось в Палестину через английские порты в 1147 г. В городском населении преобладал свободный элемент: потомки древнейших граждан города, прежних землевладельцев и земледельцев, большей частью перешли к занятиям торговлей, которая стала основой городского благосостояния. Они образовали «товарищества», из которых избирались присяжные в городской суд, имевшие некоторое значение и в городском управлении. В 1112 г. они составили торговую гильдию (conjuratio, т. е. сообщество, члены которого были связаны взаимной присягой), называемую «цехом богачей». Около 1200 г. во главе города был и городской совет, о котором неизвестно, когда именно и как он образовался.

Борьба сословий в Кёльне

Таким образом, в этом «совете», в комиссии присяжных и в «цехе богачей» сосредоточился высший класс городского населения, патрициат, и притом весьма хорошо организованный, так что собственно управление городом было в их руках. Однако рядом с ними возникла и другая, постоянно растущая сила – ремесленное сословие, плебейство. Их организация была очень проста: все ремесленники, занимавшиеся одним ремеслом, жили на одной улице, от них происходило и название самой улицы, и каждое ремесло составляло в свою очередь особый цех или братство, которые уже потому имели политическое значение, что представляли собой силу, организованную в военном отношении ради защиты города. Было, конечно, немало поводов для раздора между могущественной городской аристократией и растущим плебейским сословием, и борьба действительно началась в первой четверти XIV в. при архиепископе Энгельберте Святом (1216–1225). Самый бурный период борьбы наступил при архиепископе Конраде фон Хохштадене (1238–1261), который, будучи человеком весьма честолюбивым и политиком в весьма широком смысле слова, избрал храброго Вильгельма Голландского орудием своих планов и претендентом на королевский престол в Германии. Горожане, подкупленные обещанием больших привилегий, перешли на сторону нового короля и приняли его в 1247 г., забыв, по-видимому, о том, что еще 12 лет назад они торжественно принимали в своих стенах невесту своего законного короля, блистая всем великолепием городских богатств. Конрад восстановил прежнюю епископскую власть и 15 августа 1248 г. положил первый камень в основание знаменитого Кёльнского собора, на постройку которого собирались деньги еще с того пожара, который уничтожил старый Кёльнский собор и принудил приступить к новой постройке.

Оказалось, что согласие между архиепископом и гражданами было непрочным. Конрад задумал было воспользоваться раздорами между местной аристократией и ремесленными цехами (между «cives majores» и «cives minores») в ущерб городским привилегиям; ради этой цели он внезапно покинул город и из его окрестностей прислал горожанам объявление войны. Посредником между горожанами и архиепископом выступил всеми уважаемый ученый-доминиканец Альберт фон Больштедт, известный «Albertus Magnus», человек весьма замечательный. Это был страстный естествоиспытатель, который устроил в садах своего монастыря теплицу, где всю зиму выращивал плодовые деревья и цветущие растения, и, ревностно изучая Аристотеля, большую часть времени посвящал весьма остроумным опытам, в то же самое время увлекался своего рода «философским камнем», стараясь добиться, чтобы ветки простого дуба, посаженные в земле, при помощи особого ухода превратились в виноградную лозу. Мир, кое-как восстановленный Альбертом, опять был нарушен вследствие каких-то недоразумений. Конрад в гневе вновь покинул город и, засев в соседнем Роденкирхене, держал Кёльн в блокаде. Усобица разгорелась, и дело дошло до открытой битвы, которая закончилась поражением архиепископского войска. Альберт опять добился того, что мир был восстановлен, и в результате появился весьма обстоятельный акт, так называемый Laudum Conradinum (1258 г.), нечто вроде Великой хартии, которым были установлены все административные порядки Кёльна и были сделаны первые уступки собственно демократическому принципу. Вскоре Конрад воспользовался жалобой, принесенной ему местной знатью на новых присяжных из числа ремесленников, чтобы нескольких важнейших ее представителей заманить в западню и посадить по своим крепким замкам в заточение. За его властвованием последовало несчастное правление Энгельберта Фалькенбургского (1261–1274). Постройка укрепленных замков на Рейне, выше и ниже города, привела к сближению кёльнских патрициев с плебеями, вооружив тех и других против архиепископа, который вынужден был освободить своих пленников из заточения. Патрициат опять приобрел большую силу и привлек на свою сторону многих баронов из окрестностей Кёльна, выдав им грамоты на звание почетных граждан города, а Энгельберт, которому некоторое время пришлось провести в своем городском доме как пленнику, выхлопотал у папы запрещение богослужения, которое и наложил на свой город. Борьба вновь разгорелась в 1267 г. Во время этой борьбы архиепископа с горожанами и их союзником, графом Вильгельмом Юлихским, последний захватил в плен Энгельберта и держал его в заточении с октября 1267-го до весны 1271 г.

Между тем раздоры и партии появились и среди патрициев; Вайзы стали воевать с Оверштольцами, их сторонниками и прислужниками, и Вайзы надеялись одолеть Оверштольцев, но должны были бежать из города, уступив силе могущественных противников. Однако в городе у них остались тайные приверженцы, особенно тянулся к ним один из демагогов, Герман Рыболов. Он подговорил какого-то бедняка, жившего вблизи городских ворот, прокопать под его жилищем потайной ход под стену, за город; и через этот ход Вайзы в ночь на 15 октября 1267 г. с отрядом вооруженных приверженцев проникли в город. Но Оверштольцы успели об этом вовремя узнать и поспешили на место: долго они бились у ворот, одолеваемые более многочисленным врагом, между тем как ремесленные братства стояли неподалеку в сборе, вооруженные. Они еще не знали, на что им решиться, когда один из Оверштольцев явился к ним с места побоища и во имя родного всем им города стал умолять, чтобы они помогли оттеснить врага. Те послушались и помогли отбить нападавших. Затем произошло примирение с пленным архиепископом. При последующем архиепископе, Зигфриде фон Вестенбурге (1274–1297), граждане еще раз выдержали сильнейшую усобицу с ним. Т. к. город был очень недоволен постройкой нового архиепископского замка, который мог значительно повредить их торговле, то горожане в борьбе архиепископа Кёльнского за наследство графов Лимбургских стали на сторону его противников и в союзе с герцогом Брабантским одержали победу над архиепископским войском (1288 г.). За этой победой последовало новое примирение, благодаря которому город наконец добился автономии.

Городская лавка

До 1250 г. почти все важнейшие немецкие города уже были налицо, за исключением лишь весьма немногих, построенных позднее по прихоти князей и государей (как, например, Потсдам или Мангейм). В это время замечается уже большой прогресс в городской жизни, хотя, естественно, не все города были в этом отношении равны: так, например, между рейнскими и саксонскими городами наблюдалось гораздо большее различие, нежели в настоящее время.

Улицы внутри городских стен по-прежнему оставались узкими, потому что интересы защиты города требовали такой тесной расстановки домов: однако уже начинали мостить улицы (по крайней мере, некоторые) или шоссировать, и в каждом из больших городов осталось до сих пор от этих времен за одной из нынешних улиц название «Каменная улица» или «Каменная дорога». В то же время принимались и кое-какие полицейские меры, касавшиеся чистоты и порядка на улицах. Печальное зрелище судебных поединков, превратившихся в своеобразный промысел, уже исчезло; с другой стороны, и грубые формы пиршеств и угощений стали уступать более утонченным нравам и более мягким формам. В церковном быту вместо мрачной, суровой и аскетической религиозности появилось благородное и своеобразное стремление к красоте и изяществу в двух совершенно различных направлениях – в области музыки и строительного искусства; и то и другое искусство за это время быстро шагнуло вперед, и именно к этому времени относится появление нового, готического стиля, который постепенно образовался из романского. То принципиальное различие, какое некогда существовало между дорическим и ионическим стилями в древности, проявилось и здесь, на более высокой ступени развития и не менее плодотворным образом: серьезный, торжественный, спокойный характер романского храма вдруг изменился и ожил – его формы оживились дивным взлетом линий, стройно идущих от земли ввысь и поражавших взор своим чудным, гармоничным сочетанием. Историк для этих произведений средневекового искусства вообще и готического стиля особенно должен отметить тот любопытный и важный факт, что эти величавые произведения ничего общего не имели с бытом рыцарства и дворянства, что они были именно продуктом деятельности ремесленных цехов в той форме, которая была развита городской жизнью. Не мешает заметить, что в этих городских общинах – особенно в больших имперских городах – развился и очень сильный, глубокий местный патриотизм, тем более что у каждого города была своя индивидуальность. Очень многие из горожан от рождения до смерти не переступали за черту своего городского округа, обозначенную установленными на ней изображениями его святых патронов. Даже тот, кого торговые дела, или война, или что иное влекло вдаль, стремился только к одной цели, к одному высшему идеалу – спокойной и безопасной жизни за крепкими стенами родного города. И вот наступило время для немецких городов или, по крайней мере, для большей их части – проявить себя силой, способной к взаимной обороне и поддержке в виде тесно сплоченных городских союзов, какие прежде были только среди ломбардских городов. И произошло это в то время, когда императорская власть утратила всякое значение и еще не было возможности обновления этой власти, которой все привыкли дерзновенно противиться или уклоняться от нее, пока она находилась в твердых руках, и отсутствие которой все скорбно ощутили с тех пор, как она была утрачена.

Междуцарствие: 1254–1273 гг.

Время от смерти Конрада IV (1254 г.) до нового избрания всеми желанного и признанного главы государства, последовавшего только в 1273 г., обычно называют междуцарствием. Писатели, близкие к этой эпохе, говорят о ней с ужасом и характеризуют ее словами Священного Писания: «В то время не было судьи в Израиле, и каждый делал то, что ему вздумается». Когда король Вильгельм в 1256 г. скончался в походе против французов, не без опасения произносились имена некоторых князей, которые могли бы его заменить: заходила речь и о юном Конраде, сыне последнего короля из рода Штауфенов, но главой государства был избран кандидат, указанный папой и поддерживаемый величайшим из духовных интриганов в государстве, архиепископом Конрадом Кёльнским, – граф Ричард Корнуэльский, брат английского короля Генриха III. Он и был провозглашен королем во Франкфурте в январе 1257 г. Венец, который был на него возложен, едва ли стоило покупать так дорого, как он ему достался. Враждебная Конраду партия, во главе которой стоял архиепископ Трирский и которую можно, пожалуй, назвать «гибеллинской», противопоставила английскому кандидату внука короля Филиппа, короля Альфонса X Кастильского, который также был провозглашен во Франкфурте два месяца спустя.

Надо заметить, что и тот и другой из этих избранников играли не бесславную роль в истории своих родных стран, но для Германии ни тот, ни другой не могли иметь никакого значения. Король Альфонс даже не ступал на почву Германии. Король Ричард явился в мае 1257 г. в Аахен и здесь был коронован архиепископом Кёльнским, который получил за это весьма круглую сумму в 12 тысяч фунтов стерлингов. При коронации присутствовали еще два других епископа, тридцать князей и до трех тысяч рыцарей. Но трое важнейших из числа владетельных князей – герцог Бранденбургский, король Чешский и герцог Саксонский – держали сторону Альфонса. Ричард собрал рейхстаг в Кёльне и летом предпринял поездку вверх по Рейну, при этом захватил с собой туго набитую казну, которая, однако, вскоре опустела. Несколько времени спустя он уже должен был посылать в Англию приказы о продаже своих лесов. Так он доехал до Базеля; но здесь деньги у него иссякли, и хроникер, рассказывающий об этом, добавляет, что «тогда же его покинули и князья, объявив, что они избрали его не из-за личных его достоинств, а в надежде на его денежные средства». Он удалился, потом вновь вернулся в 1260 г., и вообще, из тех пятнадцати лет, в течение которых носил свой королевский венец, он только четвертую часть провел в Германии, причем совершенно безуспешно.

Конец властвования Штауфенов в Италии. Беневент. 1266 г.

Между тем свершилась судьба Штауфенского дома на территории Италии, столь гибельной и для этой династии, и вообще для германской монархии. Там в декабре 1254 г. скончался Иннокентий IV. Его преемники твердо держались своих притязаний на Сицилийское королевство и потому враждебно относились к Манфреду, сыну Фридриха, который правил этим королевством как наместник юного Конрада. Но Манфред сумел справиться со своими противниками и показал себя настолько искусным и опытным в делах, что когда пронесся слух о смерти Конрада, то вся знать и все города Сицилийского королевства стали просить его, чтобы он сам принял сицилийскую корону; он сдался на их уговоры и в августе 1258 г. был коронован в Палермо. Казалось, что вновь вернулись времена Фридриха II – страна вздохнула свободно. Однако ненависть римской курии не ослабла и по отношению к новому правительству. Урбан IV, в 1260 г. наследовавший Александру IV, изрек против Манфреда отлучение от церкви, которое, однако, осталось бы недействительным, если бы не нашлась светская власть, которая способна была привести церковное проклятие в исполнение. Интрига с английским принцем Эдмундом не удалась. Гораздо удачнее пошло дело с графом Карлом Анжуйским, братом Людовика IX, короля Франции.

Однако переговоры еще тянулись некоторое время, т. к. папа не доверял французскому претенденту. Только уже преемнику Урбана, Клименту IV, провансальцу, удалось заключить договор, по которому Карлу было обеспечено наследственное обладание Сицилийским королевством за ежегодную уплату 8 тысяч унций ленной пошлины и за единовременную выплату довольно значительной суммы после завоевания.

Церковные дела надлежало упрочить на строгой канонической основе. Характерным для этого договора было условие, по которому новый король должен был утратить свое королевство, если бы задержал уплату ленной дани долее шести месяцев. В противоположность своему предшественнику Манфреду он не отличался приятной внешностью. Даже та партия, которая воспользовалась его услугами, не доверяла ему, но он знал, чего добивался, и в выборе своих средств не затруднялся ни честью, ни правом. Так и в решительной битве, которая произошла в феврале 1266 г. при Беневенте, он отдал приказание, противное всем рыцарским обычаям, – закалывать лошадей под рыцарями. Когда же Манфред увидел, что победы уже не добыть, он устремился в сечу, ища смерти, а разрозненное сопротивление его приверженцев уже не могло воспрепятствовать покорению страны французами. Однако штауфенская партия все же оставалась в королевстве преобладающей, и пока юный Конрад был жив, господство французов в стране было ненадежным. А между тем Карл так беспощадно пользовался своей победой, что возбудил против себя недовольство даже папы. Такой способ действий вскоре побудил некоторых руководителей побежденной партии отправиться ко дворцу герцога Людвига Баварского, где пребывал «Конрадин».

Этот юноша, едва вышедший из отрочества (он родился в 1252 г.), вырос в сознании предстоящей ему великой задачи и, попав в руки дурных советников, растратил остатки своих земельных владений на приобретение себе приверженцев. Даже родовой замок его семейства был уже не в его руках, когда вдруг представилась соблазнительная возможность вновь завоевать Сицилийское королевство. Он ухватился за этот замысел со всей горячностью неопытного юноши, употребил на его выполнение остатки своего состояния и осенью 1267 г. пустился в поход с войском почти в 10 тысяч человек. Вначале поход был довольно удачен: известие о его появлении по ту сторону Альп тотчас вызвало сильное восстание в Сицилии. Флот его сторонников, пизанцев, одержал в сицилийских водах победу над французским флотом (август 1268 г.); и хотя папа тотчас после появления Конрадина в Италии отлучил его от церкви, он был встречен с большим почетом в Риме, где преобладала враждебная Карлу Анжуйскому партия. При получении известия о наступлении Конрадина Карл тотчас же прекратил осаду Лючеры, главного города сарацин.

Смерть Конрадина. 1268 г.

Карл Анжуйский спешил покончить дело решительной битвой, которая действительно последовала 22 августа 1268 г. при Скурколе близ Тальякоццо. С французской стороны войсками командовал опытный воин Эрар де Валери, который 18 лет тому назад сопутствовал королю Людовику Святому в его несчастном египетском походе. Он повел дело так, что, когда гибеллинское войско уже полагало, что победа им одержана, и потому начало расходиться с поля битвы, Эрар вдруг ударил на него из засады и разом изменил исход битвы. Сам Конрадин, его друг Фридрих, сын маркграфа Баденского, и принц Энрике Кастильский несколько дней спустя были захвачены в плен и очутились в руках Карла, который, прикидываясь законным королем Сицилии, не расположен был миловать врагов. Смертный приговор был приведен в исполнение в Неаполе, на площади близ кармелитской церкви, 29 октября 1268 г.: сначала был обезглавлен Конрадин, а затем Фридрих. Это событие означает конец связи между Германской империей и Италией, и в нем не без основания видят окончательное поражение идеи преобладания императорской власти над папством. И теперь, когда не стало более императора, папа стал в христианском мире если не высшей силой, то, по крайней мере, высшим по титулу среди правителей. Ему уже никто не мог препятствовать в распоряжении престолами и царствами. Папа Урбан IV вознесся до того, что и «обоих королей Германских», Ричарда и Альфонса, пригласил в Рим для окончательного решения их тяжбы. Конечно, далеко не все были готовы подчиняться притязаниям папы. С другой стороны, нельзя не заметить, что, вообще, разрушение древней германской монархии в самом центре Европы послужило далеко не на пользу господству церкви и папства: никому еще не удавалось безнаказанно разрушить мощную власть, установившуюся между людьми.

Германия. Семь курфюрстов

В Германии в это время закончилось преобразование общего политического положения, которое способствовало успешной борьбе большинства против единичных представителей власти и отдельных земель – против объединявшего их государства, и аристократического элемента – против монархического. Владетельные князья, закончив долго длившийся период укрепления своей власти, окончательно сбросили лишь значение сановников, назначаемых государственной властью на известного рода должности: они стали истинными владельцами земли, господами своих владений. Положение этих князей и графов было в такой степени завидным, что всякий, кто чувствовал себя достаточно сильным, добивался и захватывал его, невзирая ни на какие права, и постепенно образовалось чрезвычайно много таких владетельных князей – крупных, средних и мелких, – и из них выделилась олигархия, состоявшая из семи курфюрстов, или князей-избирателей: это были архиепископы Майнцский, Кёльнский и Трирский и герцоги Чешский, Саксонский, Бранденбургский и Франконский, впоследствии игравшие такую важную роль при избрании королей, т. к. они присвоили себе исключительное право этого избрания.

Но в описываемое время этот новый порядок еще не установился окончательно. Этому здесь препятствовали остатки старого правового порядка: во многих других местах новый общественный строй нарушался от материального преобладания светской аристократии. Ни в какое иное время церкви и монастыри в такой степени не нуждались в защите баронов-покровителей, и никакое иное время не было более благоприятным для этих магнатов в смысле эксплуатации их положения.

Союзы общественного благоустройства

Из всего вышеизложенного видно, что «не было судьи в Израиле» – не было никакой высшей общественной власти, которая была бы способна всюду настойчиво поддерживать государственный строй и порядок и всюду заставить себя уважать. А между тем этот государственный порядок был безусловной необходимостью, и эта необходимость еще до междуцарствия побудила некоторых владетельных князей к формальным союзам ради общественного устройства. Более же всего эта потребность ощущалась в городах как центрах промышленной деятельности нации, где были накоплены наибольшие запасы материальных богатств и в то же время ощущалось вполне понятное сознание силы. Это привело к созданию мощной политической организации в виде союзов городов, представляющих собой последний и характернейший результат этого периода. Такие союзы восходят к последним годам правления императора Фридриха II, проявившись в виде союза для обоюдной защиты торговли, установленного между некоторыми вестфальскими городами – Мюнстером, Оснабрюком, Минденом, еще ранее между Берном и Фрейбургом. К началу века относится союз Гамбурга и Любека, который был возобновлен во времена нашествия монголов и быстро распространился на множество нижнесаксонских городов, послужив зародышем знаменитой Ганзы, а из союза двух рейнских городов, Майнца и Бориса, в 1247 г. произошел почти в то же время Рейнский союз городов. В самое короткое время к этому союзу примкнули города Кёльн, Бинген, Оппенхайм, Шпейер, Страсбург и Базель.

В течение года в состав союза вошли 70 городов, и среди них находились даже такие, что лежали в стороне от рейнского водного пути. На частых собраниях горожан было выработано внутреннее устройство союза. Душой этого союза, необычайно своевременного, был один из старейших горожан Майнца, Арнольд Вальдпот, и ближайшая цель союза была достаточно ясна для общего понимания: сохранение общего мира, обеспечение торговых отношений, оборона личной и имущественной безопасности против общераспространенного грабительства разбойничьих шаек, предводимых рыцарями и всюду свирепствовавших по дорогам. Эту охрану городские союзы распространили на всех слабых, на всех нуждающихся в помощи, на всех поселян и даже на евреев и добились того, что король Вильгельм Голландский подтвердил и закрепил своим разрешением права, присвоенные себе союзом в 1254 г. После его смерти в этот союз был внесен новый политический элемент: союзники решили признавать только одного, единогласно избранного короля. Однако это им не удалось привести в исполнение. При следующем двойном избрании союзники распались на две партии, и дальнейшему, более обширному и глубокому развитию союза городов послужило препятствием то обстоятельство, что владетельные князья сами поспешили примкнуть к союзу, сами способствовали уничтожению несправедливо взимаемых пошлин, усмирению нарушителей мира и полюбовному улаживанию раздоров между членами союза при посредстве выборных руководителей. Все трое архиепископов, многие епископы, пфальцграф Людвиг Рейнский, герцог Верхне-Баварский и даже Тевтонский рыцарский орден вступили в состав союза. Их примеру последовали еще многие графы и бароны: это участие в союзе владетельных князей в значительной степени благоприятствовало достижению ближайшей его цели, и во всяком случае горожане не имели возможности это участие отвергнуть. События, последовавшие после кончины Вильгельма, потрясли союз городов: единогласный выбор короля, на который возлагались такие упования, не состоялся, а известные уже кёльнские усобицы нанесли значительный ущерб дальнейшему развитию союза. Наступили времена частных раздоров и частных союзов между городами, и только много времени спустя вновь установилось общее согласие.

Избрание Рудольфа Габсбурга

В апреле 1272 г. скончался король Ричард, и т. к. Альфонс Кастильский не пользовался большим влиянием, этим была вызвана необходимость положить конец невыносимому порядку. Сам папа Григорий X пришел к убеждению, что прежде всего следует восстановить в Германии такую светскую власть, которая была бы всеми одинаково признана. К тому же французское влияние в Южной Италии грозило папству гораздо большими опасностями, нежели мощь Штауфенского дома. Потому Григорий X сам принял на себя почин в деле избрания нового германского короля, приказав курфюрстам приступить к этому избранию, о котором особенно усердно хлопотал архиепископ Вернер Майнцский для общей пользы. Это избрание, наконец, состоялось во Франкфурте-на-Майне 29 сентября 1273 г. Выбор пал на одного из южнонемецких владетельных князей, графа Рудольфа, из рода, носившего титул графов Габсбургских, от названия их родового замка в Ааргау, построенного в начале XI в.

Книга IV. От Рудольфа Габсбурга до начала Реформации (1273–1517)

Глава первая

Рудольф Габсбург и его наследники до смерти Генриха VII. – Начало «Вавилонского пленения» церкви (1273–1313)

Избрание Рудольфа Габсбурга

Граф Рудольф избранием не был застигнут врасплох. Выборам предшествовали довольно продолжительные переговоры. Предполагают, что на корону имело некоторые виды совсем другое лицо: Пржемысл II Отакар – чешский король, третий из королей Чехии, человек, обладавший несомненными личными достоинствами. Татарское нашествие нанесло его королевству довольно чувствительный ущерб, который он старался загладить поощрением переселения немцев-бюргеров и немцев-поселян и всеми силами пытался отстоять этот элемент от нападок местной аристократии. Отчасти брачным союзом, отчасти умением пользоваться обстоятельствами в такое время, когда право не пользовалось особым почетом, отчасти оружием он сумел расширить пределы своего государства. Таким образом, он около 1273 г. владел почти всеми немецкими землями, входящими в состав нынешней Австрии. Разбив венгерского короля Белу (или Владислава) IV в битве в долине Моравы, где и сам впоследствии потерпел поражение, он женился на его внучке. Предварительно он развелся со своей первой супругой Маргаритой Австрийской, не отказавшись, однако, от ее приданого. Его дальновидное честолюбие побуждало его стремиться к получению германской короны, и некоторое время он даже мог рассчитывать, что добьется своей цели: Энгельберт, архиепископ Кёльнский, вел с ним переговоры, но Пржемысл не принял предложенных условий, а избирателям, конечно, не был особенно желателен правитель, равный ему по могуществу и силе характера. В противоположность Пржемыслу граф Рудольф в глазах великих курфюрстов обладал тем несомненным преимуществом, что, будучи богат и пользуясь немалым влиянием, не имел больших земельных владений. До избрания он сумел воспользоваться всеми благоприятными обстоятельствами к своему обогащению и к возвышению своего значения и показал себя весьма деятельным и в войне, и в мире. Нельзя отрицать, что, и приняв королевский венец, он продолжал быть весьма деятельным и подвижным: в длинном ряду государей дома, которому он дал свое имя, он бесспорно был наиболее замечательным, и уже то обстоятельство, что он решился принять предложенную ему весьма трудную и неблагодарную роль германского короля, указывает на избыток честолюбия и смелой самоуверенности человека, которому многое удавалось в мелочах, и поэтому он думает, что и в большем будет пользоваться такой же удачей, оценивая это большее скорее по количеству, чем по его существенным качествам. Притом он был отцом большого семейства (шесть дочерей и три сына), и расчеты на возможность получше устроить свою семью в значительной степени влияли на принятие им королевского титула. В политическом и церковно-религиозном смысле он не представлял собой ничего определенного: он приобрел значение как приверженец штауфенской партии и не раз подвергался отлучению от церкви. Грамота об избрании его в короли была ему привезена бургграфом Нюрнбергским Фридрихом Гогенцоллерном в то время, когда он осаждал город Базель, т. к. был впутан в распрю с епископом Базельским: в силу нового достоинства он прежде всего даровал внутренний мир городу Базелю. Несколько недель спустя последовало его коронование в Аахене, и в то же время были отпразднованы свадьбы двух его старших дочерей, вышедших замуж за двоих курфюрстов (герцога Людвига Баварского и герцога Альбрехта II Саксонского), которые таким образом до некоторой степени заручились как для себя, так и для других курфюрстов готовностью короля не выходить из повиновения их воле. Он даже обязался при каждом важном решении испрашивать на то их «письменного» согласия. Что касается папы Григория X, то он дал согласие на избрание Рудольфа на довольно льготных условиях, взяв с него слово, что он отправится через четыре года в крестовый поход, а также вынудив его окончательно отказаться от притязаний на Среднюю Италию и Сицилию. Папа лично увиделся с королем Рудольфом в Лозанне в ноябре 1275 г., где они и условились обо всем.

Рудольф и курфюрсты

Рудольфа укоряют в том, что он воспользовался королевской властью только для того, чтобы увеличить свое состояние и удовлетворить другие, личные интересы. Но к такому своекорыстию в значительной степени его вынуждало общее положение дел в государстве, ибо как только он задумал потребовать возвращения короне законно принадлежащих ей земель, отнятых в течение последних десятилетий, так тотчас должен был убедиться, что невозможно добиться выполнения этого требования законным и мирным путем. Он увидел, что главный недостаток врученной ему власти заключается в отсутствии материальных средств; и случилось так, что первая и весьма важная политическая задача, представившаяся ему для разрешения, поставила его в такое положение, что он должен был или все выиграть, или все проиграть.

Подчинение Пржемысла

Эта задача заключалась в разбирательстве с Пржемыслом Чешским, который ни в выборах короля, ни в его короновании не принимал участия и на все призывы нового короля отвечал полнейшим невниманием. Он даже явно отказывался признать Рудольфа королем, т. к. не явился ходатайствовать перед ним о передаче ему, Пржемыслу, в лен тех коронных земель, которыми он владел. Мало того, Пржемысл не потрудился даже скрыть своего презрения к «бедному графу». Но оказалось, что он плохо знал людей и что расчет его противника был основательнее. Часть рыцарства в немецких землях Пржемысла уже была недовольна его правлением и, не затрудняясь присягой, по обычаю времени, даже состояла в тайных отношениях с Рудольфом.

Герцог Генрих Нижне-Баварский первым присоединился к Рудольфу со своими 1000 всадниками и открыл ему, таким образом, путь в Австрию. К коалиции, образовавшейся против Пржемысла, присоединился и граф Мейнхард Тирольский, польстившийся на возможность получить часть богатой добычи и руку одной из дочерей Рудольфа.

Пржемысл со страхом заметил оборот, который принимает общее положение дел: с одной стороны, ему грозили венгры, с другой – он видел вокруг себя измену и в самой Чехии. Враги между тем осадили Вену, и когда этот город после долгой и упорной обороны сдался, Пржемысл запросил мира, и мир был обусловлен признанием Рудольфа в королевском достоинстве, уступкой Австрии, Штирии, Каринтии и Крайны, причем было решено связать династию Пржемысла и Рудольфа двойным брачным союзом: Вацлав, наследник престола Пржемысла, должен был сочетаться браком с четвертой дочерью короля Рудольфа, а Хартман, сын Рудольфа – с чешской княжной Кунигундой. Разумеется, при этом Пржемысл не был избавлен и от тех унизительных обрядов, которыми обставлялось принесение присяги ленными владыками своему сюзерену, и немецкие хронисты особенно подробно и охотно распространяются о том контрасте, который всем бросался в глаза во время принесения ленной присяги, т. к. король Рудольф был в простом воинском доспехе, а гордый Пржемысл в богатом королевском одеянии.

Вышеуказанным бракам не суждено было состояться. Удача Рудольфа была слишком внушительна и потому не могла привести к прочному миру. При общераспространенном между князьями и баронами вероломстве недавние союзники короля после заключения мира обратились в его противников, и благодаря этому Пржемысл мог еще раз получить некоторую надежду на успех. Денежная нужда, от которой Рудольф не мог избавиться, побуждала его к обременению новоприобретенных стран тяжкими налогами. Вскоре он со всех сторон был окружен изменой, и когда Пржемысл, подстрекаемый к тому своей высокомерной женой, боснийской княжной Кунигундой, возобновил войну, то Рудольф ни в ком из важнейших владетельных князей не нашел опоры. Венские граждане даже дошли до такого простодушия, что просили у Рудольфа разрешения на избрание иного владыки, т. к. он их не может защитить от Пржемысла.

Подчинение Чехии

Рудольф в данном случае выказал большую смелость: все поставив на карту, он с небольшим рыцарским войском и подоспевшим вовремя вспомогательным отрядом венгерских войск выступил против Пржемысла и в августе 1278 г. решился принять битву в долине Моравы, близ Сухих Крут. Эта битва походила скорее на большой рыцарский турнир, чем на действительное сражение, и победа была решена усилиями горсти мужественных рыцарей. И Рудольф, и Пржемысл лично принимали в ней участие и выказали много мужества. Последний продолжал битву даже после того, как большая часть его войск обратилась в бегство; он пал в битве среди общей свалки. Эта победа послужила основой могущества Габсбургов, и Рудольф сумел воспользоваться ею весьма разумно, даже с некоторым великодушием, которое не принадлежало к числу его добродетелей.

Так, само государство Чешское он предоставил 11-летнему сыну Пржемысла Вацлаву, на которого, пользуясь его беззащитностью, отовсюду поднялись хищные соседи. Этого отрока он предназначил себе в зятья, а третьего своего сына Рудольфа предполагал женить на сестре юного короля. Моравию он оставил себе в качестве вознаграждения за военные издержки. Каринтию предоставил Мейнхарду Тирольскому в награду за его услуги. Австрийские земли он поделил между своими двумя сыновьями, Альбрехтом и Рудольфом. Первый из них должен был остаться единым и полным их обладателем, как только второму удастся добыть себе собственное княжеское владение.

Приобретения Рудольфа. Время его правления после 1281 г.

Только в 1281 г. Рудольф смог вновь приняться за устройство остальных своих дел по управлению государством. С особым усердием он хлопотал о поддержании повсеместного мира и в один год издал постановления о нем в Баварии, Франконии, Швабии и Рейнской области. Эти постановления были не более чем повторением известного Майнцского указа 1235 г., и все преследовали одну цель: обуздание и усмирение хищнических и разбойных подвигов своевольного низшего дворянства. Но среди забот об исполнении королевской обязанности Рудольф не упускал из виду своей главной личной цели – обогащения и упрочения своего дома. Так, например, когда после смерти последнего из Штауфенов герцогство Швабское – прямая собственность короны – попало под власть нескольких князей, Рудольф заявил на него свои права и стал добиваться этого герцогства для своего сына Рудольфа. По этому поводу ему пришлось вести долгую и упорную борьбу с одним из самых могущественных и буйных своих вассалов, графом Эберхардом Вюртембергским, и даже осадить и взять приступом столицу его княжества, Штутгарт (1286 г.).

Положение Рудольфа в Северной Германии

В Северной Германии Рудольф пользовался весьма малым влиянием. Его зять, герцог Альбрехт Саксонский, поддерживал по мере сил и возможностей его авторитет, стараясь соблюдать его постановления о всеобщем внутреннем умиротворении страны. Все же власть короля здесь была почти неощутимой, и даже те союзы городов и владетельных князей, которые заключались как будто для соблюдения мира и тишины в стране, во многих местах были направлены против самого короля. Рудольф не пытался даже вступаться в борьбу, которая была вызвана Лимбургским спором о наследстве, и в кёльнские усобицы, закончившиеся битвой при Воррингене, которые волновали всю Северо-Западную Германию. Только однажды, в 1289 г., Рудольфу удалось успешно применить королевскую власть в Тюрингии, где он положил конец полной анархии и, разрушив несколько разбойничьих рыцарских замков, казнил 20 главных нарушителей общественного спокойствия.

Замыслы Рудольфа

До конца жизни Рудольф носился с планами и замыслами, которые исключительно клонились к обогащению его дома и усилению его значения. То он задумывал восстановление Арелатского королевства, которое прочил своему младшему сыну вместе с рукой одной из английских принцесс, то вмешивался в дела Венгрии и после убийства короля Владислава (1290 г.) даже серьезно пытался присоединить ее к Германскому королевству. Эти корыстные стремления Рудольфа понемногу оттолкнули от него всех, и недоверие к нему стало всеобщим. Этим недоверием и недовольством, возбужденным в прирейнских городах тяжкими податями Рудольфа, воспользовался один обманщик, выдавший себя за императора Фридриха II, нашел себе сторонников и временно наделал тревоги Рудольфу, который перехитрил его, захватил врасплох и сжег как еретика в 1285 г. Рудольфа совершенно напрасно укоряли в том, что он не побывал в Италии и не добыл императорского титула: в желании добиться этого титула у Рудольфа не было недостатка, как и в угодливости перед папой; но главное препятствие заключалось в недостатке материальных средств. Пытался он добиться того, чтобы его сын Альбрехт еще при жизни Рудольфа был избран королем, – но и это ему не удалось, т. к. он всюду встречал только недовольство и возражения. Надо отдать ему справедливость: он до конца оставался подвижным и деятельным, несмотря на свои 72 года (уже далеко перевалив за шестой десяток, Рудольф еще раз женился на 14-летней принцессе Бургундской, почти ребенке), с большой энергией торил свой трудный путь, постоянно борясь то с городами и рыцарством, то с князьями и духовенством, но до самого конца жизни остался тем же, кем был при вступлении на престол – личностью второразрядной по уму и способностям.

Кончина Рудольфа

Кончина застигла Рудольфа на пути в Шпейер – место упокоения королей и императоров Франконского дома. Силы покинули его прежде, чем он достиг города, и в июле 1291 г. он умер в местечке Гермерсхайм.

Адольф I. 1292–1298 гг.

Поскольку королевская власть, несмотря на все анархические и олигархические стремления, преобладавшие в германском обществе, всеми признавалась необходимым элементом общего мира и спокойствия, то выборы короля не замедлили. Главным претендентом на престол стал сын Рудольфа, Альбрехт, герцог Австрийский, которого отец еще при жизни назначил наследником. Человек он был очень спокойный и смыслил в правлении, но никому не был приятен и как раз в это время вынужден был все свое внимание обратить на восстание штирийского дворянства. Вследствие этого выбор пал на графа Адольфа Нассауского (1292 г.), человека вполне достойного и «доблестного рыцаря», по признанию даже тех хронистов, которые держали сторону Габсбургского дома.

Притом он был в самом расцвете лет (37 лет) и обладал редким по тому времени образованием: владел немецким, французским и латинским языками. Его земельные владения ограничивались графством Нассау, которое тогда едва ли равнялось 3/4 нынешней территории Нассауского герцогства. Курфюрстам это было на руку: они, в том числе родственник его, архиепископ Майнцский, воспользовались его избранием в короли, чтобы добиться от него еще разных новых льгот. Однако начало его правления было довольно счастливо. На первом весьма многочисленном съезде в Кёльне он вынудил князей, баронов и выборных от городов принести присягу в том, что они обязуются в течение десяти лет сохранять в неприкосновенности постановления о мире и тишине, и даже показал себя весьма энергичным в борьбе против тех, кто нарушал эти постановления. Даже сам Альбрехт Австрийский, его прямой соперник, не решился восстать против него, беспрекословно выдал ему царственные клейноды и принес обычную ленную присягу. Странным противоречием в правлении этого нового короля представлялось то, что король, прежде чем применить свою власть на деле, должен был испрашивать разрешение. Положение Адольфа несколько улучшилось, и сама зависимость его от избирателей была несколько ослаблена, когда он вступил в союз с Эдуардом I, английским королем (1294 г.), против Филиппа Красивого, французского короля. Этот союз отчасти был вызван тем, что Филипп угрожал захватами на юго-западной границе Германского королевства, отчасти нуждой в деньгах, которую до некоторой степени удовлетворяла английская субсидия. Некоторое время Адольф оставался верен этому союзу, но затем угрозы папы, который тогда еще дружил с французским королем, и льстивые обещания Филиппа заставили его нарушить этот союз. Его стремления, как и следовало ожидать, были направлены главным образом на приобретение возможно большего личного веса и значения. Ради подобной цели он вошел в тесные отношения с городами и дал им такие права, которые были весьма выгодны и важны для усиления городов, но шли вразрез с имущественными правами князей и баронов.

Мятеж Альбрехта

Возрастающим недовольством аристократии воспользовался сын Рудольфа, австрийский герцог Альбрехт, который не отказался от выполнения своих честолюбивых замыслов, а отсрочил его до удобного момента. Отношения обоих соперников оставались натянутыми: каждый старался вредить другому, как мог. К концу 1297 г. габсбургский заговор стал принимать весьма грозный характер. Курфюрсты королевства были озабочены оборотом, который приняла политика короля, а прочие князья с большим недоверием смотрели на сближение короля с низшим дворянством. Обе стороны собирали войска. Князья, участвовавшие в заговоре против короля, а также Майнц, Саксония, Бранденбург, отчасти Кёльн и Чехия открыто обвинили короля в ряде неблаговидных поступков, низложили его и на его место избрали Альбрехта. Этот шаг был совершенно противозаконным, но далеко не беспримерным в истории Германии. Народ и большинство князей равнодушно и не трогаясь с места ожидали дальнейших последствий столкновения и собирались при нем присутствовать как при турнире двух знаменитых бойцов. Развязка борьбы последовала очень скоро: Альбрехт появился во главе сильного войска, а король Адольф был слишком доблестным рыцарем и слишком плохим полководцем, чтобы уклониться от сражения. Оно произошло при Гёльхайме (в Пфальце), у горы Доннерсберг в июле 1298 г., и, в сущности, свелось к рыцарской схватке, хотя рыцарские обычаи при этом и не были соблюдены.

Желательно было, конечно, чтобы один из королей нашел в этом бою смерть, и с учетом этого Альбрехт многим из своих рыцарей раздал свои воинские знаки, чтобы привлечь к ним внимание противника. Уверяют, что он приказал своим рыцарям колоть лошадей у противников, что весьма вероятно. Король Адольф – «король баронов и вольных городов», как называет его один из новейших исследователей, упал с коня во время битвы, был унесен с поля в бессознательном состоянии, но, оправившись, вновь вернулся в битву, когда победа уже склонялась на сторону Габсбурга, и был убит в общей свалке. Говорят, что он пал от руки своего торжествующего противника.

Альбрехт I. 1298–1308 гг.

Альбрехт I (1298–1308) подчинился новому избранию, при котором не поскупился на обещания. Когда подумаешь, сколь обычным было в эти времена нарушение данных обещаний, то, право, можно удивляться только одному – постоянно находились люди, которые этим обещаниям еще верили. Новоизбранный король был так же жаден до приобретения, как и его отец; и у него было не менее, чем у отца, поводов, побуждавших к приобретениям – у него тоже было огромное семейство (шесть сыновей и пять дочерей). Он был чрезвычайно последователен в поступках, строго логичен в выводах, неразборчив в средствах и совершенно свободен от всякого идеализма. Как многие из его предшественников, в основу всех своих действий он постоянно ставил одну цель – сделать корону в своем доме наследственной. К этому его побуждало и то внутреннее противоречие, которое неразлучно связано с каждым выборным королевством и более всего тяготит самого избранника. Это сознание главным образом и послужило основой для его политики. В противоположность своему предшественнику, он сблизился с Францией, т. к. вполне разделял с французским королем его весьма вольнодумные воззрения на церковь и ее права. Папа Бонифаций VIII, уже недовольный тем покровительством, которое Альбрехт оказывал евреям, в то время беспощадно преследуемым папами, не признал Альбрехта королем под предлогом, будто тот убил своего предшественника. При одном из свиданий с королем Филиппом (1299 г.), на котором присутствовали некоторые курфюрсты, открылся и тайный план Альбрехта: удержать королевскую корону как наследственную собственность.

Речь шла о бракосочетании сына Альбрехта Рудольфа с сестрой короля Филиппа. После коронования Альбрехта императорской короной его сына Рудольфа должны были избрать королем Германии, а в надел он должен был получить Арелат. Вскоре в среде курфюрстов составился заговор, в котором принимали участие трое духовных курфюрстов и Рудольф, пфальцграф Рейнский, но Альбрехта сложно было застать врасплох. Подобно своему предшественнику, он вступил в тесные связи с городским сословием, к которому примкнули приверженцы Адольфа, некоторое количество рыцарей и мелких баронов. Когда же он увидел себя достаточно подготовленным к борьбе, он издал манифест к рейнским городам (1301 г.), в котором метко нанес удар своим противникам, объявив об уничтожении всех новых пошлин, самовольно назначенных духовными курфюрстами и другими прирейнскими властителями. Став во главе интересов городского сословия, он при помощи городов одержал полнейшую победу (1302 г.). Со своим войском король явился под стены Кёльна. Местный архиепископ, а вслед за ним и трирский должны были покориться, как уже покорились архиепископ Майнцский и пфальцграф Рейнский. Новопостроенные таможни исчезли, часть коронных имуществ опять оказалась в руках короля. Точно так же удалось королю и повсеместное восстановление мира и тишины в стране; Альбрехт в этом отношении следовал новой, может быть – очень правильной политике, заключая от своего лица, как король, союзы для обеспечения мира с отдельными государственными сословиями. Его союз с королем Филиппом оказался непрочным. В борьбе, которая в ближайшем будущем завязалась между Филиппом и папой Бонифацием, Альбрехт увидел возможность склонить папу на свою сторону ради осуществления своих планов о престолонаследии. При этом он разорвал связи с Филиппом, да и от унижения перед папой не много получил прибыли, тем более что тот вскоре после признания Альбрехта королем (в 1303 г.) сошел со сцены. Тогда Альбрехт понял, что существует только одно средство для достижения намеченной цели – избрание страной, и с той поры неуклонно пошел этим путем. В Южной Германии и Швейцарии он действовал довольно удачно. Ловко пользуясь разными замешательствами в соседних странах, он значительно приумножил уже и без того немалые владения своего дома в Южной Германии и Швейцарии. Еще больший, хотя и весьма мимолетный успех он имел в Чехии. После смерти венгерского короля Андрея III (1301 г.) венгерская знать раскололась: одна ее часть объявила себя на стороне Вацлава II, внука Пржемысла Отакара II, другая – на стороне Карла-Роберта Неаполитанского, сына Карла Анжуйского. Вацлав II, король Чешский, умер в 1305 г., а год спустя умер и его сын. И тогда Альбрехту удалось добиться, чтобы его сын Рудольф был избран королем Чехии и Моравии (1306 г.) и женился на вдове Вацлава II. Но он вскоре после этого скончался, и таким образом все планы Альбрехта сорвались, а на место его сына королем Чехии был избран герцог Генрих Каринтийский (Индржих Хорутанский).

Смерть Альбрехта. 1308 г.

Что в этой неудаче, как и во многих других, немаловажную роль играли враждебные ему курфюрсты, не может быть никаких сомнений, особенно архиепископ Майнцский Петр Айхшпальтский, заклятый враг Габсбургского дома. Есть основания думать, хотя это и не доказано, что ненависть этого сановника церкви оказала влияние на гибель Альбрехта в 1308 г.

Племянник Альбрехта Иоанн, сын его брата Рудольфа, который убил Альбрехта, долгое время находился в ближайших отношениях с Петром Айхшпальтским. Этому юноше по праву принадлежало графство Кибургское, доставшееся в наследство от матери. Между тем Альбрехт из-за свойственной ему алчности не торопился отдать ему это графство: нелегко было расстаться с тем, что попало к нему в руки. К тому же юноша имел притязания на чешскую корону и был обижен, когда королем Чехии был избран его двоюродный брат Рудольф, сын Альбрехта. Так понемногу в душе юноши зрела ненависть к Альбрехту, который вообще никому не был симпатичен. Насмешки, которыми король отвечал Иоанну на его усиленные просьбы отдать наследственные земли, еще больше возмутили юношу, и у него, а также в кружке приближенных к нему рыцарей возник план злодейства, которое должно было прийтись по вкусу многим. Габсбургский хронист Оттокар фон Хорнек оставил подробное описание этого страшного события: произошло оно невдалеке от родового замка Габсбургов, в Ааргау. Король возвращался от Бадена к жене, ехал с очень небольшой свитой и уже достиг берегов Рейна, где ему пришлось переправляться через реку на пароме. Заговорщики – рыцари фон Варт, фон Тегерфельд, фон Эшенбах – устроились на этом же пароме, рядом с королем, и переправились за реку вместе с ним. Герцог Иоанн сумел устроить так, что свита короля на некоторое время была задержана по ту сторону реки. Между тем заговорщики окружили короля и двинулись с ним далее; герцог, догнав их, крикнул: «Начинайте!» И Эшенбах схватил под уздцы королевского коня. Король воспринял это как шутку. «Нет, тут уж не до шуток!» – отвечал ему рыцарь. Справа и слева на короля посыпались удары мечей, и он, уже обливаясь кровью из страшной раны, пересекшей ему все лицо, крикнул герцогу: «Помоги!» Тогда и тот бросился на него, воскликнув: «Вот тебе моя помощь!» – и пронзил его сзади мечом с такой силой, что острие вышло из груди. Затем они бросили истекающего кровью Альбрехта на дороге и умчались. Иоанн даже не постыдился захватить королевского коня, на которого пересел после совершения злодеяния.

Кандидаты на германскую корону

Внезапная смерть Альбрехта прервала его очень полезную десятилетнюю государственную деятельность. О его сыновьях на предстоящих выборах уже не могло быть и речи. Все ужасались злодеяниям, все осуждали убийц, которые умерли в изгнании, но даже ужас, внушенный трагическим концом Альбрехта, никого не примирил с его деятельностью. Общее настроение было направлено против всякой наследственности короны, и никому даже в голову не приходило хотя бы на некоторое время предоставить корону одной и той же династии. Притом не было недостатка ни в кандидатах на королевский престол, ни в его прямых соискателях. В Германии насчитывалось уже 38 дворов и самостоятельных княжеств: владетельные дома гордились представителями, которых удалось возвести на королевский престол, да и помимо прав наследственности, которая могла и не установиться в том или другом роде, обладание королевской властью в Германии было выгодным в глазах тех, кто способен был смотреть на права короля как на доходные статьи, не задаваясь при выполнении королевских обязанностей никакими нравственными задачами. Среди претендентов на германскую корону был и один чужеземец – Филипп IV, французский король, который добивался короны для своего брата Карла Валуа. К тому же дом Капетингов в данное время был весьма могущественным: обладая уже французской и неаполитанской коронами, Капетинги добивались обладания венгерской и германской коронами. И на их стороне была очень серьезная сила – папство, которое, восторжествовав над Гогенштауфенами, полвека спустя пришло в упадок вследствие событий, которые поставили пап в позорнейшую зависимость от французских королей.

Папство

После смерти Людовика Святого и краткого и незначительного правления его сына Филиппа III (1270–1285) на трон вступил его старший сын Филипп IV, который впервые с полной ясностью, а потому и с блестящим успехом сумел противопоставить власть национального государства всем поползновениям на всемирное владычество со стороны церкви.

Притязания папства на всемирное господство, выдвинутые Григорием VII, в 1294 г. нашли себе преемника в лице Бонифация VIII. Этот папа, прежде носивший имя Бенедетто Каэтани ди Ананьи, суровый священнослужитель и ученый юрист, поседевший на службе папской курии, был человеком в высшей степени гордым и глубоко преданным внешним формам. Не обладая государственным умом Григория VII или Иннокентиев III и IV, он пытался настолько резко проводить их воззрения, что подорвал этим и сам авторитет папства. Временные и второстепенные пререкания, возникшие между Римом и французскими королями, вдруг превратились в великую войну между папством и национальной королевской властью. Поводом к борьбе послужило то, что король Филипп IV во время войны с Англией обложил известного рода налогом и духовенство. Папа ответил на это общим запрещением такой меры в булле, известной под названием «Clericis laicos», на основании которой одинаково подвергались отлучению от церкви и клирики, которые стали бы платить вышеупомянутый налог без разрешения папы, и миряне, которые без этого разрешения стали бы взимать налог. Король, вступивший на престол 17-летним юношей и теперь находившийся во цвете лет, очень ловко отразил этот удар, запретив вывоз из своего королевства денег и всякого рода драгоценностей, и заявил, что только бесполезный и «так сказать, парализованный» член тела может отказывать телу в помощи, и что в нуждах государственных обязаны равным образом участвовать и миряне, и духовенство. Таким образом, он и духовенство признал составной частью (членом) государственного организма. На мгновение спор как бы притих. Папа, которому невыгодно было наложенное королем запрещение на вывоз ценностей, попытался добавить к своей булле несколько смягчавшее ее объяснение. К тому же в это время дед короля, Людовик IX, был причислен к лику святых, и Филипп решил отменить свое распоряжение о невывозе ценностей. Но в 1301 г. борьба разгорелась вновь и еще сильнее прежнего. Легат, посланный Бонифацием, вызвал гнев короля своим высокомерием и неосторожными высказываниями. Король не затруднился обжаловать образ действий прелата, который был его подданным, и даже заключил его под стражу. Тогда начался обмен дипломатическими нотами между королем и папой, и эти ноты принимали все более ожесточенный тон. Ответное послание папы (Ausculta fili) было в феврале 1302 г. публично предано сожжению в Париже. Вообще Филипп весьма кстати сумел перенести борьбу в плоскость национального самосознания, которое уже и в то время было развито во Франции сильнее, чем где-либо. Он созвал баронов и прелатов королевства и даже выборных от городов в Париж, где собрал их в соборе Парижской Богоматери. Все сословия были глубоко возмущены, услышав, что, по утверждению папы, их король якобы владеет своим королевством только как леном, данным ему папской властью, и все приняли сторону короля, сочтя нанесенное ему оскорбление своим личным оскорблением. Французское духовенство, конечно, не могло отнестись к делу так же горячо, однако и оно обратилось к папе с посланием, в котором просило папу восстановить мир и спокойствие в недрах французской церкви. Как раз в это время, в ноябре 1302 г., из Рима последовала знаменитая папская булла «Unam, sanctam» – классическое изложение всех коренных убеждений и упований римской курии. В этой булле утверждалось: «Церковь, единая, святая, католическая, апостольская, в какую возможно верить, представляет собой тело с единой главой, а не двуглавое чудовище (monstrum): эта единая глава есть Христос и его наместник на земле святой Петр, а равно и преемник Петра – папа. Мечей же существует два: духовный и мирской. Оба они, как духовный, так и материальный (мирской), находятся во власти церкви, и первый из них может быть употреблен в дело только церковью, а второй – только в защиту церкви. Первым может владеть всякое духовное лицо, вторым же и короли, и рыцари (milites), но не иначе, как по указанию и благорасположению (ad nutum et patientiam) духовенства, ибо каждому из смертных для спасения его души необходимо подчиняться воле и велениям римского первосвященника».

Бонифаций VIII и Филипп IV

В ответ на эту буллу канцлер короля Гийом де Ногаре выступил на собрании нотаблей в Лувре обвинителем папы, которого, по его словам, на общем соборе следовало осудить как преступника; при этом он призывал всех присутствующих обратиться к королю с просьбой защитить церковь от неистовства папы. Обнаружилось, что король в глазах народа имел больше значения, чем папа. И вот вторично в Лувре собрались все сословия королевства в июне 1303 г., и тут было решено в ближайшем будущем собрать общий собор по инициативе короля, который таким образом предстал здесь поборником веры и защитником церкви от папы – прецедент очень грозный для папского всемогущества, т. к. здесь решения собора опирались на действительную силу. Во множестве адресов – их насчитывали до 700 – различные корпорации королевства, а также университеты и монастыри выражали свое согласие с принятыми на соборе решениями. В свою очередь, и Бонифаций решил прибегнуть к последнему средству, бывшему в его распоряжении. Он отправился со своими кардиналами и прочей свитой в Ананьи – на юго-восток от Рима, у подножья Апеннин, – чтобы здесь подготовить акт отлучения короля от церкви и освобождения его подданных от присяги ему на верность. Булла уже была подготовлена, как вдруг неслыханное происшествие воспрепятствовало ее обнародованию. Утром 7 сентября 1303 г. в Ананьи увидели всадников и многочисленный отряд пехоты, спускавшихся с гор. Во главе этого войска ехал канцлер французского короля Гийом де Ногаре, снабженный своим государем большими полномочиями. Его сопровождал глава гибеллинской партии в Риме Шарра Колонна, с которым Ногаре вступил в некоторого рода соглашение. Подступив к городу, войско развернуло знамя Франции и затем вошло в город, из которого кардиналы поспешно бежали. С криками «Смерть Бонифацию» и «Да здравствует король французский!» папский дворец заняли солдаты, и маститому старцу-папе было нанесено тяжкое оскорбление. Говорят, что Колонна позволил себе ударить его железной перчаткой по лицу и назвал его первенцем сатаны, как описывают эту отвратительную сцену современные хронисты, и папа перенес оскорбление с полным спокойствием и достоинством главы церкви. Само собой разумеется, что оккупация городка не могла быть продолжительной: граждане восстали поголовно, и небольшой отряд войска, который не мог бы выдержать серьезной борьбы, поспешил удалиться. Но цель этой миссии была достигнута – папство, в лице одного из самых гордых своих представителей, было жестоко унижено, и земля не разверзлась, чтобы поглотить оскорбителей, совершивших чудовищное преступление. Бонифаций поспешил в Рим: он задумал созвать вселенский собор и предоставить на его решение вопрос о том, что случилось. Однако силы ему изменили, испытания оказались слишком тяжелы для 80-летнего старца, и немного спустя, в октябре того же года – черного года в истории церкви – он скончался.

Вавилонское пленение церкви

Последствия случившегося в Ананьи очень скоро обнаружились. Уже преемник Бонифация Бенедикт XI оказался уступчивым по отношению к французскому королю.

Но он правил всего несколько месяцев, и при новом избрании папы в комиссии кардиналов одержала верх французская партия: был избран архиепископ Бордоский Климент V, который заручился поддержкой короля, приняв на себя самые стеснительные обязательства, и даже будучи избран в папы, не покинул Францию, т. е. остался в сфере влияния и власти короля Филиппа (1305 г.). С 1309 г. он избрал резиденцией город Авиньон на левом берегу Роны, и с 1305 по 1377 гг. все папы продолжали жить во Франции. Этот период времени и называют вавилонским пленением церкви.

Генрих VII – германский король

Король Филипп рассчитывал именно на эту зависимость пап от его воли, когда стал добиваться германской королевской короны для одного из членов своего дома. Этого, однако, ему добиться не удалось, хотя некоторые из курфюрстов, как, например, архиепископ Генрих Кельнский, и склонялись на его сторону. Но архиепископу Петру Майнцскому удалось привлечь всех к избранию Генриха, графа Люксембургского, человека прекрасного, хотя уже и пожилого, и не обладавшего ни большими владениями, ни большим значением. При короле Адольфе он даже держал сторону Франции и оказал некоторые услуги королю Филиппу IV. И в его образовании, и в образе жизни было больше французского, чем немецкого. Под именем Генриха VII oн правил с 1308 по 1313 г. и, в противоположность своему предшественнику, был правителем просвещенным, в личных отношениях приятным и даже способным стремиться к достижению высших идеалов.

Счастье улыбалось ему. Осудив на изгнание убийц своего предшественника, он вступил в соглашение с Габсбургами, и т. к. чешский король Генрих Каринтийский, власть которого была очень слаба, не ходатайствовал в определенный срок об отдаче ему этого лена, он отдал это королевство в лен своему сыну Иоганну (в Чехии – Ян), зная, что Генриху Каринтийскому не по силам было бы справиться с этим королевством. Папа Климент признал Генриха королем, и когда вслед за этим все владетельные князья собрались на блестящий рейхстаг в Шпейере, Генрих VII вспомнил о недавнем печальном прошлом и приказал торжественно похоронить останки королей Адольфа и Альбрехта в соборе, где уже покоились трое последних императоров Салического дома, а также Филипп Штауфен и Рудольф I – этот факт рисует Генриха VII как человека тонкого и деликатного.

Положение Италии

Генрих VII, чтобы утвердить свой авторитет, пошел путем многих своих предшественников: он задался целью восстановления авторитета империи в итальянских землях. Условия жизни в Италии сложились так, что у многих возникло непреодолимое стремление к восстановлению императорской власти. Отсутствие этой власти и его печальные последствия увенчали ее неким ореолом в глазах общественного мнения.

Казалось, что по своей природе Италия, более чем другие страны, предназначена быть единой, какой она некогда и была, а в то же время едва ли какая-нибудь другая страна была вынуждена так долго бороться против розни и с таким трудом добивалась единства, как Италия. Новая династия, завладевшая с 1268 г. Неаполитанским королевством в лице Карла Анжуйского, в это время владела уже только материковой половиной государства Штауфенов. Еще в 1282 г. ненависть к французскому владычеству на острове Сицилия привела к крупному заговору, опиравшемуся на связи с константинопольским двором и с Педро III Арагонским, зятем короля Манфреда, которого несчастный Конрадин, говорят, уже на эшафоте назвал наследником своих притязаний. Душой этого заговора был один из представителей сицилийской знати, Джованни да Прочида. Случайное происшествие – насилие, совершенное французским часовым над одной палермской девушкой – вдруг пробудило народную ярость в праздник Пасхи 1282 г., и все французы, каких только удалось разыскать на острове, пали жертвой этого восстания: около 12 тысяч человек погибли во время этой страшной «Сицилийской вечерни». На острове было установлено временное правительство, и при помощи Педро Арагонского сицилийцам удалось отстоять свою независимость и от завоевательных попыток французов, и от угроз и карательных мероприятий римской курии. И даже когда Хайме II Арагонский отрекся от притязаний на остров, сицилийцы на своем сейме избрали своим королем его брата Федерико и создали самостоятельное правление (1295 г.). Таким образом, здесь, на юге, вместо одного государства создалось два, и тем самым надолго была утрачена всякая возможность прийти к какому-нибудь умиротворению.

Италия

В остальной Италии, где политический процесс образования меньших и больших территориальных государств шел почти тем же путем, что и в Германии, хаос всевозможных усобиц был еще запутаннее, чем в Германии, а при более живом и страстном характере народа эти усобицы были еще более кровавыми и жестокими. В Северной Италии независимость и свобода, которую здесь города отстояли в борьбе с императорами из Штауфенского дома, вызвала к жизни многие силы, но в то же время привела к образованию множества отдельных центров: на пространстве между Альпами и Адриатическим морем образовалось около 40 самостоятельных общин, которые переживали то же, что некогда уже было пережито мелкими греческими автономиями… Жизнь этих городов представляла собой непрерывную цепь всяких перемен и усобиц между отдельными городами и коалициями городов, борьбы за гегемонию, угнетение меньших городов большими, а также вечные распри среди необузданной демократии, жестокой тирании и бессердечной аристократии, во всех возможных проявлениях. Названия гвельфов и гибеллинов, давно уже утратившие свой настоящий смысл, т. к. о династии Штауфенов или «Вайблингенов» все уже давно забыли, обозначали уже только две главные партии, которые тут и там уже боролись не за определенные принципы или идеи, а за обладание властью, и каждая из них, победив, самым жестоким образом старалась воспользоваться плодами своей победы. Вожаки побежденной партии немедленно должны были покидать город как изгнанники – banditi, – и то значение, которое впоследствии приобрело слово «бандит», лучше всего характеризует способ мести своим согражданам, избираемый этими изгнанниками. При этом, однако, нельзя отрицать, что эта острая борьба за власть, это естественное соперничество больших городов, таких как Пиза и Флоренция, Милан, Генуя, Венеция, приводили, как в городах Древней Греции, к страшному напряжению сил и тем самым давали мощный толчок всему течению жизни, так что этот период по отношению к Италии ни в коем случае нельзя считать периодом регресса. Достаточно вспомнить, что величайший, глубокомысленный и гениальнейший из всех средневековых поэтов Данте Алигьери родился в 1265 г. во Флоренции, и вся его жизнь с самой ранней юности прошла среди борьбы партий черных и белых, как называли их во Флоренции. И если в это время, на вулканической почве Италии, могло появиться поэтическое произведение, подобное Дантовой «Комедии», надо предположить, что здесь действовали такие силы, которые могли проявляться только в людях, одаренных благородными и возвышенными задатками.

Походы Генриха в Рим. 1310 г.

Такие люди с грустью размышляли о печальном положении своей родины (вышеупомянутый великий поэт сравнивает Италию с кораблем в жестокую бурю и без путеводных звезд), и теперь, когда даже папство попало в позорную зависимость от французской короны, с надеждой обращали взоры в сторону германского короля, который, по их мнению, мог быть единственным миротворцем и третейским судьей среди бушующей борьбы партий. Многие из здравомыслящих людей поспешили войти в отношения с Генрихом VII, который смотрел на свою задачу в Италии исключительно с этой идеалистической точки зрения третейского судьи. Он предавался благородным мечтам, как он справится с раздирающими усобицами партий посредством доброй воли и полного беспристрастия. Мечты эти поддерживались отчасти и итальянцами, а сам папа Климент V, несмотря на свое стесненное положение, относился к замыслу Генриха благосклонно. Но, увы, королевская власть в Германии была слаба, и это особенно ясно видно по тому ничтожному количеству войск (всего 5 тысяч человек!), с которым Генрих двинулся за Альпы в октябре 1310 г. В этом отношении, впрочем, его поход в Италию мало отличался от многих предшествующих.

Вначале все шло довольно удачно, Генриху даже удалось устроить нечто вроде соглашения между вожаками двух главных партий в Милане. Однако вскоре ненависть взяла верх над миролюбием, и король, конечно, не мог действовать иначе, как решительно приняв сторону одной из партий и подставив ей под нож другую. Он поставил одного из членов фамилии Висконти, Маттео, градоправителем Милана, украсил свое чело знаменитой железной короной, а затем отплыл из Пизы с 1300 рыцарями и прибыл в Рим. И здесь он застал разгар борьбы двух враждующих партий. Вождями одной были Орсини, другой – фамилия Колонна. Здесь его пребывание сопровождалось тревогами и кровавыми схватками, которые длились в течение всего времени, пока король готовился к принятию императорской короны. Коронование это наконец было совершено по приказанию папы в Латеране в июне 1312 г., т. к. Ватикан и церковь Святого Петра находились во власти партии, противной императору.

Кончина Генриха. 1313 г.

Естественным вождем гвельфов в Италии был король Роберт Неаполитанский, против которого Генрих и вступил в союз с Федерико II Сицилийским. Надо заметить, что гвельфская партия преобладала во Флоренции, да и во всей Северной Италии была сильнее гибеллинской; в дела Италии вмешалась и Франция. Филипп IV предложил Генриху уступить ему Арелатское королевство, обещая в случае уступки оставаться нейтральным по отношению к его действиям в Италии. Когда же Генрих отказал ему, то Филипп IV, а затем и папа перешли на сторону врагов императора, у которого и войска, и денег было слишком мало, чтобы решить борьбу одним ударом. В то время сын Генриха Ян Чешский, оставленный им в Германии правителем, благополучно успел утвердиться в обладании чешским королевским престолом. На сейме, созванном Яном в начале 1313 г. в Нюрнберге, война против Роберта Неаполитанского была признана общегосударственной войной, и решено было отправить в Италию значительные военные силы. Господству в Неаполе французской династии (вообще нелюбимой) грозила большая опасность, и Генрих уже собирался, несмотря на то, что папа грозил ему отлучением от церкви, двинуться в поход против сильного врага… Но вдруг во время похода, в августе 1313 г., в г. Буонковенто близ Сиены его постигла смерть на 51-м году жизни. По слухам, он был отравлен, а яд будто бы был дан ему доминиканцем во время причастия.

Смерть его, конечно, избавляла и флорентийцев, и неаполитанского короля от большой опасности, и отравление во всех видах было в тогдашней Италии делом обычным, однако все это, конечно, еще не может быть ручательством в несомненности этого страшного факта. Но уже сами слухи и толки такого рода служат указанием на то, что в этой стране яростных и разнузданных страстей «все было возможно», выражаясь словами одного хрониста. После смерти Генриха гвельфская партия опять получила перевес. Войско, собранное им, рассеялось. Из числа немецких солдат, так называемых «ольтрамонтани» Генриха, многие были приняты на службу веронским князем Кангранде делла Скала, важнейшим из гибеллинских вождей, и ко всем бедствиям, которые обрушились на Италию, прибавились еще и шайки наемников, на которые опиралась тирания, вызванная и здесь, как и в Древней Греции, где избытком свободы, а где и чрезмерным высокомерием господствующей аристократии.

Глава третья

Германия во второй половине XIV столетия: короли из Люксембургского дома: Карл IV, Вацлав, Сигизмунд и великие федерации. – Городские союзы и войны: Швабско-Рейнский союз. – Ганза. – Швейцарский союз

Карл IV

Смерть Людовика не вызвала никаких потрясений: антикороль Карл IV был тотчас же признан многими законным государем. Он был еще молод, ему шел только тридцать первый год; раннюю юность он провел при дворе французского короля Карла IV, приходившегося ему дядей, и вскоре вступил в брак с французской принцессой Бланш Валуа. Его образование соответствовало новому духу времени, предъявлявшему правителям другие требования, чем в эпоху Оттона и Карла Великого. Он говорил и писал на пяти языках. В противоположность своему отцу, натуре неспокойной, воинственной, жаждавшей приключений, он был человеком мирным, разумным, последовательным, расчетливым. Несмотря на то, что у Людовика осталось шесть сыновей, Виттельсбахи не выдвинули претензий на корону ни для кого из своих; они выставили только кандидатуру английского короля Эдуарда III, который и был избран в Оберландштейне четырьмя несколько сомнительными голосами. Он искал, впрочем, германской короны не ради нее самой, а лишь ввиду тех выгод, которые она доставила бы ему в его войне с Францией.

Лже-Вальдемар; Гюнтер фон Шварцбург

Эта кандидатура, однако, не имела никакого значения. Но зато весьма серьезную опасность для Виттельсбахов представила весьма смелая, хотя и не особенно обдуманная затея, посредством которой Люксембурга или их партия задумали выставить им противника в самом ненадежном пункте их владений. Новая власть (с 1322 г.) была там, в Бранденбургской марке, не очень любима, и еще живы были воспоминания о прежнем Асканиевском княжеском доме; и вдруг в августе 1348 г. появился человек, выдававший себя за маркграфа Вальдемара. В то же время была пущена в обращение история такого рода: будто маркграф Вальдемар, мучимый угрызениями совести по поводу того, что состоял в слишком близком родстве со своей женой, по указанию папы incognito отправился в Святую землю и там предался покаянию. Это случилось довольно давно, 28 лет тому назад, и весь этот рассказ тем более должен был представляться невероятным, что предосудительный брак был заключен с папского разрешения. Другие говорили, что роль маркграфа Вальдемара принял на себя мельник по имени Якоб Ребок. А между тем дерзкий самозванец благополучно продолжал действовать, тем более, что многие из знати не стыдились поощрять этот обман, и Карл IV дал ему даже марку в лен (в октябре 1348 г.). Баварская партия сделала соответствующий этому ответный шахматный ход, побудив одного из испытанных приверженцев покойного императора, графа Гюнтера фон Шварцбурга, принять на себя неблагодарную роль короля-соперника. В июне 1349 г. он действительно был избран королем во Франкфурте обоими курфюрстами виттельсбахской партии, герцогом Эрихом Саксен-Лауэнбургским и архиепископом Майнцским. Но карьера его закончилась очень скоро. Он вскоре сам стал тяготиться своим положением и заболел. Оба соперничавших дома вступили в переговоры и оба отказались от поддержки выставленных ими кандидатов: он дешево продал свою фальшивую корону – за 20 тысяч марок (в расплату с кредиторами), а затем, через несколько недель, умер естественной смертью. Князья виттельсбахской партии признали Карла IV, который за это, в свою очередь, низверг лже-Вальдемара: назначено было нечто вроде расследования, и присяжные выразились очень осторожно, объявив, что они – если бы им пришлось присягать, настоящий он или нет, – скорее бы стали присягать в последнем. Сам же самозванец не остался внакладе: ангальтская родня Асканиевского дома содержала его всю жизнь, как если бы он был настоящим князем. По-княжески его и погребли, когда он умер.

Черная смерть. 1348 г.

Эти годы (1348–1350) были отмечены ужасным, гибельным бедствием, которое ясно показывает, как еще беспомощны были в ту пору люди против эпидемических болезней. Страшная болезнь, которой население недаром дало грозное имя «черной смерти», посетила Германию и особенно свирепствовала в ее многолюдных и тесно застроенных городах. В известиях находим такие цифры смертности, которые превосходят все наши представления и на основании которых можно предположить, что Германия в эти годы лишилась почти полутора миллионов населения. Страшная эпидемия опустошила и соседние страны, прихотливо выбирая свои жертвы, набрасываясь на одних и обходя других. Этот век еще не умел найти естественные причины громадной смертности и энергично и разумно противодействовать им естественными мерами предосторожности. Измученное и разгоряченное воображение народа тотчас стало искать причины бедствия в отравлении колодцев евреями, которые и стали жертвой общей ненависти и корысти. Началось повсеместное возмутительнейшее из всех возмутительных избиение евреев, какое когда-либо происходило в европейских странах вообще и особенно в Германии. Куда ни посмотрим, везде видим одно и то же: несчастных жгут на кострах или поджигают улицы, на которых они живут. Иногда и сами евреи поджигают свои дома, потому что нигде и ни в чем не видят себе спасения. В других местах у этих ни в чем не повинных несчастных пыткой вырывали признания, служившие внешним поводом и побуждением для отвратительных неистовств, которые, конечно, произошли бы и без этих признаний, тем более, что рядом с религиозным фанатизмом действовало в массе и корыстолюбие, благодаря которому заодно действовали и горожане, и дворянство, а иногда даже и князья, т. к. все они были в долгу у евреев и в данном случае видели удобный способ избавиться от своих долговых обязательств. Буря эта бушевала так страшно, что увлекала к неистовствам и более человечно настроенных правителей, и разумные городские власти, тем более, что чернь местами, как, например в Страсбурге, смещала тех представителей власти, которые не тотчас выдавали ей намеченные народной злобой жертвы, и вымещала свою злобу на имуществе этих чиновников. Король Карл IV вмешался в дело, но с недостаточной энергией и не из гуманных побуждений. У него был свой интерес щадить и охранять «верных слуг нашей королевской казны» – так он называл евреев в своем официальном акте: они собирали ему подати и составляли известного рода фонд, которым он постоянно мог пользоваться. Но, собственно говоря, его власти не хватало на то, чтобы серьезно наказывать за совершенные злодейства. Однако то, что пощадил ураган разыгравшейся народной стихии, снова было восстановлено в своих правах, насколько тут могла идти речь о праве вообще.

Флагелланты

Другим следствием эпидемии были процессии «бичующихся». Общественное мнение было способно видеть в этом страшном бедствии не что иное, как ниспосланное Богом наказание, а против этого не могло быть никакого другого средства, как покаяние, выражавшееся в виде тягостного, грубого, потрясающего самоистязания, которое должно было хотя бы до некоторой степени соответствовать ужасной небесной каре. В Австрии, по-видимому, прежде, чем в других странах, такие кающиеся стали сходиться толпами и затем в виде длинных шествий переходить из города в город, с места на место, по всему пространству германского королевства. Городские хроники дают весьма живые описания этих покаянных странствований, которые вскоре превратились в настоящее бедствие для местных жителей: вот одна из таких процессий, человек двести, со знаменем и свечами, с красными крестами, нашитыми на шляпах, тянется попарно по направлению к Страсбургу. Там, где они приближаются к деревне, начинается громкий перезвон колоколов. Впереди всей процессии идут двое запевал. Той печальной песне, которую они распевают, понемногу начинает вторить хор. Население села встречает их в полном составе, оглядывает с любопытством. Они идут в церковь, преклоняют колена и затем, после краткого песнопения, падают крестом наземь. Тогда запевалы затягивают над ними заунывным и однообразным тоном:

Возденьте руки к небу,

Просите, да отвержет Господь великую смертность!

Возденьте к небу руки,

Молите, да сжалится Господь над нами.

Бичевание они совершали над собой дважды в день. Под звуки тех же заунывных песнопений они торжественно выходили в поле и бичевали себя по обнаженному телу ремнями, к которым на концах были пришиты пуговицы или вбиты небольшие гвозди. Подобные самоистязания допускались церковными обычаями, но то возбужденное состояние, в которое бичующие приводили себя, выражалось иногда в весьма опасных крайностях. Эти процессии спустя некоторое время не только превратились в удобное прикрытие для всякого рода непристойностей и пороков, но и привели к дерзким пререканиям с духовными властями. Бичующиеся, возгордившись, стали относиться к священникам с пренебрежением, ссылались на небесное откровение – на послание, будто бы ниспосланное с неба, а в этом послании было написано для всеобщего сведения, что Господь, прогневанный греховностью мира, хотел уже окончательно разрушить мир и лишь с великим трудом дал умолить себя своей матери и своим ангелам. Когда же духовенство обращалось к вожакам «бичующихся» и спрашивало их, уверены ли они в подлинности этого послания, те отвечали на вопросы злобными сомнениями в подлинности Священного Писания.

Все это привело, наконец, в 1349 г. к папскому запрещению всяких странствований «бичующихся», и все города перестали впускать к себе их процессии. Тот, кто желал бичевать себя, мог бичевать себя тайно, в своем доме, сколько ему угодно, – так решили городские власти Страсбурга.

Золотая булла. 1356 г.

Для Германии в целом правление Карла IV главным образом было важно из-за той конституции 1356 г., которая после долгих обсуждений на рейхстагах в Нюрнберге и Меце была окончательно оформлена и, по привешенной к ней золотой печати, получила впоследствии название «Золотой буллы».

Не следует забывать, что эта булла до самого конца Германской империи (в прошлом столетии) составляла основной закон ее организации, ее строя, а поэтому положила во многих отношениях конец своеволию. Она устранила всякое папское участие в избрании королей. Городам запрещала прием в свою среду граждан извне, а также ограничивала их права на союзы и коалиции. С другой стороны, были определенно указаны и права князей по отношению к различным категориям их подданных. Главным образом содержание буллы касалось избрания римских королей, а также прав и имуществ курфюрстов. В ней перечисляются все семеро главных избирателей: три архиепископа – Майнцский, Кёльнский и Трирский, король Чехии, пфальцграф Рейнский, герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский. Избрание решается большинством, на избрание созываются курфюрсты архиепископом Майнцским месяц спустя после кончины императора, а если бы такого созыва не последовало, то они и без приглашения съезжаются во Франкфурт-на-Майне. Избирательные права курфюрста тесно связаны с его землей, которая, как нерушимое целое, переходит в наследство к его первенцу, причем все подданные курфюрста, по их особой и важной привилегии, судятся исключительно в местных судах. В силу привилегии о невызове (de non evocando) никто не имеет права апеллировать на решение этих судов в высшую инстанцию. Курфюрстам на их территории принадлежат так называемые «регалии» – право чеканить монету, назначать пошлины, водворять или не водворять у себя евреев. Таким образом, на основании этой буллы они становились полными господами своей земли и составляли некоторого рода олигархию, которая резко выделялась из остальных князей и в сильнейшей степени возбуждала их зависть. Кроме того, булла предписывала главе государства ежегодно в определенные сроки съезжаться с курфюрстами для решения важнейших государственных дел: важнейшим из курфюршеств, Чешским, владел сам Карл и, судя по тогдашнему положению дел, имел право надеяться, что ему удастся то, что не удалось его предшественникам, а именно: удержать императорскую власть в своем доме и таким образом, хотя и при помощи некоторого обхода – через олигархию – создать для Германии монархию в лице представителей Люксембургской династии.

Правление Карла в Чехии

Этого монархически-династического положения можно было достигнуть, только обладая большим личным могуществом, сосредоточенным в руках одного дома. На этом основании установилась монархическая власть несколько позднее, 500 лет спустя. Стремлением к такому возможно большему и возможно прочнейшему единовластию был проникнут и Карл IV. Он шел к своей цели осторожно, последовательно и разумно, как настоящий государственный муж, не слишком, впрочем, заботясь о нравственной чистоте избираемых им средств.

Особенной похвалы заслуживает его управление своей наследственной землей, королевством Чехией, горные промыслы которой обеспечивали ему прочное финансовое положение. Он создал здесь и порядок, и полнейшую безопасность при помощи строгого правосудия. Он зорко следил за постепенным возрастанием народного благосостояния, за виноградарством и плодоводством, за обработкой рудников, за постройкой мостов и проведением дорог, за правильной чеканкой монеты, за усовершенствованием городской жизни.

Вскоре его столичный город, Прага, значительно им расширенный, мог уже соперничать с любым из итальянских городов и превзошел значением многие из городов по эту сторону Альп. Особенно к его заслугам можно отнести основание Пражского университета, первого в Германской империи, к тому же основанного им в начале его правления, в 1348 г.

Одновременно с этим он заботился о постройке моста через Влтаву и о сооружении Пражского собора, и такое соединение забот о чисто материальных нуждах населения с заботами о его духовных стремлениях характеризует Карла IV как замечательного правителя.

Германия

Многие укоряли его за то, что он не в такой степени заботился об остальной Германии и как бы забросил ее. Но для того, чтобы заботиться о ней в равной степени с Чехией, он должен был бы иметь право распоряжаться и Германией как своим государством. Всеми средствами стремился он к расширению своих личных владений, и времена были очень благоприятны в этом отношении для правителя сильного и умелого, обладавшего значительными материальными средствами. Особенно сильно способствовала этому расширению владений рознь и беспутство, которые господствовали в доме Виттельсбахов, между тем как сам он действовал в полном согласии со своими братьями Иоанном-Генрихом и Вацлавом. Первый из них правил Моравией, как леном Чешского королевства, второй – родовым владением дома (ныне герцогства) Люксембургского. Важнейшее из родовых владений Виттельсбахов, Бранденбургскую марку, Карл понемногу скупал у младшего из шести сыновей своего предшественника Оттона и, наконец, по договору 1373 г. окончательно выкупил всю с помощью последней выплаты 500 тысяч золотых гульденов. Надо заметить, что некоторая часть этого владения, Нижне-Лужицкая земля, уже давно была поглощена Люксембургом. При этом с обычной своей политической ловкостью Карл вполне сумел изолировать Виттельсбахов, так что им оставалось лишь одно – принять условия, предлагаемые императором. Титул курфюрста был сохранен за последним из маркграфов Виттельсбахского рода до самой его смерти. Еще легче ему удалось присоединить к Чешскому королевству Силезию, лежащую между Чехией и Бранденбургской маркой. Еще раньше в значительной степени удалось онемечить эту страну, делившуюся на 16 более или менее слабых княжеств. Еще отец Карла IV, пользуясь благоприятными обстоятельствами, успел обратить некоторые из этих княжеств в чешские ленные владения, и Карл продолжал следовать системе отца. Рядом с этими более значительными приобретениями Карл IV не упускал случая увеличивать свои владения во всей Германии небольшими клочками – покупкой замков и городов, графств и баронств. Он был настолько дальновиден, что трудился для будущего и понимал, в какой степени даже небольшое владение могло быть прибыльным в руках человека, имеющего власть. Постепенно он распространил свое владычество на все онемеченные славянские земли, от берегов Дуная до балтийского взморья – Чехию, Моравию, Силезию, Верхне- и Нижне-Лужицкую марку, Бранденбург. А в 1364 г., совершенно в духе того жадного до наследования времени, он заключил с Габсбургским домом договор, по которому в случае вымирания одного дома другой – переживший – должен был унаследовать все владения вымершего дома. Сближение же с императором послужило на пользу Габсбургов в том отношении, что они приобрели Тироль, который Карл после кончины несчастной Маргариты в 1369 г. отдал в лен своему зятю, герцогу Рудольфу IV Австрийскому. Такие брачные союзы были в ту пору надежным связующим звеном и вообще в большом ходу. В такой брачный союз Карл вступил и с домом Гогенцоллернов, начинавшим тогда приобретать значение. Он женил своего сына Вацлава на одной из гогенцоллернских принцесс. Этот брак вскоре был расторгнут императором, когда ему представился случай женить сына на более видной и выгодной невесте – наследнице венгерской короны. Мало того, он вступал даже в такие договоры с князьями, по которым предполагал сочетать браком между собой детей, еще не родившихся, которые должны были родиться в ближайшем будущем.

Италия

Такой политический деятель, как Карл, мог, пожалуй, приняться за разрешение даже таких задач, которые были постоянным камнем преткновения для немецкой государственной мудрости: извлечь надлежащую пользу и из положения Италии. Первый поход в Италию он совершил в 1354 г. С большим умением он воспользовался раздорами между папой Иннокентием VI и быстро возраставшим в могуществе домом Висконти, а также их сторонниками. Он повел дело столь искусно, что и Висконти не нанес ущерба, а папе оказал существенные услуги. В январе 1355 г. он завладел в Милане ломбардской короной и в тот же день покинул город, в котором больше уже нечего было взять.

5 апреля того же года он принял в Риме императорскую корону из рук уполномоченных Иннокентием кардиналов. Ловко пользуясь запутанными делами Италии для достижения своих личных целей, он сумел всех принудить к уплате ему крупных сумм за оказываемые услуги. В следующем же году он сильно огорчил папу введением в действие государственного устройства, которое опиралось на его Золотую буллу, и показал себя очень твердым, когда Иннокентий задумал обложить немецкое духовенство чрезвычайно высокими налогами. При его преемнике Урбане V он ясно поставил своей целью восстановление папской резиденции в Риме и тем самым приобрел большое значение в глазах всех итальянцев. Он даже обещал оказать папе помощь против его врагов, как только вернется в Рим. Связующим звеном в цепи этих интриг, где все стремились перехитрить друг друга, был второй поход Карла в Рим (1368 г.), во время которого он долгое время пробыл в Риме с Урбаном V, не испытав тех неприятных впечатлений, которые выпадали на долю его предшественников. Он сумел даже стать миротворцем между папой и его злейшим врагом Бернабо Висконти. Когда же последний нарушил этот только что восстановленный мир, то император в угоду папе осудил Бернабо на изгнание, но и не подумал приводить этот приговор в исполнение. В 1370 г. Урбан вернулся в Авиньон, глубоко опечаленный. Он там и умер в том же году. Его преемник, Григорий XI, действительно должен был решиться на возвращение в Рим (1377 г.), но вскоре из-за этого произошли новые волнения, которые способствовали еще большему разъединению церкви и привели к большим потрясениям.

Германия. Ассоциации

В течение того века, который прошел со времени междуцарствия, понятие о таком государственном строе, в состав которого должна входить каждая отдельная сила, успело значительно развиться и возрасти. Но, конечно, все были еще очень далеки от нашего современного воззрения на государство. Дошли уже до того, что общий внутренний мир, т. е. государственное благоустройство или нечто подобное ему, стали считать нормальным положением, желательным, долженствующим существовать. В течение этого столетия сильно поубавилось и разбойничьих замков рыцарства. И эти начала государственного благоустройства опирались не на правительство, не на власть князя, короля, императора, а на вполне частную инициативу – на принцип свободного союза, на ассоциацию. В этом отношении XIV в. в Германии заслуживает полного внимания. Около 200 городов, укрепленных, вооруженных, почти самобытных в своей внутренней жизни, были тесно связаны между собой всякого рода местными союзами, сообразно своим частным интересам, готовые вынудить и дворянство, и духовных и светских князей к изменению их привычек, так что те уже начали искать поддержку своему значению и могуществу в ассоциациях и союзах, подобных городским. История политики и приобретений Карла IV представляет нам важную, но все же незначительную долю поступательных шагов Германии на пути политического развития во второй половине XIV в. Важнейшее совершилось без его участия или по крайней мере так, что влияние его императорской власти оказывалось лишь косвенным и второстепенным. И в Северной и в Южной Германии во время его правления произошли многие события, важные по своим последствиям.

Союз рейнских городов. Ганза

Всюду на германской территории возникали большие или меньшие федерации городов. О большом союзе рейнских городов, в состав которого входила большая часть швабских, франконских, эльзасских, среднерейнских городов, уже упоминалось. Гораздо шире раскинулся союз некоторых северонемецких приморских городов – Любека, Ростока, Штральзунда, который, под именем Ганзы, в течение полувека широко распространился по всей Северной Германии: от Ревеля и Риги до Фландрии, от берегов Балтийского моря до Тюрингии.

Первоначально Ганза была чисто торговым товариществом, и для ее торгового значения было важно, чтобы это предприятие осуществилось и действовало не в тяжеловесной форме политической организации, а в более свободной, более глубокой и гибкой форме торговой ассоциации. Таким путем некоторым немецким городам и даже некоторым торговым фирмам в Англии и в скандинавских государствах удалось добиться привилегий и выгод, которые впоследствии должны были послужить на пользу всех участников предприятия. Это было вызвано цепью случайностей и успехов, которые проявлялись в различных формах житейской повседневности и которые трудно, почти невозможно было бы проследить.

Некоторые организации и кое-какие общие федеративные нормы были необходимы, т. к. во второй половине XIV в. в состав Ганзы входили более 80 больших и малых общин, делившихся на три части уже в самом начале царствования Карла IV: вендскую, с Любеком в качестве центра и городами нижнесаксонскими, мекленбургскими, голштинскими, померанскими, а также Гамбургом и Бременом; вестфальскую с главным городом Кёльном (к этой, кроме вестфальских городов, относились еще прусские – Кульм, Эльбинг, Кенигсберг, Торн, Браунсберг, Данциг и некоторые из голландских); готландская часть с городами Ригой, Ревелем, Дерптом и Висбю на острове Готланд. Едва ли нужно говорить о том, что Ганза, воспитывавшая в каждом купце сознание силы и собственного достоинства, конечно, должна была оказать огромное влияние на всю европейскую торговлю вообще, во всех ее многообразных проявлениях. Стоит только вспомнить, что одной из самых важных отраслей ганзейской торговли была торговля сельдью и что ради закупки сельди ежегодно сотни кораблей собирались у берегов Сконе, где один рыбачий стан становился рядом с другим и поэтому ценился каждый квадратный аршин берега, разными рыбачьими и торговыми артелями строились и церкви, и часовни, и порядок поддерживался строгим полицейским надзором и строгим правосудием, а при этом удобном случае производился обширный торг и другими, не только рыбными товарами. Собственно политики Ганза не касалась вовсе; однако обширная торговля сама по себе уже способствовала в среде Ганзы развитию аристократических и консервативных элементов и именно поэтому в них не проявлялись демократические стремления так резко и сильно, как в верхненемецких городах. Напротив, в них даже проявлялась тенденция к сохранению старого, установившегося гражданского строя против всяких восстаний и попыток бунта. Города, в которых проявлялись подобные попытки, подвергались страшной мере взыскания – исключению из состава Ганзы (Vergansung), вследствие чего каждый из граждан города, подвергнутого этой каре, лишался за границей всех преимуществ в торговле и оказывался как бы в положении опального. Разумеется, однако, что у Ганзы, при ее широко развитых связях и отношениях, должна была со временем появиться и своя «внешняя политика» по отношению к тем государствам, на территории которых Ганза вела свою торговлю. Так, например, в 1360 г. Ганзе пришлось поднять оружие против датского короля Вальдемара IV, который, несмотря на добрые отношения к городу Любеку, вдруг напал на город Висбю. «Дай-ка я пойду на этот город, – будто бы сказал он, – где и свиньи из серебряных корыт едят». И на самом деле пошел и жестоко разгромил город, даже не приняв от него изъявления покорности, которое город готов был ему принести. Тогда Любек и союзные города объявили ему войну, ганзейский флот выступил в море, Хельсингборг был осажден. Однако князья, состоявшие в союзе с ганзейскими городами, собирались очень медленно, некоторые даже изменили союзу, и ганзейский флот в июле 1362 г. потерпел жестокое поражение. Пришлось согласиться на перемирие, которое привело не к миру, а к новым замешательствам и ущербам. Необходимо было принять какое-нибудь общее решение, и в Кельне был созван общий ганзейский сейм, весьма бурный. 77 городов решили вести войну против датского и норвежского королей, вступивших в союз, и со страшной силой обрушились на владения коварного Вальдемара IV, который уже заранее поспешил удалиться в Германию, под защиту дружественных ему князей. Ганзейцам было оказано слабое сопротивление, Копенгаген был взят и ограблен, и в мае 1370 г. датское правительство заключило с Ганзой в Штральзунде мир, очень выгодный для ганзейцев, которые были вознаграждены за все понесенные ими убытки. Это было великим торжеством для Ганзы. Ее флот, созданный свободными усилиями частных людей, оказался вдруг чуть ли не первой в Европе морской силой. Не следует забывать, что в этих событиях на германском Севере не принимали никакого участия ни император, ни курфюрсты. Что касается императора, то он даже постарался извлечь некоторую пользу для себя лично и для экономического процветания своей страны из возрастания силы Ганзейского союза, существование которого, собственно говоря, не согласовывалось с основным положением его Золотой буллы. Он пожелал стать главой и покровителем союза. Он осыпал город Любек милостивыми рескриптами и даже удостоил его чести личного посещения, вместе с супругой и блестящей свитой высокопоставленных особ (1375 г.). Он был принят с редким великолепием. Целых десять дней продолжались празднества за счет богатого города, но цели своей Карл IV все же не достиг, т. к. купцы прекрасно умели отличать обязанности гостеприимства по отношению к именитому гостю от своих личных торговых выгод.

Верхняя Германия. Города. Князья. Рыцари

Несколько иначе шли дела в верхнегерманских областях. Здесь всюду ремесленные цехи приобрели более или менее влиятельное положение, и постоянная борьба рыцарства против сельского населения, при которой крестьяне и бюргеры не раз наносили поражение рыцарству и даже князьям, сильно поколебала значение дворянства, не только рыцарского, но и городского (или патрициата). Беднеющее дворянство с завистью смотрело на возрастающее богатство городов. Здесь довольно быстро образовался союз швейцарских городов, с Люцерном, Цюрихом и Берном во главе, к которому вскоре примкнули и австрийские города: Цуг (1352 г.) и Гларус (1353 г.). И многие другие уже изъявляли желание примкнуть к ним, т. к. запрещение союзов и даже запрещение принятия в города новых поселенцев никем не принимались во внимание и никого не пугали. Зато в некоторых местах разгоралась жестокая, непримиримая борьба между городами и местными князьками. Так, например, в Швабии, где города мешали распространению владений быстро усиливающегося дома вюртембергских князей, наиболее энергичный из них, Эберхард II, пользовался всеми средствами, чтобы навредить городам и помешать их росту. Города платили ему тем же, принимая под покровительство всех подданных Эберхарда, которые изъявляли желание поселиться в городах. Между этими элементами был еще третий – рыцарское дворянство. И это сословие также должно было понять, к чему клонились требования времени; они тоже стали вступать в союзы между собой, образовывать товарищества. Одним из первых в числе этих товариществ было товарищество святого Мартина, основанное в день этого святого, в 1370 г. За ним последовали и другие, и важнейшее из них, «Львиный союз», было учреждено в 1379 г. в Висбадене. Эти товарищества в значительной степени усмиряли рыцарский задор и водворяли среди рыцарства мир, но не сдерживали его от буйных выходок против князей и городов, если только бывал задет кто-нибудь из рыцарей. Одним словом, у них было принято за правило уважать только свои права и всюду проводить только свое право, чем, конечно, они сами объявили себе приговор. В этих весьма сложных отношениях император вел двусмысленную игру: он не становился ни на чью сторону. Он милостиво поощрял города там, где это было ему выгодно, но равнодушно предоставил на произвол судьбы эльзасские города, когда в 1360 г. в их пределы вторглись толпы отпущенных со службы французских наемников. Так же спокойно он отнесся и к поражению, которое нанес Эберхард Вюртембергский швабским городам около Ульма (1372 г.), и, вступив в отношения с ними, только способствовал заключению мира, очень невыгодного для городов.

Битва при Рейтлингене. 1377 г.

Поводом к разрыву между императором и верхненемецкими городами послужил план, осуществлением которого он был занят в последние годы жизни. Он непременно хотел вынудить всех еще при своей жизни признать своего старшего сына Вацлава (он родился в 1361 г. в Нюрнберге) римским королем.

Ему действительно удалось, не прибегая ни к каким средствам, добиться на это со стороны папы согласия, вовсе не нужного по новому законоположению, задобрив его подарками и смиренными речами, и даже согласия курфюрстов, которое Карл IV купил огромными подкупами и обещаниями. При этом он задумал воспользоваться городами и откупной системой, которой уже столько раз и столь многие злоупотребляли. Т. к. отдача коронных статей дохода в городах на откуп тому или другому из владетельных князей угрожала свободе и независимости городов, можно было ожидать, что многие из них сами поспешат внести откупную сумму. Но на этот раз города оказали сопротивление. Четырнадцать швабских городов заявили, что они только в том случае присягнут в верности как раз в это время избранному во Франкфурте королю Вацлаву, если будут избавлены от вышеуказанного злоупотребления. Император решил заставить их силой и двинулся вместе с Эберхардом Вюртембергским и другими владетельными князьями к Ульму, но вскоре должен был снять с него осаду (в октябре 1376 г.), а в мае 1377 г. сын Эберхарда Ульрих потерпел такое тяжелое поражение при Рейтлингене, что император поспешил заключить соглашение с союзом городов.

Король Вацлав. 1378 г.

Во время этих смут Карл IV в ноябре 1378 г. скончался в Праге.

Правление его сына Вацлава (1378–1410), беспрепятственно унаследовавшего власть, было отмечено тем, что при нем закончилась ожесточенная борьба городов с владетельными князьями, – закончилась, впрочем, без его содействия, т. к. он относился к ней скорее отрицательно и не принимал в ней сознательного участия. Он вступил на престол в 18 лет – не очень надежном возрасте для такого высокого положения, особенно, когда все годы юности были проведены под строгим надзором и без серьезных политических забот. А в это время на месте Вацлава должен был появиться человек деятельный, неутомимый в делах. Именно таким деятелем и был его отец, и ему действительно удалось многого достигнуть, а Вацлав, напротив, искал удовольствий, любил спокойствие и удобства жизни. Кроме того, он страстно любил охоту, этот благороднейший из всех видов праздности. По своему характеру он был не способен ни к прямому и решительному способу действий, ни к резким вспышкам гнева, но это спокойствие натуры вскоре поставило его в ложное положение по отношению к постоянно враждующим между собой различным партиям королевства, т. к. он поневоле обманул их корыстные ожидания.

Союзы внутреннего мира

После вступления Вацлава на престол федерация городов в юго-западной Германии была на вершине своего могущества. В договоре, заключенном в Бадене 32 швабскими городами, к которым присоединились и некоторые князья, уже было выражено полное признание Швабского союза городов политической силой (1381 г.), и это – в момент, когда началось сближение между этой федерацией и Ганзой. Сближение это не состоялось, но зато в том же году несколько отдельных городских союзов слились воедино, так что число участников этого союза городов достигло 70. С удивительной энергией, хотя и не всегда на законном основании, города продолжали уничтожать рыцарские замки. Было совершенно ясно, что рыцарству не под силу бороться с городами, и весь вопрос сводился к тому, где именно окончится это победоносное шествие городов, т. к. запрещение городских союзов, провозглашенное Золотой буллой, оставалось по меньшей мере мертвой буквой. Опасность этого положения, особенно по отношению к владетельным князьям, не уменьшалась от того, что рыцари пытались сплотиться в союзы и платили городам злом за зло. Эти рыцарские союзы, всюду возникавшие в это время под самыми разными названиями, должны были представляться князьям не менее опасными, чем городские союзы. Тогда и князьям пришлось прибегнуть к тому же средству. В 1383 г. на рейхстаге в Нюрнберге император, несколько владетельных князей и все курфюрсты соединились в «Союз мира» на 12-летний срок, и император приказал, чтобы все присоединились к этому союзу, а от остальных отказались, т. к. «общий мир» должен был распространяться на всю империю. Это ни к чему не привело, и Вацлаву пришлось еще раз возобновить свой призыв князей к союзу год спустя, на новом рейхстаге в Гейдельберге, и на этот раз на его призыв многие откликнулись. Подобный «Союз мира» оказался как нельзя более кстати потому, что в то же время (1385 г.) в Констанце был заключен давно ожидаемый и вызывавший общие опасения князей союз между швабскими и швейцарскими городами (он включал в себя 55 швейцарских, швабских и рейнских городских общин), направленный главным образом против возрастающего могущества Австрии.

Битва при Земпахе. 1386 г.

Однако этот обширный союз оказался далеко не в такой степени грозным, как казался сначала. Когда в следующем, 1386 г., верхненемецкие города приготовились к борьбе с Габсбургом, швейцарцы стали медлить, а когда начались столкновения между Австрией и швейцарцами, немецкие города, в свою очередь, не выполнили Констанцского договора – не подали немедленной помощи, а скорее были готовы к примирению. Это подбодрило смелого австрийского герцога Леопольда III нанести сильный удар швейцарцам, тем более, что он нашел себе горячих сторонников и союзников среди рейнских рыцарей и даже в среде патрициата союзных городов, покинувшего их во время последних смут. Всего под знамена Леопольда собралось не менее 10 тысяч рыцарей с их свитами, и настроение в этом войске было вполне воинственное и бодрое. Однако оказалось, что их сведения о неприятеле не вполне верны: при люцернском городе Земпахе в полдень жаркого июльского дня им пришлось принять битву. Т. к. биться приходилось с пешей ратью, рыцари спешились по своему обычаю, сняли с обуви железные наконечники и образовали строй в виде непроницаемой фаланги, которая отовсюду выставляла острия своих копий.

Союзное швейцарское войско было значительно меньше рыцарского, но, видимо, лучше подготовлено и удобнее вооружено для битвы в июльский зной, в то время как некоторые рыцари просто задыхались в своих доспехах. Швейцарцы по древнегерманскому обычаю построились клином. Долго не удавалось им пробить лес копий, наконец – так, по крайней мере, гласит более или менее достоверное предание – это удалось благодаря подвигу унтервальденца Арнольда Винкельрида, который, будучи высокого роста и очень сильным, пожертвовал своей жизнью, чтобы пробить фалангу, и своим падением проложил дорогу швейцарцам. Фаланга была рассеяна, завязалась битва в одиночку, боец против бойца, в которой, конечно, рыцари были стеснены своим вооружением, не приспособленным для одиночного, пешего боя, и битва приняла весьма неблагоприятный для австрийцев оборот. Многие из рыцарей настаивали, чтобы герцог Леопольд спасался, но этот храбрец не пожелал и думать об этом. Спасая от рук неприятеля австрийское знамя, герцог был убит. 600 воинов, баронов, рыцарей, их челяди и простых воинов покрыли своими телами поле битвы. По другим источникам, 400 рыцарей и 200 поселян пали в этой битве. Итак, горожане и крестьяне еще раз одержали победу над рыцарским войском. Казалось, наступила минута, благоприятная для того, чтобы окончательно сломить силу дворянства и знати во всей Верхней Германии, а значение бюргерства поставить на твердую основу, но этой минутой не сумели воспользоваться. Городам недоставало выдающегося вождя, недоставало единой власти. Вполне возможно, что в данном случае действовал даже подкуп, но, как бы то ни было, именно со стороны Швабского союза возникли попытки завязать переговоры, попытки посредничества, направленного к примирению враждующих сторон. Одним словом, проявилась старинная, весьма объяснимая неспособность демократии к какой бы то ни было широко задуманной внешней политике. И вот в то самое время, когда после истечения срока перемирия, в апреле 1388 г., швейцарцы одержали еще одну, гораздо более славную победу при Нефельсе (в кантоне Гларус) над значительно превосходившими их в численности австрийскими войсками, следствием чего было заключение мира между Габсбургским домом и швейцарцами, в Цюрихе, – на верхнегерманские города вдруг обрушилась страшная катастрофа.

Битва при Дёффингене. 1388 г.

В 1387 г. король Вацлав, недовольный князьями, снова стал пытаться сблизиться с городами, предполагая найти в них основу своей власти. Его приближенные на одном из съездов выступили посредниками между князьями и городами, настаивая на продлении срока Гейдельбергского соглашения. Но тотчас же вслед за этим баварский герцог показал себя с самой дурной стороны: заманив к себе на съезд архиепископа Пилигрина Зальцбургского, состоявшего в тесной связи с городскими союзами, он бесчестно захватил его в плен вместе со всей его свитой. Тогда разгорелась война, в которой города выступили с одной стороны, а против них выступили граф Эберхард Вюртембергский, нюрнбергский бургграф Фридрих V, маркграф Баденский и многие из знати. Решительная битва произошла при вюртембергской деревне Дёффингене в августе 1388 г., и горожане уже почти победили, когда неожиданная помощь, подоспевшая на выручку графу Эберхарду, решила битву. Города потерпели страшное поражение. Враги рассыпались всюду, все опустошая и грабя, поднялась ужасная сумятица. Успех переходил то на одну, то на другую сторону. Наконец, эта бесчеловечная усобица всем надоела.

Эгерский союз мира. 1389 г.

По требованию государственных чинов и сословий король Вацлав выступил защитником порядка и государственного благоустройства, и на рейхстаге в Эгере (май 1389 г.) все частные союзы и коалиции были еще раз запрещены и вместо них учрежден общий Союз мира, в состав которого вошли Швабия, Бавария, Франкония и Гессен, Тюрингия и верхнерейнские города.

Этот союз, хотя и не обеспечивал общий мир в государстве, все же нанес большой ущерб значению городов. Единственным ощутимым успехом Эгерского соглашения можно признать то, что в случае внутренней войны обеим враждующим сторонам предписывалось не касаться церквей и духовенства, не разорять мельниц, полей и виноградников, не разрушать дорог. Все нарушители этих положений должны были признаваться разбойниками, и поступать с ними надлежало, как с разбойниками. Одним из ближайших последствий этой долгой междоусобной войны и сопровождавших ее опустошений было общее финансовое истощение. Самым легким средством избавления от этого бедствия представлялось, конечно, объявление всеобщего банкротства, которое и последовало, соответственно условиям и понятиям того времени, в наигрубейшей форме. Согласно одному из решений Нюрнбергского рейхстага 1390 г. король приказал евреям (не следует забывать, что, по тогдашним юридическим понятиям, они и все их имущество составляли собственность казны Священной Римской империи) выдать все находящиеся в их руках залоги и долговые обязательства. При этой операции ему выпала львиная доля барышей. За исключением города Франкфурта, все были очень довольны таким упрощенным способом погашения долгов, который всеми при первой возможности объяснялся теми ростовщическими процентами, которые будто бы взимались евреями, да и должны были взиматься с таких плательщиков. Конечно, евреи должны были подчиниться правительственному распоряжению и подчинились, но немного позже после этой финансовой операции дела оказались в том же положении, что и прежде.

Перемена на Севере

Между тем как эти междоусобные войны положили конец политическим планам, которые были связаны с городскими федерациями на юге, на севере дела также приняли оборот, в значительной степени ослабивший быстрый ход развития ганзейской политики. Спор из-за престолонаследия, в котором выдающаяся роль выпала на долю Маргариты, дочери Вальдемара IV, женщины замечательно умной, взволновал весь северный мир и даже внес разлад в среду ганзейских городов. Союзник этих городов, избранный шведами в короли, Альбрехт Мекленбургский в 1388 г. попал в руки Маргариты, и только Стокгольм не покорился этой северной Семирамиде. Для того, чтобы избавить этот теснимый Маргаритой город от опасности, города Росток и Висмар выдали мореходам каперские свидетельства, и это опасное средство привело к быстрому развитию морского разбойничества в Балтийском и Северном морях. Пираты, так называемые «продовольственные» братства, выполнили свою ближайшую задачу, т. е. снабдили Стокгольм жизненными припасами, но вместе с тем нанесли страшный ущерб торговому мореходству. Тогда Росток и Висмар в виде наказания были исключены из состава Ганзейского союза. А между тем бедствия на море продолжались даже после 1395 г., когда король Альбрехт был освобожден: пираты утвердились в г. Висбю, на Готланде, и продолжали наводить ужас на всех купцов и корабельщиков Севера. Наконец уже в 1397 г. королеве Маргарите, супруге норвежского короля Хокона, удалось в Кальмаре соединить три скандинавских державы в один общий союз, которым было поколеблено господствующее положение Ганзы на Севере. Примерно в то же время (1386 г.) брачный союз литовского великого князя Ягайло с наследницей польской короны Ядвигой положил конец дальнейшему усилению и распространению Тевтонского ордена в Пруссии. В течение этих смут Север не принимал никакого участия в развитии и росте государственного строя Германии.

Трое Люксембургов

Такой же низкий уровень общественной нравственности, как и тот, что проявился в отношении евреев, виден в событиях, произошедших во второй половине правления короля Вацлава. Карл IV, согласно принятому обычаю, разделил огромные накопленные им земельные владения между тремя сыновьями, так что старший, Вацлав, получил Чехию и Силезию, большую часть Лужицкой земли и некоторые мелкие владения, Сигизмунд – Бранденбургскую марку, Иоанн – остальную часть Лужицкой земли, а Моравия выпала на долю сыновей умершего Иоанна-Генриха, племянников Вацлава. Сигизмунд, наиболее способный из братьев, женился в 1380 г. на княжне Марии, дочери Лайоша Великого, венгерского короля (1342–1382). После смерти тестя он добился провозглашения себя венгерским королем (1387 г.). Между тем слабый Вацлав ввязался в нескончаемые распри и борьбу со своими племянниками, один из которых особенно ловко воспользовался слабостью его характера и неумением ладить со знатью и высшими представителями духовенства. В результате известного злодеяния, совершенного Вацлавом, а именно утопления достойного священнослужителя Яна Непомука во Влтаве, вся чешская знать восстала против короля, а к мятежникам примкнули его племянники, моравские князья. Они даже захватили Вацлава в плен и держали его некоторое время в заточении. Хотя он и был спасен курфюрстами по настоянию своего брата Иоанна, однако все пришли к убеждению, что слабому Вацлаву не пристало стоять во главе государства, особенно в такое время, когда с юго-востока на Европу надвигается серьезная опасность в виде быстро усиливающихся османских турок, уже наводнивших своими полчищами владения Византийской империи.

Низложение Вацлава

Тогда курфюрсты, договорившись между собой и заручившись поддержкой многих князей и майнцского архиепископа Иоанна (из Нассауского дома), решили пригласить короля Вацлава на княжеский съезд в Оберландштейне, чтобы он мог оправдаться перед князьями от многих возводимых на него обвинений. Когда же он на суд не явился (как того и следовало ожидать), князья объявили его лишенным престола, и в короли был выбран искусственно подготовленным большинством пфальцграф Рупрехт III (январь 1401 г.). Никто из братьев короля Вацлава, конечно, не решился выступить в его защиту, тем более, что самый могущественный из них, венгерский король Сигизмунд в это время не успел еще оправиться от страшного поражения, которое нанесли ему турки под Никополем (1396 г.) и которое грозило близким разгромом всему его королевству.

Правление Рупрехта

Печальное правление Рупрехта, в сущности, человека довольно способного и доброжелательного, длилось 10 лет, но не привело ни к какому результату. К счастью, ни он, ни Вацлав не обладали силой, необходимой, чтобы затеять настоящую борьбу за обладание короной. Рупрехт, побуждаемый некоторыми надеждами на усиление своего значения и власти, попытался двинуться в Италию для получения императорской короны, но около Брешии не смог выдержать битвы даже с наемным войском Джан Галеаццо Висконти и вынужден был вернуться в Германию, где встретил серьезного противника в лице Сигизмунда. Немного оправившись от понесенного поражения, Сигизмунд, совладав с некоторыми внутренними неурядицами в Венгрии, принялся за дело, близко касавшееся чести его дома, со свойственной ему энергией. Он принял бразды правления Чехией, посадил своего брата Вацлава в заключение, вступил в тесные связи с Габсбургским домом. Вскоре король Рупрехт утратил всякое значение в глазах князей. Все его усилия восстановить поколебленный порядок во внутреннем строе Германии ни к чему не привели… Его же собственные сторонники восстали против него, и среди начавшихся смут он скончался (1410 г.). К его чести надо сказать, что он был занят усиленными заботами об уплате своих личных долгов.

Поднялась невероятная сумятица, указывающая, что давно уже нужен был во главе государства человек умный и властный. Партии разбушевались до того, что во Франкфурте на съезде 1410 г. было одновременно выбрано три короля, все трое из Люксембургской династии: Вацлав, Сигизмунд и их племянник, один из моравских князей. К счастью, последний из этих претендентов вскоре скончался, а братья пришли между собой к соглашению, что все владения Люксембургов, включая Моравию, вновь делятся между ними, и Сигизмунд обещал не добиваться при жизни Вацлава римской императорской короны. К этому соглашению присоединились и все курфюрсты, и в июле 1411 г. Сигизмунд был единогласно избран королем на новом Франкфуртском рейхстаге.

Глава пятая

История северо-восточной Руси с начала XIII до конца XIV в. Положение русских княжеств на северо-востоке и юго-западе Руси перед нашествием монголов. – Первое появление татар. – Нашествие Батыя. Покорение Руси монголами. – Общие бедствия. – Александр Невский. – Дмитрий Донской. – Деятельность князей и духовенства в период татарщины (1200–1395)

Обособленность Руси в начале XIII в.

В то время, когда вся Европа была вовлечена в бурный водоворот движения крестовых походов, а затем принимала участие в вызванной этим движением борьбе усилившегося папства с Германской империей, Русь на крайнем востоке Европы продолжала жить своей отдельной жизнью, обусловленной в значительной степени теми религиозными отличиями от остальной Европы, которые были естественным следствием принятия христианства из Византии. Эта обособленность была не настолько велика, чтобы такие общеевропейские движения, как крестовые походы, не находили своего отголоска, тем более что толпы русских паломников в XI в. из года в год непрерывно направлялись в Иерусалим на поклонение святым местам из Руси и из остальных стран Европы. Но об участии русских князей в крестовых походах не могло быть и речи, потому что во главе его стоял папа римский, а от всяких отношений с ним восточная церковь благоразумно отказывалась, оберегая от его влияния и свою паству.

Суздальское княжество

При этой обособленности Руси к концу XII в. в ее внутренней жизни появились новые серьезные задачи, которые приковали к себе внимание князей и поневоле заставили их вести новую политику, вызванную изменившимся строем жизни и ее новыми условиями. Из разрозненной массы княжеств по частям начинало складываться государство. Выше говорилось, как к концу XII в. изменился центр тяготения русской жизни и на месте великого Киевского княжества появились более могущественные: на северо-востоке – Суздальское, на юго-западе – Волынско-Галицкое. Но Суздальское, видимо, преобладало. Его суровый и твердый правитель великий князь Андрей Боголюбский подчинил себе все соседние княжества, обуздал вольнолюбивый Новгород, заставил трепетать соседних болгарских князей. Его политика была так верно рассчитана и значение Суздальского княжества так прочно обосновано, что даже тогда, когда он пал жертвой какого-то заговора среди его бояр, княжество не утратило своего значения.

Его брат Всеволод (по прозвищу Большое Гнездо) в свое долгое и мудрое правление успел довести Владимиро-Суздальское княжество до высокой степени процветания и могущества и передал его детям как готовое ядро будущего великого государства. При сыновьях Всеволода Юрии и Ярославе, наследовавших отцу, произошло то страшное нашествие монголов, которое два с лишним века угнетало Русь и на борьбу с которым долгое время уходили все ее нравственные силы и материальные средства.

Первое появление татар

В 1224 г. до южнорусских князей дошло известие, что в задонских степях появился какой-то новый, дикий и страшный народ, избивающий половцев и движущийся на Русь из-за Кавказских гор, которые он обошел около берегов Хвалынского моря. Половцы, редко воевавшие в это время с русскими князьями, а со многими из них даже состоявшие в родственных отношениях, обратились к русским князьям за помощью. Знаменитый своей храбростью князь Мстислав Удалой, правивший в то время Галицким княжеством, всеми уважаемый, созвал князей на съезд, где было принято решение: оказать помощь половцам против «неведомых» врагов. Южные князья собрались под знаменем Мстислава Удалого. Важнейшими среди них были князь Мстислав Киевский и Мстислав Черниговский. Княжеское ополчение двинулось в степи навстречу наступавшему неприятелю и соединилось с половцами. На берегах реки Калки произошла битва с татарами. Половцы, до этого уже много раз испытавшие силу их оружия, не выдержали первого натиска, дрогнули и побежали, смяв ряды русских воинов. Русские князья действовали несогласованно, врозь, не поддерживая друг друга. Поэтому, несмотря на все свое мужество, русские князья были полностью разбиты, многие из них пали в битве, в том числе и Мстислав Киевский, а попавшие в плен были страшно замучены татарами. Летописец замечает, что в битве при Калке «одних богатырей пало 70». Надо полагать, что это полчище монголов было отдельным, малочисленным отрядом полчищ Чингисхана, воевавших на побережье Каспийского моря. Мимоходом он опустошил Грузию и случайно, как бы разведывая новые неизвестные страны, проник в половецкие степи. После битвы при Калке это полчище не двинулось дальше на Русь, а повернуло обратно и скрылось в степях. «Неведомо, откуда пришли и куда ушли», – наивно замечает летописец. Да никто и не стал разведывать. Все были рады тому, что Бог избавил от грозившего бедствия, и очень скоро забыли о нем. Князья опять занялись своими бесконечными войнами, и жизнь Южной и Северной Руси потекла по-прежнему. Только двенадцать лет спустя весть о грозном и страшном враге пришла на Русь, но уже совсем с другой стороны. Несметные полчища татар нахлынули на Волгу с юго-востока из среднеазиатских степей и сначала набросились на волжских булгар и мордву, победили их и опустошили их страну, а затем стремительно ударили и на ближайшие русские княжества.

Прежде чем описывать ту страшную эпоху русской истории, которая известна под названием эпохи татарского ига или просто татарщины, несколько слов нужно сказать о самих татарах.

Образование монгольской кочевой империи

В одном из кочевых племен Монголии в середине XII в. появился замечательный вождь по имени Темучин (1154–1227). Детство он провел среди тревог и опасностей борьбы мелких кочевых племен, значительную часть молодости жил пленником в Китае, где многое сумел повидать и многому научиться и хорошо познакомился со слабыми сторонами Поднебесной империи. Вернувшись в Монголию, он обнаружил замечательный ум, несомненный воинский талант и железную волю. Тесно сплотив между собой монгольские племена, он предпринял целый ряд победоносных войн с соседями и уже в 1206 г. стал грозным владыкой целого ряда покоренных стран. Затем он покорил Тангутское царство, долго воевал с Китаем и постепенно подчинил своей власти Бухару и все соседние с ней среднеазиатские ханства. За эти победы и обширные завоевания Темучин получил от современников почетное имя Чингисхана (т. е. владыки мира). В 1227 г. Чингисхан умер. Еще при жизни он поделил свое огромное царство между сыновьями, один из которых, Угедей, был назначен был старшим – великим ханом.

Нашествие Батыя

Племянник Угедея и внук Чингисхана Батый в 1235 г. отделился со всей своей ордой от родичей и, с разрешения старшего хана, двинулся на запад для завоевания новых земель.

С Батыем шло не войско, а целый народ в несколько сот тысяч человек, со своими семьями, кибитками, заменявшими кочевникам жилища, несметными стадами верблюдов и овец, табунами коней. Народ, привычный к простому, кочевому образу жизни, закаленный в борьбе с природой, с детства выраставший на коне, проводивший всю жизнь с оружием в руках, т. к. мужская его половина не знала никаких других занятий, кроме войны и охоты. В состав этого народа входили кочевники трех различных племен: маньчжурского, монгольского и тюркского, – но все эти кочевники называли себя общим именем татал, откуда и взялось русское название татары. В войске Батыя находились также отряды, сформированные из многочисленных подвластных монголам народов, – хорошо вооруженные, закаленные в бесконечных походах и битвах бесстрашные воины.

Власть хана

Татары в эпоху нашествия на Русь были страшны не только своей многочисленностью, но и сплоченностью и прочной организацией. Их сила заключалась в слепом подчинении власти одного хана, который был полновластным властелином над жизнью и смертью, личностью и имуществом каждого своего подданного. Эта страшная власть чрезвычайно образно проявлялась в обрядах, сопровождавших вступление во власть нового хана. Ближайшие вельможи клали перед ним меч, а он их спрашивал: «Готов ли каждый из вас исполнять то, что я повелю, идти, куда я пошлю, убивать, кого я прикажу?» Вельможи отвечали: «Готовы». Тогда хан говорил им: «Впредь слово уст моих да будет мечом моим».

Нравы татар

Кроме власти хана, этот воинственный народ подчинялся еще суровому древнему закону (ясе), который каждому из ордынцев предписывал соблюдение нескольких основных правил поведения и отношения к ближним. По этому закону особенно сурово карался обман, неоказание помощи товарищу на войне, любые ссоры и раздоры между своими. В отношении к управлению весь народ разделялся, как войско, на тысячи, сотни, десятки. Десятник был подчинен сотнику, сотник – тысячнику, а тысячники, старшины и начальники – самому хану. Во всех этих отношениях соблюдалась строжайшая дисциплина и безусловное повиновение младшего старшему. При такой выдержке и дисциплине, при замечательном умении владеть конем и оружием (татары особенно отличались чрезвычайной меткостью стрельбы из лука) эти кочевники имели еще и свои строго выработанные приемы и способы ведения войны, которыми значительно затрудняли борьбу. Эта тактика татар также в значительной степени обусловливалась их многочисленностью. Так, например, вступая в какую-нибудь область, они разделяли свои полчища на несколько отрядов, которые, охватив кольцом большое пространство, сходились потом к одному центру, стараясь окружить неприятеля со всех сторон. При осаде городов они окружали их валом или тыном и сначала бились с осажденными за эти укрепления, причем одна смена билась, а другая отдыхала, и потом, утомив врага борьбой, всей массой бросались на приступ.

Причина падения Руси

Нашествие этих полчищ, грозных не столько численностью, сколько своей внутренней сплоченностью и железной дисциплиной, можно сравнить только с нашествием гуннов. И если те кочевники могли навести ужас на всю Европу, несмотря на то, что в Европе в ту пору существовали два сильных и прочно организованных государства в виде Западно-Римской и Восточно-Римской империй, то Древняя Русь, состоящая из разрозненных княжеств и областей, не могла устоять перед страшным, всесокрушающим нашествием татар. Один из русских историков – Бестужев-Рюмин совершенно справедливо замечает о нашествии Батыя, что «это была последняя волна переселения народов из Азии в Европу, начавшегося еще в глубокой древности».

Разорение русских княжеств

Однако «волна» встретила такой отпор, которого нельзя было ожидать от маленьких русских княжеств, в этой ситуации даже не собиравшихся соединять свои силы в одну общую рать. Победив волжских булгар, татары вступили в пределы Рязанского княжества. Когда высланные Батыем послы потребовали от князей десятины в их имении и в людях, князья приказали им сказать, как Леонид персам под Фермопилами: «Когда нас одолеете, все ваше будет», – и все погибли в неравной борьбе. Разорив города и опустошив огнем и мечом всю Рязанскую землю, татары вступили в Суздальское княжество, по пути сожгли небольшой город Москву (упоминаемый еще при Юрии Долгоруком в середине XII в.) и двинулись на Владимир. После упорного сопротивления город Владимир-на-Клязьме был взят татарами, разорен и сожжен. Семья великого князя Юрия, епископ и старейшие бояре были сожжены в местном соборе, где искали последнего убежища. Сам князь Юрий, едва успевший собрать войско, ожидал татар на реке Сити. Здесь в 1238 г. произошла решительная битва, где погибло все русское войско. Князь Юрий был в первых рядах и тоже был убит.

Разорение Южной Руси

С берегов Сити татары пытались двинуться на Новгород, но побоялись перехода по болотам, т. к. уже начиналась весна, и повернули на юго-восток, отходя в приволжские степи. Все разоряя и грабя на пути, они встретили отчаянное сопротивление со стороны небольшого городка Козельска, под которым часть орды на несколько недель задержалась.

Татары наконец победили козельцев, взяли город и убили всех его жителей. Летописец, описывая эту страшную расправу, сообщает, что один из князей-младенцев «утонул в крови». Недаром татары, изумленные мужеством козельцев, с тех пор прозвали Козельск «злым городом». На следующий год татары с низовьев Волги двинулись южными степями в Приднестровье, в течение двух лет (1239–1240) разоряли Южную Русь, а потом подошли к Киеву. Киевом в то время правил князь Даниил Романович Галицкий, но его самого в городе не было: он находился в Венгрии, где надеялся получить вспомогательное войско у венгерского короля, своего родственника и союзника. Защита Киева была поручена боярину Дмитрию, который на предложение о сдаче города ответил отказом. Тогда татарская орда переправилась за Днепр и обложила Киев таким количеством воинов, что, по замечанию летописца, «от ее нестройного шума и криков, от скрипа телег, ржания коней и блеяния стад киевляне были как бы оглушены и не могли в городе расслышать друг друга». Защищались киевляне отчаянно, сначала на стенах, потом, когда татары с разных сторон ворвались в город, в домах, церквях и на улицах. Но татары победили, город был разорен и превращен в груду развалин.

Поход в Европу

В 1241 г., когда одна часть орды двинулась на Польшу и, разбив польских князей при Лигнице, стала разорять Силезию, другая вступила в Венгрию и Чехию. Мужественная защита Оломоуца в Моравии чешским воеводой Ярославом, а также значительные неудобства, которые они испытывали в поисках корма для своих стад из-за сравнительной густоты европейского населения, побудили татар повернуть назад и снова удалиться в привольные южнорусские степи. Здесь они прочно обосновались и остались надолго. Большую часть года они кочевали между Волгой, Доном и Кавказскими горами с одной стороны, между Доном и Днепром – с другой, а на зиму собирались около ханской ставки в главном зимовье Орды Сарае, где впоследствии образовалось нечто среднее между городом и кочевьем. Сюда, в Сарай, татарские ханы (или «ханы Золотой Орды», как они себя называли) стали призывать к себе русских князей, оставшихся в живых, налагая на них дань и вынуждая к повиновению страхом нашествия и опустошения.

Порабощение Руси

По взглядам татар, все те страны, по которым они прошли с огнем и мечом, принадлежали их хану, а поэтому ни один князь в этих землях не мог править своей областью, не получив на это ярлыка – разрешающей ханской грамоты. Для получения ярлыка князь должен был сам ехать в Орду, везти с собой подарки хану, его любимым женам и вельможам. Во время пребывания в Орде нужно было кланяться, заискивать, подчиняться унизительным обрядам, подавлять в себе отвращение к нечистым обычаям кочевников. Путем всех этих унижений и испытаний добившись от хана грамоты на княжение, князья, отправляясь в обратную дорогу, должны были давать обещание за себя и своих подданных платить тяжелую дань в ханскую казну. Татарские ханы проявили в порабощении Руси такую последовательность и умение, как и в завоевании отдельных русских областей и княжеств. В первую очередь в города и волости были отправлены особые чиновники, баскаки (буквально – давители), которые пересчитали все население с 10-летнего возраста (кроме женщин) и каждого обложили определенной данью соответственно его положению и состоянию. Все оброчные статьи, все промыслы, все виды торговли были также обложены пошлинами. Обложения данью и пошлинами избежали только монастыри и все русское духовенство, черное и белое, т. к. закон (яса), признаваемый татарами, предписывал им «относиться с уважением к служителям чужого бога». Хотя татары в это время были язычниками и поклонялись огню и теням предков, по отношению к русскому духовенству и монашеству они проявляли почтение и даже некоторый суеверный страх, а ханы впоследствии даже оберегали доходы русского духовенства своими ярлыками от всяких поборов и насилий. Татарские баскаки собирали дань чрезвычайно сурово, и каждый отказ от уплаты или сопротивление баскаку влекли за собой появление татарского отряда, который жег, разорял и грабил непокорных и уводил пленниками в Орду. Иногда случалось, что ханы отдавали дань в отдаленных местах Руси среднеазиатским купцам на откуп, и такие откупщики, стараясь нажиться на избытках дани, угнетали народ еще больше, чем баскаки. Бесчисленны и страшны были бедствия Русской земли в это тяжелое время, и великим счастьем для нее было то, что завоеватели Руси не могли селиться в городах, потому что были кочевниками, и поэтому позволяли русским князьям править их землями самостоятельно с условием своевременной уплаты дани.

Русские князья в Орде

Первым русским князем, явившимся в Орду, был Ярослав Всеволодович, вступивший после смерти своего брата на великокняжеский престол во Владимире. Он первым получил ханский ярлык на владение своей наследственной землей. Его примеру последовали и другие князья. Последним явился князь Даниил Романович Галицкий, все еще надеявшийся на возможность получить помощь против татар с Запада, из Венгрии и Германии, обратившись к папе, с которым сблизился, обещая ему даже перейти в католичество. Но папа ограничился тем, что прислал Даниилу королевскую корону и утешительные послания. Тогда Даниил порвал с ним всякие отношения и покорился хану, сохранив свою веру.

Александр Невский

Когда великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович вскоре скончался, ему наследовал сын Александр Ярославич. Новый великий князь был не только храбрым воином и опытным полководцем, прославившимся своими победами в 1240 г. на берегах Невы над шведами (за что и получил прозвище – «Невский») и разгромом в 1242 г. немецких рыцарей на льду Чудского озера, но и тонким политиком.

Этот князь стал истинным благодетелем не только своего княжества, но и всей Руси в первый и наиболее тяжелый период татарщины. Сознавая невозможность борьбы с татарами, Александр заботился только об улаживании отношений между ханом, русскими князьями и городами и о возможном облегчении тягостей, угнетавших народ. С этой целью он четыре раза ездил в Орду и живя там каждый раз по несколько месяцев, завоевал уважение при ханском дворе, благодаря чему сумел предотвратить новые бедствия и разорения Русской земли. Когда 14 ноября 1263 г. он скончался, его оплакивала вся Русь, и митрополит Кирилл сказал народу над его гробом: «Дети мои милые! Понимаете ли вы, что закатилось солнце земли Русской!»

Сыновья Александра Невского

После смерти Александра Невского начались раздоры сначала между его братьями, а потом и между сыновьями за обладание великокняжеским Владимиро-Суздальским престолом. Во время этой борьбы среди множества мелких удельных княжеств возвысились Смоленское, Рязанское и особенно Тверское княжества. Междоусобной борьбой среди русских князей искусно пользовалась Орда, раздавая ярлыки на княжение по произволу. Понемногу под влиянием татарского ига все отношения между князьями совершенно видоизменились и разрушились. Не только права родового старшинства, но и права прямого наследования утратили всякое значение, потому что ни один князь не мог занять престол без ханского ярлыка, а ханы смотрели на ярлык как на знак особой милости и расположения к князю. В то же время эту милость каждый князь мог приобрести в Орде, угождая хану, его женам и любимцам. Таким образом, и великокняжеское достоинство понемногу утратило значение. Великим князем считался князь, получивший от хана ярлык на Владимиро-Суздальский престол. Такой великий князь даже не жил во Владимире-на-Клязьме и, оставаясь в своем уделе, из него правил Владимиро-Суздальским княжеством.

Возникновение Москвы

Очевидно, что при таком униженном положении всех князей, при таком упадке значения великокняжеского достоинства должно было падать и значение центра великокняжеской власти – города Владимира. Но рядом с Владимиром в это время возвышался другой город – Москва, будущая столица сильного Московского государства. Москва впервые упоминается в летописи в 1147 г. при описании пира, который давал здесь Юрий Долгорукий одному из своих союзников. По преданию, на месте Москвы находилось частное владение боярина Степана Кучки, казненного Юрием за какую-то провинность. Казнив боярина, Юрий присвоил его владение, село Кучково, приезжал сюда пировать и охотиться, а потом заложил здесь, на холме, поросшем дремучим бором, городок Москву. Этот удачно расположенный городок стал впоследствии центром небольшой волости, которая входила в состав уделов Суздальского княжества, была разорена татарами и наконец досталась младшему из сыновей Александра Невского Даниилу. Умный и осторожный Даниил сумел отстраниться от борьбы своих братьев и в то же время пользовался любым случаем, чтобы расширить свои владения за их счет, то покупая у них, то захватывая все, чего они не могли отстоять. От своего племянника он получил в наследство один из значительнейших городов Суздальской области Переяславль, а от Смоленского княжества силой отнял Можайск и, увеличив таким образом свое княжество, значительно разбогатев и усилившись, уже мог оставить своим сыновьям Юрию и Ивану владение, равное и Тверскому, и Смоленскому княжествам. Тогда между московскими и тверскими князьями завязалась жестокая борьба за обладание великокняжеским Владимиро-Суздальским престолом. Эта борьба полна трагических и кровавых эпизодов и такой жестокости, которая ясно свидетельствует о глубоком падении нравственного уровня в княжеской среде. Старший из сыновей Даниила Юрий погиб в этой борьбе, погубив двоих тверских князей, своих соперников, и Московское княжество оказалось в руках второго сына Даниила Ивана, вошедшего в историю под прозвищем «Калита», т. е. кошель для денег, сума; в переносном значении – скопидом.

Иван Калита. 1328–1341 гг.

Иван I Калита был человеком замечательным. Осторожный и хитрый политик, безжалостный к врагам и не затруднявшийся в выборе средств, он был в то же время наделен государственным умом. Сознавая необходимость объединения и усиления Руси для освобождения ее от ненавистного ига, он постоянно стремился к расширению своих владений и обогащению казны. С этой целью он не щадил никого из соседей – притеснял и Ростов, и Тверь, и Новгород, всюду распоряжался полновластно, и в то же время умел хорошо ладить с татарами, тщательно оберегая свое княжество от всяких вторжений и опустошений. Хан возвел Ивана Калиту в великокняжеское достоинство (1328–1341), а затем поручил ему сбор ордынской дани со всей Руси. Это важное право, с одной стороны, ставило все остальные княжества и русские земли в подчиненное положение, а с другой – предоставляло в распоряжение московского князя большие богатства, при помощи которых он скупал села и города у разоренных и обедневших удельных князей.

Церковная политика Ивана Калиты

В том же направлении, с целью возвышения значения Москвы, действовал Иван Калита, стараясь перенести митрополию (т. е. резиденцию митрополита) из Владимира в Москву. Наконец ему удалось уговорить митрополита Петра навсегда поселиться в Москве, где ему было и спокойнее, и безопаснее, чем во Владимире. В угоду святому старцу был заложен Успенский собор (1326 г.), на постройку которого не щадили ни средств, ни труда. Это перенесение митрополии в Москву существенно приблизило небольшой, но быстро растущий город к приобретению значения всероссийского центра, т. к. все остальные города и области были вынуждены обращаться в Москву по всем церковным вопросам. С другой стороны, и московские митрополиты в значительной степени способствовали упрочению и распространению власти московских князей над удельными князьями. В какой степени за время правления Ивана Калиты увеличились владения московского князя, можно судить по тому, что каждому из старших своих сыновей он смог завещать «по двадцать городов с селами» и столько же своей княгине с младшими детьми.

Сыновья Калиты

Сын его Симеон Гордый продолжал политику отца после того, как хан утвердил его великим князем и «отдал всех русских князей под его руку». Он полновластно распоряжался ими и даже в грамоте называл себя «великим князем всея Руси». Но он правил недолго (скончался от моровой язвы в 1353 г.) и передал правление своему брату Ивану II, т. к. умер бездетным.

Иван II княжил всего 6 лет, но он мог умереть спокойно, поручив своего малолетнего сына Дмитрия на попечение митрополита Алексея и старых московских бояр, которые сумели поддержать уже сложившиеся московские традиции. Особенно важной в этом отношении была деятельность митрополита Алексея, человека, наделенного большим государственным умом, просвещенного и проникнутого горячей любовью к родине. Пользуясь своим влиянием при ханском дворе в Орде, митрополит Алексей сумел отстоять права своего малолетнего питомца, князя Дмитрия Ивановича, от посягательств всех остальных князей и добился того, что девятилетний Дмитрий был возведен на великокняжеский престол.

Дмитрий Донской. 1359–1389 гг.

Как только Дмитрий повзрослел, то сразу, по совету митрополита и старых бояр, служивших его отцу и деду, стал заботиться об укреплении Москвы: обнес ее толстыми каменными стенами и башнями, что было необычно для русских городов на северо-востоке, т. к. все их укрепления были земляными и деревянными. С тех пор московский князь, богатый и сильный, начал полновластно распоряжаться соседними княжествами, подчиняя своей власти одних и изгоняя из уделов других. Последовал целый ряд военных столкновений с соседними княжествами: нижегородскими и суздальскими князьями, Рязанью, Новгородом, затем долгая и упорная борьба с Тверью и Литвой, закончившаяся важным договором, по которому тверской князь признавал себя младшим братом Дмитрия и обязывался быть его неизменным союзником против татар и Литвы. Тут впервые проявилась та политика, к которой Москва готовилась уже давно, передавая заветную мысль об освобождении от ига из поколения в поколение своих князей.

И действительно, в течение 20-летнего княжения, окончательно утвердившись на своем престоле и собрав в своих руках нити управления соседними княжествами, Дмитрий Иоаннович стал относиться иначе, чем его предшественники, к Орде, в которой тем временем тоже происходили большие раздоры и неурядицы. То Дмитрий задерживал уплату дани Орде, то сам собирал дань с ее союзников, волжских булгар, то оружием отражал набеги татар на русские области. Наконец, в Орде поднялась гроза: Мамай, один из татарских князей, полновластно распоряжавшийся в Орде, решил наказать Москву и напомнить ей первые времена татарщины. Он собрал огромное войско и заключил союз с литовским князем Ягайло, который должен был напасть на Русь с запада одновременно с Мамаем.

Силы русского войска

При первых известиях из Орды о сборах Мамая Дмитрий Иоаннович собрал войско из всех наличных сил Руси. В первый раз под знаменами московского князя собралось такое множество русских князей со своими ополчениями. 20 августа 1380 г. русские войска, благословленные святым Сергием, вышли из Москвы, и, когда под Коломной князь Дмитрий произвел им смотр, оказалось, что в его войске было 150 тысяч воинов. Тут не было только ополчения князя Олега Рязанского, который отказался от участия в общем деле из-за ненависти к московскому князю, и новгородского ополчения, случайно не успевшего на сборный пункт. От Коломны войско двинулось в юго-восточном направлении, переправилось через Дон и стало ожидать прибытия полчищ Мамая. Предстояло решение важного, жизненного для всей русской земли вопроса: кто победит в предстоящей тяжелой борьбе, от которой зависело все будущее существование Русского государства. Битва предстояла жестокая, неумолимая, против опытного, привыкшего побеждать, покорять и порабощать русских людей врага… В этом смысле подвиг Дмитрия и его воинов можно смело сравнить с подвигом героя, сражавшегося на Каталаунских полях против Аттилы: решался один из важнейших моментов исконной борьбы Запада с Востоком и кончился торжеством Запада, победой христианского войска над мусульманским.

Куликовская битва. 8 сентября 1380 г.

Русские войска сошлись с несметными полчищами Мамая на Куликовом поле, при впадении в Дон речки Непрядвы. Позиция, выбранная Дмитрием, была очень крепка, а само поле битвы было недостаточно обширным для того, чтобы Мамай мог развернуть все свои силы и охватить небольшое русское войско.

Битва началась утром 8 сентября и длилась очень долго. Каждый из воинов, участвовавших в этой битве, знал, что он бьется против исконного врага Руси и жертвует жизнью для освобождения родины от ненавистного татарского ига. Вот почему все дрались с беспримерным мужеством, не уступая ни пяди земли, задыхаясь в тесноте отчаянной рукопашной схватки. Князья, бояре, воеводы, даже сам великий князь сражались в рядах простых воинов. Наконец победа русской рати была решена внезапным ударом из засады запасных свежих сил под предводительством двоюродного брата великого князя Владимира Старицкого, прозванного за эту победу Храбрым, и опытного великокняжеского воеводы Дмитрия Волынца. Татары, уже утомленные долгой битвой, не выдержали неожиданного натиска свежих сил, ударивших в их фланг, и обратились в бегство, оставив весь свой огромный богатый стан в руках победителей. Победа была полная, но зато и потери, понесенные русскими в битве, были так велики, что летописец говорит: «Оскудела совершенно вся земля Русская воеводами, князьями и всем воинством».

Последствия победы

Это «оскудение» проявилось через два года после Куликовской битвы, когда новый хан Золотой Орды Тохтамыш вдруг напал на Московское княжество и, пользуясь тем, что никто не ожидал нападения с его стороны, прошел до самой Москвы, обманом захватил ее и ограбил, однако после этого отступил, услышав о приближении войска, собранного великим князем. Это уже было не нашествие, а только набег. Силы Орды были подорваны, но князь Дмитрий справедливо опасался частых опустошений от подобных набегов и поэтому отправил своего сына Василия с боярами в Орду и вновь признал себя данником татарских ханов.

Смерть Дмитрия Донского. Значение его деятельности

Дмитрий Иоаннович прожил после Куликовской битвы недолго. Он скончался в 1389 г. Но и в последние годы своей жизни он не переставал заботиться об ослаблении удельных князей и об установлении теснейшей связи всех русских областей с Москвой. В договорах, заключенных им с братьями и с удельными князьями, он уже прямо обязывал их «признавать старшинство московского князя и служить ему». Насколько усилилось при нем могущество Московского княжества, можно судить уже по тому, что он, не спрашивая разрешения у Орды, оставил свой великокняжеский престол в наследство сыну и в своем завещании назвал даже великое княжение Владимирское «своей вотчиной». Но Русь еще не была окончательно свободна от Орды. В течение 100 лет после Куликовской битвы московские князья платили ежегодную дань татарским ханам, а в княжение Василия I, сына Дмитрия, страшная новая гроза чуть было не обрушилась на Русскую землю: грозный Тамерлан, заставивший трепетать перед своими полчищами все страны Средней и Малой Азии, приблизился к границам Руси, дошел до Ельца, который разорил и ограбил (1396 г.), потом вдруг повернул на юг и удалился от русских границ в глубь азиатских степей. Русские летописцы имели полное право приписывать чуду избавление Русской земли от нового нашествия и разорения.

Глава шестая

Состояние церкви. – Великий раскол и соборное движение. – Гуситская война и конец Люксембургского дома. – Начало Габсбургов. – Конец Базельского собора

Состояние церкви с 1377 г.

Как уже было сказано, в 1377 г. Григорий XI, преемник Урбана V, снова перенес папскую резиденцию из Авиньона в Рим. После его смерти в 1378 г. римское население хотело, чтобы папой стал итальянец, по возможности даже римлянин, и кардиналы, хотя в основном и французские, испуганные таким настроением, выбрали неаполитанца Урбана VI, архиепископа в Бари. Этот папа горячо принялся за реформы, не скупясь на упреки самим кардиналам, что не могло нравиться этим церковным курфюрстам, привыкшим к почету и роскоши и не желавшим принуждать себя к тому аскетическому образу жизни, на который обрекал себя новый папа, требуя того же от других. Они считала Урбана безумцем, и их большая часть, двенадцать «ольтрамонтани», бежав в Ананьи, объявили там избрание Урбана недействительным и выбрали в Фонди француза, уроженца Женевы кардинала Роберта, под именем Климента VII. Он был признан Джованной I, неаполитанской королевой (с 1343 г.), и Францией и снова поселился в Авиньоне. Ему постепенно подчинились и другие государства, политически зависимые от Франции или находившиеся с ней в дружеских отношениях, как, например, Шотландия, Савойя, Кастилия, Арагон, Наварра. Но немецкие земли, Германия и Англия, Дания, Швеция, Польша признавали Урбана. Таким образом возник великий раскол, «схизма», разъединившая западную церковь.

Раскол

Повсюду горячо обсуждался вопрос о правильности избрания Урбана. После его смерти в 1380 г. казалось удобным восстановить единство церкви, но римские кардиналы тотчас же выбрали нового папу – Бонифация IX, а когда в Авиньоне умер Климент VII (в 1394 г.), французские кардиналы, со своей стороны, провозгласили папой Бенедикта XIII. После кончины Бонифация его партия избрала еще одного папу, а затем, когда и тот в 1406 г. умер, еще одного – Григория XII. Все эти папы боролись друг с другом, извлекая духовное оружие из своего неистощимого арсенала. Они не щадили взаимных анафем, что смущало народную совесть или, лучше сказать, притупляло ее. Многие говорили, что вместо двоих можно иметь и дюжину пап или, пожалуй, своего для каждой страны. Но духовное оружие было малодейственно в подобной борьбе; нужно было другое, мирское, а для него требовались деньги. И до этого изобретательность курии в деле вымогания денежных средств вызывала удивление и ропот.

Теперь все эти злоупотребления еще больше выросли, заслуживая названия симонии, которым метко заклеймила их старая церковь. К так называемым «бенефициям», получение которых через папу совершалось тоже не без денег, добавились обещания будущего получения доходных мест – «gratiae expectativae». К «аннатам», т. е. годовому пользованию приходом, прибавились «сполии» или выморочное движимое и недвижимое имущество умерших прелатов. Все это вместе образовывало богатый приток в папскую казну. Коллекторы и подколлекторы собирали эту дань под разными названиями: «резервации», «превенции», «деволюции», «коменды», смертного случая при папском дворе, разрешительных грамот. Верным признаком разложения церкви было растущее число сект и братств, таких как апостольские братства, бегарды и бегины, братья совместного жития и пр. Если все эти сектанты и не разрывали до конца своей связи с общей церковью, то их обилие доказывало, что она в своем настоящем виде не удовлетворяла религиозных потребностей разнообразных общественных слоев. Эта неудовлетворенность чувствовалась не только глубокими, но и легкомысленными натурами, возмущая наиболее серьезные умы, потому что естественным последствием укоренившейся симонии, разраставшейся до чудовищных размеров вследствие самой схизмы, было усиливавшееся обмирщение и искажение духовного сословия. Лицам, случайно попадавшим ко дворам языческих государей, приходилось выслушивать там, что христианам теперь легче живется, чем прежде: у них двое богов, которые могут отпускать им грехи, и если один не захочет, то можно обратиться к другому.

Преобразовательное движение. Собор в Пизе

Такое печальное положение чувствовалось во всех странах всеми сословиями. Но исправить его было трудно, потому что церковь вытеснила мирских властителей из их законной сферы, этих жизненных и содействующих членов церкви, предъявляя им непомерные претензии. Между тем без помощи этих самых властителей церковная реформа была невозможна. Как учила уиклифская ересь, дело должны были взять в свои руки светские князья. Действительно, немецкий король Вацлав и французский король Карл VI решили водворить в церкви единство, заставив обоих пап отказаться от своего сана. Но те не собирались этого делать. Начатые по этому поводу переговоры велись только для вида. Среди этого вырастала новая, непредвиденная сила, которая находила ответы на то, перед чем немела догматика и существовавшее каноническое право. Эта сила заключалась в свободном знании и университетах, которые стали быстро развиваться со второй половины XIV в. в Праге (1348 г.), Вене (1365 г.), Гейдельберге (1387 г.), Кёльне (1388 г.), Эрфурте (1392 г.), причем наиболее прославившиеся, Парижский и Оксфордский, занимались самыми наболевшими вопросами, в основном церковной реформой «сверху донизу» и созванием вселенского собора для этой цели.

Но кто имел право его созвать? Это было очень серьезным вопросом. Однако под давлением общественного мнения кардиналы обеих курий созвали такой съезд в Пизе в марте 1400 г. Два вожака реформенной партии, камбрейский епископ Пьер д’Айи и канцлер Парижского университета Жан Жерсон заняли главенствующее место на этом соборе, который повел дело решительно, объявил обоих пап, Бенедикта и Григория, низложенными и избрал нового, Петра Филарго, уже немолодого, под именем Александра V. Собрание было торжественным, в нем участвовали 22 кардинала, 3 патриарха, 12 архиепископов, 80 епископов, 87 аббатов. 300 докторов богословия и канонического права были представителями 15 университетов. Решения были резкими, но преобразовательное движение не было еще всесокрушающим, собор еще не опирался на могучую народную силу. Александр V, хороший богослов, не способный, однако, противостоять своим кардиналам, распустил собрание, в то время как оба низложенных схизматика продолжали считать себя законными папами. Таким образом, появилось уже трое наместников святого Петра, причем всей богословской и юридической учености было недостаточно для определения, кто из них был на самом деле настоящим и правомерным.

Чехия. Ян Гус

В это время в Чехии развилось движение, непосредственно примыкавшее к ереси Уиклифа. В Праге, отличавшейся умственным развитием, давно уже высказывались протесты, теперь же к ряду таких реформаторов, как Штитный, Милич, Матвей из Янова, примкнул молодой священник, степенный и высоконравственный искренний проповедник чех Ян Гус, родившийся в 1369 г. в пограничном местечке Гусинце. Он рано занял место при университете и, начиная с 1402 г., привлекал к себе общее внимание, состоя проповедником при Вифлеемской часовне в Праге и духовником королевы Софьи.

Сочинения Уиклифа читались в Праге уже с 1381 г., еще при жизни автора. Университеты сохраняли тогда между собой живую связь, поддерживаемую постоянным наплывом и перекочевкой учащихся. Дух этих сочинений и практическая сторона учения Уиклифа вызывали сочувствие прямодушного Гуса. Он говорил, что хотел бы поравняться с тем уровнем, на котором стояла душа Уиклифа. Особенно повлиял на него доклад Уиклифа «Tractatus de ecclesia», основные положения которого воспроизведены Гусом в его собственном сочинении под тем же названием. Опасных идей о «пресуществлении» Гус, кажется, не усвоил, хотя и его мог привлекать какое-то время спиритуалистический взгляд на таинства. Однако при всей своей христианской прямолинейности он проявлял крайнюю осторожность и совестливость в суждениях о частностях некоторых главных вопросов. Но его друзья, например, рыцарь Иероним Пражский, принимали учение Уиклифа безусловно. Таким образом, в университете, полном приезжими студентами, царило большое возбуждение. К богословско-философскому спору присоединялась и племенная вражда, задевавшая университетский устав. В совете заведения, ведавшем широкими интересами, большинством голосов располагали немцы, что унижало национальные права чехов. Благодаря влиянию своего знаменитого проповедника они смогли добыть королевский декрет, гласивший, что отныне чешская нация должна была иметь в совете три голоса, а иностранцы лишь один. Это привело к разрыву: иностранные профессора и студенты покинули Прагу. Переход их в новый Лейпцигский университет вызвал расцвет этого заведения, получившего в том же 1409 г. утверждение папы. Все это было жестоким ударом для немецкого элемента в Чехии, и у магистра Гуса появилось множество врагов. Пражский архиепископ, получив полномочие у папы Александра V, сжег все сочинения Уиклифа и запретил проповедование в частных часовнях. Гус не покорился этому распоряжению, за что был отлучен, но король, дворянство и университет были на его стороне. Король выступил против архиепископа, говоря, что духовенство было довольно, пока Гус обличал мирян. Следовало бы ему остаться довольным, когда тот же Гус принялся и за обличение грехов духовенства. Сам Гус, не обладавший большим научным глубокомыслием, но питавший глубокое убеждение в ответственности перед Богом, как и большинство членов его сословия, укреплялся в мысли, что человек, получивший от Господа назначение проповедовать, должен делать это невзирая ни на какие угрозы и отлучения. Такое убеждение должно было, несомненно, увести его за пределы, установленные существовавшей католической церковью, в чем, по-видимому, он не давал себе полного отчета. Как бы верно ни было то положение, что глубокая внутренняя уверенность благочестивого человека в возложенном на него свыше поручении обязывает его к известным деяниям, без всякого соотношения со взглядами каких бы то ни было земных властей – такое положение все же не католично: католическая церковь больше не знала никаких божеских внушений без посредничества ее властей, с тех пор как превратилась в учреждение церковников и пап. Перед растущим общим сопротивлением архиепископ на время умолк, но вскоре раскол проявился еще резче (1412 г.). Папа отлучил Гуса и запретил ему пребывание в Праге. Отлученный удалился тогда в Гусинец, но продолжал проповедовать и издал подобие манифеста, в котором взывал к Христу о суде между ним и папой.

Констанцский собор

Это обращение от ложного, внешнего и преходящего проявления католической церкви к ее извечному принципу имело глубокое значение для того пути, по которому развивался вопрос о церковной реформе. С тех пор как ненормальному положению в германском государстве, бывшему в 1410 г. таким же «трехглавым чудовищем», как и церковь, был положен конец и Сигизмунд признан единым, законным королем, движение в пользу церковной реформы и ожидание всеобщего собора, который должен был провести эту желанную реформу «сверху и донизу», получило новое подкрепление. После смерти Александра (1410 г.) папой был избран кардинал, легат в Косе, Бальтазар под именем Иоанна XXIII. По отзывам его противников он считался человеком порочным, во всяком случае, его прошлое, что было, впрочем, обыденным явлением среди высшего духовенства. Сигизмунд встретился с папой во время одной из своих поездок в Верхнюю Италию и предложил ему в качестве необходимой меры созвать собор, что этому искушенному в мирских треволнениях человеку было нетрудно разъяснить другому, стоящему на одном уровне с ним. Они сошлись и относительно места для этого съезда, в результате чего в декабре 1413 г. папа издал буллу, которой собор созывался на 1 ноября 1414 г. в Констанце, на Боденском озере, – следовательно, на германской территории. Этот долгожданный собор действительно открылся 5 ноября 1414 г. при личном присутствии самого Иоанна XXIII.

Съезд был блестящим даже с внешней стороны: налицо были 3 патриарха, 29 кардиналов, 33 архиепископа, 150 епископов (треть которых состояла из папских креатур, «бедных итальянских прелатов»), 100 аббатов и 300 докторов. Кроме того, прибыли многие лица из светской знати, привлеченные важностью подлежавших обсуждению дел и удобным случаем. В самые блестящие дни собора число присутствовавших доходило до 80 тысяч. К Рождеству прибыл и король Сигизмунд. Но внешнее великолепие съезда все же уступало его внутреннему значению. Речь шла не только об устранении самых тягостных и вопиющих злоупотреблений, худшим из которых была схизма и незаконное существование трех пап, но и о преобразовании самодержавного правления церковью в конституционное, о ее способности на усовершенствование и постоянный прогресс. При этом такое преобразование, которое в случае успеха могло бы считаться полным обновлением, рождением новой церкви, должно было свершиться мирным, законным путем, с помощью учредительного собрания, в состав которого должны были войти ученейшие мужи различных европейских стран. Общее настроение было благоприятным, перевес – на стороне партии, требовавшей реформ.

Собор и папы

Собор ставил перед собой тройную задачу: веру (causa fidei), единение (causa unionis) и преобразование (causa reformationis). Но предварительно предстояло решить важный вопрос о том, как должны были подаваться голоса собравшимися отцами: понародно или поголовно. Последний способ мог оказаться невыгодным для партии реформы, потому что большинство было бы тогда на стороне итальянцев – креатур папы Иоанна, за небольшими исключениями, в то время как при голосовании по нациям – Франция, Германия, Англия, Италия, – в самом худшем случае, партия имела тройной перевес. Вопрос был решен в пользу либералов, друзей реформы (февраль 1415 г.). Затем, как заявил оратор от этой партии кардинал Пьер д’Айи, прежде всего, согласно воззрениям реформаторов, следовало искоренить схизму. Все три папы, насколько правильно или неправильно они пользовались этим именем, должны были добровольно сложить с себя сан. Пронырливый Иоанн обещал в марте выполнить это требование, если то же сделают и остальные папы, Григорий и Бенедикт. Он надеялся, что собор выберет его тогда единственным папой. Но когда он заметил враждебное к себе отношение, – вполне заслуженное, как он не мог не сознаться в этом, – то решил уйти из неприятного места, в которое вступил со словами: «Так ловят лисиц». С помощью герцога Фридриха Австрийского, которым руководила отчасти зависть Габсбурга к императору из Люксембургского дома, и других князей папа бежал, переодевшись конюхом, во время турнира в Шаффхаузене (20 марта). Это грозило опасностью: партия реформы была окружена интригами, целью которых был срыв собора. Но руководители реформы не пали духом и стали действовать энергично: после одной речи канцлера Жерсона (23 марта) собор резко заявил в виде основного постановления, что он, святейший собор, заседающий в Констанце, остается в неприкосновенности и силе, несмотря на все, что когда-либо и кем-либо против него утверждалось. Другими словами, собор декларировал свое превосходство, заявляя, что это церковное собрание говорило от имени самой церкви, было самой католической церковью. И одержавшая победу партия поспешила сделать из сказанного необходимые выводы. Гроза разразилась в первую очередь над Габсбургом: он был приговорен к ссылке и отлучен от церкви. Множество городов и владетельных лиц прислали ему в ближайшее время объявления войны. Военачальником при исполнении приговора о его изгнании был назначен бургграф Нюрнбергский. Поход состоялся быстро; крепости Фридриха и даже его старый Габсбург были разрушены, он должен был предать себя на милость императора и лично просить о помиловании в трапезной Констанцского монастыря миноритов. И Бальтазару (папе Иоанну), которому он покровительствовал, не удалось далеко уйти. Несколько кардиналов, посланных за ним в погоню, привезли его обратно, а либеральная партия, завершая свою победу, затеяла против него формальный процесс, на котором не было недостатка в самых тяжких обвинениях и который закончился его низложением (29 мая), вполне заслуженным, если верить тому, что было сказано против него свидетелями на суде. Он был отдан под стражу Фридриху Гогенцоллерну, бургграфу Нюрнбергскому. Через несколько дней снял с себя сан 83-летний Григорий XII. Только Бенедикт XIII продолжал упорствовать, но скоро у него совсем не осталось приверженцев, потому что испанские владения от него отвернулись и Испания присоединилась к решению четырех остальных государств.

Процесс Гуса

Партия церковной реформы провела все дело против папства очень смело. Она считала себя обязанной доказать свету, что пребывает на почве старокатолического единства, – ортодоксальности, – и постаралась сделать это с помощью процесса против чешского проповедника Яна Гуса, который прибыл в Констанц в начале ноября 1414 г. с охранным листом императора, а 28 ноября был арестован по обвинению в еретичестве. С мая по начало июля длился процесс, закончившийся осуждением Гуса. В его лице собор хотел поразить ересь и особенно ересиарха Уиклифа, учение которого было торжественно осуждено на восьмом заседании собора. Один из отцов доктор Стефан Палец сказал Гусу: «С самого рождения Христова никто не писал более губительного для церкви, чем ты и Уиклиф». Гус отрицал солидарность с Уиклифом, особенно относительно его учения о пресуществлении, и утверждал, вопреки показаниям чешских нотаблей, что никогда не учил в духе Уиклифа, вообще никогда не отступал от церковного учения и не мог признать себя еретиком. Но при всем этом он не переставал думать и даже настойчиво подтверждал, что каждый, призванный Господом проповедовать, должен повиноваться такому призванию, несмотря на духовное начальство и всякие отлучения. Если на первом допросе он заявил, что готов отречься, если хотя бы самый младший член собора докажет ему его заблуждение, то это было ересью из ересей, потому что он требовал свободного обсуждения там, где ему следовало просто покоряться решению собора, властному слову церкви. Здесь жестоко, лицом к лицу боролись два принципа, два мировоззрения, два века. С одной стороны, принцип церковного авторитета, в самом блестящем своем проявлении, вселенском соборе, потому что этот собор готовил реформу, служа представителем великого союза народов обновленной западной церкви, с другой – принцип протестантский, евангельский, принцип христианской совести в ее непосредственном общении с Богом и Христом, без посредства священника или церкви. Этот принцип воплощался смиренно, несовершенно, в исповедании и личном убеждении одного, не обладавшего выдающимся умом, но честного и набожного человека. Большинство членов собора не желало смерти Гуса, как это часто утверждают протестантские историки. Он должен был лишь отречься, т. е. покориться власти церкви, и со своей точки зрения, бывшей и точкой зрения существовавшего, еще не изменившегося общественного государственного строя, они были вполне правы в этом требовании. Ему даже облегчали это отречение от идей Уиклифа, о которых главным образом шла речь и которые он будто бы признавал, по представляемым доказательствам. Один из главных членов собора даже старался разъяснить ему последовательность такого отречения: если он, Гус, утверждает, что не разделяет известных положений Уиклифа, то его отречение было бы лишь повторением этого отказа, только в другой форме. Но Гус постыдился прибегнуть к такой чисто схоластической диалектике, допустившей столько лжи под видом истины. Он возразил с логикой строгой правдивости, что отрекаться – значит отказываться от того, что признавалось прежде, но он никогда не признавал тех положений, поэтому ему и нельзя от них отрекаться. Его нельзя было переспорить, и потому пришлось убить тело, если нельзя было убить дух. В своем последнем показании Гус повторил воззвание, на этот раз прося Христа рассудить его и собор. В собрании, которое имело на своей стороне все написанные и завещанные преданием права, такое обращение могло показаться только забавным, и ответом на слова Гуса был общий смех. Тяжкий, страшный смысл происходившего поняли немногие, и то лишь поскольку их не поглощали повседневные заботы и суета. Смертный приговор был произнесен и приведен в исполнение 6 июля 1415 г.

Оправдание относительно охранного листа скоро нашлось. В сущности, такая охрана не могла иметь большого значения там, где речь шла о произнесении и исполнении церковного приговора, хотя Сигизмунд и подумывал о вмешательстве в дело. Но богословы нашли лазейку в том, что необязательно держать слово перед тем, кто сам изменяет своему слову перед Богом. Гус принял смерть на костре – обычный вид казни за преступления, вымышленные фанатизмом, с твердостью ученика Христа и мученика за великий принцип (6 июля 1415 г.). В следующем году той же смертью погиб Иероним, также привезенный в Констанц. В минуту слабости он отрекся, но вскоре снова воспрял духом и взял назад свое отречение. Собору вскоре пришлось узнать, что значило придать новому учению такого мученика, как Гус. Было внутреннее противоречие в том, что преобразовательный собор начинал свои реформы с сожжения человека, мечтавшего о реформах. Дело реформы, составлявшее главную задачу собора, уже приближалось к той мели, о которую должно было разбиться. Схизматические папы были устранены, потому что власть упорного Бенедикта простиралась лишь на тот испанский городок, в котором он пребывал. Немецкий народ с императором Сигизмундом, а сначала и Англия, требовали, чтобы преобразование церкви было завершено до избрания нового папы. Но большинство кардиналов были против этого, на их стороне были и другие государства и все те лица, которые страдали от сложившегося неопределенного порядка.

Папа Мартин V

Весь 1417 г. прошел в переговорах, закончившихся, как это обычно бывает в подобных условиях, чем-то средним. По крайней мере, так казалось, но в сущности это было возвращение к старому порядку. На 39-м заседании собора (октябрь 1417 г.) была принята общая программа реформ, и через несколько недель был избран новый папа из дома Колонна, Мартин V. Старый монархический строй папства был восстановлен, и папа Мартин сумел воспользоваться обстоятельствами.

Он снова был первым, законным, несомненным, единоличным папой. Восторженное настроение первых лет на пользу реформ ослабло среди кропотливых подробностей этой преобразовательной работы. Людям требовалось спокойствие традиции, которое поэт так метко назвал «вечно вчерашним». Теперь нетрудно было затереть все, что требовалось, а именно – общую реформу «сверху донизу». Новый папа занялся конкордатами с отдельными государствами, оставляя в стороне самые вопиющие злоупотребления. Впрочем, оба октябрьских заседания (1417 г.), 39-е и 40-е, ознаменовались очень важными решениями. Было установлено следующее: правильный созыв соборов через каждые 5, иногда 10 лет; при новой схизме немедленный созыв собора и принятие им верховного решения; этот церковный порядок обязателен для пап; признается необходимым прекратить или ограничить многие злоупотребления (следовал их длинный перечень). Все это было хорошо, но собрание, не вдохновляемое более притоком жизненных христианских сил, уже не обладало достаточной энергией для осуществления указанных мер. 12 апреля 1418 г. папа объявил собор закрытым после сорока пяти заседаний и 16 мая уехал. Его белого иноходца вел под уздцы император, четыре имперских князя поддерживали кисти пунцовой конской попоны, а четыре графа несли балдахин над всадником… Папство покидало роковое поле битвы со всеми воинскими почестями.

Гуситы в Чехии

Но умы были слишком взволнованы для того, чтобы жизнь опять спокойно вошла в старое русло покорности, и в Чехии сопротивление приняло большие размеры. Процесс Гуса, презрение к Чехии, справедливо или нет приписываемое собору, ненависть к Сигизмунду – все это вызывало сильное брожение в стране. Гусу поклонялись как мученику, и большое собрание чешских и моравских магнатов отправило еще в сентябре 1415 г. на собор свой протест, составленный в непочтительных выражениях. Особенно важным было то, что оппозиция уже имела знамя, вокруг которого могла собираться. Один пражский пастор, Яков из Миза (Стршибро), предлагал чашу и мирянам, т. е. давал им причастие в обеих формах, sub utraque. Гус из своей темницы дал разрешение на эту старинную форму обряда, державшуюся в христианской церкви до XII в. Образовался союз защиты свободной проповеди и сопротивления отлучению. Университет также высказался в пользу sub utraque. Огромная толпа под предводительством двух дворян, Микулаша из Гуси и Яна Жижки из Троцнова (Траутенау), отправилась на гору Табор около Праги, отпраздновала там причащение под двумя видами и жестоко расправилась с думой пражского Нове-Места, члены которой хотели помешать благочестивому торжеству (июль 1419 г.). Король Вацлав, не имевший возможности помешать происходившему, был поражен апоплексией и умер через несколько дней. Император Сигизмунд, «предавший Гуса под нож», стал теперь королем Чехии. Это подлило масла в огонь.

Гуситские войны

Гуситы распались на умеренных, или «каликстинцев» (иначе чашников, т. е. сторонников причастия и от чаши, или в обеих формах), и радикалов, или «таборитов» (от горы Табор), которые повели свою ожесточенную войну против церквей и монастырей, священнослужителей и монахов. Сигизмунду предстояло завоевывать Чешское королевство. Его друг Фридрих Гогенцоллерн, ставший с 1415 г. курфюрстом Бранденбургским, дал ему дельный совет, который был, однако, слишком простым и хорошим для того, чтобы ему последовал человек с таким односторонним умом, как Сигизмунд.

Фридрих советовал ему смотреть на дело только с государственной точки зрения, т. е. войти в соглашение с умеренными, сделав им необходимые уступки, а все церковное предоставить решению будущего собора. Но мысль о том, что в каком-нибудь государстве могут рядом спокойно проживать люди, одни из которых причащаются в одной, а другие в двух формах, была слишком новой, хотя может показаться очень простой. Сигизмунд отверг предложения умеренной партии и требовал разоружения. Встретив отказ, он с согласия папы возвестил крестовый поход против еретической Чехии. Собрав значительное войско, около 100 тысяч человек, он терпел поражение за поражением. Так и не удался ему штурм Жижковой горы около Праги (1420 г.). Гениальным вождем гуситов был дворянин Ян Жижка, который соединял в себе религиозный фанатизм и ясность ума настоящего военачальника и к тому же пользовался безграничным авторитетом. Это позволило ему даже после того, как он совершенно ослеп, удержать победу за гуситами.

Нашествие немцев только подстрекало религиозный и национальный фанатизм чехов. В стране против всего, что не примыкало к ним, свирепствовали табориты. Они требовали уничтожения всех городов за исключением истинно правоверных, всех книг, кроме Библии, и каждый истинно верующий должен был преследовать всякое уклонение от исповедуемого им закона. Поход 1421 г. был для имперцев тоже неудачным и закончился их отступлением. В январе 1422 г. Жижка нанес им новое поражение. Он научился военному делу, участвуя в качестве польского наемника в битве под Танненбергом, столь роковой для Тевтонского ордена. Жижка прожил достаточно долго для того, чтобы дисциплинировать свое войско и научить его полезным тактическим приемам. Оружием толпы служили цепы с железной оковкой; телеги, на которых ехали за войском женщины и дети, тоже служили Жижке для боевых целей: эти деревенские фуры, превращенные в военный обоз, быстро образовывали укрепленный лагерь и так же быстро раздвигались вновь, когда войско снималось с места. Жижка умер в 1424 г. С его кончиной партия распалась на две части: одна осталась под предводительством Прокопа Голого, другая, названная «сиротской», управлялась военным советом, во главе которого стоял Прокоп Малый. Эти партии не довольствовались обороной, но истребляли все огнем и мечом, устремляясь из Чехии, представляющей собой естественную крепость, в соседние страны – «земли филистимлян и моавитян» на языке фанатизма, отуманенного ветхозаветными представлениями. Так опустошили они Австрию, Венгрию, Саксонию, Майсен, причем их учение, подкрепляемое победами над войсками, организованными по старому образцу, начинало привлекать к себе родственные элементы и из других краев.

Фанатическая партия взяла верх и в Праге, губернатор которой, из партии умеренных, был низложен. Начатые переговоры ни к чему не привели. Пятый крестовый поход под предводительством бранденбургского курфюрста Фридриха (1431 г.) закончился еще плачевнее прежних. При Домажлице войска стали обращаться в бегство, едва заслышав грохот военного обоза гуситов и звуки их боевой песни. Кардинал Джулиано Чезарини, сопровождавший войско, оставил даже свою шляпу в руках неприятеля, захватившего огромную добычу.

Базельский собор

Такие печальные события снова оживили соборное движение, и еще Мартин V, так удачно сумевший выбраться на старую дорогу, был вынужден созвать один собор в Павии (1423 г.), другой в Сиене (1424 г.), впрочем, больше для формы, потому что оба они остались совершенно безрезультатными. После этого он созвал третий собор в Базеле, который имел большое значение вследствие поражения при Домажлице. Мартин умер вскоре после открытия съезда. Его преемник Евгений IV (1431–1447), испуганный самостоятельностью, проявляемой собором, решил его распустить и созвать новый в Болонье. Базельский собор тогда решительно вступил на путь реформы. Он возобновил констанцские постановления, определявшие отношения общих соборов к папству, и навел страх на папу и кардиналов началом судебного следствия. Главнейшие частные реформы, предварительно обсужденные в комиссиях, были утверждены; папские доходы урезаны. Назначались очередные соборы, епархиальные и областные; капитулы, монастыри, общины пользовались правом полной свободы выборов; многие резервации (назначения, зависевшие от пап) и аннаты (ежегодные дани в папскую казну за назначение, часто почти равнявшиеся ежегодному доходу самих епископов) были уничтожены; но самым настоятельным требованием было примирение с Чехией, против которой теперь уже нельзя было выступать с одними властными приговорами, как против Гуса. С «таборитами» и «сиротами» невозможно было заключать никаких соглашений: они продолжали свои войны, но посольство от партии умеренных из трехсот воинов во главе с Яном Рокицаной прибыло в Базель. Собор принял «Пражские компактаты», что представляет собой почти единственный случай, в котором церковь поступилась одним из своих существеннейших догматов (ноябрь 1433 г.). Чехия и Моравия получили право причащения sub utraque, с тем добавлением, что духовенство должно было разъяснять своей пастве, что под каждым из этих видов содержится «Христос вполне» – «integer et totus Christus». К разрешению свободы проповеди также было добавлено, что могут проповедовать «способные священники и миряне», с разрешения своего начальства или посланные им, при сохранении подчинения папе, согласно постановлениям святых отцов. Общие преступления священников рассматривались обыкновенными судами. Первым последствием такого соглашения для Чехии было то, что табориты сочли его изменой и вступили в открытый бой с умеренными. Эти последние, соединясь с другими консервативными элементами против партии разрушения, собрались с силами и разбили таборитов при Чешском Броде. Кормило правления перешло в руки аристократического элемента в стране. Сигизмунд проявил предупредительность, утвердил компактаты и избрание Рокицаны в архиепископы и в 1436 г. прибыл в Прагу признанным королем.

Пражские компактаты. Собор и папа Евгений IV

Сигизмунд находился в хороших отношениях с собором, заседавшим в Базеле и усердно проводившим свои реформы благодаря этому покровительству. На 23-м заседании (1436 г.) был утвержден пространный декрет, в котором согласно констанцским постановлениям определялся порядок папского избрания и подробно излагались обязанности пап. Избранный должен был произнести нечто вроде профессиональной, конституционной присяги при его увенчании, прежде чем ему присягали на подчинение. Это, конечно, не могло не раздражать папу, и без того уже недовольного тем порядком, которым велось дело гуситов. Курия во все времена обладала преимущественным правом требовать строгого проведения ее воли или, если угодно, католических принципов, не справляясь с благом государства или населения. Но при этом щекотливом и затруднительном обстоятельстве члены собора проявили действительное единодушие. Папа Евгений, обманутый мелькавшим перед ним миражом воссоединения греческой и римской церквей, надеялся воспользоваться этим самообольщением для перенесения собора в другое, более благоприятное место. Но расчет оказался ошибочным: на самом соборе произошли бурные споры между большинством и меньшинством, и в июле 1437 г. сам папа попал под обвинение. В сентябре он ответил на это буллой, переносившей собор в Феррару. Здесь в январе 1438 г. состоялся собор, нечто вроде собора, потому что многие из базельских отцов перешли на сторону папы. Прибыл в Италию и греческий император, сделавший первую попытку к единению с западной церковью; его сопровождало множество епископов. Догматические словопрения велись с большой торжественностью, но Базельский собор ответил на папскую буллу и на последовавшее за нею открытие антисобора низложением папы (январь 1438 г.).

Смерть Сигизмунда

С этого времени борьба собора с папой, епископства с папством потребовала напряжения всех сил и средств базельского синода. Нетрудно было предвидеть, чем она должна была закончиться. Сигизмунд не дожил до этого. В декабре 1437 г. он умер в Цнайме в возрасте 70 лет. Императором он был лишь с 1433 г., когда жажда посредничества привела его в Рим. Несмотря на положительные способности и неутомимую деятельность, Сигизмунд не оставил о себе доброй памяти в подвластных ему странах, по крайней мере в Германии, где, впрочем, он имел перед собой неразрешимые задачи.

Знатные фамилии в государстве. Гогенцоллерны

Важным фактом этой эпохи, хотя почти не затрагивающим внутренней жизни населения, было отношение Сигизмунда к важнейшим фамилиям в государстве, также как и взаимные отношения этих фамилий – Люксембургов, Веттинов, Виттельсбахов, Габсбургов, Гогенцоллернов. Дом Гогенцоллернов был среди них самым младшим, его звезда только восходила во время правления Сигизмунда. Согласно фамильному преданию, один из Цоллернов, представителей этого швабского дома, получил при Фридрихе Барбароссе достоинство и почетную должность императорского бургграфа и наместника в Нюрнберге. Место было отличное. На нем человек, умеющий копить деньги, мог приобрести значительные владения. История происхождения как больших, так и малых владетельных княжеских домов довольно прозаична: покупается право владения и данный участок земли за столько-то фунтов геллеров, потом владетель постепенно богатеет и становится сильнее и богаче. Так и Цоллерны укрепились во Франконии среди трудных, но счастливых для них обстоятельств, и приобретенное ими таким образом стало известно впоследствии под общим названием маркграфства Кульмбах. Их потомок Фридрих III (1248 г.) в 1273 г. получил (это было первым актом короля Рудольфа после его коронования) наследственное бургграфское достоинство для своего дома, которому он тоже завещал свою строго легитимистскую преданность престолу, подобающую истому гибеллину. Его заслуги по избранию графа Рудольфа, которого он сопровождал и на военное поле, уже известны. Фридрих IV, тоже имевший значение в государстве, участвовал в итальянском походе Генриха VII и позднее, служа Людовику Баварскому, решил участь сражения при Мюльдорфе (1322 г.). В споре Люксембургов с Виттельсбахами Цоллерны были на стороне последних. Сын Фридриха IV Иоанн II некоторое время был наместником Бранденбурга при курфюрсте Людвиге Младшем. Но Карл IV примирился с Гогенцоллернами, а король Сигизмунд наградил Фридриха VI за важные услуги возведением его в звание курфюрста Бранденбургского (1411 г.). При этом, чтобы не иметь каких-либо столкновений со своим братом Вацлавом, который мог бы предъявить свои наследственные права, он наложил на область долговое обязательство в 150 тысяч золотых гульденов. Она всегда могла быть выкуплена за ту же сумму, но т. к. было немыслимо, чтобы у Люксембурга могли когда-либо найтись лишние 150 тысяч золотых гульденов, дело было устроено, и дарование в лен курфюршества совершилось в Констанце 17 апреля 1417 г.

Курфюрст Фридрих I Бранденбургский

Избрание такого деятельного человека, как курфюрст Фридрих I, на подобное место было для немцев крупным событием и заслугой Люксембурга, потому что оно сдержало могучий напор славянства, одержавшего незадолго до этого полную победу над Тевтонским орденом, служившим здесь передовым постом германской культуры. Сигизмунд, выдавая свою грамоту, хорошо понимал это. Такое противодействие было одной из главных задач дома Гогенцоллернов, которая и составляет содержание его истории.

Тевтонский орден с 1386 г.

Великий князь Литвы Ягайло принял христианство в 1386 г. и был наречен Владиславом. С помощью своего удачного брака он соединил Польшу с Литвой. Для ордена наступали тяжелые времена: литовцы рады были отомстить ему за долгие и жестокие притеснения. Рыцари не считали священной обязанностью обращение своих соседей-язычников в христианство. Их крестовые походы в эти области были для них только своего рода рыцарской потехой и предпринимались обычно лишь с прибытием какого-нибудь важного гостя с воинственной свитой, являвшегося для выполнения крестового обета, принятого им на себя ради моды или из стремления к рыцарским похождениям.

Подобная борьба с язычеством была безуспешной, можно сказать, даже бесцельной, но вела к ослаблению ордена, который и без того был слишком малочисленным для всех разнообразных нужд управления страной, для ее обороны и воинственной проповеди. Между тем его ряды не могли легко пополняться с наступлением новых времен, ставивших людям уже иные задачи. При этом переселенческий наплыв прекратился вследствие страшной чумы, свирепствовавшей в середине века на Западе. Орден согласился или вынужден был купить Новую Марку у Люксембурга Иоста Моравского, потому что иначе она была бы продана смертельному врагу рыцарей Ягайле (1399 г.). Но это приобретение только втянуло их в спор с опасным соседом из-за неопределенности границы. Во вспыхнувшей вскоре войне в 1410 г. произошел роковой бой при Танненберге (иначе Грюнвальде), решивший участь ордена. Внутренняя слабость рыцарского государства тотчас обнаружилась: города спешили навстречу победителям, Ягайле и Витовту, с изъявлениями своей покорности. Однако победители удовольствовались заключением первого Торуньского мира, налагавшего на орден лишь приличную контрибуцию в 70 тысяч или 100 тысяч шоков грошей. Сила ордена была подорвана, и для него было большим счастьем, что в Бранденбургской марке должен был княжить дом, способный ввести в этом важном и опасном пункте твердый государственный строй. Область пришла в большой упадок при столь частых переменах правления, что население не знало, кто, собственно, им владеет, а выродившиеся потомки рыцарей, все эти Квицовы, Путлицы, Роховы, Бредовы, занимались только наездничеством. Фридрих со своими франконскими войсками восстановил в стране порядок и безопасность, причем встретил поддержку у мирной партии.

Он заставил разбойничавших рыцарей усмириться, одних добром, других силой оружия, причем большие услуги ему оказало произведение современного военного искусства – громадная пушка, которую он занял у Фридриха, ландграфа Тюрингского. Народ присвоил этому орудию кличку «Ленивая Грета» или «Метце» (Маргарита). Фридрих I пережил императора. Он умер в 1440 г.

Саксонский дом

Саксония – другое курфюршество, которое переменило династию при Сигизмунде. Последний из Виттенбергов умер в 1420 г., не оставив потомства. Глава государства передал власть маркграфу Майсенскому Фридриху Строптивому из дома Веттинов, которому он был обязан за помощь, в том числе денежную, во время гуситских войн.

Виттельсбахи. Габсбурги

Дела дома Виттельсбахов были в большом упадке, но споры различных членов этой фамилии, тянувшиеся на протяжении всей первой половины XV в., не представляют общего интереса. Звезда Габсбургов тоже как бы клонилась к упадку, но счастье не покидало этот дом, которому предстояло возвеличивание в близком будущем. Герцог Фридрих из ветви Леопольдинов совершил большую ошибку своим безрассудным соглашением с папой Иоанном XXIII, и Швейцарский союз, вечный враг Габсбургов, напал на него, так что «Фридель с пустым карманом», как прозвали его насмешливо многочисленные враги, вынужден был откупиться от изгнания и отлучения полным отказом от тех земель, которые отняли у него швейцарцы с согласия императора (1418 г.). Но дела дома вознаграждались успехами Альбертинской линии. Сигизмунд возобновил свой наследственный договор с домом Габсбургов в 1409 г., а в 1422 г. выдал свою единственную дочь Елизавету за австрийского герцога Альбрехта V. Сословия Венгрии избрали ее в наследницы в случае смерти их короля Сигизмунда, и тот, умирая, еще раз получил от них обещание вручить корону ей и ее супругу, что и было исполнено. Но чешское наследство не досталось Альбрехту; католическая партия выбрала его, и он короновался в Праге, но каликстинцы воспротивились этому избранию, и когда Альбрехт отказал им в уступках, они провозгласили королем 15-летнего Казимира, брата польского короля Владислава: междоусобная война продолжалась. В Германии, напротив, курфюрсты единогласно избрали Альбрехта королем (18 марта 1438 г.). Они рассчитывали, что королю из Габсбургского дома будет достаточно хлопот с турками и Чехией для того, чтобы он мог слишком сильно и резко проявлять свою королевскую власть в Германии.

Альбрехт II

Можно было ожидать, что этот здравомыслящий и степенный человек, находившийся в лучшем зрелом возрасте, заявит свои государственные способности, тем более, что он принял указанное избрание не поспешно, а сомневаясь и обстоятельно размышляя. Однако Альбрехт II никак не проявил себя и не сыграл значительной роли в истории Германии. Его правление было непродолжительным и несчастливым. Он находился во главе армии, собранной против турок, но при огромном перевесе сил у османов ему нельзя было и подумать о вступлении в бой. Во время бегства, достигнув венгерской крепости Коморн (Комаром), король Альбрехт умер (октябрь 1439 г.). Ему было лишь 42 года.

Фридрих II

Его преемником в феврале 1440 г. был избран старейший из живших тогда представителей Габсбургского дома герцог Фридрих Штирийский, сын герцога Эрнста Железного. Это был 25-летний юноша, которому предстояло состариться на престоле. Он правил Германией не менее 54 лет, был неспособным и плохим правителем как в политическом, так и в нравственном смысле. Он напоминает Франца II, последнего габсбургского императора в Германии XIX в., и Фридрих кажется еще неспособнее и хуже, чем мог бы казаться, именно потому, что его безрассудный эгоизм, лень и трусость, мелкий, тупой, лишенный всякого высшего порыва характер стояли в жалком противоречии с духом времени, неудержимо стремившимся к обновлению европейской жизни, к великому преобразовательному движению.

Церковная смута. Папа и собор

Первой задачей, встретившей Фридриха, был церковный вопрос, роковое положение Базельского собора. Французский король Карл VII принял реформы, установленные собором, за обязательные для французской церкви, выразив эту меру в так называемой «прагматической санкции» (июль 1438 г.). Это же сделала и Германия по решению рейхстага, собранного во Франкфурте, что было заявлено королем Альбрехтом в письменном документе (май 1439 г.). Ободренный этим собор, презирая антисобор, созванный в Ферраре и очевидно лишенный всякой почвы, провозгласил папу Евгения IV низложенным (май или июнь 1439 г.). В ноябре он избрал в папы бывшего герцога Савойского Амедея VIII, много сделавшего для своей страны и отказавшегося от трона, чтобы вести отшельническую жизнь, под именем Феликса V. Но собор пережил сам себя; многие прелаты покинули его, и в нем брал верх юридический элемент, доктора римского права. Происходившее в Чехии угнетало общий дух, что благоприятствовало возврату папского могущества. С таким настроением следовало считаться. Некоторые государства, например, Германия, старались воспользоваться реформами, не высказываясь за них решительно, что было совершенно в духе того времени: все громко восстали против духовенства и церковных злоупотреблений, но старательно сторонились ереси и еретиков и не вдавались в более глубокое сравнение того, что было, с тем, что должно было быть. Энергичный правитель сумел бы извлечь для себя пользу из подобного настроения. При избрании Альбрехта курфюрсты объявили себя нейтральными в борьбе собора с папой Евгением, Альбрехт признал собор законным представителем католической церкви; а низкая душа Фридриха искала лишь личной выгоды, предоставляемой ему этим столкновением. Папа Евгений IV нашел себе полезного и искусного слугу в чрезвычайно способном потомке захудалой дворянской фамилии Энеа-Сильвио Пикколомини, человеке, одержимом жаждой славы, денег и чувственных удовольствий. Подобно многим способным, но бесхарактерным людям, он сначала проявлял себя либералом, потом вовремя перекочевал в другой лагерь и наконец очутился на службе у Фридриха III и его канцлера Каспара Шлика – князя Меттерниха своего времени. Энеа принял на себя роль посредника. Прежде всего, следовало помешать эмансипации немецкого епископата, высшей духовной аристократии от курии. Это движение было уже в полном разгаре, и чтобы противодействовать ему, следовало подкупить императора и его канцлера. Оба они выиграли от этого, получив приличную сумму чистой монетой, кроме обещанной еще впоследствии, право назначения на сотню духовных доходных мест в наследственных землях, право выбора на шесть епископских кафедр, обещание короновать Фридриха, десятину с немецких церковных учреждений (начало 1446 г.). Опираясь на это, папа Евгений, точно живя во времена Иннокентия III, лишил звания двух имперских курфюрстов, архиепископов Дитриха Кёльнского и Якова (Иакова) Трирского. Император не заявил никакого протеста, но немецкие курфюрсты созвали княжеский съезд во Франкфурте в марте 1446 г., потребовали у императора и папы отмены указанного низложения и настаивали на введении для немецкой церкви тех льгот, которые были присуждены решениями Констанцского и Базельского соборов. Евгений согласился на эти требования с обычными оговорками и незадолго до своей смерти отменил это согласие в тайном заявлении. Его преемник Николай V также был мастером на всякие уловки, на полусоглашения, столь удобные для поселения раздора между противными сторонами. Конечным результатом этого был обсужденный на рейхстаге в Ашаффенбурге в 1447 г. и заключенный в Вене в феврале 1448 г. конкордат, восстанавливающий все прежние порядки: император лишил Базельский собор руководящей роли, папа Феликс вступил в соглашение с Николаем V, и то, что оставалось от собора, с 1448 г. перенесенного в Лозанну, совсем рассеялось в 1449 г.

Глава седьмая

Позднее Средневековье. – Образование Османской империи. – Страны Юго-Восточной Европы. – Окончательное «собрание» Русской земли. – Освобождение Руси от монголо-татарского ига. – Образование централизованного Московского государства

Роспуск собора. Время после собора 1449 г.

Великая идея, лежавшая в основе соборного движения, согласно которой коренное преобразование церкви должно было совершиться без разрыва с прошлым и через ее органы, следовательно, путем мирного возрождения европейского общества на почве просветленного, восстановленного христианства, – эта возвышенная идея не была осуществлена. Обычное, обыденное, прежнее снова добилось своих прав – прав владельца. Тем не менее, с Констанцского собора и смерти Яна Гуса началось совершенно иное время. В миллионах человеческих душ началась работа освобождения, которая спустя столетие уже сделала такой шаг, что простое и само по себе незначительное происшествие в небольшом немецком университете могло способствовать прорыву того нового мировоззрения, которое отличает Новое время от так называемых Средних веков. Два поколения, разделяющие конец Базельского собора и первое выступление Мартина Лютера, протекли среди сильного развития общества на пути прогресса. Этот период времени не отмечен выдающимися, первоклассными умами, но в нем было много дельных людей, тех полезных, деятельных, безвестных, которые, не заботясь о происходящем в так называемом большом свете, работали в тесном кругу, на точно определенной почве, и оказались полезными, часто изобретательными, даже одаренными и творческими. Так открывается за неизведанными доселе морями целый мир новых стран, когда передовое судно медленно и осторожно идет от берега к берегу, от мыса к мысу. С таким же трудом, переходя от понятия к понятию, человечество завоевывает новый внутренний мир, стремясь к свету. Отдельные успехи ускользают от глаз современников, наиболее заслуженные лица сходят в могилу, не узнав всей обширности совершенного ими. Но живущие позднее тем яснее оценивают это, и история описываемых шестидесяти лет кажется тем отраднее, что в ней действуют не великие этого мира, а трудовая толпа с ее вождями, и все отличается плебейским характером. Но прежде всего нужно рассмотреть внешнюю политическую историю европейских государств с выдающимися событиями, чтобы понять внутреннюю жизнь народов и те приобретения в области различных человеческих интересов, которые характеризуют состояние всей Европы на исходе Средних веков. В благодарность за свою вполне правильную, по мнению курии, политику король Фридрих III в 1452 г. в Риме получил императорскую корону, за что обещал совершить крестовый поход. Энеа-Сильвио украсил этот торжественный обет (или обещание) всеми цветами своей пышной риторики. Николай V пожертвовал на похвальную цель десятую часть церковных доходов. Но когда появилась эта папская булла, Восточной Римской империи не существовало, т. к. Константинополь уже три месяца находился во власти турецких войск.

Монголы. Тимур и Баязид

Еще султан Баязид приступил к осаде Константинополя (1401 г.), но не успел завладеть городом благодаря неожиданной диверсии, к счастью христиан; на него напал сильнейший враг – монгол Тимур, который, став верховным ханом монгольских племен (около 1370 г.), направил свои дикие полчища сначала на Восток, покорил Персию, вторгся в Индию, где завладел страной до Дели (1398 г.), а затем повернул на Запад. На короткое время всесокрушающий поток принял другое направление. Тимур одержал победу над египетским султаном при Алеппо, потом при Дамаске, а в 1401 г. взял Багдад. Памятниками этих побед служили пирамиды, воздвигаемые из черепов убитых. Баязид, перед которым склонились уже столькие властители, от Китайской стены до Средиземного моря и до египетской границы, высокомерно принял послов грозного вождя, требовавшего покорности, но вынужден был двинуть войска ему навстречу. Грозные вожди сошлись при Анкире в Галатии. Произошла битва, в которой участвовало до миллиона воинов. Османы не устояли против диких врагов, и в июле 1402 г. Баязид был взят в плен. Победитель сохранил ему жизнь; его плен разделил мюнхенский оруженосец Ганс Шильтбергер, о котором уже говорилось выше. Этот Ганс сопровождал потом хромого Тимура («Тимурленга», которого он простодушно переиначил в «Темерлана») во многих его походах и был свидетелем жестоких битв. Баязид вскоре умер в плену у Тимура, а в 1405 г. во время похода против Китая умер Тимур, образ которого под именем Тамерлана глубоко запечатлелся в памяти западных народов, хотя на этот раз нашествие монголов коснулось лишь окраины Европы и даже задержало неотвратимую участь, предназначенную Восточной Римской империи.

Успехи турок

Действительно, битва под Анкирой и ее последствия обеспечили западному христианству продолжительный отдых, давая возможность подготовиться к деятельной обороне. Господство монголов над областями, обращенными в турецкие, было, разумеется, только временным, но между сыновьями Баязида царила кровавая вражда, и оставшийся победителем Мехмед I мог водвориться в Адрианополе лишь в 1413 г.

Уже при его сыне Myраде II (1421–1451) турки возобновили свои набеги, и Константинополь был осажден поклонниками ислама в четвертый раз. Город снова чудом был спасен: один штурм был отбит, а полученные султаном неприятные известия заставили его снять осаду. Но в действительности империя ограничивалась теперь уже только Константинополем с его округом и некоторыми частями на Черном море и в Пелопоннесе. Поправить дело могли только новый крестовый поход с Запада и общеевропейское вмешательство. Поэтому для устранения главного препятствия к этому – разногласий между восточной и западной церковью – сын Мануила II Иоанн VIII (1425–1448) отправился в Италию.

В западной церкви в это время господствовал раздор, поэтому Иоанну пришлось примкнуть к какой-нибудь партии. Он решил занять сторону папы Евгения и Феррары и здесь, а точнее во Флоренции, куда вскоре был переведен антисобор, 6 июля 1439 г. было торжественно объявлено о великом событии – воссоединении церквей. Но народ и духовенство в Константинополе не хотели и слышать об этом воссоединении, покупавшемся ценой уступок, противных православию. Лица, составившие во Флоренции формулу воссоединения, не смели показываться в Константинополе. В то же время христианство и сам папа были несколько ободрены сопротивлением, которое встречал Мурад во время набегов на пограничные области. Елизавета, вдова короля Альбрехта, дочь императора Сигизмунда, через несколько месяцев после смерти мужа родила сына Ладислава, большинством венгерского народа и магнатов признанного королем. Среди опекунов малолетнего короля самым замечательным человеком был Янош Хуньяди, который положил конец опустошениям отдельных разбойничьих турецких шаек, проникавших в страну, и нанес даже в двух блестящих походах сильное поражение более значительной армии, выставленной султаном (1422 г.).

Уступая настояниям папских послов, с ним соединился и польский король Владислав, причем ими была одержана довольно важная победа над турками в ночной битве при Нише (1443 г.).

Следствием ее был заключенный в Чегедине мир на 10 лет с условием для обеих сторон не переступать Дуная с военными целями. Кардинал Джулиано Чезарини, присутствовавший на совещаниях в качестве папского уполномоченного, был против этого договора, который, быть может, действительно был ошибкой. Но христианам крайне непростительно было нарушить его вскоре, причем главная вина падала на того же папского легата, кардинала Джулиано, и на ту безнравственную теорию, по которой папа или церковь считали себя вправе не признавать договоров, заключенных «ко вреду церкви», и освобождали своих мирских подданных от клятвенного обещания их выполнять. Нет сомнения в том, что какими бы громкими словами не прикрывалась эта теория, суть ее все же в том, что можно и не держать слова в отношении к неверным. Кардинал сумел убедить польского короля, признанного и в Венгрии одной партией и пользовавшегося большим авторитетом в это время. Склонил он и собрание магнатов, но ему оказалось труднее составить тот великий христианский союз, на который возлагались надежды. Владислав перешел за Дунай с войском всего в 15 тысяч человек и успел пройти до Варны благодаря тому, что болгарская сторона объявила себя за него. Предполагалось, что султан занят далеко, в Азии, а тот был уже поблизости со своим войском. Генуэзцы, взяв за иудину услугу по дукату с человека, перевезли турок в количестве 40 тысяч человек на своих судах через Босфор, после чего те направились на север. Столкновение произошло при Варне 10 ноября 1444 г. Перед битвой сквозь ряды османов была пронесена на конце копья грамота с договором о перемирии, теперь нарушенном. Христиан вели в бой Янош Хуньяди и польский и венгерский король Владислав, несмотря на свою болезнь, молодой, красивый 20-летний рыцарь. Османами командовал их султан. Победа уже клонилась на сторону христиан, поляки и венгры пробивались вперед с несокрушимой отвагой и успели прогнать с поля турецкую конницу, одни янычары еще держались, но и они стали слабеть. В христианских войсках вдруг заметили, что не стало короля Владислава, перья на шлеме которого мелькали впереди путеводным знаком для своих. Молодой король занесся, действительно, во вражеские ряды, и в ту минуту, когда янычары выстраивались, он упал с коня и был тотчас убит турками, которые отрубили ему голову, воткнули ее на копье и пронесли перед своими войсками. Наступившая ночь прекратила битву. Отступление было для христиан гораздо губительней самого сражения. Кардинал Джулиано тоже не остался в живых. Ходили слухи о том, что его собственные люди убили его, считая виновником всех бедствий. Османы не завершили свою победу; Янош Хуньяди, избранный регентом или охранником государства до совершеннолетия признанного теперь всеми Ладислава Постума, сына Альбрехта, энергично принялся за приготовления к новой войне, вступив в переписку с папой и венецианской синьорией. В 1448 г. у него было войско той же численности, что и бывшее под Варной, или немного сильнее, набранное из венгров и валахов. С запада прибыли лишь некоторые охотники. На Косовом поле, том самом, на котором 59 лет назад потерпели поражение венгры и сербы, теперь встретились обе армии. Дело кончилось, как и при Варне, с тем отличием, что измена закралась на этот раз в христианский лагерь: валахские войска передались туркам на другой день, на третий христиане потерпели окончательное поражение. При отступлении Янош Хуньяди имел несчастье попасть в руки своего врага, сербского деспота. Освобожденный ценой самых тяжелых условий и огромного выкупа, он стал добиваться получения настоящей помощи с Запада, но его усилия были, как и прежде, тщетными. Из денег, собираемых на крестовые походы, и сокровищ, получаемых папской казной из нового источника со времен Бонифация VIII – юбилейных празднеств (сроки, на которые все сокращались, сначала со 100 лет на 50, потом на 33 года, затем на 25 лет), передовые оплоты христианства против турок получали совсем мало. С другой стороны, Яношу не удавалось заключить с неприятелем сколько-нибудь продолжительного мира, и при таких обстоятельствах настал роковой год.

Мехмед II

В 1451 г. Мураду, пользовавшемуся славой умеренного и справедливого властителя, наследовал его сын Мехмед II, юноша 21 года, честолюбивый, полный воинственных замыслов. Укрепив свой престол по восточному обычаю казнью казавшихся ему опасными родственников, он счел наступившим время для возвращения османами их естественной столицы.

Он почти не скрывал своих намерений: в том же году, когда он достиг власти, он начал строить крепость на европейском берегу Босфора, в наиболее узком его месте, неподалеку от Константинопольских ворот. Император Константин XI, носивший в то время корону, утратившую почти всякое значение, тщетно пытался воспрепятствовать этим работам; султан даже не принимал посольств, присылаемых по этому поводу. Вскоре открылись враждебные действия, к которым подала повод постройка этой крепости. Палеолог, сознавая их враждебность, стал мужественно готовиться к защите. Он снова обратился за помощью к западным державам, прежде всего к папе. Ожидаемая помощь со стороны последнего ограничилась присылкой какого-то кардинала Исидора, который прибыл в ноябре 1452 г. в погибавший город и стал проповедовать в пользу воссоединения церквей. Император склонился на предлагаемые формулы исповедания, но это лишь раздражило все православное население, подняло всех монахов, народ, чернь, и прежде чем пара галер, снаряжаемых папой на его личные средства или на доставленные ему другими государями, успела появиться в восточных водах, судьба города уже решилась.

Осада и завоевание Константинополя. 1453 г.

Мехмед дал осажденным время как-то приготовиться к обороне в течение зимы, но сам завладел всеми путями, по которым им могла бы подоспеть помощь. С наступлением весны 1453 г. он двинул из Адрианополя свои полчища в составе 3–4 тысяч человек, и когда эта армия опоясала город дугой, от моря до моря, с суши, то к его стенам, обращенным к морю, приблизился флот.

Город оказал мужественное, неожиданное для султана сопротивление. Он был надежно защищен с суши двойной стеной; гавань Золотой Рог, в которой находилась маленькая эскадра из 16–20 судов, была замкнута цепью с моря. Были минуты, когда не только набожные и искренне благочестивые люди, но и сами вожди и все понимавшие военное дело надеялись на то, что и в этот раз язычники вынуждены будут отступить. Император был человеком решительным и самоотверженно предавался отчаянному делу защиты. Город надолго был обеспечен продовольствием; среди вождей находился один генуэзец, одаренный замечательными военными способностями, некто Джованни Джустиниани. Но гарнизон был слишком малочисленным для обороны такого обширного города. Он состоял самое большее из 10 тысяч человек, среди которых находилось до 3 тысяч иностранцев, большей частью генуэзцев и венецианцев, в то время как османы, при всем неумелом ведении осады, как и вообще при штурмах укрепленных городов, имели перевес в людях для ведения боя. У них были осадные орудия, несколько небольших пушек и одна громадная мортира, выбрасывавшая ядра из черного камня весом до тысячи фунтов. Она не наносила особенного вреда, и ее разорвало при одном из семи выстрелов, выпускавшихся ежедневно. Дела приняли худший для христиан оборот, когда туркам удалось благодаря огромной рабочей силе, которой они могли располагать, перетащить при помощи настеленных досок часть своих судов на сушу, приблизительно на 7 километров дальше, за цепь, ограждавшую вход в гавань. В это время то ли вследствие измены, то ли благодаря случаю осажденные не успели зажечь эти суда, хотя этот план уже был близок к исполнению. Постепенно надвигаясь, османы уже могли начать штурм. Но перед его началом Мехмед предложил императору удалиться, обещая пощадить население. Константин отклонил эту капитуляцию как невозможную. Такой героизм доказывает, что последняя искра древнеримского духа еще не угасла тогда, и, как рассказывают, сам султан не мог удержаться от изумления и объявил, что никогда не поверил бы, что эти неверные собаки, гяуры, могут обладать таким героизмом и мужеством, – не поверил бы, если бы даже ему сообщили об этом 37 тысяч пророков! 27 мая приступ был объявлен турецким войскам на 29 число. 28 мая можно было со стен видеть все приготовления к штурму, слышать восторженные возгласы, которыми приветствовалась речь султана.

Император тоже созвал своих вождей и приобщился с ними святых тайн в Софийском соборе. Приступ начался еще до полного рассвета. В продолжение двух часов велся нерешительный бой у самого опасного пункта, ворот святого Романа в середине западной стены. Во время третьего приступа турок, которых было в 50 раз больше, христиане стали слабеть, и когда раненый Джустиниани вынужден был покинуть свой пост, янычары ворвались в город. Но император не прекращал боя и скоро пал, озаря славой и себя, и последние часы своего некогда великого государства. Труп Константина нашли только на следующий день. Город был взят еще до полудня, население искало спасения в храмах или на судах в гавани. Все, чего можно было ожидать после многомесячной осады города варварами, при их победе, разумеется, произошло. Число убитых на улицах приблизительно равнялось лишь двум тысячам человек – цифра весьма умеренная в данных условиях; может быть, такой пощаде способствовала корысть солдат, которым султан предоставил всю добычу и всех пленных. Последнее сопротивление было оказано со стороны гавани, но в полдень 29 мая 1453 г. сам султан уже вступил в завоеванный город.

Господство турок. Восточный вопрос

Таким образом, у христианства на многие века был отнят юго-восток Европы, и восточный вопрос вступил в новую фазу. Подобно тому, как уже однажды в VIII в., он теперь надолго становился вопросом о том, как далеко проникнет в Европу ислам, вторгшийся в нее на этот раз с юго-восточной стороны. Дело было, во всяком случае, не так опасно, как раньше, потому что европейская жизнь сильно развилась в течение семи столетий, прошедших со времени дней Тура и Херес-де-ла-Фронтеры, и западные государства могли утешаться мыслью, что их общая коалиция составит достаточный отпор врагу. Но такой коалиции не получилось: европейскую жизнь разъедала рознь, стремление к обособлению высказывалось всеми нациями сильнее, чем когда-либо. Сознание европейской солидарности, совпадавшее прежде с чувством христианской или церковной общности, сильно ослабло. Обе державные силы, папство и империя, ограничились в своих действиях против нового врага слабыми попытками и пустыми демонстрациями. На рейхстаге в Регенсбурге (1453 г.) Энеа-Сильвио в качестве императорского уполномоченного произнес длинную и хорошо обдуманную речь о необходимости и незатруднительности нового общего крестового похода. Не было недостатка и во влиятельных народных ораторах, говоривших о том же в воззваниях к народу. Но и папство, и императорская власть страдали истощением, своего рода старческой немощью, и ввиду разрозненности христианского мира ислам, твердо сплоченный и замкнутый, имел на своей стороне ощутимый, если не моральный, то значительный материальный перевес, обеспечивавший его укрепление на юго-востоке Европы. Междоусобицы и дворцовые перевороты временами могли ослаблять османское могущество, но, в общем, турецкий народ воодушевлялся одним ощущением и одним желанием. Религия – религия более обрядного характера, во всяком случае, весьма слабо способствующая глубоким душевным движениям, но исповедуемая с горячностью и суровым выполнением ее требований, – служила прочной связью для этого народа, сплоченного и без того уже всепроникающим военным деспотизмом и несложной организацией, обусловленной нуждами войны. Неспособность удерживать за собой с помощью плуга то, что было завоевано мечом, составлявшая впоследствии слабость этих варваров-победителей, была в первые времена источником их силы. Этот народ, не сроднившийся с землей, которую обрабатывали за него толпы безоружных рабов, обладал подвижной, всегда готовой к бою, постоянной армией, что давало ему огромный перевес над крайне неудовлетворительным еще состоянием военной части на Западе.

Попытки к отражению. Оборона Родоса

В течение последующих десятилетий турки постоянно двигались вперед, хотя христиане и одерживали временами некоторые славные победы. В 1459 г. превратилась в османскую провинцию Сербия, в 1462 г. была покорена Валахия. После переменного военного счастья попало под турецкую власть и королевство Босния с соседними областями Герцеговиной и Черногорией (1464 г.), благодаря чему господство турок простерлось до Адриатики. В одной Албании удерживал еще свое родовое княжество Георгий Кастриоти, прозванный османами «Скандербег» или «Искендер-бей». В прежние времена, когда его отец вынужден был покориться туркам, Георгий был выдан Порте в качестве аманата вместе с двумя своими братьями и воспитан в магометанстве. Он затаил жгучую ненависть к победителям до той минуты, когда ему удалось порвать свою рабскую цепь. Он бежал с 300 своих земляков, появился у себя на родине в 1444 г. и начал так успешно воевать с турками во главе своих воинственных горцев, получая иногда денежную помощь из церковного фонда на пользу крестоносцев, что сам Мехмед в 1461 г. предложил ему мир и дружбу и заключил мирный договор с Георгием, признавая его независимым владыкой Албании. Но в это время погибли последние остатки бывшего Римского государства: деспотства на Пелопоннесе и герцогство Афинское, последний памятник франкского владычества. Турецкий флот тоже не бездействовал: в 1462 г. Лесбос, важнейший из островов Эгейского моря, стал добычей османов. Положение почти не изменилось, когда Энеа-Сильвио, человек широких замыслов, достиг цели своих честолюбивых мечтаний и был избран папой под именем Пия II.

Его бурное стремление к войне с врагами креста встретило лишь уклончивый отклик. Собор в Мантуе, на котором должен был быть провозглашен новый крестовый поход, дал папе повод произносить длинные речи, более для собственного, чем для чьего-либо удовольствия, но закончился все же словами и простыми обещаниями, на исполнение которых было мало надежд, потому что они касались денежной помощи. К этому пустому разглагольствованию относится и послание папы к турецкому султану: красноречивый папа-оратор старается обратить в христианство могучего воинственного властителя, указывая ему на то, как возвеличит его малость крестильной воды (aquae pauxillum). Пий умер в Анконе в 1464 г. во время военных приготовлений, предпринятых им совместно с венецианцами. Его преемник Павел II тоже достиг коалиции одних итальянских государей и правительств, как наиболее угнетаемых османами. Венеции пришлось одной вести войну за свои пелопоннесские и левантские владения. Эта война с переменным успехом продолжалась до 1479 г., когда султан и синьория заключили мир в Константинополе. По этому миру Турция получала владения республики в Морее и на островах за исключением только острова Эвбеи (Негропонта) и Скутари на Адриатическом море. В Венецию прибыл султанский посол и вручил дожу Джованни Мочениго среди других подарков драгоценный пояс, имевший своеобразное символическое значение: в случае, если бы султан потребовал его обратно, дож должен был возвратить его немедленно и знать, что с этой минуты все договоры считались уничтоженными, потерявшими всякую силу. Республика, однако, успела отстоять некоторые свои торговые выгоды и право иметь собственного судью (beilo) для лиц своей национальности в Стамбуле – так теперь назывался Константинополь.

Венгрия и Чехия

На протяжении этого времени Мехмед расширял свои владения и на азиатской стороне. Трапезундская империя была покорена в 1461 г.; малоазийская область Караман тоже досталась османам после ожесточенного сражения с туркменами (1473 г.); вся Малая Азия была теперь в их руках. Еще при Мехмеде великое азиатско-европейское государство простиралось уже от верховьев Тигра до Савы. Лишь одного места, в утешение христианству, не одолели еще великие силы: остров Родос, поступивший с 1309 г. во владение ордена иоаннитов, славно выдержал осаду в 1480 г. Турки выпустили против него 3,5 тысячи каменных ядер и, наконец, 28 июля решились на штурм.

Они уже почти одерживали победу, на некоторых разрушенных стенах уже развевались турецкие знамена, но после двухчасового рукопашного боя защитники Родоса снова отбросили врага. Мехмед умер в следующем году (1481 г.). После его смерти «res orientales», как дипломаты того времени называли восточный вопрос, вступил в новую фазу, довольно благоприятную для христианских держав из-за междоусобицы, возникшей между сыновьями Мехмеда, Баязидом II и Джемом.

Джем, побежденный братом, попал под покровительство европейцев, отправясь прежде всего на Родос. В 1489 г., интересуя своей личностью все державы, имевшие отношение к Оттоманской империи, он посетил даже Рим и гостил в Ватикане у папы Иннокентия VIII. Такое положение сильно тревожило султана Баязида, и он с простодушием отправил папе послание (1494 г.), в котором приглашал его по возможности скорее освободить Джема от тягот сего мира и переселить его душу в лучший мир. Папой тогда был Александр VI, которому можно было предлагать подобное и который знал, как и что выполнять. За услугу предлагалась значительная сумма – 300 тысяч дукатов «на покупку какого-нибудь поместья сыновьями папы», и, кроме того, еще всякое добро. Османский принц превратился в настоящий товар, в предмет сбыта: Александр уступил его за 20 тысяч дукатов французскому королю Карлу VIII (1495 г.). По ходившим слухам, папа сбыл товар, уже предварительно попортив его: по крайней мере, Джем вскоре умер в Неаполе, поступив во владение французского короля. В сущности, страх перед происками брата как-то подкосил энергию Баязида, и опасность, угрожавшая Европе со стороны турок, несколько ослабла в течение первых 14 лет его царствования, а политика европейских государств привыкла, между тем, считаться с османской властью на европейской территории как со свершившимся фактом.

Король Иржи

После Италии, и в такой же мере, как ей, опасность грозила Венгрии, которой в этих обстоятельствах приходилось опираться исключительно на свои силы. С 1445 г. венгерским королем стал юный Ладислав (Ласло), внук короля Сигизмунда, но он находился в руках немецкого короля Фридриха III, который его не выдавал. Лишь в 1453 г. хранитель государства Янош Хуньяди успел принудить императора к этому, и юноша стал править государством.

В 1457 г. Янош умер, а через несколько месяцев за ним последовал и 18-летний король, еще не успев вступить в брак с помолвленной с ним французской принцессой. Не было недостатка в претендентах на французский престол, даже на два, потому что со смертью Ладислава (Ласло) оставалась свободной и чешская корона. Верх одержала партия, которую можно назвать национальной, и венгерским королем был провозглашен сын Яноша Матиаш, по прозвищу Корвин (1458 г.). В Чехии выбор пал на бывшего наместника Иржи Подебрада, так что в обеих значительных странах достигли высшего сана и власти лица из простых дворян. 15-летний венгерский король, юноша деятельный, одаренный государственным умом, справлялся с большими затруднениями: внутренними интригами, борьбой с императором и с турками; но когда, наконец, в 1464 г. после примирения с императором Фридрихом он достиг священной короны и был увенчан ею по обычаю в Сехешфехерваре, то обратил свои честолюбивые замыслы против своего тестя, чешского короля Иржи Подебрада. Слияние Венгрии и Чехии под одним главенством могло осуществиться ввиду опасности, исходившей от турок. Этот план не удался, а наоборот, вовлек Матиаша после смерти Иржи в 1471 г. в столкновение с Польшей, потому что чехи выбрали королем польского князя, а партия недовольных в Венгрии выбрала другого, тоже польского, князя для себя, противопоставляя его Матиашу. Все это привело к войне с Польшей, и Матиаш все время своего правления, до самой смерти в 1490 г., провел то воюя, то заключая мирные договоры с Польшей, Чехией, османами, императором, не оставив правоспособных наследников. Его корона, на которую было много претендентов, досталась чешскому королю Владиславу, и, ввиду опасности, исходившей от турок, соединение Чехии и Венгрии под одной властью было счастьем.

Положение в Чехии

Что касается Чехии, то главным моментом ее судьбы в эту эпоху был религиозный вопрос. Как уже было сказано, табориты были побеждены (1434 г.), но партия утраквистов крепко держалась за свои права и базельские компактаты, которые ей приходилось беречь от княжеских и папских посягательств и подкопов. После смерти Сигизмунда в 1437 г. католической партией был избран его зять Альбрехт Австрийский, а гуситами – 13-летний польский князь. Когда Альбрехт умер, состоялось оглашение в пользу его сына Ладислава (Постума), родившегося после кончины отца, опекуном вызвался быть император Фридрих III. Правление представляло собой разновидность компромисса между партиями: страной правили два наместника, один из каликстинской, другой из католической партии. Замечательнейшим из них был тот дворянин, который занял наместнический пост с 1444 г., принадлежа к каликстинцам, вышеназванный Иржи Подебрад. Он пошел дальше по пути, проложенному компактатами, выказывая разумную политическую сдержанность, и старался вновь соединить нацию, сдерживая крайние элементы. С 1450 г. он один остался наместником.

Правление короля Иржи. Трения с папским престолом

Между тем в церкви восторжествовала реакция. Папа Николай V (1447–1455) правил в прежнем духе, и ему, как и всей его партии, церковная обособленность Чехии мешала. Молодой король Ладислав, начавший править в роковом 1453 г., был тоже горячо настроен в пользу католицизма. Когда он умер после кратковременного царствования, не успев вникнуть в дела Чехии, королем был избран бывший наместник Иржи Подебрад. Он правил страной в духе, усвоенном им прежде и служившем к ее благу. При своем короновании он присягнул на верность церкви и папе, но поставил условие соблюдать компактаты. Уравнять всех перед правительством было славной попыткой: наступали времена, в которые это должно было стать в Европе государственной задачей. Великий «выскочка» встретился на первых порах с сопротивлением курии, к которой вернулось ее прежнее высокомерие. Оно воплощалось в увенчанном поэте, красноречивом и довольно легковесном юристе-богослове и карьеристе Энеа-Сильвио, достигшем папства в 1458 г. Этот Пий II объявил компактаты недействительными. Его преемник Павел II приговорил Иржи к низложению и даже дошел до мысли о крестовом походе против него. Смелый, честолюбивый замысел Иржи о достижении римской короны, – замысел не безумный при ничтожестве Фридриха III и продажности немецких князей, – не имел успеха, но в Чехии Иржи сохранил свою власть неприкосновенной до самой смерти (1471 г.). Даже благодаря упорядочению своих финансов и прекрасно организованным военным силам он пользовался в продолжение всего своего царствования ролью третейского судьи среди бесконечных споров немецких городов и князей между собой.

Король Владислав

Компактаты оставались в силе и при вновь избранном – но не одобренном папой короле – польском князе Владиславе II, и даже остатки таборитов, отделившихся от церкви под именем «чешских братьев» и возбуждавших иногда против себя новые гонения из-за своего возросшего числа, жили спокойно при его правлении: в 1504 г. и он сам примкнул к их вероисповеданию. В 1485 г. на сейме в Кутной-Горе он установил религиозный мир, по которому и каликстинцы, и католики сохраняли свои имущественные права. Соседние с Чехией земли: Силезия, Моравия и Лужица, – которыми завладел венгерский король Матиаш, после его смерти вновь были присоединены к Чехии. Состоя королем Венгрии и Чехии, Владислав умер в 1516 г.

Литва и Русь. Гедимин и Ольгерд

Из предшествующего очерка видно, с какими усилиями удалось московским князьям в XIV в. в такой степени сплотить около нового центра – Москвы – почти всю северо-восточную Русь, что даже открытая борьба с татарской Ордой стала уже возможна. Но видно также, что не вся северо-восточная Русь в течение XIV в. вошла в состав Московского великого княжества и что оно, готовясь к решительной борьбе с татарами, в то же время должно было вести постоянную борьбу и с соседними русскими княжествами – Тверским, Рязанским и Смоленским, отстаивавшими свою независимость. К тому же случилось так, что на северо-западной границе Руси в конце XIII и начале XIV в. в соседнем Литовском княжестве появился целый ряд воинственных и талантливых князей, которые сумели превосходно воспользоваться тяготевшим над Русью татарским игом и стали постепенно захватывать одну область за другой, пользуясь то раздорами русских князей, то оплошностью татарских ханов, которые не придавали особого значения утрате той или другой небольшой области или города, из сферы их влияния переходивших в сферу влияния литовских князей, которые притом старались ладить с Ордой и искусно избегали открытого столкновения с ней. Таким образом при князе Гедимине Литва без борьбы присоединила к себе Витебскую область и подчинила своему влиянию Волынь.

При его сыне Ольгерде (Альгирдасе) (1345–1377) к Литве отошли Киевское, Черниговское и Новгород-Северское княжества, отделенные от Москвы независимыми Тверским и Рязанским княжествами и более тяготевшие к Галицкому княжеству, которым в это время уже владела Польша. К середине XIV в. небольшое Литовское княжество, в XII в. занимавшее лесистую и болотистую область в верховьях Немана и его притоков, вдруг раскинулось вширь и вдаль, с одной стороны до пределов Новгородской земли, Тверского и Смоленского княжеств, с другой – до берегов Ворсклы и низовьев Днепра, включив в свои пределы лучшие и плодороднейшие области Древней Руси.

Такие быстрые успехи литовских князей в значительной степени объяснялись тонкой политикой литовских князей по отношению к русским областям, которые почти добровольно, без упорной борьбы, подчинялись им только потому, что силой исторических обстоятельств были остановлены в своем стремлении к естественным центрам. При этом литовские князья, оставаясь язычниками, управляли русскими областями чрезвычайно разумно: не теснили православия, всюду оставляли местные порядки, не касались местных законов и обычаев. При Ольгерде число русских подданных в Литовском княжестве уже превышало число коренных литовцев, и это преобладание более развитого и более способного русского племени оказывало на литовцев благотворное влияние: их дикие нравы смягчились, православие и гражданственность делали быстрые успехи, а русский язык на всем пространстве Литовского княжества становился государственным. Сам Ольгерд ревностно заботился о поддержании русского влияния в Литве и оказывал покровительство своим русским подданным, сознавая в них силу, на которую мог опираться в борьбе с Польшей и с Тевтонским орденом. И несмотря на то, что Ольгерд, как хитрый политик, то отстаивал Смоленск в его борьбе с Москвою, то помогал тверским князьям против Москвы, он сам не уклонялся от русского влияния даже в своей семье: обе его жены были из русских княжон, а многие из его сыновей были крещены в православную веру и женаты на православных. Судя по всему ходу дел, можно было и тогда уже ожидать, что оба племени – русское и литовское, уживавшиеся под властью умных и талантливых князей, со временем сольются в один могущественный народ. Но исторические судьбы сложились иначе: в дела быстровозрастающей и крепнущей Литвы вмешалась соседняя Польша, и недавним, благотворным успехам русского влияния в Литве вскоре был положен конец со стороны католичества, которое уже издавна пыталось включить Литву в сферу своего влияния, ведя миссионерскую деятельность с польской территории и из земель Ливонского ордена.

Ягайло. 1377–1434 гг.

Старший сын Ольгерда, Ягайло (1377–1434), при помощи разных ухищрений и насилий разогнал всех своих братьев и убил родного дядю Кейстута, который всю жизнь был усердным помощником Ольгерда и грозой тевтонских рыцарей. В то время, когда он таким образом захватил власть над Литвой в свои руки, ему представился случай разом достигнуть высокого и блестящего положения. Соседнее Польское королевство, ослабленное внутренними раздорами и неурядицами, досталось в это время в наследство дочери венгерского короля Лайоша Ядвиге. За Ядвигу стали свататься многие женихи, которым очень хотелось получить из ее рук польскую корону. Но польские паны и католическое духовенство, очень сильное в Польше, остановили свое внимание на литовском князе-язычнике как на самом подходящем женихе для Ядвиги. Это предпочтение Ягайлы другим искателям было вызвано тем, что Польшу, значительно ослабленную борьбой с немцами, было выгодно соединить с могущественной Литвой. Польское духовенство и польские вельможи с завистью смотрели на обширные и плодоносные земли Волыни, Подолии и Украины, которые так легко было прибрать к рукам, вводя в крае новую веру, новые порядки и обычаи. Ягайло торжественно крестился в Кракове, а затем 18 февраля 1386 г. сочетался браком с Ядвигой, из рук которой и принял польскую корону. С этой поры Литва надолго соединила свою судьбу с судьбой Польши, и сближение ее с Русью стало возможно только через три с половиной века после упорной и жестокой борьбы.

Слияние Литвы и Польши

В какой степени тесна была близость и связь русского и литовского элемента в Литовском княжестве, видно из того, что, когда после коронования Ягайлы польской короной поляки стали хозяйничать в Литве, а католическое духовенство насильно обращать население в католичество, не разбирая язычников от православных, все население Литовского княжества быстро перешло к открытому восстанию. У восстания нашелся и вождь – искусный и опасный для Ягайлы его двоюродный брат Витовт, сын Кейстута. Завязалась борьба между Витовтом и Ягайлой, и длилась так долго, и велась так упорно, что Ягайло, прискучив усобицей, согласился принять Витовта в соправители: он уступил ему Литву в пожизненное владение с титулом литовского великого князя.

Витовт. 1392–1415 гг.

Витовт (1392–1415) во время своего княжения показал себя достойным своего дяди Ольгерда и деда Гедимина. Заручившись родственными связями с московским князем Василием Дмитриевичем, который был женат на дочери Витовта, он нанес страшный удар Тевтонскому ордену в Грюнвальдской битве, где все рыцарское войско было уничтожено и сам гроссмейстер ордена убит. Затем военное могущество и значение Витовта по отношению к соседним странам возросло до такой степени, что он, не воюя с Русью, мог присоединить к своим владениям и Смоленск (1395 г.), князья которого, ослабленные раздорами, не хотели подчиниться Москве и не могли противиться Витовту.

Но польские вельможи и духовенство сумели опутать и этого умного и могущественного князя настолько, что он решился отступить от традиций своих предшественников и по Городельскому договору (1413 г.) дал окончательный перевес католичеству и польской народности над православием и русской народностью в областях Литовского княжества. По этому злосчастному договору в управление Литовским княжеством были внесены польские порядки и обычаи, а той части дворянства, которая перешла в католичество, были даны все права и преимущества польской шляхты. Такая явная несправедливость побудила к выселению из Литвы на Русь многих родовитых литовских вельмож и князей (даже родственников Витовта), не желавших изменить православию и находивших себе весьма радушный прием у великих московских князей.

Учреждение Киевской митрополии

В последние годы жизни Витовт осознал свою ошибку и старался всячески исправить ее. С одной стороны, он задумал обеспечить своих русских подданных от насилий католического духовенства, а с другой стороны – поставить их в самостоятельное положение по отношению к Москве. С этой целью он решил отделить литовско-русские области в церковном отношении от Московской митрополии и дать им своего, особого церковного главу. Он ходатайствовал об этом у константинопольского патриарха, от которого тогда зависела вся русская православная церковь. Но патриарх не согласился назначить особого митрополита для западнорусских областей. Тогда Витовт, разгневанный отказом, собрал на собор западнорусских епископов и приказал им избрать и поставить митрополитом в Киеве ученого болгарина Григория Цамвлака (1415 г.). Вскоре после этого Витовт и умер, никем не оплакиваемый, потому что своей неверной и двойственной политикой сумел оттолкнуть от себя и русских, и литовских подданных. После смерти Витовта Литва перешла во власть Ягайлы и утратила самостоятельное политическое значение, так что в течение последующих трех с половиной веков она выступала в истории в тесной связи с Польшей, хотя временами и управлялась отдельными князьями.

Василий I и Василий II Темный

Это довольно пространное отступление было необходимо при обзоре русской истории для того, чтобы дать понятие об истинном значении той долгой и тяжкой внутренней политической переработки, которой должны были подвергнуться разрозненные и слабые княжества северо-восточной Руси прежде, чем обратились в сильное и единое Московское княжество, которое, с одной стороны, могло уже тягаться с Ордой и ожидать от нее не нашествий, а набегов и опустошений; а с другой стороны – готовилось притянуть к себе все остальные русские земли, еще не захваченные Литвой, чтобы собрать их в могущественное Московское государство. Но прежде чем все русские княжества и земли были собраны воедино, под властью московских князей, прошло немало времени, потребовалось немало внутренней борьбы и усилий… Дмитрию Ивановичу Донскому наследовал его сын Василий I Дмитриевич (1389–1425), князь, который при жизни отца был ему соправителем, а поэтому опытный в делах внутреннего управления и во внешних отношениях с соседними правителями.

Он и с Ордой умел ладить, то выплачивая ей дань, то довольствуя ханов небольшими подарками; и от своего тестя, Витовта Литовского, сумел уберечь угрожаемые им новгородские и псковские области. Но когда его сын Василий II Васильевич Темный (1425–1462) вступил на великокняжеский престол в 10-летнем возрасте, его младенчеством воспользовался родной дядя Юрий со своими мятежными сыновьями, Василием Косым и Дмитрием Шемякой, и стал оспаривать у племянника права на великокняжеское достоинство.

Последние междоусобия

Началась жестокая, упорная, полная трагических и кровавых эпизодов, напоминающих борьбу Ланкастерского дома с Йоркским, борьба. Она длилась 20 лет, но была последней борьбой родового начала с наследственным и совершенно ясно показала, что Московская Русь XV в. уже не походила на удельную Русь XII и XIII вв. Общая потребность во внутренней тишине, мире и порядке, которая не всеми в это время сознавалась и в Германии, была уже настолько сильна в Московской Руси в середине XV в., что все сословия: боярство, духовенство и народ, – оказались на стороне законной, династической власти и отстояли права Василия II против несправедливых притязаний его родни. Не только в Московском княжестве, но и в не зависящем от него Тверском княжестве уже в такой степени ясно сознавалось значение Москвы как общерусского связующего центра, что тверской князь сам предложил свои войска в помощь московскому князю против его двоюродных братьев. Благодаря всем этим условиям Василий II победоносно выдержал долгую междоусобную борьбу и, утвердившись на престоле, все последние двенадцать лет княжения провел спокойно, заботясь исключительно о внутреннем устройстве Московского княжества.

Флорентийский собор. Отвержение Унии

Важной заслугой Василия II была та непоколебимая твердость, с которой он встретил происки папства, как раз в это время возобновившего свои попытки воссоединения восточной и западной церквей. Грек Исидор, незадолго перед тем поставленный в московские митрополиты константинопольским патриархом, задумал ехать в Италию для участия на соборе, созванном во Флоренции (1439 г.), с целью воссоединения церквей. Великий князь Василий долго противился этой поездке Исидора и наконец сказал ему в напутствие: «Смотри же, приноси к нам древнее благочестие, как мы его приняли от Владимира; а нового, чужого, не приноси – мы не примем». Исидор притворно обещал стоять за православие, но на соборе беспрекословно подписал грамоту о соединении русской церкви с западной церковью и даже признал главенство папы. Когда же по возвращении в Москву он дерзнул на литургии вместо восточных патриархов помянуть папу, а после литургии задумал читать народу грамоту о состоявшемся будто бы воссоединении церквей, великий князь приказал посадить его под стражу и, как отступника, предать церковному суду. К счастью для Исидора, он успел во время суда бежать из заточения и избегнуть предназначенной ему кары. После свержения Исидора в митрополиты «Московские и всея Руси» был избран рязанский епископ Иона и поставлен собором русских епископов. С той поры (1447 г.) московские митрополиты уже постоянно «поставлялись» на Руси, а не ездили за этим в Константинополь, который пять лет спустя уже был во власти турок, причем и сам константинопольский патриарх оказался в весьма приниженном и зависимом от султана положении. Именно с 1447 г. и наступает начало долгого и упорного разъединения русского Востока и европейского Запада. Это разъединение, обусловленное желанием сохранить в полной чистоте свою веру как драгоценнейшее начало русской народности, способствовало отчуждению Руси от блестящего и быстрого прогресса, по пути которого двинулась Европа с конца XV в., и несомненно замедлило ход ее просвещения и научной образованности. С другой стороны, это разъединение с Западом дало возможность Руси окрепнуть в своем самостоятельном росте и в высшей степени развить те национальные особенности, которые два-три века спустя дали ей возможность выступить на поприще европейской истории в качестве самостоятельной, независимой ни от кого державы.

Иван III. 1462–1505 гг.

После смерти Василия II Темного на престол московских великих князей вступил его сын Иван III Васильевич (1462–1505), человек обширного и тонкого ума и железной воли – один из замечательнейших русских государей. В начале княжения он только заканчивал то, что так постепенно и осторожно подготавливали его умные, дальновидные и деятельные предки, но затем повернул на новый политический путь, следуя которому, сильное княжество Московское при ближайших преемниках Ивана III обратилось в могущественное Московское государство.

Подчинение Новгорода

Прежде всего Иван III вмешался во внутренние дела Новгорода, который еще со времен Симеона Гордого временами вынуждал московских князей к вооруженному вмешательству в свое крайне запутанное, беспокойное и неустойчивое управление.

И действительно, пользуясь своим удобным положением на краю русской земли, богатый и многолюдный Новгород, приобретавший огромные выгоды от торговых отношений с Западом и со всей Литвой и Русью, сумел до XV в. отстоять свою самостоятельность и независимость от всех соседних княжеств, сохранил древние, отчасти уже отжившие свой век формы вечевого устройства, распространил свои владения от берегов Волхова до берегов Белого моря с одной стороны, и до Перми, Вятки и Урала – с другой.

Эти обширные владения были заселены богатыми и сильными новгородскими колониями, которые все тянули к своей метрополии, доставляя ей обильные источники доходов от своих промыслов и даней, собираемых с инородцев, высылая свои дружины для пополнения новгородского ополчения в случае грозившей Новгороду опасности. Ганзейские торговые конторы издавна вели с Новгородом оживленный и обширный торг, и сами новгородцы древним «Варяжским путем» высылали за море свои корабли с товарами, пренебрегая препятствиями, которые старались положить на этом пути шведы, финны или тевтонские рыцари. Обладая огромными богатствами, тесно связанный дружбой с «младшим братом своим, Псковом», и то успешно воюя с соседями, то искусно лавируя между ними путем всяких политических уловок и компромиссов, Новгород смело мог создать пословицу: «Кто против Бога и Великого Новгорода!» – и недаром его начальные люди писали в грамотах и говорили в посольствах от имени «Господина Великого Новгорода».

Пока Москва поднималась, крепла и постепенно развивала свое могущество, пока она выбивалась из-под тяжкого гнета Орды и «собирала» исподволь русскую землю – ей неудобно было слишком настойчиво вступаться в новгородские дела, и она довольствовалась тем, что понемногу ослабляла Новгород, то захватывая некоторую долю его земель, то взимая с новгородцев тяжкие откупы, которые те охотно уплачивали, лишь бы избавиться от войны с Москвой. Но когда Москва вполне окрепла и, обеспечив себя до некоторой степени со стороны Орды, собрала около себя все, что могла собрать из земель Восточной Руси, когда, с другой стороны, выросло могущественное Литовское княжество и слилось с католической Польшей – положение Новгорода совершенно изменилось. «Господин Великий Новгород» стал заманчивой целью для двух равных и грозных держав, и одна из них должна была неминуемо предъявить на него свои права. И действительно, в Новгороде, полном всяких неурядиц, смут и раздоров, полном ожесточенной вражды бедных классов с богатыми, уже с середины XV в. во главе правления видны две постоянно борющиеся партии – московская и литовская. Литовская партия, во главе которой стояли богатые и влиятельные бояре Борецкие и их мать, знаменитая Марфа Посадница (т. е. жена посадника), сначала добилась того, что пригласила себе князя из Литвы, без ведома московского князя, затем пыталась поднять вопрос об отмене церковной зависимости Новгорода от Москвы и выставляла на вид выгоды подчинения новгородского архиепископа киевскому митрополиту, и наконец дошла даже до такой смелости, что прямо подняла на вече вопрос о посольстве к великому князю Литовскому с просьбой принять новгородцев в подданство. Такое своеволие господствующей партии показалось невыносимым не только всем разумным новгородцам, но и псковитянам. Многие побежали из Новгорода в Москву просить защиты великого князя, и Иван III тотчас решился действовать. Он собрал большую московскую рать, к которой присоединились союзное тверское ополчение и даже псковитяне, и двинул ее к Новгороду (в июле 1471 г.). При войске великого князя находился отличный знаток древних русских летописей, дьяк Бородатый, для уличения новгородцев. Дважды разбитые воеводами великого князя, новгородцы вынуждены были покориться.

Один из Борецких и некоторые другие бояре были казнены. Новгороду временно было оставлено его внутреннее устройство, но он был связан строгим договором, по которому обязался не подчиняться Литве и поставлять архиепископов исключительно в Москве. Сверх того, с Новгорода надлежало взять тяжкий откуп и к владениям великого князя Московского были присоединены богатейшие новгородские колонии на Северной Двине и прибрежьях Белого моря. Но на этом дело не кончилось. Иван III, последовательный во всем, ничего не любил делать наполовину: участь Новгорода, уже давно им решенная, завершилась 6 лет спустя, когда великий князь Московский привязался к мелочному, а возможно, даже предумышленному изменению его титула в отношениях Новгорода с Москвой и потребовал объяснений. Когда объяснения, как и следовало ожидать, были даны неудовлетворительные, в подтверждение требований великого князя явилось сильное войско. Новгородцы не смели и думать о сопротивлении и в январе 1478 г. покорились Ивану на «всей его воле». Иван потребовал уничтожения веча и древнего новгородского устройства. По его приказанию был снят вечевой колокол и отвезен в Москву. Управление Новгородом было поручено великокняжескому наместнику. Важнейших новгородских бояр он перевел на службу в Москву, а богатейших граждан выселил в другие города Московского княжества. На их место в Новгород были присланы новые поселенцы. Все владения Новгорода вошли в состав Московского княжества. Новгород потерял всякое значение и сравнялся со всеми московскими городами.

Слияние остальных уделов с Москвой

За Новгородом наступила очередь остальных немногих, еще независимых княжеств. Все они, последовательно и постепенно, покоряясь закону исторической необходимости, приносящей слабого в жертву сильному, сливались с Москвой. Слияния эти происходили вследствие различных условий и соглашений: одни из князей добровольно (как, например, князь Рязанский) предоставляли свое княжество Ивану, поручая ему опеку над своими детьми. Другие просто продавали свои княжества и поступали на службу к московскому князю. Третьи обеспечивали себе спокойное пожизненное владение княжеством, завещая его Ивану III после своей смерти. Ввиду этого Иван заключил со своими братьями такое соглашение, что в случае их бездетности единственным наследником их уделов мог быть только он, великий князь. Дольше всех остальных князей сохранил свою независимость тверской князь Михаил из-за близких родственных отношений к Ивану III (он был в первом браке женат на родной сестре князя Тверского). Но при быстром возрастании могущества Москвы независимое существование маленькой и слабой Твери уже было немыслимо. Надо было во что бы то ни стало склониться на ту или другую сторону: примкнуть либо к Литве, либо к Москве, владениями которых Тверское княжество было охвачено отовсюду. Но хитрый Иван уже обеспечил себя на всякий случай договором, по которому его шурин обязался не входить «ни в какие отношения с Литвой без ведома и соглашения великого князя».

При первом нарушении этого договора Иван явился с сильным войском под стенами Твери и, вынудив Михаила бежать в Литву, навсегда присоединил Тверское княжество к Москве (1485 г.).

Брак с византийской царевной

Такому окончательному округлению владений великого князя Московского предшествовали два важных события, оказавших влияние на всю дальнейшую историческую судьбу русской земли. Первым из них была вторая женитьба Ивана Васильевича на греческой царевне, Софье Фоминишне Палеолог, племяннице последнего из византийских императоров. Этому браку в значительной степени способствовал римский папа, который даже присоединил к посольству, сопровождавшему царевну в Москву, своего легата и поручил ему еще раз попытаться склонить московского князя к соединению церквей. Но эти надежды оказались тщетными: митрополит Московский даже не дозволил легату торжественно въехать в Москву, а когда тот задумал вступить c русским духовенством в прения о вере, митрополит выставил против него некоего Никиту Поповича – искусного книжника, – который своими доводами вынудил легата отказаться от спора. Брак с византийской царевной значительно повлиял на Ивана III. Царевна оказалась женщиной гордой, умной и притом обладавшей весьма твердым характером. Она сумела даже подчинить себе волю своего супруга. Под ее несомненным влиянием Иван стал отдаляться от вельмож и князей, ввел наподобие византийского двора строгое чиноначалие и сложную обрядность среди московских царедворцев и окружил себя блеском и великолепием. По его повелению древний герб Московского княжества (святой Георгий на коне, поражающий дракона) был соединен с гербом Византийской империи (черным двуглавым орлом), дабы показать всем, что великий князь Московский, вступив в супружество с последней царевной из рода византийских императоров, становился наследником их славы и главной опорой православия.

Окончательное свержение татарского ига

Под непосредственным влиянием Софьи Фоминишны произошло и другое важное событие – окончательное свержение татарского ига. Хотя татарская Орда со времен страшного погрома, нанесенного ей Тамерланом, уже не возвращалась к своему прежнему грозному могуществу; хотя раздоры, начавшиеся в ней в самом начале XV в., довели ее до весьма большого истощения сил и уже при отце Ивана III побудили к распадению, однако осторожный князь Московский, занятый тщательным собиранием русской земли, предпочитал пока поддерживать с татарами прежние отношения, более всего опасаясь помехи с их стороны в выполнении великой задачи. В этих видах могущественный московский князь не переставал платить небольшую ежегодную дань ханам Золотой Орды и даже не гнушался соблюдать старинный обычай вассального преклонения перед ханским изображением (или басмой), с которым ежегодно являлись в Москву ханские посланцы, приезжавшие за данью. Но, закончив собирание русской земли, Иван тотчас обратился к решению вопроса об отношениях к татарам, в середине XV в. выселившимся из Орды в Крым и осевшим в Казани. Прежде всего Иван воспользовался случаем для вмешательства в раздоры сыновей казанского хана Махмутека, некоторым из них предложил свою помощь и убежище в Москве. Войска московского князя неоднократно подступали под самые стены Казани, сажали и сменяли в ней ханов и таким образом поставили их в полную зависимость от великого князя Московского. Совсем иной политики держался Иван III по отношению к Крымской орде, ханы которой питали родовую непримиримую ненависть к ханам Золотой Орды. Иван III вступил с крымским ханом Менгли-Гиреем в тесную дружбу и союз и предложил ему заодно действовать против Золотой Орды. И только обеспечив себя этим союзом, только подчинив Казань своему влиянию, Иван III решился открыть действия против Орды. В 1480 г. послы хана Ахмата были приняты в Москве весьма недружелюбно: великий князь Московский отказался от обычного поклонения и от платежа дани Орде и отпустил послов без подарков. Когда же Ахмат с многочисленным войском подступил к пределам Руси, то увидел, что все переправы через Оку заняты сильной московской ратью, готовой к бою. Желая перехитрить московского князя, Ахмат думал вторгнуться в Русь со стороны литовских владений и быстрым обходом перекинул свои полчища на берег реки Угры. Но и здесь ему преграждали путь княжеские полки, которые, не вступая с ним в бой, спокойно выжидали натиска татар.

Ахмат не решился нападать первый, и оба войска долго стояли друг против друга в полном бездействии. С наступлением зимы татары отступили от Угры и ушли в свои зимовья. Вскоре после этого Ахмат был убит в Орде, и его сыновья вступили в долгую и упорную борьбу с Крымом. Эта борьба закончилась тем, что Менгли-Гирей при помощи московского князя нанес окончательное поражение Золотой Орде, разорил Сарай, столицу Орды, и последнего ее хана вынудил бежать в Польшу.

Борьба с Литвой

Когда Иван отделался от своего исконного врага и почувствовал себя «государем всея Руси» (так он стал писать свой титул в грамотах), он обратил взор и на Запад, на те русские области, которые в это время уже не пользовались прежним льготным положением под властью литовских князей, а страдали от бесцеремонной и насильственной пропаганды католицизма. Вследствие этого многие мелкие пограничные князья, потомки прежних удельных, охотно переходили обратно от литовского князя в подданство и службу к московскому князю. Эти переходы должны были вызывать пограничные споры и наконец привели к войне Ивана с польским королем Казимиром. Но война на этот раз была прекращена в самом начале (Казимир умер), и мир между Москвой и Литвой был прочно закреплен бракосочетанием дочери Ивана III Елены с литовским князем Александром. Но это не помогло. Притеснение православных и переходы православных вельмож из Литвы на Русь возобновились, и война разразилась снова, причем литовский князь терпел от своего тестя поражение за поражением, несмотря на довольно успешные действия союзника Литвы, магистра Ливонского ордена, Плеттенберга. Вынужденный к перемирию, Александр признал право Ивана на владения перешедших к нему дворян и даже титул «государя всея Руси», особенно неприятный для литовского князя, у которого было много русских подданных.

Заботы о внутреннем устройстве. Судебник

Эта постоянная, неутомимая и неусыпная деятельность, эта непрерывная внутренняя и внешняя борьба, это неуклонное стремление к выполнению определенного широкого политического плана не мешали Ивану III в заботах о внутреннем устройстве его обширного государства. Ввиду этого, стараясь придать один общий государственный строй всем областям, вошедшим в состав Московской Руси, он подчинил их одному общему закону, который сглаживал все местные обычаи. Именно в этом смысле замечательным юридическим памятником эпохи стал «Судебник» Ивана III, составленный по его поручению дьяком Гусевым. По этому «Судебнику» право суда в отдельных областях было предоставлено великокняжеским наместникам. Назначенный ими судья не мог судить один, при суде должны были присутствовать княжий чиновник и выборные из «лучших» людей. Судьи получали за решение дел определенную судебную пошлину. Когда суд из-за недостатка улик не мог решить дело по закону, тяжущимся сторонам предоставлялось право решить дело судебным поединком (судом Божьим). Согласно суровому характеру времени смертная казнь назначалась за все уголовные преступления и даже за двукратное воровство (т. е. за рецидивизм). Вообще же за преступления против собственности судебник налагал телесные наказания кнутом на торгу. Важные и полезные изменения, значительно расширявшие права женщины, были внесены Судебником и в законы о наследстве.

Отношения с Западной Европой

Иван III был первым из московских государей, возобновившим отношения с Европой. К этому его побудила не только супруга, желавшая внести как можно больше блеска и великолепия в простую до того времени жизнь великих московских князей, побудило его и собственное сознание необходимости воспользоваться теми результатами европейской жизни и прогресса, о которых доходили слухи и до отдаленной, забытой Европой Московской Руси. В 1474 г. в Венецию был отправлен послом Семен Толбузин, в переводчики которому был дан живший в Москве иностранец Антоний Фрязин. Ему было поручено пригласить в Москву различных мастеров и художников: зодчих, литейщиков, оружейников, пушкарей, инженеров, чеканщиков, каменщиков, резчиков, рудокопов и врачей. В числе других приглашенных в Москву иноземцев приехал и талантливый зодчий, болонец Аристотель Фиораванти. В 1479 г. им был закончен московский Успенский собор (по образцу владимирского Успенского собора). После этого были построены Благовещенский и Архангельский соборы; в 1491 г. другими иноземными зодчими достроена Грановитая палата; заложен обширный теремной дворец, и в 1492 г. закончено строение стен и башен московского Кремля, начатое Антонием Фрязином.

В то же время приезжие итальянцы, подобно всем художникам эпохи Возрождения, удивительно разносторонние в своих технических сведениях, занимались и другим делом: отливали пушки, чеканили монету, учили русских людей обработке металлов и художествам. Следуя примеру Ивана, многие из вельмож и московский митрополит увлеклись строительной деятельностью и стали украшать Москву зданиями, достойными ее нового значения – столицы большого государства. Одновременно с попытками завязать такие чисто утилитарные отношения Московской Руси с Европой, со стороны Европы возобновились попытки восстановления прежних более тесных отношений с Русью. Такие попытки были, прежде всего, со стороны германского императора Фридриха III. Сначала, по его желанию, Москву посетил рыцарь Попель, рассказы которого, по справедливому замечанию одного русского историка, «открыли Россию Германии». В 1489 г. тот же рыцарь явился уже послом императора и завел переговоры о сватовстве сына императора Максимилиана за одну из дочерей великого князя; одновременно старались склонить Ивана и к совместным действиям против Польши. Из этого посольства, однако, ничего не вышло, т. к. Максимилиан вскоре после этого помирился с Польшей.

Последние годы жизни Ивана

Последние годы долгого и плодотворного правления Ивана были переполнены борьбой с ересями, развившимися под несомненным влиянием западных идей в Пскове и Новгороде и перешедшими потом в Москву. В то же время и в семье Ивана происходила жестокая борьба между его второй женой, отстаивавшей права своего сына на престолонаследие, и невесткой, которая защищала права внука Ивана, уже назначенного наследником. Наконец Софья одолела, и Василий был утвержден в правах наследования, причем в завещании Ивана ему была дана власть, почти равная самодержавной: две трети важнейших и значительнейших городов и земель были оставлены ему, а остальная треть поделена между четырьмя другими сыновьями великого князя. При этом, по тому же завещанию, братья великого князя были подчинены ему и особым договором обязывались в случае смерти великого князя не искать великого княжения над его сыновьями. Другими словами: все их права на великое княжение, как права родового старшинства, были окончательно отменены, и всякая попытка искания этих прав должна была быть наказуема как государственная измена. Внешним выражением усиления и распространения власти великого князя Московского должно было служить и то, что со времен Ивана право чеканить монету могло принадлежать только одному великому князю.

Василий III. 1505–1533 гг.

27 октября 1505 г. Иван III скончался, и на великокняжеский престол вступил его старший сын от брака с Софьей Василий III Иванович – государь умный и твердый, о котором придется говорить гораздо менее, нежели о его замечательном отце, т. к. все правление Василия III было не более чем продолжением предшествующего правления Ивана. Главным достоинством сына было то, что он явился настойчивым продолжателем и исполнителем предначертаний и начинаний отца.

Присоединение Пскова к Москве. 1510 г.

Действительно, первым его делом было уничтожение последних остатков вечевого управления в Пскове (в 1510 г.), который также был лишен самостоятельности и самоуправления и сравнен с прочими городами Московской Руси. При этом 300 лучших семейств были отправлены из Пскова на поселение в Москву, и на их место по установившемуся обычаю в Псков были присланы 300 купеческих семейств из разных городов Московского княжества. Затем все остальное правление Василия было посвящено упорной борьбе за русские области, подпавшие под власть Литвы на западной границе Руси.

Эта борьба длилась более 16 лет с небольшими перерывами, и, несмотря на изменчивость и колебания военного счастья, все же закончилась важными результатами для Московской Руси.

Борьба с Литвой за Смоленск

Когда князь Александр Литовский умер бездетным, Василий III через его вдову (свою сестру), княгиню Елену, пытался побудить Литву к признанию великого князя Московского литовским князем и мирным путем соединить в своих руках обе державы. Но умно задуманная попытка не удалась, и князем Литовским был избран брат Александра Сигизмунд I Старый, одновременно избранный и в польские короли. Тогда по первому поводу вспыхнула война и началась так неудачно, что Сигизмунд поспешил ее закончить «вечным миром» с Москвой (1507 г.). «Вечный мир» не простоял и пяти лет: в 1512 г. война возобновилась с новым ожесточением, и при этом все усилия русских были направлены на завоевание Смоленска. Три года московские войска под начальством великого князя подступали под стены этой твердыни, и наконец в 1514 г. Смоленск вынужден был сдаться Василию и вновь вошел в состав русских земель после почти векового пребывания под властью литовских князей. Великий князь Московский торжественно въехал в город, подтвердил права, данные литовскими князьями, и разрешил выезд из города всем, кто не желал оставаться у него на службе. Воеводой и наместником Смоленска был назначен мужественный князь В. В. Шуйский. Завоевание Смоленска и его области было упрочено так твердо, что даже несколько поражений, понесенных русским войском в течение последних семи лет войны, не дали Литве и Польше возможность возвратить это важное завоевание. В 1522 г. было заключено перемирие, по которому Смоленск остался за московским князем; и хотя война более не возобновлялась при Василии III, она все же была только началом той ожесточенной 250-летней борьбы Руси с Польшей и Литвой за свою западную границу – борьбы, закончившейся торжеством России и падением Польши.

Отношение к татарам. Крым и Казань

Далеко не в такой степени удачно складывался в это время для Руси татарский вопрос. Верный союзник Ивана Менгли-Гирей умер; его сыновья, пользуясь нескончаемой войной Василия III в Литве, подкупленные Польшей, выработали положение, неблагоприятное для Руси и выгодное для крымских хищников. Защищенные широкими южнорусскими степями, эти хищники каждую весну стали производить опустошительные набеги сначала на окраины Руси, а затем проникать и внутрь ее. Одно время, когда крымская Орда вступила в тесные связи с Казанью, это положение, занятое татарами, стало внушать Василию весьма серьезные опасения. Пришлось воевать с Казанью, закладывать новые укрепленные города на Волге (Васильсурск), а от южных степей окраины Руси ограждать системой укреплений и засек, тянувшихся на сотни верст. В это время, хотя первое упоминание о «казаках рязанских» встречается в летописи уже под 1444 г., на окраинах степного пространства, на Днепре и Дону, появляются злейшие враги хищных кочевников, усерднейшие защитники русской земли – казаки, которые по собственной воле принимали на себя сторожевую службу и вели постоянную борьбу с татарами и другими степными кочевниками. Однако все эти меры не избавили Русь от тяготевших над нею крымских ордынцев: еще в течение 200 лет они разоряли и грабили русскую землю. Их грабежи прекратились только с завоеванием Крыма при императрице Екатерине II.

Характеристика Василия III

Карамзин недаром говорил, что «основатели великих монархий не отличаются нежностью сердца». Этот его отзыв, возможно, еще в большей степени следует применить к Василию III, нежели к Ивану III. Он унаследовал в правлении твердость отца, а в отношениях к придворным и боярам гордость и недоступность матери. Еще более, нежели отец, он окружил себя роскошью, богатством и великолепием. При торжественных случаях он являлся в блестящей царственной одежде, в золотой шапке, осыпанной драгоценными камнями, окруженный богато одетой свитой бояр и почетной стражей, стоявшей у трона. Послы императора Карла V, случайно встретившиеся под Можайском с великим князем Московским, выехавшим на охоту, были поражены блеском и великолепием его свиты. Но еще более своего отца Василий удалялся от вельмож и советников и доверял лишь немногим любимцам. Со стороны бояр и приближенных лиц он не допускал ни малейшего прекословия и за всякое ослушание наказывал их опалой, ссылкой и даже смертной казнью. Не менее сурово относился он и к подвластным ему потомкам удельных князей: в случае каких-либо подозрений он вызывал их в Москву на суд и подвергал заточению. Барон Зигмунд Герберштейн, близко присмотревшийся к Василию и его двору, хорошо ознакомившийся с Московской Русью во время двух своих путешествий, имел право сказать, что он «не знает в Европе государя более могущественного, нежели великий князь Московский».

Глава девятая

Позднее Средневековье в Англии и Франции. – Объединение Франции. – Война Алой и Белой Розы. – Англия при первых Тюдорах

Англия и Франция

В этом столетии навсегда разошлись судьбы этих двух стран, и оба государства – Англия и Франция – развились каждое по своему, во многом противоположному направлению. В продолжение некоторого времени, при Плантагенетах, можно было ожидать их слияния в одну державу, но в минуту наибольшей опасности национальное чувство французов проснулось с изумительной силой, помогло им отбросить англичан на их острова, и оба великих народа пошли по пути своего окончательного самостоятельного развития.

Франция с 1380 г.

Французским королем с 1380 г. был Карл VI, вступивший на престол в 12-летнем возрасте. Он оказался впоследствии душевнобольным, что вызвало необходимость продолжительного регентства. Вследствие ошибки его предшественника, короля Иоанна, разделившего большие лены между своими сыновьями и скончавшегося на чужой земле после долгого плена, были посеяны семена смут и раздора именно между наиболее близкими к трону главами знатных домов. Этот раздор вспыхнул теперь между братом короля, герцогом Людовиком Орлеанским, и его дядей, герцогом Филиппом Бургундским, из-за права управлять государством. Эта смута поделила всю Францию на две партии: бургундскую и орлеанскую, или арманьякскую. При таких обстоятельствах замечательный правитель Англии с 1413 г., король Генрих V возобновил свои притязания на независимое владение французскими областями, принадлежавшими прежде английской короне, а т. к. сильнейшая в это время орлеанская партия не соглашалась с ним, он снова начал войну, причем мог рассчитывать на недовольные элементы в самой Франции. Высадясь с войском в 1415 г., он вступил в бой с французами около замка Азенкур, в департаменте Па-де-Кале, и нанес им страшное поражение: плебейский отряд английских стрелков из лука залил кровью французского дворянства все поле сражения. Взято в плен было лишь 1,5 тысячи человек, между тем как число раненых и убитых доходило до 10 тысяч. Ужаснее всего было то, что победа над французами, усилившая гордость англичан, радовала бургундскую партию и увеличила раздор в государстве. Но междоусобная вражда достигла крайнего предела после того, как герцог Иоанн Бургундский при свидании с дофином на мосту через Йонну, соединяющем город и крепость Монтро, был убит служителями дофина (1419 г.). При договоре в Труа (1420 г.) герцог Бургундский признал английского короля Генриха своим законным королем и повелителем после смерти Карла VI. Генрих женился на Екатерине, дочери Карла VI и баварской принцессы Изабеллы, чудовищной матери, отрекшейся от своего сына, дофина. Таким образом, англичане получили решительный перевес. После смерти несчастного Карла VI в 1421 г. Генрих V стал законным королем Франции. Он умер вскоре после этого в 1422 г., оставив свое могущественное положение в наследие своему 9-месячному сыну Генриху VI, который был перевезен в Париж. В течение 7 лет англичане господствовали в стране. Французский король Карл VII потерял все земли на север от Луары. В 1429 г. город Орлеан, ключ к южной части государства, был уже готов пасть перед англо-бургундской силой, но произошло чудо, изменившее неудержимый, видимо, роковой исход.

Англо-французская война. Орлеанская дева

Крестьянская девушка из Домреми, деревушки на границе Шампани и Лотарингии, остановила победоносное шествие англичан, вдохновила национальное чувство французов и образумила их на мгновение так, что они смогли собраться с силами для сопротивления и достижения некоторых успехов. Юность этой 20-летней девушки не представляет ничего замечательного; ее крайняя набожность иногда навлекала на нее насмешки. Политические распри проникали и в эти лотарингские местности, и даже деревни стояли за ту или другую сторону. Домреми принадлежала к орлеанистам, и деревенская молодежь вступала в драки с парнями из соседней деревни, склонявшимися на сторону Бургундии. Девушке, страдавшей за родину, проникнутой убеждением в святости прирожденной королевской власти и ненавистью к чужеземцам, слышались небесные голоса, которые предсказывали ей счастливый оборот судьбы и обрекали ее на роль избавительницы гибнувшего Орлеана и на то, чтобы она проводила короля Карла в Реймс для помазания и коронования. Чудившиеся ей голоса и лики влекли ее вперед с непреодолимой силой.

Начальнику ближайшего гарнизона донесли о странном событии; он, в свою очередь, сказал об этом королю, перед которым Жанна д’Арк скоро предстала. Для обсуждения столь необыкновенного случая были приглашены богословы. Девушка оказалась верной католичкой, и ее допустили состоять при отряде, который должен был доставить продовольствие в Орлеан. Экспедиция удалась: 28 апреля 1429 г. Жанна проникла в город и заставила всех верить в ее призвание, потому что ее появление с знаменем из холста, на котором был изображен Спаситель, ободряло и подвигало на победу войска. Еще сильнее действовала ее безусловная вера, та, о которой в Евангелии сказано, что, будь она величиной лишь с горчичное зерно, и тогда ее достаточно для того, чтобы двигать горами. Действительно, дела приняли счастливый оборот, мятежники опять обращались к королю, и в нем самом укреплялось убеждение в том, что эта дева внушает ему, с непогрешимостью откровения свыше, приказание Божье – идти в Реймс, чтобы увенчаться короной. Когда же и это благополучно совершилось, был достигнут громадный нравственный успех. Города один за другим переходили на сторону законного короля. Гнет, давивший нацию и лишавший ее сил, исчез. Сама Жанна считала свою миссию оконченной и стремилась домой. «Пусть сражаются мужи, и Господь даст им победу». Сама она никогда не обнажала меча и только несла знамя. По несчастью, она позволила уговорить себя остаться при войске, и при попытке освободить Компьен, осажденный англичанами и бургундцами, попала в плен (май 1430 г.). Именем короля Генриха VI был начат процесс против Жанны, и соединенным силам богословов и юристов того времени было нетрудно возвести на нее более чем одно преступление, делавшее ее повинною смерти. К чему же и существовали инквизиция и ученые мужи Парижского университета? Бедная девушка обратилась к папе, но он был далеко, а от нее обманом выманили подпись под чем-то вроде признания; она была заключена в тюрьму, и ее мучили там, пока не доказали, что она – вновь впавшая в заблуждение еретичка, с которой и следует поступить по правилам обращения с еретиками, «de comburendo haeretico», вследствие чего она была подвергнута в Руане казни – сожжению на костре.

Аррасский мир. 1435 г.

Война продолжалась еще несколько лет, истощая страну, но предположение соединить Англию и Францию в одну державу под английским скипетром оказалось уже неисполнимо. В 1435 г. бургундский герцог Филипп Добрый заключил с Карлом VII мир в Аррасе. Здесь собрался большой мирный конгресс. Переговоры между Францией и Англией ни к чему не привели, но переход герцога на французскую сторону значил много, хотя был достигнут с большими уступками и пожертвованиями. В том же году умерла, если не особенно опасная уже, но враждовавшая с сыном его мать Изабелла.

Последствием мира, доставившего почти полную независимость Бургундии, был поворот борьбы к невыгоде англичан. В 1436 г. они лишились Парижа. Однако перемирие было заключено не ранее 1444 г.; оно было продолжено несколько раз, все же не превращаясь в формальный мир. На деле, впрочем, англичане удерживали только Кале и Нормандские острова.

Дальнейшее правление Карла VII

Эта война имела благоприятные последствия для Франции, хотя и принесла ей много зла. Несходство с англичанами, бросавшееся в глаза и ощутимое для всех, умиротворило партийную рознь среди своего народа и дало созреть французскому национальному чувству. Личность Карла VII была вполне пригодна для залечивания ран, нанесенных войной и партийной ненавистью. Со времени Аррасского мира он снова был в состоянии стоять у кормила правления: он никому не поминал прошлого, повинуясь при этом голосу своей кроткой, благодушной совести.

Важной мерой в том же национальном направлении, которое указывалось ему всем его положением, было принятие постановлений Базельского собора, на что изъявил свое согласие съезд французского духовенства в Бурже. В своем эдикте (июль 1438 г.), называемом «Прагматической санкцией», король Карл провозгласил эти постановления, направленные главным образом против папского обычая раздавать духовные места чужакам, неизвестным народу, а часто и весьма недостойным их. Взамен этого восстанавливалось прежнее право свободного выбора на эти места и сообщалась большая самостоятельность галликанской церкви. В то же время в управлении, юстиции и общественных средствах водворялся порядок; парламент – высшая судебная инстанция – был снова восстановлен в Париже.

Упорядочение финансов позволило принять важную меру: учреждение постоянного войска. Наемные войска были величайшим злом; их невозможно было распустить или из-за того, что им не выплатили жалованье, или потому, что они сами не считали отставку выгодной. Так было в Италии и Германии. При первой возможности правительства старались сбыть в соседние государства эти шайки, освирепевшие от войны и становившиеся еще более опасными от временного бездействия. Кроме того они представляли всегда сподручное орудие для всякого честолюбивого магната, восстававшего против власти или желавшего что-нибудь с нее сорвать. Было лишь одно средство избавить население от бедствий, вносимых этими полчищами. Это средство заключалось в предоставлении правительству, государству, одному иметь право содержать войска. Это и произошло во Франции в 1439 г. Магнаты, прелаты и бароны отказались от права иметь войска без королевского разрешения и вводить военную повинность между своими подданными. С этих пор в мирное время должны были существовать лишь королевские «ордонансные роты», которым платил жалованье король; он назначал и их командиров. Вначале это была небольшая армия, всего 15 рот, каждая из сотни «копий» (lances), или отрядов, в каждом из них по 6 солдат. Всего, следовательно, было только 9 тысяч человек, но важно было начало. С введением постоянного войска, бывшего действительным благодеянием для страны, был сообщен решительный перевес монархической идее во Франции. Корона располагала правильными доходами, собираемыми приставленными ею служащими. Она имела вооруженную силу, начальники которой тоже подчинялись только ей. Города и духовенство были подчинены ей и связаны с ней, потому что их интересы могли охраняться вернее всего при твердой национальной государственной власти. Решение последней, высшей судебной инстанции произносилось от имени короны. Этот новый принцип всеобъемлющего монархического строя получил дальнейшее развитие при трех следующих королях: Людовике XI (1461–1483), Карле VIII (1483–1498) и Людовике XII (1498–1515).

Людовик XI и Карл Смелый

Сила и самостоятельность высшего дворянства были весьма значительны, соответствуя достигнутому до этой эпохи развитию общественного и государственного порядка во всей Европе, и французской короне пришлось вести свою последнюю борьбу против могущественнейшего из вассалов, первого из 12 пэров Франции, герцога Бургундского. Блестящий придворный штат герцога Карла Смелого, наследовавшего своему отцу Филиппу Доброму (1467 г.), затмевал собой скудный дворцовый обиход Людовика XI, скромная фигура которого тоже терялась перед величавым обличьем герцога. Но как ни блестяща была роль Карла, она была сыграна скоро, и Людовик нашел себе союзников.

Победы при Грансоне, Муртене, Нанси, одержанные швейцарцами над Карлом, послужили на пользу французскому королю. По договору 1474 г. он обеспечил себе на будущее за хорошие деньги помощь швейцарской пехоты. По второму Аррасскому миру (1482 г.) король вместе с рукой внучки Карла Маргариты Австрийской, помолвленной с французским дофином, доставил Франции самые подходящие для нее бургундские земли. Неаполь и Прованс тоже достались Людовику, после того как граф Шарль дю Мен, законный наследник последнего представителя Анжуйской династии (Рене), за день до своей смерти назначил французского короля своим наследником (1481 г.). Умирая в августе 1483 г. в уединении своего замка Плесси близ Тура, Людовик оставил своему несовершеннолетнему сыну Карлу государство приумноженным и укрепленным всякими средствами, часто несовместимыми с королевским и рыцарским духом, но искусно и хитро проведенными во всех мелочах, с большой последовательностью и всегда целесообразно.

Опасности, которые из-за малолетства короля снова могли угрожать развитию монархизма, благополучно миновали. Собрание сословных представителей в Туре в 1484 г. показало себя более смелым на словах, нежели в принятых решениях. Вооруженное восстание двоих оставшихся еще в силе магнатов, герцогов Бретонского и Орлеанского, было подавлено регентшей, энергичной дочерью Людовика XI Анной с помощью швейцарских войск. В 1488 г. умер герцог Бретонский, после чего его дочь, отдавая свою руку Карлу VIII, разумеется, не добровольно, принесла с собой в дар французской короне и свое герцогство. Позже Карл совершил поход в Италию для заявления своих прав на Неаполь как на наследие Анжуйской династии. Завоевание не представляло затруднений, и в мае 1495 г. он вступил в Неаполь, но удержать город оказалось не так легко, и уже в следующем году король Арагонской династии Фердинандо II снова вернулся в Неаполь. Карл умер еще молодым (1498 г.), не успев попытаться поправить дело вторым походом. Поскольку он был бездетным, французская корона перешла к его ближайшему родственнику, герцогу Орлеанскому Людовику XII.

Людовик XII

При своем сравнительно непродолжительном царствовании Людовик XII оставил о себе славную память. Он не успел, правда, уладить итальянских неурядиц при своей жизни, но водворил во внутренних делах желанный прочный порядок и сумел приобрести доверие всех классов населения, справедливо уравновешивая их взаимные интересы. Не стремясь к еще большей власти, он не вмешивался в духовные выборы и предоставлял полный простор парламентам в делах правосудия. Лично следя за поступлениями и расходами, он успел, несмотря на войну с Италией, понизить поголовный налог, взимаемый, сообразно доходам лиц, государственными учреждениями в размерах, определяемых сословными представителями; при этом была введена и правильная отчетность. Посторонние наблюдатели, как, например, итальянские послы, благоприятно отзывались о положении французской монархии того времени по сравнению с тем, что происходило в их отечестве, постоянно раздираемом борьбой противоречивых элементов: наследственная власть была непоколебимо установлена во Франции, но при этом разумно ограничена дельными законами и парламентами. Различные сословия, высшее и низшее дворянство, ничем не стеснялись в своих сферах и часто переходили из одного сословия в другое. Положение духовенства казалось наблюдателям более обеспеченным, менее подверженным нападкам, чем в Италии.

Англия с 1422 г.

В Англии после смерти Генриха V (1422 г.) наступило неспокойное время. Полный сил король умер, не осуществив на деле своего титула – «король Франции и Англии» и оставя престол ребенку Генриху VI (1422–1461). Дяди малютки, герцог Глостер и герцог Бедфорд, правили делами, и Бедфорд, как старший, вел войну во Франции, сосредоточившую на себе внимание нации.

В 1429 г. регент умер в Руане, совершив все возможное для удержания завоеванного, даже в то время, когда примирение короля с герцогом Бургундским лишило Англию незаменимого союзника и привело ее дела в безнадежное состояние. Опасность грозила и со стороны Шотландии: шотландские войска служили французскому королю. В 1450 г. борьба закончилась тем, что Карл VII возвратил под свою власть все французские земли и даже давние английские владения: Гиень и Нормандию.

Англия при Генрихе VI. 1422–1461 гг.

Эти события были счастьем для Англии и Франции: обе страны обособились, но непосредственным следствием неудачи великого предприятия было ослабление в Англии королевской власти и поводом к захвату ее честолюбивыми магнатами. В 1447 г. жертвой этих происков стал герцог Глостерский. Он с трудом удерживался против враждебных влияний, действовавших на слабого, бесхарактерного короля, и был нелюбим. Он был арестован по обвинению в государственной измене, но еще до начала процесса был найден мертвым в своей постели. Это было лишь вступлением в ряд кровавых дел. Герцог Суффолк, пользовавшийся милостями короля и властвовавшей над ним супруги Маргариты Анжуйской, занял место Глостера, но пал жертвой народной мести после того, как успел спастись от ярости нижней палаты (1451 г.). Выступила партия, оспоривавшая право короля, требуя передачи короны герцогу Ричарду Йоркскому. Именно в это время (1453 г.) у короля родился сын, а король настолько ослабел физически и умственно, что был очевидно неспособен царствовать. Партия Йорка настояла на передаче правления герцогу как протектору (1454 г.). Пока власть быстро переходила с одной стороны на другую, разделение на партию Йорка и партию Ланкастера, «Белую и Алую Розы», охватывало все большие слои населения. Наступило примирение, отсрочившее на время междоусобие, но вскоре война разгорелась вновь. Права герцога Йоркского могли быть основательны: Генрих V из дома Ланкастеров достиг престола лишь вследствие переворота. Однако эта династия держалась уже 60 лет, что и давало ей свои права. Но вопроса о правах и не было. Летом 1460 г. партия Йорка одержала верх: королева с принцем бежала, король был в руках победителей и должен был созвать парламент, который пожизненно оставил корону за Генрихом VI, а после его смерти корона должна была перейти к герцогу и его потомкам. Но сила ланкастерцев еще не была сломлена; в том же году вождь Йоркской партии, герцог, был взят в плен неприятельскими войсками при неудачном сражении и обезглавлен. Королева выиграла еще одну битву и выручила своего супруга, простую пешку в этой упорной борьбе. Но сын герцога, Эдуард, граф Марч, снова одержал верх над противниками с помощью войск графа Уорвика, главы партии, и в феврале 1461 г. вступил в Лондон, где и был провозглашен королем под именем Эдуарда IV.

Война Алой и Белой Розы

Он царствовал с 1461 по 1483 г. Борьба между «Белой и Алой Розой» продолжалась среди переменной удачи, предательств и всяких ужасов. В 1463 г. Эдуард настолько одолел своих врагов, что королева Маргарита должна была вместе с принцем искать убежища за морем, во Фландрии. В 1464 г. несчастный король Генрих VI был захвачен Эдуардом и заключен в Тауэр. В течение некоторого времени Эдуард мог наслаждаться утехами своего сана; дела он предоставил Невиллам и Вудвиллам, семье графа Уорвика и родственникам своей жены. Их взаимные пререкания привели к новым смутам и мятежам, и случилось неожиданное: граф Уорвик, который возвел Эдуарда на престол, помирился со своим заклятым врагом, королевой Маргаритой, которую встретил в Амбуазе при дворе Людовика XI (1470 г.).

Дела приняли новый оборот: Уорвик появился в Англии во главе ланкастерского войска. Король Эдуард, не успев вооружиться, бежал в Голландию. Уорвик и герцог Кларенс, брат Эдуарда, прибыв в Лондон, освободили Генриха VI из Тауэра и снова провозгласили его королем. Но Эдуард, собрав на бургундские деньги военные силы на материке, высадился в Англии, где к нему на помощь поспешили его сторонники. Его брат Кларенс, совершая новое предательство, велел приколоть себе белые розы. У Барнета, к северу от Лондона, произошла битва между Эдуардом и войсками Генриха, которыми командовал Уорвик. Победа осталась за Йорком, сам граф Уорвик погиб в сражении, Эдуард снова стал королем, а Генрих VI был вторично заключен в Тауэр. В день битвы прибыла в Плимут и королева Маргарита. Ланкастерская партия еще раз попытала счастья с оружием в руках, при Тьюксбери, но с таким же неуспехом: сама королева и ее сын Эдуард были взяты в плен, причем принц был тотчас убит. Несколько недель спустя, в тот самый день, когда победитель вступил в Лондон, король Генрих умер в Тауэре: после убийства наследного принца решили устранить и его. В течение некоторого времени казалось вероятным, что Эдуард IV возобновит национальную войну с Францией. При недостаточности сумм, ассигнованных на это дело парламентом, он прибегнул даже к новой финансовой операции – к добровольным пожертвованиям, «беневоленциям» со стороны богатых лиц, которые приглашались личными просьбами короля и не осмеливались, разумеется, его ослушаться. Однако герцог Бургундский, на которого он рассчитывал, истощил свои средства. Эдуард не был особенно воинственным, и Людовик XI при одном свидании с ним успел склонить его на мир (1475 г.). В 1478 г. герцог Кларенс, снова рассорившийся с королем, умер в Тауэре, без сомнения, насильственной смертью. В 1483 г. скончался и сам король Эдуард IV, которому не было в то время и 42 лет. Поток крови и грязи, которым представляется история Англии, лучше сказать, английской короны, в эту эпоху распространялся далее. Эдуарду IV наследовал его 12-летний сын Эдуард V; старший член королевского дома Ричард, герцог Глостерский, сумел стать во главе правления под именем протектора. Обладая дьявольской изворотливостью, способный на грубейшее насилие и на самую тонкую хитрость, он казнил самых надежных друзей вдовы и детей Эдуарда IV, после чего перевез и другого принца, младшего брата Эдуарда V, в Тауэр, бывший и дворцом, и государственной тюрьмой. Затем он заявил притворное сомнение относительно законнорожденности обоих детей, оправдывая такое дерзкое предположение известным развратным образом жизни короля, и вступил на престол в 1483 г., облегчив себе этот захват подложным выражением народной воли в его пользу. Остальное происходило само собой: нетрудно было найти злодея, который убил обоих принцев в Тауэре в угоду новому королю. После неудачной попытки к восстанию, поднятому во имя убитых принцев, Ричард III созвал парламент, который признал права его и его сына Эдуарда. Этот юноша умер, прежде чем тиран успел женить его на дочери Эдуарда IV Елизавете. Ричард не усомнился тогда предложить свою руку этой принцессе, хотя его законная жена была еще жива. Она вскоре умерла, но брак тем не менее не состоялся. Ланкастерская партия выставила против кровожадного злодея своего претендента, графа Генриха Ричмондского, который несправедливо считался отпрыском Ланкастеров: он был сыном вдовы Генриха V Екатерины Французской от ее второго брака с Оуэном Тюдором, сыном сводного брата Генриха VI. Граф, найдя поддержку во Франции, высадился в одной из гаваней юго-западного берега в августе 1485 г. Армии встретились при Босуорте, в графстве Лестер.

Дом Тюдоров. Генрих VII и Тюдоры

Ричард III в этой битве был убит и так закончил свою позорную жизнь. Его победитель прибыл в Лондон, где был признан за соединяющего в себе притязания обоих домов, Йорка и Ланкастера; он принял имя Генриха VII. После признания парламентом предполагаемых его прав он женился на Елизавете, дочери Эдуарда IV. Престол его не раз осаждали самозванцы, замыслы которых облегчались таинственностью, с которой исчезли со света сыновья Эдуарда IV. Но, в общем, его царствование (1485–1509) протекло спокойно и благотворно. Ему удалось с помощью парламента основать род особого судебного учреждения или отдельного ведомства, так называемую «Звездную палату», снабженную особыми полномочиями и имевшую целью препятствовать заговорам и приготовлениям к мятежу и к ниспровержению существующего правления. Эта палата имела право налагать кары, не придерживалась установленных законоположений. Генрих сумел избежать недостатка в деньгах, употребляя на это сомнительные средства, так что в последние 13 лет своего царствования он не нуждался в созыве парламента. Это было легко, поскольку он воздерживался от обширных заграничных предприятий. Он не возобновлял притязаний Англии на французскую корону. Французский королевский дом оказывал ему поддержку против вдовы Карла Смелого, Маргариты, принцессы из дома Йорков, выставившей последнего и самого опасного претендента, Перкинса Уорбека под именем Ричарда Йорка, младшего сына Эдуарда IV. Генрих VII, как тонкий политик, укрепил свое положение двумя брачными союзами: он женил своего наследника, Артура, на Екатерине, младшей дочери Фердинанда Католика, короля Арагонского, а свою дочь Маргариту выдал за шотландского короля Якова IV. Смерть 16-летнего принца расторгла первый из этих браков вскоре после его заключения, но оба короля, Генрих и Фердинанд, были так довольны своим союзом, направленным против Франции, что молодая вдова тотчас же была обручена с новым принцем Уэльским, вторым сыном короля, Генрихом. Для этого требовалось только разрешение папы, которое Юлий II и выдал без затруднения. Сам Генрих VII после смерти своей жены (1503 г.) думал о вступлении в новый брак по политическому расчету, но умер, не свершив эти планы, в 53-летнем возрасте (1509 г.). Он оставил своему сыну Генриху уже вполне окрепший престол. Междоусобие было прекращено окончательно.

Англия в 1500 г.

История великой английской нации XV в. не заключалась только в этой кровавой и губительной бурной борьбе за верховную власть. Все распри лишь косвенно касались большинства населения: они решались родовитыми семьями с их вассалами и наемниками. Битвы не были особенно кровавыми, и если население Англии мало увеличилось в XV в. и у первого из Тюдоров было не более трех миллионов подданных, то война обеих Роз тут почти ни при чем. Страна в целом преуспевала, хотя важнейшие из этих успехов завоевывались ею так постепенно и медленно, что определить их время очень трудно. Так, например, крепостное право было уже фактически отменено; сословия сблизились. Кровь обращалась в общественном организме быстрее: лица среднего сословия приобретали земельную собственность и переходили в дворянство; знать и дворяне вынуждены были приняться за мещанские промыслы. В Англии выработалось удобное для страны правило, потому что оно создало в ней аристократию, которая осталась во главе народа, не обращаясь, однако, в касту, и сохранила тесную связь с народом: аристократический титул передавался в семье первенцу, между тем как прочие дети носили лишь фамильное имя, не имея никакого превосходства по званию над средним сословием. Простонародье возвышалось: еще при Генрихе VII (1500 г.) был издан закон, обязывавший всякого простого человека, имевшего более 40 фунтов стерлингов дохода, переходить в рыцарское сословие. Победы над французами были одержаны преимущественно благодаря искусству стрелков из лука, грозным отрядам английских йоменов. Итальянские наблюдатели замечают и здесь большую перемену в военном деле: исчезновение наемников и их замену постоянным войском; междоусобия оказались губительными для старой аристократии, поредевшие ряды которой должны были пополняться повышением новых фамилий. Государственный строй развился так удачно, что ни один из трех элементов – монархического, аристократического, демократического – не мог иметь решительного перевеса. Корона не потеряла ни одного из своих существенных прав, ни одной своей прерогативы; но власть короля, по выражению одного высокопоставленного слуги Генриха VI, заимствовавшего слово у Аристотеля, была «политической». Это было верховенство, ограниченное «политическими законами». Аристократия сохранила свое положение, но в чисто политических вопросах она имела решающий голос в парламенте, и тайный королевский совет не мог переступать своей весьма ограниченной сферы действий. Наконец, представители общин униженно выражались при своих представлениях, жалобах, согласиях или отказах, но во всех денежных вопросах они имели первый голос. Точно и до мельчайших подробностей определили они первому из Тюдоров его придворный штат. Члены палаты общин не подлежали задержанию во время сессий, за исключением лишь уголовных случаев, и пользовались свободой речи, после того как спикер при открытии парламента испросит на то позволение, припадая к стопам короля. Английский подданный более всего хвастался жителям стран, управлявшихся по римскому кодексу, своей судебной частью: согласно общему праву приговор над обвиняемым произносили присяжные, 12 нравственно безупречных людей, принадлежащих к его национальности и сословию.

Расцвет культуры и рост благосостояния

Направление, принятое прогрессом в этом веке, касалось в Англии, как и в других странах, внешней жизни. Весьма характерен для подобных эпох тот факт, что руководящие классы, допускающие в своей среде вольность и крайнюю степень распущенности, восстают против всякого самостоятельного мышления, всякого противоречия господствующим церковным взглядам и их опоре – невежеству масс. Ересь Уиклифа была подавлена, достойный епископ Реджинальд Пикок, осмелившийся снова проявить реформаторские идеи, вынужден был торжественно отречься от них (1457 г.) и исчезнуть в каком-то монастыре. Другие научные исследования, например, отыскание «философского камня», искусство превращать простые вещества в золото, успешно развивались. Развивались также классические познания, издавна занесенные на остров из Италии, а теперь, после злополучного события 1453 г., распространяемые бежавшими в Европу греками. Регент, герцог Глостер, короли Эдуард IV и Генрих VII оказывали покровительство таким ученым. Школы открывались с большим усердием, основанным на надежде искоренить с их помощью следы уиклифизма. Так, были основаны в Оксфорде Олл-соулс-колледж (1438 г.), Модлин-колледж (1457 г.); в Кембридже Кингс-колледж; в Итоне, близ Виндзора, знаменитая Итонская школа. Даже кровожадный тиран, Ричард III, почтил оба университета своим посещением и не отказал в покровительстве ученикам Итонской школы.

Основывались и библиотеки; в 70-х годах была положена основа и новому искусству книгопечатания: Уильям Кэкстон первый завел печатню близ Вестминстерского аббатства. Литература служила роскоши, пошлому времяпрепровождению, заботилась о забаве знати и богачей, разделяя их расположение наравне с придворными шутами, устроителями маскарадов, пантомим и аллегорий, и была далеко опережена музыкой, преобладание которой характерно для эпохи и народного быта, потому что она допускает дилетантизм, пробуждает подобие умственного интереса, но не требует глубокого и серьезного развития мысли. Народное благосостояние возрастало; торговля распространялась, несмотря на препятствия, порождаемые войнами; но настоящая морская сила, военный флот, была в упадке. Страна богатела в производстве сырья, потому что оставалась пощаженной от тех опустошений, которые вносят чужеземные неприятельские нашествия. Генрих VII, знавший цену деньгам, покровительствовал морской торговле, а именно теперь совершались на торговом поприще события, которые во всем блеске показали несравненное положение Англии. Лавры, которые стяжали себе португальские и испанские короли, равно как золотые жатвы, созревавшие, по-видимому, для них в неизведанных до этого странах, заманили и короля Генриха в сферу новых открытий и торговых экспедиций.

Глава десятая

Государства Пиренейского полуострова в позднее Средневековье. – Начало эпохи Великих географических открытий. – Кругосветное путешествие Магеллана. – Государства Италии. – Папство. – Мартин Лютер и начало Реформации

Португалия. Испания

Торговые отношения древних простирались не далее Китая и пределов южного мира, Цейлона и Явы. Арабы поддержали и усилили эти отношения, причем Александрия осталась главным рынком общей торговли, в которой вскоре приняли участие и итальянские приморские города. Нашествие монголов в XIII в. ничего не изменило. Напротив, именно в это время некоторые миссионеры и путешественники, как например знаменитые венецианцы Маффео, Никколо Поло и его сын Марко Поло, в 1270 г. открыли путь в Китай или Восточную Азию.

В китайских гаванях встречаются арабы, в Пекине – францисканские монахи: еще в 1342 г. до низвержения отличавшихся веротерпимостью монгольских царей здесь раздавался звон христианских колоколов. Действительные очертания Африки были еще неизвестны, и потому торговля стремилась на побережье Средиземного моря, а с берегов Средиземного моря распространялась в глубь европейского материка. Первый решительный удар торговле был нанесен османами. Поражение коснулось, прежде всего, Дона и Черного моря, затем Сирии, Александрии, Красного и Средиземного морей, дав этим повод к открытию новых путей. Разные предания, легенды, морские сказки упоминали о каких-то «Благословенных островах», лежавших в Атлантике, но они скрывались за «Морем Мрака», как называли мавры Атлантический океан. Изображения Геракла или Александра, статуи Искандера, должны были стоять на европейском и африканском берегах по сторонам пролива для предостережения путников от дальнейшего странствия в неизведанное море.

Век открытий

Но в начале XIV в. итальянские моряки, венецианцы и генуэзцы, прошли за эти ворота и завязали непосредственные отношения с Фландрией. Такой морской успех не мог не подействовать на прибрежную к Атлантике Португалию. Лиссабон, столица этого королевства, стоящий при устье Тахо (Тежу), приобрел огромное значение в качестве попутной станции. К этому или несколько позднейшему времени относится открытие Канарских островов: в середине столетия мореходы уже имели частые отношения с гуанчами, туземцами, среди которых замечались следы некогда высокого развития, которое постепенно заглохло при полном отчуждении островов от остального мира. Сами гуанчи трогательно заявляли о том, что «Бог поместил их здесь, здесь оставил, а потом и забыл о них». Торговые отношения завязались; на всем архипелаге было введено христианство, а в начале XV в. добавились знания об африканском материке, странах, лежащих далеко за пределами мира, который был известен древним. Это описание содержится в дневнике одного монаха, которого в 1404 г. завлекла в глубь Африки своеобразная фата-моргана, господствовавшая позднее в Средние века: это были рассказы о каком-то пресвитере Иоанне, христианском духовном властителе, проживавшем в отдаленной, малоизвестной, а потому и ревностно отыскиваемой стране.

XV в. Генрих Мореплаватель

Настоящим духовным вождем дальнейших открытий был третий сын короля Жоана I, царствовавшего с 1383 по 1433 г. в Португалии, принц Генрих Мореплаватель.

Два португальских дворянина, случайно занесенные бурей в открытое море, нашли группу островов Мадейра. Сюда привезли виноградную лозу с Кипра, сахарный тростник из Сицилии. В 1430 г. был открыт один из Азорских островов, в 1434 г. обогнут мыс Бохадор, страшный своими бурунами, и по другую сторону его был водружен крест – символ христианского владычества, мало соответствовавший усиливавшейся охоте за людьми и торгу ими, хотя именно этот торг и побуждал к морским экспедициям. Ложное мнение о том, что под низшими широтами вертикальные лучи солнца истребляют всякую растительность (предрассудок этот был вызван Сахарой), начинало исчезать: охота на людей, выгода от которой, по наивному выражению одного летописца, «ниспосылалась Господом в награду за понесенные на Его пользу труды», завлекала смельчаков все дальше на юг. В 1445 г. Диниш Диаш, сам того не заметив, проплыл за устье Сенегала к Кабо-Bepде, и старинное предположение о необитаемости жаркого пояса исчезло при виде пальм, венчавших высоты этого «Зеленого мыса». В 1446 г. Нунью Триштан умер от отравленной стрелы туземца по ту сторону Рио-Гранде. В течение 1448–1481 гг. португальскими каравеллами были постепенно открыты все 9 Азорских островов, образующие цепь длиной в 85 миль. При короле Альфонсе V (1438–1481) это рвение несколько ослабло. В 1460 г. умер инфант Генрих; совершенные по его почину и при его поддержке открытия доходили до 9 градусов северной широты. Дон Жоан, Жоан II (1481–1495), снова оживил дело. В одной из снаряженных им экспедиций с целью открытий (1484 г.) находился и немецкий космограф, Мартин Бехайм из Нюрнберга.

Особенно знаменателен 1486 г. Пока португальские посланцы разыскивали фантастического пресвитера Иоанна в Абиссинии и Индии, два корабля под командой Бартоломеу Диаша отправились уже известным путем на юг, вдоль западного берега Африки. Около 20 градусов южной широты буря загнала корабли далеко на юго-запад, они повернули на восток, ища твердой земли, взяли курс к северу и снова ничего не нашли: оказалось, что они достигли южной оконечности Африки и обогнули ее. Диаш неохотно вернулся назад; мыс Бурь, «Кабу-Торментозу», как прозвали мореходы эту южную африканскую оконечность, был переименован королем в «Кабу-да-Боа-Эшперанза», мыс Доброй Надежды. Еще раз его посетили лишь через 10 лет, когда уже был проложен путь к новым замечательным открытиям.

Колумб

Еще ранее, до 1484 г., один генуэзец, Христофор Колумб, предлагал свои услуги королю Жоану в удивительном проекте – открыть новый путь в Китай, как называли тогда богатые области Восточной Азии. Путь этот должен был пролегать с востока на запад по Атлантическому океану. Родившись, как считается, в 1446 г. в семье ткача шерстяных изделий, Колумб с ранних лет посвятил себя мореходству; побывал в Леванте, а затем доплыл и до Исландии; однако нет сведений о том, чтобы он слышал там полуискаженные предания о совершенных некогда морских походах викингов в страны, лежавшие далеко на Западе. Но ему, как опытному мореходу, казалось вполне возможным достижение восточных стран, если направиться на запад. Его ученый соотечественник, флорентинец Тосканелли, высказывал подобную мысль в 1474 г.

Колумб узнал в Лиссабоне, что и другие делали такое предположение, но война с Кастилией помешала выполнить этот проект. Королевская комиссия, которой было поручено его рассмотреть, нашла его необдуманным: он противоречил данным науки того времени. Колумб со своим сыном Диего в 1484 г. покинул Португалию и отправился в Испанию.

Испания с 1454 г.

В судьбах испанских государств в XV в. наступил решительный переворот вследствие одного брака: донья Изабелла Кастильская, сестра Энрике IV (1454–1474), при котором государство было страшно потрясено продолжительной междоусобицей, вступила в брак с арагонским принцем Фердинандом в 1469 г. С 1474 г. Изабелла вступила на кастильский престол; 4 года спустя Фердинанд стал королем Арагона, и хотя оба королевства остались отдельными, личный союз правителей положил основу единству и прежде всего удвоил коронную власть. Как в одном, так и в другом государстве правительству удалось обуздать своевластие дворянства, ослабленного постоянными раздорами между знатными фамилиями. Фердинанд хитростью и терпением успел укрепить за собой гроссмейстерство в трех могущественных рыцарских орденах государства, в то время как Изабелла, женщина редкого ума и добродетели, женским умением привлекла кастильских грандов к занятию должностей при ее дворе. Укрепленные замки разбойничавших дворян были беспощадно разрушены, причем городские братства, «эрмандады», оказали большие услуги. Король и королева направили тогда соединенные силы своих владений против общего старинного врага – мавров, которые отстали от времени и были раздираемы усобицами. Война продолжалась 10 лет; она уже не отличалась геройскими подвигами времен Сида, а велась с помощью осад, новоизобретенных орудий и неторопливых тактических приемов против не особенно крепкой защиты. Так падали город за городом, одно за другим горные укрепления, пока не была взята главная твердыня мавров, Гранада (1492 г.). Так и окончилась борьба. Это было минутой блестящего возвеличения обоих королевств, и лишь одна тень ложится на картину: не было проявлено никакой пощады к религии побежденных, не могло быть и речи о малейшей веротерпимости. Насильственное обращение не перерождало евреев и мавров; поэтому совесть испанского населения терзалась мыслью о том, что священные обряды христианской церкви терпят лишь поругание, исполняясь людьми, душевно сохраняющими веру отцов, вследствие чего страна могла даже подвергнуться Божьему гневу! По этой причине инквизиция, установленная для преследования кощунства и ересей, пользовалась сочувствием народа.

Фердинанд и Изабелла

План генуэзца Колумба, простой и смелый, излагаемый им с пылом религиозного вдохновения, содержал в себе нечто пленительное для возвышенного ума королевы Изабеллы. В январе 1486 г. Колумб был принят на службу кастильской короны.

Но война с маврами замедляла всестороннее обсуждение нового замысла. Колумб решился предложить свои услуги французскому правительству. Его брат Бартоломео находился на службе у английского короля Генриха VII, но настояния грандов, покровителей моряка, заставили королеву поспешно призвать его обратно. Она отдала его проект на окончательное рассмотрение и решение. Переговоры едва не были прерваны безмерными требованиями генуэзца. Он выговаривал себе дворянское достоинство, звание вице-короля и десятую часть с королевских доходов во вновь открытых землях. Колумб снова направился в путь, в Англию или во Францию, когда прозорливые люди успели внушить королеве, что даже отрицательный результат, т. е. доказательство невозможности пробраться этим путем в Индию, будет стоить затрат. Посланец, везший решение королевы, нагнал Колумба недалеко от того места, где он предполагал сесть на корабль: в старом францисканском монастыре, оказавшем ему гостеприимство. Договор был заключен, и 3 августа 1492 г. из порта Палос вышли три судна с экипажем, состоявшим из 90 человек, под начальством адмирала Кристобаля Колона, как звучало имя Колумба на испанский лад.

При благоприятном восточном пассате, обольщаясь обманчивыми приметами, например, птицами, порхавшими вокруг судов, мореходы бодро шли вперед. Экипаж держался покорно, но когда уже было пройдено около тысячи миль, в октябре смущение сменилось угрозами, люди считали необходимым немедленно вернуться назад, если вообще возвращение еще было возможно… Однако цель была уже недалеко. Земля приближалась, и 11 октября на «Пинте», шедшей впереди, вытащили из воды свежесорванные береговые растения, кол и посох с вырезанным узором. В 10 часов вечера в пятницу, 12 октября 1492 г., на палубе «Пинты» пронесся крик: «Terra! Terra!» Раздались пушечные выстрелы. Это был остров Гуанахани, один из Антильских островов, берег которого выдавался вперед, озаренный лунным светом.

Открытие Нового Света. 1492 г.

Жители этого острова ходили совершенно нагие; они развились лишь до племенного управления под главенством своих касиков и жили в бедных деревушках. Поклонялись они идолам, имели свои игры и песни, своих жрецов. Это было мирное племя, которому угрожало другое, сильнейшее и более развитое, наступавшее от устьев Ориноко. Этому племени, карибам, не пришлось продолжать своих завоеваний на запад с появлением здесь белых вооруженных людей, вышедших из моря с огнестрельным оружием и обученными собаками. Остальные Антильские острова были открыты случайно, один за другим, как и Куба, причем испанцы всюду встречали роскошную растительность, а также золото, которое туземцы отдавали почти даром. Эта легкость добычи не удовлетворяла, а только разжигала корысть, от которой не был свободен и сам великий Колумб. Флотилия вернулась, построив небольшое укрепление и оставив в нем маленький гарнизон. 31 марта 1493 г. Колумб торжественно вступил в Севилью, откуда отправился ко двору, где был принят с величайшим почетом.

Дальнейшие открытия

Все оставались в убеждении, что открытые острова лежали у восточного берега Азии. Новая эскадра готовилась в путь. Между Испанией и Португалией завязался спор: последняя считала открытые земли принадлежащими сфере ее владычества. Решение было предоставлено папе Александру VI, который, смело разделив земное полушарие по одному из меридианов, отдал спорящим государствам правую и левую половины. В сентябре 1493 г. выступила в море вторая эскадра, на которой было немало дворян. Идя в более южном направлении, нежели первая, она в начале ноября пристала к Гваделупе и прошла среди групп островов, пока не поравнялась с крепостью Навидад на Сан-Сальвадоре, как назвал Колумб открытый им остров. Корабли ждали лодок, которые приветственно вышли бы им навстречу, но их не было: европейцы не показывались, а туземцы робели.

Высадясь, прибывшие вместо крепости нашли лишь пожарище и трупы белых. Из рассказов туземцев можно было понять, что оставленный гарнизон оскорблял жителей самым гнусным образом, затем европейцы перессорились до резни между собой, и тогда туземцы уже без труда одолели их. Испании было нелегко удержать за собой вновь открытые земли. Вначале, естественно, они стоили дорого и потому не пользовались сочувствием в Испании. Адмиралу не прощали то, что он оберегает свои «золотые» привилегии с чисто итальянским барышничеством, но особенно то, что он генуэзец, «лигуриец». Он продолжал, однако, свои открытия на Кубе и Гаити, познакомился со страшными бурями, бывающими в этих местностях, заставлял некоторых царьков присягать на верность заморской короне. Кое-где туземцы просили крещения, как забавной игры, пока не стали пугаться той мысли, что им из-за этого обряда придется после смерти находиться в одном месте с испанскими притеснителями. Когда Колумб вернулся в Изабеллу на Гаити, во временное средоточие вновь открытых земель, где соединился со своим братом Бартоломео, прибывшим в 1494 г., он нашел среди поселенцев недовольство, распущенность и крайнее злоупотребление властью над туземцами, которые, привыкнув к привольной жизни, гибли под бременем непосильных работ. Лица, возвратившиеся в Испанию, изображали положение колоний в самых мрачных красках, обвиняя во всем Колумба, клевеща на него, так что когда на острова прибыл присланный двором надменный комиссар, Колумб счел необходимым поехать в Испанию, чтобы вернуть себе блекнувшую королевскую милость.

Судьба Колумба

Прежде чем Колумб отправился в третье путешествие, два венецианца, Джон и Себастьян Каботы, состоявшие на службе у Генриха VII, английского короля, открыли американский материк, хотя и не признанный еще материком. 24 июня 1497 г. они подошли к берегам Лабрадора, под 56 градусом северной широты. Англичане и французы тоже снаряжали морские экспедиции на запад и скоро случайно столкнулись там с испанцами.

Колумб успел добиться подтверждения своих привилегий испанской короной, но ему пришлось выдержать борьбу с непопулярностью своего предприятия. В результате он смог пуститься в свое третье путешествие с шестью судами лишь в 1498 г. В этот раз он увидел южноамериканский материк, но тоже не принял его за континент, а проследовал заливом Пария между островом Тринидад и дельтой Ориноко, потом через пролив Бокас-дель-Драгон вышел на запад, снова в открытое море, и быстро достиг Малой Испании – Эспаньолы (Гаити). Он нашел здесь половину поселенцев погибшими от лихорадок, остальные, с главным судьей Рольданом во главе, взбунтовались против Колумба. Они вынудили его подписать унизительный договор. Более всего при этом пострадали туземцы, притесняемые обеими сторонами. Разные мелкие искатели новых земель часто переплывали за море; между ними был и флорентиец Америго Веспуччи, имя которого, по прихоти судьбы, осталось за новооткрытым материком.

Сам Колумб, «открывший кладбище для испанских идальго», был в немилости. Он не был способен управлять открытой им страной. Королева Изабелла, сознавая свои обязанности как христианской повелительницы новых подданных, скорбела о беспощадной торговле людьми, последовавшей за великим открытием. На место была послана следственная комиссия под председательством Франсиско де Бобадильи. Приближаясь в августе 1500 г. к новому поселку или городу Санто-Доминго, он увидел на берегу виселицу с казненными по приговору Колумба мятежниками. Сам Колумб отсутствовал. Бобадилья тотчас принял меры: без дознания, превышая свои полномочия, но опираясь на непопулярность адмирала, он арестовал его, как только тот вернулся, и в оковах отослал в Испанию. При известии о его пребывании в таком положении двор тотчас отдал приказ снять с него цепи, но Колумб оставил их на себе и явился в них перед королевской четой в декабре 1500 г. в Гранаде. Фердинанд и Изабелла почувствовали оскорбление, нанесенное великому, славному имени. Они оказали Колумбу величайшие почести, возобновили привилегии, но не отправили его более за море в качестве правителя, что вернуло его к истинному призванию: открытию новых земель. В мае 1502 г. он предпринял свою четвертую поездку с целью исследования среднеамериканского перешейка. Колумб открыл здесь еще несколько островов, приставал к полуострову Юкатан, но терпел много от бурь и от сопротивления своих и туземцев. Против этих последних он ловко воспользовался лунным затмением 29 февраля 1504 г. Увидя, что его угроза начинает сбываться и что блестящий диск луны меркнет, дикари стали молить о пощаде и поспешили исполнить все его требования. В ноябре того же года Колумб вернулся в Испанию. Его процесс, возникший из-за невозможности осуществления первоначальных притязаний, длился, даже когда смерть уже настигла этого великого человека в Вальядолиде в 1506 г. Гордая надпись, позднее начертанная на его гробнице, гласит: «A Castilla у a Leon Nuevo mundo dio Colon» («Государствам Кастилии и Леон даровал новый мир Колон») и свидетельствует о всемирно-исторической заслуге Колумба, не осознанной им самим. Он сошел в могилу с той мыслью, что открыл путь морем в Индию, восточную окраину Азии, благодаря своему странствию с Востока на Запад.

Дальнейшие открытия. Бальбоа. 1513 г.

Осознание того, что был найден действительно новый материк, поистине «Новый Свет», еще предстояло. Это суждено было сделать одному кастильцу, хорошего, но не знатного происхождения, – Васко Нуньесу Бальбоа, который участвовал в морском отряде, отправленном для новых открытий, но устроил заговор, отделился во главе шайки искателей приключений по прибытии в Дарьенский залив и низложил там наместника Никуэсу, следовательно, совершил государственное преступление. Туземцы этой части Панамского перешейка, прилегающей к Южной Америке, стояли на более высокой ступени нравственного развития, нежели жители Антильских и Карибских островов. При одном из многочисленных похождений Бальбоа один из туземных властителей сказал ему: «С той горы можно увидеть и другое море», указывая при этом на одну из вершин горного хребта Центральной Америки, служившего продолжением Кордильер. Бальбоа с отрядом из 190 испанцев и 600 туземцев пустился в экспедицию 1 сентября 1513 г. и 25 числа, достигнув одной из безлесных высот, увидел извилистый залив другого великого моря – Тихого океана. Подавленный величием картины, он упал на колени, благодаря Бога, сподобившего его, ничтожного человека неблагородного происхождения, совершить столь многозначительное открытие. Отряд спустился к берегу, где смог наблюдать морской прилив и отлив. Бальбоа прошел вброд, по колено в воде, держа знамя с изображением Святой Девы с младенцем Иисусом на руках, и признал именем испанской короны, как выражается одна летопись, «господство Испании над этими южными морями, землями, берегами, гаванями и островами, со всеми принадлежностями и округами». За все это Бальбоа по прибытии в Испанию было прощено его государственное преступление. Тем не менее, Бальбоа умер насильственной смертью, благодаря коварству одного наместника, Педрариаса: он был казнен в июне 1517 г.

Васко да Гама. 1498 г.

Великие открытия испанцев пробудили соревнование португальцев, которые обратились прежде всего к дальнейшему исследованию западных берегов Африки. Высланные королем Мануэлем (1495–1521) три судна под начальством Васко да Гамы вышли в море 8 июня 1497 г.

В мае 1498 г. с помощью арабского лоцмана и благоприятного юго-западного муссона Васко достиг Кали-кута на Малабарском берегу, но арабы, с влиянием которых ему приходилось бороться в продолжение всего пути, имели большой вес при дворе раджи и крайне повредили португальцам, хотя Васко обнаружил большую твердость. Во всяком случае, путь был открыт, и скоро «ференги» смогли одолеть своих арабских соперников. Следует отметить, что один из португальских капитанов, Педру Алвариш Кабрал, следуя новым морским путем в Ост-Индию и держа путь из Европы на Запад, видел землю – восточный берег южноамериканского материка, именно то место, где теперь находится Санта-Крус в Бразилии (1500 г.). Вооруженные купеческие суда привозили из вновь открытых земель прибыльные грузы пряностей. Это время было героическим в жизни Португалии, эпохой великих воинов и мореплавателей: Дуарти Пачеку, Франсишку д’Алмейда, Афонсу д’Албукерки (1510 г.). При Албукерки португальцы утвердились в Гоа и захватили также Ормуз, служивший ключом к Персидскому заливу. Их флотилии поднимались вверх по Красному морю и завладели таким образом торговлей с Эфиопией и Индией. Александрия, как и все области Средиземного моря, ощутила последствия от продолжения нового торгового пути. Во время одной из своих экспедиций 1521 г. португальцы узнали от яванского морского торговца, что на Молуккских островах, составляющих португальские владения, появились другие европейцы, прибывшие «с востока».

Магеллан. 1551 г.

Так и было: туда действительно прибыли суда Фернана Магеллана, который, хотя и был португальцем, представил на вид испанскому двору, что Молуккские острова лежали по ту сторону испанско-португальской раздельной линии, проведенной папой, следовательно, в испанской сфере влияния.

Он вышел в море в сентябре 1519 г., продолжал путь, борясь с сопротивлением своих подчиненных, но все больше спускался к югу, вдоль восточного берега Южной Америки, и достиг, наконец, того пролива, который носит с тех пор его имя и делится к западу на множество проходов среди скал. Продвигаться вперед можно было лишь ощупью, люди на судах унывали, потому что одно из них село на мель. Но Магеллан не терял бодрости и 27 ноября нашел выход в Тихий океан. Суда пошли далее, почти по окраине Австралийского архипелага, но не замечая его. В апреле 1522 г. они достигли Молуккских островов. Магеллан заставил здесь одного туземного царька признать своим владыкой испанского короля Карла 1, бывшего и римским императором, и принять христианство, но сам был сражен копьем в битве с туземцами. Однако же он совершил свое дело: 6 сентября 1522 г. 13 европейцев, участников его экспедиции, с тремя азиатами прибыли в гавань Сан-Лукар-де-Борромеда. Босые и в одних рубахах совершили они паломничество в Севильский собор для принесения Господу благодарения за то, что он допустил их к совершению великого подвига: первого кругосветного путешествия. Громадное значение этих событий для дальнейшей истории человечества слишком очевидно, и поэтому часто год, когда Колумб осуществил свое намерение отыскать восточный берег Азии плаванием через Атлантический океан с запада на восток и тем открыл еще одну часть света, или, как принято говорить «Новый Свет», этот 1492 г. принимается за исходную точку новой истории. Но в сознании того времени эти события, несмотря на всю свою важность, не могли иметь такого значения. Даже 20 лет спустя высокообразованные немцы говорят еще об открытом «Новом Свете» весьма неопределенно, как о «новом острове», и общее возрождение в XVI в. не зависит от этих событий. Оба государства, Испания и Португалия, совершившие эти открытия, не внесли своей лепты в подготовлявшийся умственный переворот, несмотря на всю многозначительность совпадения этих открытий с пробуждением нового духа. Чтобы понять это, необходимо бросить взгляд на Италию, страну, которая, несмотря на громадный прогресс всех государств, в течение последнего человеческого поколения оставалась центром умственного движения среди европейских народов.

Италия

Политическое представление о Римском государстве, бывшем в течение всех Средних веков выражением нравственной общности и солидарности европейских культурных народов, было тесно связано с Италией. Императорский титул, все еще бывший реальностью, желанным и достойным домогательства благом, мог быть получен только в этой стране, в древней столице империи Риме. И, состоя то в союзе, то в борьбе с императорской властью, но нерасторжимо связанное с нею и более сильное, нежели она, как бы сросшееся с Италией, несмотря на свои всемирные притязания, укоренилось здесь папство. Как ни были ослаблены, расшатаны, искажены обе эти власти, все же они были столпами, на которых покоилось общественное здание этой эпохи. Сами эти великие силы или имена были причиной того, что Италия была далека от политического единства, которого достигли Франция, Англия, Испания, Венгрия, Скандинавия, в некотором смысле даже Германия к концу Средних веков. Италия в это время была даже далее от такой цели, нежели в V или VI в. Как бы созданная самой природой для образования одного национального государства, эта страна, состоящая из узкого полуострова, отрезанного от общей массы материка высокими горами, с одним горным хребтом вдоль всего ее протяжения, одаренная однообразием почвы и климата, была, по меткому выражению, только географическим, а не политическим понятием.

Верхняя Италия. Венеция

При невозможности подробно изложить любопытные частности политической истории Италии, необходимо ограничиться несколькими краткими указаниями Принятое деление страны на Верхнюю, Среднюю и Нижнюю Италию основательно и удачно. Из них Верхняя умела приобрести наибольшую индивидуальность. Ее история в последний период Средних веков преимущественно городская: она содержит в себе развитие, войны, борьбу за полновластие знаменитых муниципий: Милана, Венеции, Генуи, Пизы и других. Венеция, господствовавшая на Адриатическом море, и Генуя, главный город на Тирренском море, сохранили республиканский образ правления, украсив его монархическим фронтоном – учреждением дожей. Обе эти республики враждовали из-за торговли в восточных водах и вели между собой ожесточенные войны. Венеция приобрела решительный перевес с 1381 г., но владычество османов и открытие новых путей сообщения повредили ей из-за ее положения более, нежели Генуе, что восстановило равновесие сил между ними. Строй Венеции установился в строго аристократическом духе, с тех пор как круг патрицианских фамилий, из которых выбирались члены совета, «il maggior consiglio», стал замкнутым. Эта аристократия, подвергая себя и народ изощренному полицейскому управлению, создала в то же время устойчивый и ненарушимый порядок во внутренних делах и положила этим основу продолжительному материальному благосостоянию республики.

Генуя

Иначе шли дела в Генуе, внутренняя история которой представляет бурную смену войн, анархии, вассального подчинения другим державам или полного порабощения им, изумляя при этом постоянно растущим благосостоянием среди всех этих волнений. Большое финансовое учреждение, «Банк святого Георгия», основанный в 1407 г., оставался незыблемым достоянием города, не затрагивался ни одной партией при всевозможных переворотах. В Милане и Флоренции дела шли другим путем: из военных и гражданских смут здесь выработался монархический строй государства.

Милан

В Милане самой могущественной была фамилия Висконти после того, как ей удалось одержать верх над соперничавшим с ней домом делла Торре. Поскольку Милан был имперским леном, патриции сохраняли отношения с главой государства, и король Вацлав возвел Джан Галеаццо Висконти в сан герцога Миланского, т. е. Ломбардского. Галеаццо питал самые честолюбивые замыслы, но его преемники, Джованни-Мария и Филиппо-Мария, с трудом удержали за собой свои владения. При войнах Милана с Венецией или Флоренцией битв было много, но с незначительным пролитием крови, потому что «боевые ремесленники», т. е. наемники, под предводительством своих начальников (иначе «подрядчиков» или кондотьеров) вели сражение наподобие больших маневров: они бились без всякой враждебности, условливались не убивать друг друга, а только брать в плен. Но они были страшной язвой для населения и становились опасны для правительств, которые их нанимали. Всем этим еще раз доказывалось, что республиканский строй государства не может удержаться там, где граждане, ведущие более утонченный образ жизни, не способны сами браться за оружие.

Таким образом, последнему из Висконти был одинаково и необходим, и страшен знаменитый кондотьер Франческо Сфорца, сын простого крестьянина. Висконти был вынужен отдать свою дочь в супруги этому грозному вождю, а когда умер Филиппо-Мария (1447 г.), не оставя мужских наследников, Сфорца легко нашел средство утвердить за собой тиранию, которую передал потом своему сыну Галеаццо-Марии в 1466 г., а тот, пав жертвой заговора в 1476 г., оставил ее своему сыну Джан Галеаццо. Зло подобных владычеств, опирающихся только на насилие, не замедлило проявиться. Дядя малолетнего Джан Галеаццо, Лодовико Моро, устранил племянника, но погиб среди поднятой им смуты, и герцогство осталось яблоком раздора между французской и австрийской коронами.

Флоренция

Тирания Медичи, установившаяся во Флоренции одновременно с водворением Сфорца в Милане, представляет резкую противоположность с основанием монархического строя и герцогской династии в Ломбардии. В Тоскане город Флоренция опередил на поприще торговли, фабричного производства и военной организации прочие города и владения в области, где имперская власть не имела уже никакого влияния. Городом правили богатые купцы, и с 1250 г. по начавшийся уже XV в. в нем не прекращались ожесточеннейшие междоусобия. В этой борьбе «белых» и «черных» после всевозможных ее видоизменений победа осталась за демократией, за цехами. При водворении некоторого спокойствия управление перешло в руки богатых купцов, и один из этих золотых царьков, Козимо Медичи (1434–1469), пользовался, не выходя из республиканских форм правления, настоящей монархической властью. Флоренция была, подобно Афинам при Перикле, демократией, но на деле управлялась единовластно. Самым замечательным в этой фамилии был Лоренцо (1479–1492), названный «Великолепным», которому воздается лучшая и заслуженная почесть известным выражением, присвоенным его веку, носящему имя «века Медичи». С помощью своего колоссального богатства и повинуясь действительному влечению, Лоренцо собирал вокруг себя и поощрял все, что способствовало научным и художественным стремлениям прогрессивной эпохи. При этом он правил разумно и искусно вел республику, свое княжество, среди опасностей, грозивших ей при неустойчивом положении дел в Италии. Но уже вскоре после его смерти стало ясно, до чего шаткой была основа такой власти. Он сам едва спасся в заговоре, жертвой которого пал его брат Джулиано. Характерно обрисовывает Италию того времени то обстоятельство, что нападение было совершено в церкви во время литургии. Сын Козимо Пьетро был изгнан со всем своим родом.

Наступивший за этим изгнанием демократический период ознаменован своеобразной пророческой деятельностью доминиканского монаха Джироламо Савонаролы, который приобрел с 1489 г., как истый проповедник покаяния, огромное влияние на народ.

После падения властвовавшего дома он против своего желания был поставлен во главе республики, но продолжал свою проповедь о нравственном возрождении с неуклонной строгостью. Однако неудача военного похода французского короля Карла VIII, от которого Савонарола ожидал церковной реформы и полного возрождения общества в самом лучшем нравственном смысле, поколебала его положение. Папа отлучил его от церкви, чем Савонарола пренебрег. При изменении настроения народа он был схвачен и осужден папой как еретик, а синьорией – как мятежник и в 1498 г. сожжен на костре. Долго еще потом в католических кругах и особенно среди доминиканского ордена он слыл мучеником за истину. В 1512 г. Медичи опять вернулись, и их звезда еще долго не угасала. На полуострове образовались только 2 государства с пространной территорией, сулившей прочность: Неаполитанское королевство и Папская область.

Сицилия и Неаполь

Честолюбивые замыслы принцев французской династии, услуживших папе в его мести против Штауфенов, на деле не осуществились. Попытки возвратить отторгнувшуюся Сицилию были неудачны: в ней держались принцы из Арагонского дома. После смерти Мартина II (1410 г.) остров соединился с арагонской короной личной унией: арагонские короли состояли и сицилийскими королями, начиная с Фердинандо I. Отдаленный остров не имел больше значения для всемирной истории. Его славные дни прошли со времен Генриха VI и Фридриха II, сохранясь надолго только в народной памяти, и королевство Неаполитанское, лишенное своего естественного дополнения, было обречено на подчиненную роль. История этой страны не представляет никакого общего интереса.

При прекращении мужской линии в Анжуйской династии последнему королю Роберту наследовала его внучка Джованна, страшная женщина, вышедшая за венгерского принца Андрея, который по ее повелению вскоре был задушен, после чего она разделила престол со вторым, третьим и четвертым супругом. Возникавшие среди этого смуты, в которых принимали участие папы, венгерские короли и французская Анжуйская династия, принадлежат лишь к истории самих правителей. Доказывать, что страна, переходя из рук в руки в течение целого поколения, бедствует благодаря борьбе и интригам высших лиц, излишне. В 1400 г. неаполитанским королем стал Владислав, сын короля Карла III: после его смерти страну постигла бедственная участь: наследницей Владислава была его сестра, вторая Джованна, не уступавшая первой в разврате и злодействах. В 1421 г. она усыновила арагонского короля Альфонса V, но после ее смерти в 1438 г. ему пришлось отвоевать королевство у Рене Анжуйского, которого она предпочла позднее. Альфонс одержал верх, в 1458 г. он оставил престол своему побочному сыну Фердинандо I (до 1494 г.). Затем следовали попытки французов, вторжения Карла VIII и Людовика XII, и в конечном итоге в 1505 г. был заключен мир между Людовиком XII и королем Арагона Фердинандом Католиком. По обоюдному договору Фердинандо, женившийся на племяннице французского короля, получал Неаполь, который вследствие этого снова объединялся с Сицилией под одной короной.

Папская область

Что касается Папской области, то преимущественный интерес ее истории заключается в непосредственной связи с развитием самого папства. К концу XV в. владения церкви расширились, но не представляли еще сплошной территории, и государству недоставало первого условия прочности, сообщаемой другим странам определенной династией, царственным домом, интересы которого всегда совпадают в общих и главных чертах с народными интересами. Главы церкви, достигавшие власти, большей частью уже в преклонных летах, быстро сменявшиеся, не видели личной цели в стране и ее благосостоянии: она принадлежала не им, а церкви. При духовном характере главы государства, правительство и администрация тоже были в руках клириков, следовательно, дела велись плохо, без учета мирских интересов и с крайне односторонней точки зрения. Папские наместники, присылаемые из Авиньона во время «плена вавилонского», не без труда справлялись с произволом отдельных правителей, «тиранов», которыми делались охотно, пользуясь случаем, честолюбивые и властолюбивые патриции. В Риме между 1346 и 1354 гг. разыгрался странный эпизод трибунства Колы ди Риенцо, и во время великой схизмы трудно было решить, кому принадлежит Рим. После кризиса, которым разрешилось соборное движение, вместе с укреплением папства упрочилось и положение Рима и прочих владений святого Петра. Управление страной снова было осознано за обязанность, тем сильнее выступающую на первый план, чем более все после крушения великого движения в пользу церковной реформы начинало принимать существенно мирской характер: люди, особенно принадлежащие к высшим сферам, руководствовались лишь светскими побуждениями: приобретением земель, денег, упоением власти и богатством.

Папы с 1471 г.

Папы, занимавшие римский престол со времен Пия II и до рокового 1517 г., все это время следовали мирскому направлению. Они признавали себя государями, пристраивали своих родственников, которым придавалась теперь с новым применением многозначащего латинского слова кличка «непотов», и пользовались для этой цели своею духовной властью, как другие государи – географическим положением своих земель или другим преимуществом. Так действовали Сикст VI(1477–1484), Александр VI (1492–1503), Юлий II (до 1513 г.), Лев X (с 1513 г.). Сикст замышлял основать княжество для своего племянника и яростно преследовал противившихся этому, а то, что совершалось при Александре VI, было басней всего века.

Он был уже стариком, когда достиг папского престола, и, оглядываясь теперь на свою прошлую жизнь, полную порочных наслаждений, особенно старался обеспечить своих детей. Его сын Чезаре Борджа облегчил ему эту заботу, убив своего брата и бросив его в Тибр, что было лишь началом целого ряда преступлений, совершенных этим чудовищным человеком. Чезаре был красавец, одаренный физической силой, беззастенчиво убивавший каждого врага. Даже присутствие его отца, папы, не служило охраной для лиц, которых он хотел уничтожить. Вся эта семья действовала ядом и кинжалом как вполне законными правительственными средствами. Даже самому папе пришлось умереть от яда, приготовленного им для врага. Убийства были лишь видом тех преступлений, которыми был запятнан дом Борджа. Об остальных можно догадываться по тому, что поводом к убийству одного брата другим было большее расположение их общей сестры. Юлий II не прибегал к столь насильственным средствам для расширения церковных владений и обеспечения своих родственников, но и его правление отличалось чисто мирским направлением. Он сам совершал походы со своим войском, правил умело, но при нем все духовное прониклось еще более мирским направлением. Характерным проявлением нового духа, господствовавшего теперь при папском дворе, служило то, что Юлий II сломал половину базилики Святого Петра, этой древней святыни христианства, ради того, чтобы доставить своим художникам желанную возможность воздвигнуть здание в стиле древнего Пантеона. Папский двор при Медичи, Льве X, производил впечатление придворного штата мирского владыки, хотя здесь не было уже ничего, подобного разврату времен Борджа. Высокодаровитый Лев X находил удовольствие в покровительстве искусствам, представители которых поклонялись ему как знатоку художеств. Он умел ценить государственную мудрость, живопись, музыку, поэзию и поддерживал личные отношения с Макиавелли, Рафаэлем, Ариосто. Ему не чужды были и другие царственные удовольствия: охота на оленя, или с соколами на цапель, или рыбная ловля. Можно с полным правом говорить о «веке Льва X» как об эпохе, в которую дух древнего искусства и его ясной, свободной поэзии и науки возрождался снова, находя отзыв в душе достойного, щедрого, добродушного папы. Но от того христианского духа, который был положен в основу папства в старое время или на который ссылаются, ратуя на пользу этого учреждения, не осталось, по сути, никакого следа.

Гуманизм

Авторитет пап как глав церкви мало терял среди впечатлений, которые должны были вызываться таким мирским направлением папства. Развратный Александр VI мог подарить своей буллой 1493 г., в силу власти Всемогущего Бога, переданной папам через святого Петра, и в силу его, папы, права, как наместника Христова, «в твердом сознании и в полноте апостольской власти», одну половину мира Испании, а другую – Португалии. Великие открытия возвысили папский авторитет, предоставляя церкви новое, необъятное поприще для обращения народов в христианство и заявления своего могущества. Действительно, папский авторитет усилился или казался усилившимся более прежнего, и его былая сфера оставалась нетронутой. Часто указывается на то, что при вновь пробудившемся стремлении к изучению древних классиков, давно уже зародившемся в Италии, а теперь получившем новую опору в ученых греках, бежавших на Запад со своим знанием и своими рукописями, после рокового 1453 г., был совершен великий шаг к освобождению человеческого ума от гнета церковных предрассудков и слепой веры в авторитет. Этим изучением было в корне подсечено могучее древо папского владычества. Говорят, что возрождение классицизма, распространение школ, основание академий, а затем великое, обильное своими последствиями изобретение книгопечатания подвижными металлическими литерами лишили духовенство его привилегии быть единственным источником и посредником в распространении знаний среди интеллигентных мирян. Справедливо, что гуманизм, как принято называть это новое жизненное явление, оказался влиятельным в этом отношении. Но ошибочно думать, что гуманизм сам по себе мог представлять опасность для старой церкви. Он мог вредить ей настолько, насколько могло вредить само по себе изобретение книгопечатания. Изобретения книгопечатания и пороха не представляют прогресса, но служат лишь новыми средствами, новыми двигателями для преуспевающего человеческого ума. Книгопечатный станок, как и паровая машина, могут быть орудиями как истины, так и лжи, как добра, так и зла. Изучение древности имело громадное, частью отуманивающее действие: весьма часто возродившиеся языческие представления примешивались непосредственно к христианскому мировоззрению; так, например, великий Данте не сомневается говорить о «верховном Юпитере» (sommo Giove), претерпевшем за нас на земле крестную смерть. Боккаччо спокойно называет Христа сыном Юпитера, но такое воздействие было слишком слабо с одной стороны, а с другой слишком уклонялось от религиозной почвы, на которой могла совершиться действительная реформа европейского общества. В Италии полное неверие в некоторых кругах, особенно высших, считалось проявлением хорошего тона. В других странах охладел интерес к церковным и религиозным вопросам. Люди жили уже не в том мире веры, в каком находились во времена Бонифация и Бернара Клервоского. Вся атмосфера того времени была насыщена критическими, оппозиционными элементами. Лица, вкусившие нового образования, с бесконечным презрением смотрели на погрязших во тьме, схоластически обученных или вышколенных в таком духе. На них, державшихся «старья», сыпались остроты и насмешки. Но мир не стал свободнее от того, что издевался над своими цепями. Все остерегались доводить свою оппозицию до риска сломать себе шею, помня, что четыре первых десятилетия XV в. доказали, насколько могущественно еще папство, и конец гуситской революции вселял страх в оппозиционные элементы. Не прекращавшиеся или возобновляемые финансовые вымогательства возбуждали негодование. Неизлечимые язвы среди духовенства вызывали осуждение или смех, но общество предпочитало только тешиться россказнями о безобразиях, происходивших в мужских и женских монастырях, причем, разумеется, лишь часть этих сплетен была достоверной. Все мирились с существовавшим порядком, заведенным испокон века. Трусость и полуложь в отношении церковных и религиозных вопросов, подлаживание, компромиссы при полном внутреннем индифферентизме – все это ознаменовало ту эпоху, как служит теперь знамением и нашей. Во всех материальных сторонах жизни эта эпоха – вторая половина XV в. – делала громадные успехи. Все человеческие интересы направлялись сюда; благосостояние возрастало повсюду, а вместе с ним и жажда наслаждений и роскоши. Можно было позволять себе все и затем примиряться со своей совестью с помощью пожертвования или какого-либо другого доброго дела в духе господствовавших церковных понятий, отлично приспособленных к сделкам такого рода.

Мартин Лютер

Правящие общественные классы того времени – государи и высшее духовенство с его свитой – были удовлетворены существовавшим положением, действительно выгодным для них. Никому не могло прийти в голову, что столь ничтожное обстоятельство – спор между повздорившими монахами в небольшом немецком университете, а именно самом младшем из них, Виттенбергском, на Эльбе, – перевернет европейское общество через малое число лет. Однако это произошло: при папах Александре VI и Юлии II в одном из тюрингских монастырей вырастал юноша, принимавший к сердцу дело христианства. Он не был знаком с мирскими треволнениями, не знал политики и степени того участия, которое принимает в ней церковь. В то время как слова Ветхого и Нового Завета подтверждали такие деяния, которые не имели ничего общего с истинным делом Христа, – слово Господне, Священное Писание как нечто целое, вмещающее дух учения Христа, тронуло душу искреннего и твердого человека. Этот августинский монах, Мартин Лютер, сын тюрингского горнорабочего, со всем простодушием истого крестьянина выступил против общего неисцелимого злоупотребления и нанес этим, сам того не зная и не желая, первый удар зданию, которое впервые показалось тогда всем расшатанным (каким и было в действительности) и не удовлетворяющим изменившимся потребностям духа европейского человечества.

Том 3. Новая история

Книга I. Реформация в Германии (1517–1555)

Глава первая

Общее положение Германии в 1517 г. Индульгенции. Первые шаги Лютера. Избрание императора. Первый сейм при Карле V, в Вормсе. Лютер на сейме и Вормсский эдикт. 1517–1521.

Положение Европы около 1500 г.

Представителем высшего светского сана в христианском мире, римским императором с 1493 года был Максимилиан I. В результате долгой и упорной борьбы древний графский род Габсбургов приобрел себе право на обладание этим титулом. Границы Германской империи на северо-западе захватывали территорию современных Нидерландов, на юго-западе достигали берегов Роны, на юге в состав империи входили современная Швейцария и часть Верхней Италии до самого Арно. На севере владения Германии доходили только до Эйдера, а на востоке – немного переходили за Одер. По объему занимаемой площади в квадратных милях и по количеству населения эта держава (если не принимать во внимание обширного Московского государства) была самой большой в Европе, но что касается политического строя и государственного устройства, то между Германской империей и другими великими европейскими державами существовала весьма ощутимая разница.

Германия

В течение XV века в Европе повсеместно наблюдалось усиление монархической власти – сосредоточение государственной мощи в руках одного верховного правителя. Повсюду: в Испании, при Фердинанде Арагонском и Изабелле Кастильской, во Франции, при Карле VII и Людовике XI, в Англии, при Генрихе VII – королевская власть стала преобладать над многообразной властью средневековой аристократии. Та же естественная тенденция к сосредоточению государственной власти в одних руках имела место и в Германии. Однако в силу особых местных условий это привело не к единению, а скорее к завершению территориальных междоусобиц, окончательно упрочив наиболее могущественных вассалов императора в положении владетельных князей. В результате образовались не один центр, как в других государствах Европы, а несколько центров, не одно царство, а несколько владений. Подобных княжеских владений было великое множество, и притом разной величины: курфюршества, герцогства, княжества, графства, баронства, духовные и светские образования, из которых духовным принадлежала почти треть от общего количества земель. Помимо этого множества разнообразных владений образовались также в весьма значительном количестве так называемые «вольные города», которые представляли собой своего рода государства или полугосударства в государстве. Все эти территориальные образования составляли, так сказать, верхний слой в политической системе Германии. Такое положение было уже, конечно, существенным шагом вперед по сравнению с близким к анархии положением германского общества в Средние века; но все же до окончательного благоустройства германское общество дожить не успело, так как по-прежнему часто вспыхивали междоусобные войны, дворянство было готово в любую минуту встать на путь разбойничьего рыцарства. Обозы с товарами еще не могли в полной безопасности двигаться от города к городу, даже отдельные путники нередко становились жертвами грабителей. Недаром Гёц фон Берлихинген, оставивший нам описание своей жизни, изобилующей такими приключениями, сравнивает этих дорожных грабителей с волками и, в этом именно смысле, называет волков их «добрыми товарищами».

Князья и города

Князья, и в особенности города, энергично старались противодействовать такому положению вещей. Беда грозила тому человеку благородного происхождения, который нанес какой-либо ущерб их согражданину и затем попался в их руки: чаще всего ему приходилось проститься с жизнью. Города империи, бюргерства и дворы владетельных князей – вот собственно те центры, в которых не прекращалось постоянное движение прогресса. Уже прямым имперским или, иначе сказать, городским патриотизмом веет от стихотворения Ганса Закса, которое этот поэт-сапожник посвящает описанию своего родного города, Нюрнберга, перечисляя все его достопримечательности, с гордым сознанием его значения и собственного достоинства. Он сравнивает этот город Римской империи с садом, который расцвел под кровом крыльев черного орла, украшенного с левой стороны красными и белыми розами; он не нарадуется на имперский замок, на бесчисленные городские дома с их крышами, крытыми черепицей и аспидом, на гладко вымощенные улицы, на 116 его фонтанов, 12 водопроводов, на 11 каменных мостов, 10 рынков, 13 бань, 8 церквей; упоминает о том, что городское население во всех странах имеет обращение:

«народ в труде усердный, богатый и очень влиятельный,

сметливый, ловкий, оборотливый —

умелый во всякой работе – в печатаньи,

в живописи, в резьбе, в финифтяном деле,

в литье, в плотничестве, в зодчестве —

во всех ремеслах без числа,

как их создала рука людей».

Городской совет включает в себя 8 граждан, избранных из всех сословий, и правит городом правильно, соблюдая добрые нравы и полицейские порядки. Одно право существует для всех, для высших и низших граждан, для господ и для слуг. При этом город очень хорошо охраняется: он окружен двойной стеной, окопан глубоким рвом, на стенах его 183 башни и много всевозможных снарядов, пищальников и стражи, а огнестрельным орудиям несть числа; пороху, денег и всякого военного запаса в нем также хранится немало. Но высшей охраной служат городу те люди, которые держат в руках своих «Нюрнбергскую правду»:

«их охрана, их печать и грамота

никогда не терпели никакого ущерба,

а где на них и бывали жалобы на сейме,

там они всюду умели доказать свою правду».

Крестьянское сословие

Однако в описываемое время состояние крестьянского сословия было далеко не так благополучно, как состояние горожан-ремесленников. По словам их современника, в конце XV и в начале XVI века среди народных масс замечается брожение, которое нередко прорывается в форме различных заговоров и восстаний. Так было в 1493 году в Эльзасе. «Мы те крестьяне, что наказывают благородных», – говорили там участники крестьянского восстания, отличительным признаком которых был башмак с оборами, в виде полусапожка (он и впоследствии являлся символом этого народного движения). В 1502 году подобные восстания вспыхнули и в других местах. Участники этих восстаний действовали с большой уверенностью в надежде на то, что все «их братья-мужики», во всей империи, отнесутся к ним с сочувствием и окажут им помощь в повсеместном установлении «Божьей правды» в пределах империи. И надо признаться, что действительно в течение XV столетия положение крестьянского сословия в Германии значительно ухудшилось. Возможность переселения избытка сельского населения давно уже исчерпалась, так как в Германии со времен последних Гогенштауфенов не было более свободных земель, не было и первобытных лесов, а с конца XIV века закончилась и колонизация славянских земель. Это привело к возникновению так называемого «крестьянского пролетариата», а положение всего сословия в целом становилось все более и более тягостным. Таким образом становятся вполне понятны, с одной стороны, жалобы на то, что простолюдин «очень угнетен» и находится в таком положении, которого долго выносить нельзя, и с другой стороны – всеобщее стремление к реформам, прорывавшееся всюду благодаря успехам просвещения. И как часто бывает вообще накануне больших исторических переворотов, недовольство настоящим стало одинаково распространено во всех классах и слоях общества. Более того, это настроение все больше и больше занимало сердца и души людей еще и потому, что никто не мог себе представить, каким образом и при помощи чего должна была произойти ожидаемая реформа. Этому большому политическому плану, включавшему в себя так много жизненных элементов, недоставало самого главного – государственного органа для проведения необходимых реформ: то есть единоличной высшей власти, которая бы равно проявлялась во всех сферах управления страной.

Императорская власть. Дом Габсбургов

Все попытки создать из пестрого разнообразия владений единое царство с единой централизованной властью окончились неудачей, и императоры, дабы не оказаться бессильными перед лицом своих вассалов, были вынуждены озаботиться приобретением личных, наследственных, богатых владений.

По крайней мере Максимилиан I имел полное основание быть довольным своей политикой именно в этом смысле. Ему удалось сконцентрировать в руках представителей Габсбургского рода огромные по своим масштабам владения. Он был женат на Марии, наследнице больших бургундских владений, включавших в себя богатые Нидерланды, Люксембург и даже Франш-Контэ. Эти обширные владения были связаны с еще более обширными притязаниями. Сын Максимилиана и Марии, Филипп, женившись на Иоанне, дочери Фердинанда и Изабеллы, получил за ней в приданое Арагон и Кастилию со всеми подвластными им странами: Сицилией, Сардинией, Неаполем. Более того, для дома Габсбургов постепенно завоевывались страны по ту сторону Атлантического океана, острова и материки, которые с 1492 года начинали выступать на историческую арену. Если бы стареющему императору пришлось умереть именно в это время, то он оставил бы в наследство своим юным внукам (Карлу и Фердинанду), сыновьям Филиппа и Иоанны, не больше и не меньше как 15 корон, так как владел пятнадцатью отдельными землями на Востоке и Западе, на Юге и на Севере.

Идеи политической реформы

В противоположность все возрастающему могуществу царствующего дома, так уже можно было называть дом Габсбургов, во всех сословиях государства значительно обострилось недоверие к власти и достаточно определилось понятие так называемой «германской свободы». Эти помыслы проявились в виде сознательной тенденции не к ограничению значения императора, как главы государства, а к ограниченно сферы применения и проявления его власти. Такая политическая тенденция имела под собой не только узко направленные корыстные интересы. Преобразование правительства в том смысле, как оно произошло во Франции, было противно духу германского народа. При этом, конечно, все прекрасно понимали, что постоянно возрастающее количество отдельных владений и владетельных князей представляло собой реальную опасность целостности империи. Много говорили о германском единстве; изредка всплывали и такие проекты реформ, аналоги которых мы наблюдали в XIX и XX столетиях. Так, например, некий Николай Хус (публицист, происходящий из духовного сословия) предлагал для общего блага отделить духовную власть от светской, установить повсюду общие германские имперские высшие суды, установить ежегодные, «правильно» собираемые сеймы во Франкфурте-на-Майне, содержать постоянное имперское войско на средства, собираемые в виде государственных податей и т. д. В этот период не раз собирались различные сеймы, на которых тщетно пытались выработать наиболее положительную модель государственного устройства. Один из таких сеймов был собран в 1512 году в Кёльне, другой – в 1517 году в Майнце. Но эти сеймы также не привели ни к чему. Максимилиан не допускал ни малейшего ограничения своей власти, сословия также не соглашались на уступки в своих притязаниях, и каждый жестко настаивал на своем. Отовсюду слышались одни только жалобы, разговоры шли о том, что крестьянство еще недавно проявило свой «яростный дух злобы» в виде восстания против тиранства Конрада, герцога Вюртембергского, о том, что всюду сказывается недовольство, что закон бездействует, что и на море и на суше пути небезопасны. «Одним словом, – так передает нам современник и участник этих обоих собраний свои впечатления, – кругом только жалобы да насилия, и очень приходится о том подумать, что всему этому не предвидится никакого исхода».

Церковные дела

Однако не эти причины стали той побудительной силой, приведшей к тому важному и спасительному перевороту, который мы привыкли разуметь под названием «реформации», а кризис в области религии и сфере деятельности ее служителей. В эту сторону и был направлен в итоге весь поток общественного недовольства, а путь выхода этого недовольства был указан человеком, который был весьма далек от всей этой мирской суеты.

Выше уже говорилось, что под ту почву, на которой утвердилась и возросла средневековая Западная Церковь, пытались подкапываться уже многие, но никто еще не дерзал касаться ее главных основ. Эти основы еще оставались непоколебленными: великая и страшная тайна «пресуществления», безбрачие духовенства, придававшее ему столь исключительное положение в обществе, построение догматов, хитросплетенное богословской наукой Запада, которая на протяжении пятнадцати веков выработала свои положения, из которых многие представляли собой значительные отступления от основных евангельских истин, – всего этого еще не касался критический анализ.

Влияние религии и духовенства ощущалось во всех проявлениях жизни: частной и общественной. Общественное положение каждого священника, каждого монаха было выдающимся и даже внушительным, а положение, занимаемое главой духовенства, папой, в глазах толпы (и даже большинства образованных и развитых людей) по недосягаемому величию почти равняло его с божеством. В трактатах того времени высказывалось уважение к особе папы в самых вычурных выражениях, в самых нелепых крайностях. После несчастной истории с Яном Гусом не могло быть и речи ни о каком протесте, ни о какой апелляции к собору. Даже и сама Церковь, та, которую некогда называли «общей матерью всех верующих», в устах современника тех лет писателя-паписта, являлась не более, чем «прирожденной рабыней святейшего папы».

Самому же папе, вероятно, после пережитых папством в XV веке бурных соборов положение должно было представляться весьма утешительным. Народ продолжал усердно молиться по своим старым молитвенникам; искусство и наука двигались по путям, предписанным Церковью; владетельные князья ревностно собирали всякие реликвии. Курфюрст Фридрих Саксонский, например, набрал их около 5000, а сколько их хранилось в сундуках церквей Магдебургской епархии – этого, пожалуй, не знал никто, но говорили, что с их помощью можно было получить отпущение грехов на многие тысячи лет. Одно только «братство 11 000 дев», к которому принадлежал и сам курфюрст, обладало капиталом в 6455 месс, 3550 сорокоустов, 260 000 молитв Господних, 200 000 «Тебе Бога хвалим», 1600 «Слава в Вышних Богу», – и этот громадный доход богатого братства предназначался на поощрение душеспасительной деятельности братии.

Поверхностному наблюдателю могло даже показаться, что новое искусство и наука, которая именно в это время горячо принялась за изучение древних классиков, идут рука об руку с установившимися уже религиозными верованиями, к вящему прославлению Церкви. Это был период, когда мощные основы Церкви еще оставались непоколебленными, а счастливчикам из числа исследователей и завоевателей удалось перенести знамя Церкви за море, в Новый Свет, который именно в это время (1513 г.) все уже признали как большой материк, еще неведомый европейцам.

Географические открытия. Гуманизм в науке

Собственно говоря, открытие новых материков в действительности не представляло собой ничего такого, что могло бы внушить опасение и Церкви. Значение этих открытий для духовной жизни Европы вначале было весьма малозаметным, хотя, конечно, весьма знаменательным явлением было то, что одновременно перед взорами современного общества открывались два новых мира: новый мир духовный, внутренний, и новый мир внешний. Гораздо более значительны были те опасности, которые скрывала в своем лоне «новая» наука. Вновь пробудившаяся страсть к изучению классической древности, так называемый «гуманизм», вызвал в Италии сильный подъем духа. После падения Константинополя в 1453 году Италия была наводнена греческими беглецами, искавшими здесь убежища для себя, для своих знаний и для своих рукописных сокровищ. Стали учреждаться академии, основываться школы, стали выходить в свет новые издания древних классиков, а тот свободный, светлый, деятельный дух жизни, которым были проникнуты эти книги, конечно, быстро овладел умами людей.

Масса новых идей вторглась в мысленный мир многих тысяч людей, – так родилась «светская» наука, не имевшая ничего общего с той, которая была исключительным достоянием духовного сословия. Местами, преимущественно в Италии, это увлечение классицизмом привело как бы к новому язычеству и к весьма легкомысленному миросозерцанию, но в других странах, и в особенности в Германии, они возбудили дух серьезного исследования, который уже не мог успокоиться и вскоре оказался не совсем удобным для сторонников старого мировоззрения.

Оппозиция

Вскоре выяснилось, что Церкви уже не представляется более возможности с прежним спокойствием пользоваться своим достоянием: повсеместно стало высказываться недовольство теми вымогательствами денег, которые производились повсюду от имени Церкви. Князья жаловались на конкуренцию духовных судов с их, светскими, города – на поборы монастырей, расположенных в городском округе или в области, крестьяне – на непрерывное приращение духовных имений. В общем, все имели повод жаловаться на многие существовавшие церковные положения: на пренебрежительное отношение к проповеднической деятельности, к пастве, на безнравственный образ жизни многих духовных лиц. Многие даже не скрывали своего недовольства и высказывали его в весьма резкой форме латинской сатиры, в которой не затруднялись придавать корыстолюбию духовенства и монашества самые нелестные эпитеты. И действительно, в то время, когда император и все другие сословия торговались и спорили из-за каждого гроша, громадные суммы ежегодно, без малейшей затраты труда, поступали в Рим. Обвинения такого характера обратились наконец в постоянный параграф при политических сношениях, непрерывно по разным направлениям скакали государственные гонцы с подобными жалобами, которые император Максимилиан в 1510 году приказал еще раз собрать воедино. Стало очевидно, что этим жалобам не будет конца. Широко распространившаяся к тому времени оппозиция находила себе поддержку и выражение в объемистых произведениях печати, в литературе, которая в подобные периоды призвана играть особенно важную роль.

«Epistolae obscurorum virorum»

Обычно в этом именно смысле указывают на заслуги троих выдающихся деятелей: Иоганна Гейлера фон Кейзерсберга, Эразма Роттердамского и Ульриха фон Гуттена. Первый из них (он был проповедником в Страсбургском соборе, умер в 1510 году) держался в своих проповедях сатирического направления и был юмористом оппозиции – заметим, кстати, одним из многих, ибо едва ли какая-нибудь эпоха литературы была настолько же богата сатирой, как конец XV и первая половина XVI века. По отношению к тем злоупотреблениям, которые общество не могло вывести, оно старалось утешить себя шуткой, сатирой, карикатурами. И даже те, которые были этой сатирой задеты за живое, вероятно, громче всех смеялись над такой забавной шуткой. К этой популярной литературе можно в некотором смысле причислить и наиболее резкую из всех политических сатир того времени, так называемые «Письма темных людей» («Epistolae obscurorum virorum»), хотя они и были писаны по-латыни (1516 г.). Латынь, на которой эти «темные люди» друг с другом переписывались, не требовала никакого возвышенного разумения, и те положения, в которых они выставляли себя перед читателями, были достаточно ясны. Главным автором этих писем был некто Crotus Rubianus (Иоганн Иегер из Тюрингии); но в них принимал участие и Ульрих фон Гуттен, не столько сильный в сатире, сколько в патетической речи, влагаемой ему в уста правдивым негодованием. Ульрих в ту пору оказывал влияние главным образом на рыцарские кружки; но все противники старого, схоластического обскурантизма стремились к одной цели и работали рука об руку.

Эразм Роттердамский

Языком нового времени и новой науки изящнее всех владел Дезидерий Эразм (род. в Роттердаме в 1415 или 1467 г.), который, несмотря на самые неблагоприятные внешние обстоятельства, благодаря своему литературному таланту, вскоре сделался европейской знаменитостью. Это был небольшой человечек, белокурый, колченогий, рожденный быть ученым; для него ничто не могло быть выше науки, т. е. спокойного исследования истины. Ему обязаны мы первым критическим изданием греческого текста Священного Писания Нового Завета. И он также обладал сильным сатирическим талантом, а условия духовной жизни и веяния того времени были таковы, что мудрено было бы не писать сатиры человеку его склада. Особенно удачно было его произведение, изданное в 1508 году, под заглавием «Похвала глупости» («Encomium moriae»), которое выдержало 27 изданий и разошлось по белу свету во множестве переводов.

В этой книге он отдает предпочтение наивной глупости и здравому взгляду на жизнь перед ограниченным самообольщением и умничанием, а затем заставляет обозревать различные сословия и области жизни, причем, конечно, порядком достается и богословам, и монахам, и епископам, и кардиналам, и папам. Эразм был самым блестящим представителем оппозиционной литературы, что не мешало ему пользоваться благорасположением высших слоев общества, так как они тогда (как всегда и везде) проявляли себя горячими сторонниками оппозиции, конечно, лишь до тех пор, пока это не было опасно. Его глубокие сведения, высокие связи, в которые он успел вступить во время своих путешествий, его изящная латынь и обширная ученость – все привлекало к нему общее уважение, а так как его сатира и порицания не особенно были резки и даже подавали надежду на то, что всякого рода злоупотребления не трудно будет устранить, Эразм своими сочинениями привлек на сторону прогресса не только множество благомыслящих, но и несколько боязливых умов, которых легко могло бы запугать более сильное и более радикальное порицание старых начал.

Процесс Рейхлина

В это время внимание всего общества привлек процесс, при котором обскуранты и либералы как бы мерялись силами. Средневековая система воззрений имела своих наиболее мрачных представителей в доминиканском конвенте в Кёльне. Эти монахи нашли себе, совершенно во вкусе времени, подходящие предметы для своих инквизиционных вожделений в преследовании евреев: они ходатайствовали у императора, чтобы он приказал евреям выдать им Талмуд и позволил бы им поступать с евреями, как с еретиками. Императорские советники обратились тогда к лучшему знатоку этого дела в то время – к составителю первой еврейской грамматики (1506 г.), к Иоганну Рейхлину. Рейхлин (род. в 1455 г.) пользовался уже в это время громкой известностью как юрист и ученый гуманист. Он уже успел, кроме вышеупомянутой еврейской грамматики, составить латинский словарь и греческую грамматику, потому и слыл за первейшего знатока и почитателя гомеровской поэзии, знакомство с которой было тогда далеко не так просто, как ныне. Его приговор оказался в пользу еврейских книг, изучению которых он был столь многим обязан. Тогда вся злоба кёльнской коллегии, в которой видную роль играл крещеный еврей Иоганн Пфеферкорн, обратилась на дерзновенного представителя новейшей науки. Доминиканцы составили целый инквизиционный суд (1513 г.) и отправили воззвания к своим сторонникам в Эрфуртский, Майнцский и Лёвенский университеты. Однако всюду общественное мнение, даже мнение высокопоставленных духовных лиц, оказалось не на стороне доминиканцев; под председательством епископа Шпейерского собрался суд, который и наложил на обвинителей Рейхлина «вечное молчание», да еще присудил им уплату судебных издержек (1514 г.), а когда те обратились с жалобами в Рим, то и там не добились успеха: из Рима последовало приказание – замять дело.

Подобного рода препирательства, конечно, затрагивали и волновали руководящие круги, но нимало не проникали в глубь народной жизни. Затронуть и расшевелить массу предначертано было такому деятелю, который сам вышел из народа, вырос среди противоположных течений своего времени и был одарен такими способностями, которые давали ему возможность подняться на голову выше своего времени и среднего уровня своих современников. Глубоко проникнутый предрассудками своего времени, он сумел их сам в себе преодолеть и был как бы самой судьбою избран служить орудием для борьбы во имя решения весьма мудреной задачи. Первым поприщем начавшегося нового движения, вызванного этим деятелем, был один из германских университетов.

Мартин Лютер

Этот университет был младшим среди тех учебных заведений, которые вызывались к жизни постоянно возраставшим влечением к образованию. В 1502 году курфюрст Фридрих Саксонский основал его в Виттенберге на Эльбе. При учреждении университета особенное влияние было оказано двумя деятелями либеральной партии, доктором Мартином Поллихом (одновременно медиком, юристом и богословом) и викарием августинского ордена Иоанном Штаупицом; последний в 1508 году ввел в университет молодого монаха из Эрфуртской августинской конгрегации, некоего Мартина Лютера, о котором он имел весьма высокое мнение. Лютер был сын тюринского бергмана (род. 10 ноября 1483 г. в Эйслебене), и ему было в ту пору 25 лет. Все детство свое Лютер провел в семье, постоянно занятой работой и заботами о хлебе насущном. Он рос окруженный сестрами-подростками, при строгой домашней выдержке, а воспитывался под гнетом варварской дисциплины, господствовавшей в средней школе маленького городка. Жизнь улыбнулась ему несколько приветливее в Эйзенахе, где у него были родственники. Там он и был помещен в школу после краткого пребывания в Магдебурге.

Счастливая случайность привела его в дом весьма почтенной семьи Котта. В 1501 году он поступил в Эрфуртский университет, который тогда пользовался громкой известностью. Отец Лютера тем временем успел добиться весьма хорошего положения и очень желал, чтобы сын его, оказавшийся весьма способным юношей, занялся юридическими науками; однако Лютер, совершенно неожиданно, избрал иное поприще: в 1506 году, по влечению, которое он долго в себе старался побороть, он поступил в местный августинский монастырь.

Здесь пережил он многое, чего обыкновенные люди не могут себе даже и представить… Ревностно принявшись за науку, посвящая ей все свое время, он иногда целые ночи проводил без сна, стараясь выполнять все предписания монастырского устава, исполнение которых было замедлено или запущено его научными занятиями. Однажды случилось так, что дверь его кельи пришлось даже взломать, и его нашли в ней распростертым на полу без сознания от крайнего истощения сил. Строго соблюдая все обязанности, возложенные на него орденом, он в то же время овладел в совершенстве всем запасом современного школьного богословия, но не мог найти в нем удовлетворения своей духовной жажды. Он переживал тяжкую внутреннюю борьбу, но не уклонялся от влияния добрых и разумных людей, как, например, вышеупомянутого Штаупица, который был другом его отца.

Ознакомившись (уже довольно поздно) с сочинениями блаженного Августина и в совершенстве изучив Библию, он весьма медленно и постепенно выработал себе, наконец, более спокойное, более свободное и более сообразное с духом евангельского учения религиозное воззрение. Отец присутствовал на первой мессе сына, примирившись, наконец, с его монашеством. На кафедру вступил он впервые в Виттенберге, где сначала как магистр читал лекции об Аристотеле, а затем в 1509 году возведен был в бакалавры богословия. Покровитель его Штаупиц предсказывал ему большую будущность. «У этого брата нашего взгляд на все глубокий, и можно ожидать от него дивных измышлений, – так высказывался он о Лютере. – Он в Церковь внесет большие преобразования и всех наших ученых богословов с толку собьет, – говаривал он не раз».

Временно Лютер был в Эрфурте и учителем, а затем, по возвращении в Виттенберг, по поручению своего ордена, в 1511 году, предпринял вместе с одним из августинских монахов паломничество в Рим. При виде священного города он пал наземь и воскликнул: «Привет тебе, священный Рим!», а затем с усердием выполнил все то, что странствовавшие в Рим богомольцы почитали своей обязанностью – даже на коленях вполз вверх по так называемой лестнице Пилата (Scala Santa) в Латеране. Само собой разумеется, что из своего четырехнедельного пребывания в Риме он вынес еще и многие другие впечатления. Не укрылось от его прозорливого взгляда и то, что в этом центре христианского мира господствовали самые ужасные пороки, существовали самые крупные злоупотребления. Обогащенный новыми знаниями, новыми впечатлениями и новым опытом, он вернулся в свой монастырь в Виттенберге и в 1512 году, возведенный в ученую степень доктора богословия, вновь принялся за свою академическую деятельность.

На своих лекциях он разбирал псалтирь, объяснял послания к римлянам, к галатам и в то же время проповедовал и в монастырской церкви, и в городской приходской. Проповеди его привлекали всеобщее внимание. Он уже и тогда в такой степени владел языком религиозного мышления, как ни один немецкий проповедник ни до него, ни после. В его проповеди сказывалось удивительное равновесие светлого ума, великолепной научной подготовки, ясного практического взгляда на жизнь, смелой, образной фантазии, несколько даже склонной к мистицизму. Отрекшись от ветхого церковнического схоластицизма и глубоко усвоив сущность и простоту евангельского учения, он в то же время демонстрировал в своих проповедях свежесть и подвижность исследователя, докопавшегося до истины. Хотя в ту пору он уже вполне уяснил себе главную основу учения о спасении и по творениям блаженного Августина, и по Св. Писанию, но все же еще не мог вполне отрешиться и от авторитета Церкви в ее тогдашнем составе и строе.

И вдруг, помимо его собственной воли и сознания, он занялся деятельностью, которая привела к весьма серьезным и важным историческим последствиям.

Индульгенции

Дело в том, что с 1516 года в приэльбских городах стали появляться распространители и продавцы папских индульгенций. Учение Западной Церкви, на котором основывалась раздача и продажа этих «отпустительных» грамот, было довольно искусно и ловко придумано: паписты опирались на то, что Христос и святые совершили гораздо больше добрых дел, нежели требовалось для спасения их душ или для достижения блаженства. Из этого-то избытка будто бы образовалось сокровище излишнего, преизобильного блага – и этим благом располагает Церковь на пользу верующих. Из этого пресловутого «Сокровища Церкви» (Thesaurus Ecclesiae) папа и извлек то право избавления грешников от тягчайших видов покаяния, которые даже после его сердечных сокрушений, после устного сознания и после отпущения его грехов священником все же налагались на кающегося. Если же верующий по мере сил способствовал доброму и великому церковному делу, то наложенное на него тягчайшее покаяние могло быть изменено на более легкое или даже вовсе отменено. То, что подобное воззрение неизбежно должно было породить впоследствии ряд грубейших злоупотреблений – не подлежало ни малейшему сомнению, как ни старались потом благороднейшие представители Западной Церкви выставлять только лучшие стороны этого учения.

Это учение, постепенно развиваясь и видоизменяясь под влиянием условий практической жизни, привело в конце концов к чудовищным крайностям: «Thesaurus Ecclesiae» обращен был в доходную статью, а сами индульгенции – в косвенный налог, к которому все чаще и чаще стали прибегать (1500, 1501, 1504, 1509 гг.). На этот раз деньги были нужны именно на постройку церкви Св. Петра, которую задумали папа Юлий II (1503–1513 гг.) и Лев X (1513–1521 гг.), из рода Медичисов. Всем было объявлено, что всякий, кто окажет помощь этому богоугодному делу, должен при помощи папской индульгенции получить не только отпущение грехов, но даже избавление от чистилища, как для себя лично, так и для своих близких, так как, по новейшим церковным воззрениям, власть папы простиралась уже и на эту область плача и скорби.

Конечно, для получения этой великой папской индульгенции требовалось предварительное раскаяние и исповедь в грехах своих, и даже ставилось непременным условием получение ее, но, в сущности, люди не слишком добросовестные пытались получить ее и без всех подобных предварительных действий. Продажа индульгенции была просто финансовым предприятием, так на него и смотрело высшее духовенство. Курфюрст Альбрехт Бранденбургский занял даже 30 000 гульденов у одного из аугсбургских торговых домов, чтобы взять на откуп из 50 % валового дохода распространение индульгенций по Германии. Один из его агентов, доминиканец Иоганн Тецель, осенью 1517 года явился в Ютербон и собрал около себя большую толпу народа. Так как он умел отлично рекламировать и предлагать всем и каждому свои индульгенции, то и торговал ими довольно бойко. Сопровождаемый большой свитой духовных и светских лиц, он вступил в местную церковь, где и водрузил большой красный крест с терновым венцом и отверстиями от гвоздей, который повсюду возил с собою. Вокруг креста были поставлены церковные знамена с изображенным на них папским гербом. Под самим крестом находился окованный железом ларец, а рядом с ним, с одной стороны – кафедра, а с другой стороны – стол для счетчиков, а также все необходимые канцелярские принадлежности, корзины для денег, отпустительные грамоты. Доминиканец не постыдился восхвалять свой товар и распространялся в самых вычурных выражениях о могущественной власти своего доверителя – папы. Среди покупателей тецелевских индульгенций, толкавшихся около его стола, нашлись и виттенбергцы из лютеровой паствы.

«Примерно в это же время, – как гласит один современный тем событиям рассказ, – курфюрсту Фридриху Саксонскому приснился в его Швейницком замке диковинный сон. Привиделось ему, будто бы монах Мартин Лютер начертал несколько слов на Виттенбергской замковой часовне, да так резко и четко, что курфюрст мог их разобрать из Швейница. А то перо, которым монах писал, стало расти, расти, доросло до самого Рима, коснулось папской тиары, и та заколебалась на голове у папы – тут курфюрст задумал было протянуть руку, чтобы за то перо ухватиться… и проснулся».

95 Тезисов

В канун праздника Всех Святых, 31 октября 1517 года, когда добрые люди шли из церкви, они уже могли воочию прочесть знаменитые 95 тезисов богослова Мартина Лютера, которые начинались многознаменательными словами «так как наш Господь и Учитель Иисус Христос говорит: покайтесь, то Он, очевидно, тем самым, выражает желание, чтобы вся жизнь верующих на земле была постоянным и непрестанным покаянием». В общем же тезисы эти не были чрезмерно смелыми, написаны были по-латыни и языком не особенно резким. Они тщательно устанавливали различие между «истинным значением папского отпущения грехов» и произволом «проповедника, продающего индульгенции». Именно это различие оказывается не всегда строго выдержанным. Более того, тезисы оспаривают права папы по распределению «Сокровища Церкви», так как истинным сокровищем Церкви является всесвятое Евангелие Слова и Милости Божией. В тезисах указывается на то, что всякая раздача каких бы то ни было индульгенций, без предшествующего ей покаяния, противна христианскому учению, ибо папское отпущение грехов имеет значение не само по себе, а лишь настолько, насколько оно возвещает о великой милости Божией.

Это деяние Лютера вовсе не представилось церковным властям чем-нибудь необычайным; они весьма естественно предположили, что все это дело закончится перебранкой между двумя монахами: августинцем Лютером и доминиканцем Тецелем. На многих, однако, тезисы произвели более глубокое впечатление. О Лютере пошли толки, что «он наделает дела», что «он и есть тот человек, которого все давно ждали», – и все радовались тому, что на немецкой земле выискался, наконец, такой смелый человек, который решился противостоять широко распространившейся неправде.

Вначале, действительно, дело приняло вид простого богословского состязания: Тецель поднял на ноги своих сторонников, и тотчас же появилось несколько опровержений на тезисы Лютера, на которые Лютер не замедлил ответить. Однако эта литературная война ученых богословов способствовала тому, что вопрос, поднятый Лютером, не утих, а еще более привлек к себе внимание. Злые языки противников Лютера, которые укоряли его в еретичестве, достойном смертной казни, толковали о «богемском яде», намекали на учение Гуса, – возбудили еще больше интереса к этому частному религиозному вопросу, а тезисы Лютера, напечатанные еще в 1517 году вместе с его проповедью об отпущении грехов, быстро разошлись в продаже и получили широкое распространение.

Сам же Лютер еще вовсе не сознавал значения своего шага, преимущественно занятый расследованием научной сути возникшего спора, его богословским обоснованием. Да и в самом Риме, где властвовал тогда либеральный папа Лев X, весь этот эпизод первоначально не произвел особенно сильного впечатления, и только уже спустя некоторое время, ради того, чтобы не поощрять опасное свободомыслие, больше ради соблюдения приличий, чем ради серьезной полемики, один из служащих при папе, Сильвестр Маззолини-да-Приерио, выпустил в свет довольно плохое опровержение Лютеровых тезисов. Затем, в связи с тем, что полемика вокруг них не утихала, решили послать на аугсбургский сейм кардинала Фому Био Гаэтана, отличного знатока схоластических творений Фомы Аквинского, и ему поручили искоренение новой ереси.

Лютер и Гаэтан. 1518 г.

Гаэтану эта задача казалась весьма несложной. Однако он встретил и со стороны императора Максимилиана (для его политических планов оппозиция Лютера приходилась как нельзя более кстати), и со стороны курфюрста Фридриха Саксонского весьма сдержанный прием, а потому и решился, вместо того, чтобы настаивать на призыве Лютера в Рим к ответу, пригласить его к себе в Аугсбург. Лютер, еще и не помышлявший об отречении от римско-католической Церкви, явился на зов и, как подобает монаху, пал ниц перед папским легатом. Может быть, человек почестнее и поискуснее Гаэтана побудил бы Лютера к некоторой уступчивости. Но когда он очутился лицом к лицу с итальянцем и увидел, что тот высокомерно и с легкомысленной насмешкой относится к святыне, за которую сам Лютер готов был умереть – тогда Лютер преобразился…

Папский легат думал встретить в нем человека, который будет весьма признателен за то, что его выпутывают из этого неловкого положения, а потому и предложили ему изменить некоторые его положения и прямо пояснил, что тут дело идет только о том, чтобы подписать под ними шесть букв: revoco (отрекаюсь)… И как же он был изумлен и разгневан, когда, вместо этого, Лютер стал подтверждать свои положения цитатами из Св. Писания и Отцов Церкви. На убеждения Лютера потребовались три аудиенции: «Ну, нет, с этой бестией так легко не поладишь! Он проницателен и голова работает у него исправно!» – вот какое впечатление вынес кардинал из своей беседы с Лютером. Последняя аудиенция при упорстве, которое Лютер обнаружил, окончилась весьма неприязненно, и Лютер предпочел тайком уехать из Аугсбурга и 31 октября 1518 года вернулся в Виттенберг.

Лютер и Мильтиц

Так как нельзя было побудить курфюрста ни к какому шагу, направленному против Лютера, потому что он ни за что не хотел лишить свой университет такого талантливого преподавателя, то римская курия избрала иной, более мягкий путь для воздействия. Вместо ожидаемой грозной папской буллы с отлучением от Церкви явился из Рима папский комиссар Карл фон Мильтиц, саксонский подданный, который сначала обрушился с гневными укорами на неискусного продавца индульгенций, Тецеля, а затем вступил в Альтенбурге в формальные переговоры с Лютером, очень ловко давая ему понять, что от него требуют только одного: молчания, пока молчат его противники. «Пусть, мол, это дело так, само собою, и затихнет», – уговаривал Мильтиц. И действительно, наступил некоторый перерыв в полемике; Лютер опять возвратился к своему преподаванию, а римская курия, по-видимому, готова была даже и еще мягче отнестись к нему, когда дело вдруг приняло такой оборот, что для всех стала ясна полнейшая невозможность его замять и потушить. На этот раз виновником этого нового оборота в церковной распре был уже не задор самого Лютера, а неуклюжая услужливость одного из его противников, доктора Иоганна Эка фон Ингольштад.

Лейпцигский диспут. 1519 г.

Этому человеку вздумалось поднять старый спор о благодати и свободной воле человека по поводу своих препирательств по этому вопросу с одним из виттенбергских преподавателей, Андреем Бодейштейном фон Карлштадт, а чтобы придать больше значения этому спору и показать на нем свою богословскую ученость и диалектическую ловкость в полном блеске, тщеславный ученый задумал диспут этот произвести в Лейпциге публично, да еще попросить Лютера (с которым до этого времени он был в самых дружеских отношениях) присутствовать при этом споре в качестве посредника.

В числе спорных вопросов, о которых предстояло диспутировать, он выставил и некоторые положения, которые отстаивал не Бодейштейн, а скорее Лютер, и среди них был один очень важный – о главенстве папы: он заранее радовался представлявшейся ему возможности поразить виттенбергского ученого в Лейпциге, в стенах славного университета и, так сказать, перед лицом всей Германии. Эта жалкая суетность побудила его совершить величайшую глупость: затеять в большом академическом собрании публичный диспут по столь щекотливому вопросу, как «пределы папской власти», в такой период, когда умы и без того были в религиозном смысле напряжены и возбуждены, и когда каждая искра способна была произвести пожар. Этот диспут происходил 27 июня 1519 года в Плейсенском замке, так как в городе не нашлось ни одного зала, достаточно обширного, чтобы вместить всю массу желавших присутствовать на диспуте.

Карлштадт и Эк начали диспут, и последний, весьма способный, ловкий в диалектике, обладавший прекрасной памятью и сильным голосом, показал себя в полном блеске. Но диспут приобрел значение только тогда, когда в него вступил Лютер. Возможно, что писатели-паписты, оставившие нам отчеты об этом диспуте, вполне правы, когда говорят, что Эк оказался сильнее Лютера в споре: не следует забывать, что он заботился только о внешней форме диспута, а Лютер доискивался истины, да притом в таких академических публичных прениях очень часто верх одерживает не тот, кто более прав, а тот, кто более силен в диалектике. Важнее всего в диспуте было то, что Лютер был вынужден высказать свои убеждения с полной ясностью. Продолжая затеянный спор (5 июля), обе стороны, при разборе вопроса о главенстве папы, должны были коснуться и Констанцского собора, и Эк при этом не преминул указать Лютеру на некоторые положения Иоганна Гусса – положения, вполне совпадавшие с положениями Лютера, и притом осужденные и отвергнутые собором. Вопрос был критический, и ответ на него ожидался всеми с величайшим напряжением: Лютер должен был категорически ответить, признает ли он авторитет соборов, который был высшим в существующей Церкви, или нет? Лютер не замедлил ответить: среди положений Иоганна Гусса, преданных собором проклятию, некоторые были вполне согласны с основами христианства и с Евангелием. «Достопочтенный отец, – ответил на это Эк Лютеру, – если вы полагаете, что и собор духовенства может ошибаться, то вы для меня не более, чем язычник и мытарь».

Папская булла. 1520 г.

И действительно, у Лютера, после его искреннего признания, остался только один положительный авторитет – Св. Писание, в которое он все более и более углублялся, с которым он вполне сживался и из которого этот талантливый и глубоко образованный человек способен был извлечь действительные основы религиозного сознания, а не сухую систему догматических положений. Пришлось при этом обратиться к настоящей науке, изучающей источники и на них основывающей свои выводы; были также учтены греческий и еврейский основные тексты Св. Писания. Здесь помощником Лютера явился еще совсем молодой человек, профессор Виттенбергского университета, Филипп Меланхтон: от него-то и почерпнул Лютер то важное сведение, что, собственно говоря, греческое выражение метаноя, заключающее в себе понятие о «покаянии», об «очищении нравственности», скорее может обозначать изменение воззрения, или сердечный переворот. Филипп Меланхтон весьма кстати явился помощником Лютера не только потому, что студенты теперь стали осаждать Виттенбергский университет – в три года число их удвоилось (в 1517 г. – 232, в 1520 г. – 579), но и потому, что теперь, после лейпцигского диспута, религиозные вопросы разом оживились вновь и основы религии явились предметом всестороннего и серьезного изучения. «Слово Божие есть меч, – писал около этого времени Лютер одному из своих друзей, – а меч никак не обратить в перо».

Тем временем и в Риме настроение изменилось: там поняли, что больше медлить нельзя. В ходе четырех заседаний папской консистории была выработана булла Exsurge Domine (15 июня 1520 г.), и в ней были указаны 41 положение, извлеченные из сочинений Лютера, причем ему предложено было в течение 60 дней отречься от его заблуждений, в то же самое время ему предписывалось немедленно отказаться и от преподавания, и от проповедничества, в противном же случае он, как упорный еретик и «ветвь иссохшая отсечен будет от древа Церкви». Эк, его противник по лейпцигскому диспуту, незадолго перед тем возведенный в звание папского протонотария, в сопровождении двоих папских нунциев, привез эту буллу в Германию. В различных городах – в Мейсене, Бранденбурге, Мерзебурге – булла была выставлена в публичных местах для всеобщего ознакомления. Нунции хвастливо разглагольствовали о праве папы смещать королей и императоров и решались утверждать, что папа сумеет расправиться и с тем курфюрстом Саксонским, который покровительствует ереси, и в этой похвальбе была некоторая доля правды, так как папа действительно имел большое влияние в Германии, при посредстве территорий, находившихся во власти духовенства. Однако посланцы папы ошиблись: всюду, куда они ни приходили, они видели, что масса населения стоит на стороне Лютера; даже в самом Лейпциге Эк должен был укрыться от студентов; и сами епископы не очень-то спешили оказать поддержку Эку, ибо их чувство собственного достоинства, как самостоятельных и полноправных сановников Церкви, было оскорблено неловким вмешательством Эка.

Реформаторские сочинения Лютера. 1520 г.

Теперь уже Лютеру самому приходилось решать, поведет ли он далее то движение, которое началось со времени обнародования им его тезисов. Не было недостатка в доброжелателях, которые ему советовали удовольствоваться тем волнением, которое он произвел и которое, по всей вероятности, должно было привести к устранению хотя бы грубейших злоупотреблений. Но он уже сам был увлечен водоворотом общего движения, вызванного его сочинениями. То, что открылось перед ним, как одна из истин христианской веры, уже успело войти в плоть и кровь его и побудило забыть обо всех предосторожностях, обо всех расчетах: надо было во что бы то ни стало продолжать ту борьбу, в которой уже стал принимать живое участие и народ, и довести эту борьбу до конца. Незадолго перед тем, в июне, появилось его обращение «К христианской знати немецкой нации», и в нем уже веет гораздо более решительным духом, нежели в его тезисах. Эта брошюра содержит в себе уже не только самые резкие нападки против какой бы то ни было светской власти папы, но даже указывает совсем иные, новые основы для всего строя Церкви. Он обращает внимание верующих на то, что «не всякому подобает быть священником, епископом или папой», и напоминает при этом: «из апостольских показаний явствует, что в христианстве следовало бы быть такому порядку, чтобы в каждом городе община граждан избирала из своей среды ученого и благочестивого гражданина, поручала бы ему обязанность священника, доставляя ему при этом необходимое содержание и предоставляя на его полную волю – вступать в брак или оставаться безбрачным». Так резко и смело противопоставил он общим воззрениям, установившимся в Западной Церкви, древнехристианское воззрение, по которому все истинные христиане имели одинаковое право на священство, и это воззрение положил в основу нового строя христианской общины. Основную тенденцию брошюры, значение которой он сознавал вполне ясно и твердо, он уже и в самом начале выразил резко и определенно: «Время молчания миновало, – говорил он, – настала пора высказаться. И вот мы, сообразно нашему усмотрению, собрали и сопоставили здесь некоторые статьи, касающиеся улучшения в положении всех нас, христиан, – если только Богу угодно будет оказать помощь Церкви при посредстве входящих в состав ее мирян». И вот совершалось на глазах у всех то, что благомыслящие люди еще за сто лет ранее предсказывали или чего они опасались: миряне, весь народ призывался или сам готовился приложить руку к преобразованию Церкви, добиваясь возвращения того права, которое было у него отнято еще со времен Константина. В октябре за этой брошюрой последовала другая – «О вавилонском пленении Церкви», в которой учение о таинствах излагалось на основании Св. Писания и прямо вразрез с догматическим учением Западной Церкви; затем появился еще целый ряд публикаций догматического и полемического характера: двадцать отдельных статей в одном только 1520 году, и между ними важнейшая, в высшей степени назидательная «О свободе христианина», заключающая в себе целый трактат о сущности христианской жизни. Когда, после всего этого, папская булла стала известна в Виттенберге, то он в ответ на нее обнародовал в ноябре новое воззвание к общему собору всех верующих и в нем уже прямо обращался к папе, личность которого до этого времени он постоянно отделял от всей своей полемики: в этом же воззвании он обращается к папе в таких выражениях, какие доселе являлись только в папских отлучительных грамотах, и прямо называет его «упорным, заблудшим, заклятым еретиком и отщепенцем».

Сожжение папской буллы. 1520 г.

Последний шаг в этом направлении был совершен Лютером 10 декабря 1520 года. В этот день, в 9 часов утра, целая процессия магистров и студентов двинулась к Эльстерским воротам, где был воздвигнут костер, а на него возложены сочинения Эка и книги канонического права. Когда костер был зажжен, Лютер подошел к нему и произнес по-латыни: «Так как ты Святаго Божияго заставил скорбеть, то да заставит и тебя скорбеть и да пожрет тебя вечное пламя», – и с этими словами швырнул в огонь последнюю папскую буллу и папские постановления.

Смерть Максимилиана I. 1519 г.

Само собою разумеется, что подобное деяние было мыслимо только там, где сильное брожение охватило уже умы, и что, как продукт подобного брожения, это деяние должно было еще сильнее возбудить это брожение и распространить. И вот религиозное движение, как ему вполне и свойственно, увлекло в свой круг действий и все остальные человеческие силы и ощущения. Как раз в это смутное время, 12 января 1519 года, умер император Максимилиан I, всеми весьма искренне оплакиваемый, тем более, что религиозное движение, охватившее народ, вступило в период несомненного кризиса, при котором отсутствие опытной руки правителя было для всех весьма чувствительно.

Трое могущественных монархов явились соискателями императорской короны: эрцгерцог Карл, король Испанский, Франциск I, король Французский, Генрих VIII, король Английский. Последний вскоре отказался от своих притязаний, отчасти потому, что, при его положении, корона Римской империи не имела для него важного значения и притом он опасался тех громадных издержек, которые вызывались подобным соискательством. Двое же остальных кандидатов, Карл и Франциск, уже не на одном этом поприще были соперниками. Короли Французские, конечно, не могли смотреть хладнокровно на возрастающее могущество потомков Бургундских герцогов, некогда бывших вассалами французской короны. Мужская линия Бургундского дома вымерла, но бургундская мощь перешла к Габсбургам, которые, по своему положению, становились все более и более грозными для Франции. На Юге этому дому принадлежала Испания, на севере от Франции – Нидерланды, и с восточной стороны их же владения охватывали Францию; и в Италии также Габсбурги взяли верх над французами, и хотя после долгой борьбы после мира в Нойоне (1516 г.) неприязненные действия и прекратились, но интересы и цели стремлений с обеих сторон остались те же, и эти-то интересы главным образом и побуждали Франциска I добиваться императорской короны. Вопрос об избрании одного из двоих кандидатов долго обсуждался в Германии на все лады и был решен в пользу Карла V, могущество которого могло служить для Европы надежным оплотом против грозного нашествия турок, уже всех приводившего в неописуемый ужас.

По долгу исторической справедливости следует заметить, что немалую и весьма существенную поддержку этим доводам оказали и те весьма обильные денежные средства, которые аугсбургский банкирский дом Фугеров предоставил в распоряжение Габсбургов. После некоторых колебаний, на съезде курфюрстов (в июне 1519 г.) во Франкфурте-на-Майне, вопрос был решен окончательно. 28 июня 1519 года, по старинному обычаю, под звон набатного колокола, семеро великих избирателей германского народа, одетые в свои красные мантии, собрались в маленькой часовне Варфоломеевской церкви; когда они из часовни вышли, ими единогласно был провозглашен эрцгерцог Карл I, король испанский, императором римским, под именем Карла V (1519–1556 гг.).

Карл V. Условия избрания

Нельзя однако же сказать, чтобы курфюрсты слепо предались на сторону могущественного монарха. Несколько дней спустя после избрания его они составили особую капитуляцию избрания, которою значительно ограничили его власть; условия капитуляции были следующие: замещение всех государственных должностей немцами, равноправное употребление латинского и немецкого языков при всех государственных переговорах и совещаниях; собрания государственных чинов могут происходить исключительно на германской почве; ни один государственный акт не может быть составлен иначе, как при участии курфюрстов; император не имеет права ввести в Германию чужеземное войско без разрешения государственных сословий и никого из среды их не может привлечь к суду вне пределов Германии. Вслед за тем новый император, которому только что минуло 20 лет, был коронован в Аахене.

Вормсский сейм. 1521 г.

Первый сейм, назначенный им, происходил в начале 1521 года в Вормсе. Тут все видели его – этого бледного юношу, с выражением лица серьезным, вдумчивым, почти меланхолическим; все классы общества ожидали от него для Германии всего доброго: сам Лютер называл его «благородною, молодою кровью», хотя Карл V, собственно говоря, никогда не был в настоящем смысле слова «молод» и был всегда чересчур расчетливым политиком, чтобы быть «благородным».

Лютер перед лицом сейма

Для императора и его ближайших сановников в этих соотношениях важную роль играл религиозный вопрос, истинное значение и несомненная важность которого едва ли были ими поняты надлежащим образом. Максимилиан, по указанию близких ему людей, обратил внимание на Лютера: по его мнению, этого монаха следовало тщательно приберечь, потому что он еще может оказаться пригодным, подобно очень многим, и он тоже испытывал нечто вроде злобной радости по поводу того, что эта монашеская распря навязалась на руки римской курии, с которою он сам не ладил. В том же духе писал и новому императору один из его послов (12 мая 1520 г.): «Вашему величеству следовало бы побывать в Германии и некоему Мартину Лютеру оказать некоторую милость, так как он своими проповедями внушает Римскому двору большие опасения». Следовательно, в круг замыслов императорской политики входило до некоторой степени противопоставление монаха Лютера папе, который был враждебно настроен против замыслов императора на Италию, притом же и один из параграфов избирательной капитуляции настаивал на необходимости устранения церковных злоупотреблений, и даже духовник императора побуждал его серьезно подумать о некоторых преобразованиях во внутреннем строе Церкви. Да сверх того, религиозное движение в Германии уже приняло такие размеры и в такой степени усилилось, что с ним приходилось, волей-неволей, считаться уже с чисто правительственной точки зрения. Монах Лютер был уже силою… После долгого колебания император решился призвать его на сейм. Весьма легко может быть, что и государственные чины, и сам император охотно согласились бы на некоторую реформу (по отношению к церковным злоупотреблениям даже и весьма радикальную) в Церкви, и что Лютер, – будь в нем хоть немного политического такта и догматических способностей, – вероятно, добился бы высокого положения и важной роли в этой реформе, если бы показал некоторую уступчивость, осторожность и уклончивость в выражениях.

Но в том-то и дело, что Лютер был далек от всяких политических соображений и расчетов, в которых ему могла быть предназначена роль. Его дух следовал совсем иным путем, на котором он ничего иного не искал, кроме религиозной истины, – той «правды Божией», которая всегда и везде составляла и составляет важнейшее в жизни большинства людей. Он решился явиться на зов императора, ибо, по внутреннему своему убеждению, считал своей обязанностью где бы то ни было подтвердить то, что представлялось ему «евангельскою истиною». Он двинулся в путь, всюду встречая прибитые к столбам на площадях папские декреты, направленные против него. Его приверженцы были очень встревожены этой поездкой Лютера на сейм, и не далее, как на последней станции перед Вормсом, один из советников курфюрста Фридриха предостерегал его, предлагая ему воротиться, так как легко может быть, что его ожидает участь Яна Гуса. На это он отвечал мужественно: «Я все же пойду на сейм, хотя бы против меня выступило столько же чертей, сколько черепиц на крыше!». 16 апреля утром Лютер въехал в Вормс в открытой повозке с двумя провожатыми; впереди повозки ехал императорский герольд, позади гарцевал конный эскорт – и с любопытством, и с участием смотрела на него быстро собиравшаяся толпа.

Уже на следующий вечер он был введен в собрание государственных чинов сейма, заседавшего в одном из залов епископского дворца. Зрелище было величественное: присутствовал сам император, его брат Фердинанд, 6 имперских курфюрстов, 28 герцогов, 30 прелатов, много князей, графов, выборных от городов. Когда после долгого ожидания Лютер был допущен на собрание, то Иоганн Эк, официал архиепископа Трирского, спросил его, признает ли он своими те книги, которые разложены были на скамьи и коих заглавия были громогласно прочтены, и отрекается ли он от них или упорствует в тех мнениях и взглядах, которые там изложены. По-видимому, его хотели поймать врасплох или сам Лютер этого опасался. Пораженный необычайностью того положения, в котором он находился, Лютер просил дать ему время на размышление, и, конечно, ввиду важности того решения, которое ему предстояло произнести, он был совершенно прав. Время на размышление ему было дано с некоторым порицанием. Узнав об этом, весь народ пришел в волнение; иные думали, что если он попросил времени на размышление, то уж конечно отречется от своих убеждений; другие опасались, как бы в самом сейме из-за него не произошло раздора. Что тут дело шло о решении очень опасного вопроса, это чувствовал каждый, и сам Лютер прежде всех; тем более опасного, что, в сущности, несмотря на ободрения с разных сторон, он все же видел себя совершенно одиноким. Правда, между государственными чинами, собравшимися на сейме, господствовало такое настроение, что с ним предполагали поступить снисходительно, если его нападки не пойдут далее церковных злоупотреблений; но зато никто из них не собирался отступить от веры отцов; а число тех, которые уже вполне ясно и отчетливо понимали, к чему клонится дело, было еще весьма ограниченно.

Наступил многознаменательный день, имеющий несомненное историческое значение. В четверг, 18 апреля, под вечер, – факелы уже были зажжены в зале собрания сейма, – Лютер вторично явился пред лицом государственных чинов. Официал повторил свой вопрос предшествующего дня. На этот раз монах Лютер держал себя увереннее, мужественнее и свободнее, голос его звучал ясно: в длинной, строго обдуманной речи он подразделил свои сочинения на три отдела: на излагающие христианское учение, на сочинения, направленные против римской курии, и на чисто политические, ни по одному из этих отделов он не находил возможности отречься по совести от изложенных в них воззрений. Речь, которую он вслед за тем произнес по-немецки, была весьма серьезна по содержанию, в ней он напомнил о словах Спасителя: «Я пришел не для того, чтобы принести с собой мир, а меч», – и стал доказывать, что спокойствие не может быть восстановлено, если начато будет с осуждения слова Божия.

Официал, который относился к Лютеру с большим достоинством и придерживался приемов высшего общества, признал приведенное Лютером деление его сочинений правильным, может быть, надеясь этим самым облегчить ему отречение от его идеи по частям. Затем он указал ему весьма настойчиво на авторитет Констанцского собора. «Собор может ошибаться», – ответил ему Лютер и стал приводить доказательства. Опять последовала речь и новое возражение, но, конечно, ни место, ни время не давали возможности вести правильный диспут, и официал потребовал вполне определенного и ясного ответа на свой первоначальный вопрос. Лютер ответил: «Так как ваше императорское величество и ваша милость желаете получить прямой ответ, то я без всяких изворотов и ухищрений отвечу так: пусть я буду опровергнут свидетельствами Св. Писания и ясными доводами, ибо я не верю ни в папу, ни в соборы, так как нам известно, что они часто заблуждались и даже сами себе противоречили, я же связан теми изречениями Св. Писания, которые мною извлечены и приведены в моих сочинениях, и совесть моя не дозволяет мне поступить против глагола Божия, – и так я не могу и не хочу ни от чего отречься, ибо неправильными и весьма опасными считаю всякие действия против совести». Латинский ответ свой он повторил и по-немецки. Он чувствовал, что произошло нечто чрезвычайно важное, и то же ощущение охватило все собрание. «На том стою я, – воскликнул он в заключение, – и не могу действовать иначе, и молю Бога, да поможет мне. Аминь».

Вскоре после его ответа император поднялся с места. Собрание стало расходиться; среди большого волнения, при свистках и насмешках испанцев, Лютер удалился из залы.

Впечатление, произведенное Лютером

Впечатление, произведенное речами Лютера на то пестрое сборище, которое присутствовало на сейме, было, конечно, весьма разнородно. Молодой император выразился о нем с пренебрежением: «Ну, этот не совратит меня в свою ересь». Однако же и у него, во время прений, сорвалось с языка невольно: «Монах говорил бесстрашно и смело». Религиозная сторона вопроса ему, полуиспанцу, оказалась совершенно недоступной, да к тому же оказалось, что он был и не вполне свободен в решении этого вопроса: между ним и папой уже был в это время заключен договор, по которому он обязывался противодействовать в Германии распространению ересей, а папа – не оказывать поддержки французам в Италии. Испанцы, присутствовавшие на сейме, были возмущены заявлениями Лютера и показали полнейшее презрение к немцу-еретику. Итальянцам также этот новый ересиарх показался чудовищем. Даже и менее пристрастные из них сознавались, что Лютер обманул их ожидания. Но земляки Лютера были очень довольны его способом действий, и многие из князей посетили его в той гостинице, где он остановился, например, молодой ландграф Филипп Гессенский. Полководцы императора, например, Георг Фрундсберг, любовались тем мужеством, с которым монах выдержал тяжкую словесную битву, действительно требовавшую более мужества, нежели иное сражение. Нельзя не сознаться, что действительно нужно было иметь много настойчивости и веры в себя, чтобы дерзнуть так поступить, как поступил Лютер, пред лицом представителей высшей власти высказавший так искренно и так определенно свои внутренние убеждения, выработанные путем долгой и тяжкой борьбы.

Вормсский эдикт

Никакие дальнейшие попытки отклонить Лютера от его убеждений не удались; он остался при своем. 26 апреля он выехал из Вормса. Уже день спустя, после окончательного допроса Лютера, император обратился к государственным чинам с письменным запросом, а вскоре после того, когда еще члены сейма не успели разъехаться, по настоянию папского легата, издан был так называемый Вормсский эдикт, которым Лютер был поставлен «вне закона», и над ним произнесен был приговор об изгнании его из пределов империи. Изгнанию подвергался и тот, кто бы стал ему оказывать покровительство, кто бы стал читать и далее распространять его книги, осужденные на сожжение; тем же эдиктом воспрещалось печатание всяких богословских сочинений без разрешения ближайшего епископа; воспрещались и «всякие споры и разговоры о лютеровских сочинениях, и каждый нарушитель этого воспрещения подлежал обвинению в оскорблении величества». Но сам Лютер в это время был уже в безопасности. Курфюрст Саксонский, его прямой господин и повелитель, уже позаботился о нем, укрыв его на время и от друзей, и от врагов. На обратном пути, в окрестностях Готы, на его повозку вдруг напали какие-то неведомые люди: как бы насильно высадили они Лютера (который был об этом насилии предупрежден) из повозки и окольными дорогами препроводили в Вартбург, замок курфюрста, близ Эйзенаха. Кроме немногих, посвященных в эту тайну, очень долго никто не знал, что сталось с Лютером.

Глава шестая

Смерть Лютера. Шмалькальденская война: битва при Мюльберге. Интерим: победа императора. Мориц Саксонский: пассауский договор. Аугсбургский религиозный мир. Кончина Карла V

Все признаки указывали на близость разрыва. Император втайне готовился к войне, а в Нидерландах открыто и с возобновленной суровостью преследовал сторонников нового учения. В лагере староверов опять появился изгнанный герцог Брауншвейгский. В октябре 1545 года он потерпел поражение близ Нордгейма и был взят в плен. В Кёльне дело обстояло значительно сложнее, но протестантам открывались большие перспективы с другой стороны. Пфальцский курфюрст вел переговоры о вступлении в Шмалькальденский союз, а вновь избранный Майнцский курфюрст, преемник Альбрехта Бранденбургского с 1545 года, Себастиан фон Гейзештам, тоже склонялся к протестантству. С другой стороны, в Триенте – итальянском городе, принадлежавшем империи, – 13 декабря 1545 года открылся, наконец, столь часто требуемый, возвещаемый и вновь откладываемый собор. Папа и император предстали на нем как добрые союзники. Папа обещал предоставить императору на шесть месяцев двенадцать тысяч пехотинцев и пятьсот человек конницы. В то же время Карл сблизился и с Баварией, но опаснее всего было то, что он искал и нашел себе союзника в протестантском лагере, а именно герцога Морица Саксонского, который в двадцатилетнем возрасте наследовал своему отцу, герцогу Генриху (1541 г.).

Смерть Лютера

В это тревожное время 18 февраля 1546 года умер Лютер. Разногласия владетелей области графов Мансфельд заставили уже изнемогавшего Лютера отправиться в Эйслебен, где резко обострилась его болезнь, которой он страдал уже давно. В час ночи удушье усилилось, было послано за врачами и умиравшему выпало счастье еще раз признать себя исповедником того Евангелия, которому он поучал. «Reverende pater, – крикнул ему на ухо доктор Ионас, один из его приближенных, – хотите ли оставаться верным Христу и тому учению, которое проповедывали?» Ответом на это было явственное: «Да!» и то было последнее слово, произнесенное Лютером.

Лютер предвидел надвигающиеся тяжелые дни, но был уверен в конечной победе своего дела. Он стоял спокойно на той высоте, с которой можно взирать без волнения или хотя бы без уныния на эгоизм, на насилия и ложь борющихся страстей и на ничтожные поползновения людского честолюбия. Но Господь проявил свою благость, дав ему уйти отсюда прежде, нежели наступили в Германии ужасы междоусобия и грубого чужеземного господства.

Похоронная процессия прибыла 22 февраля к въезду в Эльстер и проследовала мимо того места, на котором двадцать шесть лет назад Лютер сжег папскую буллу. Гроб с его земными останками был помещен в склеп, предназначенный для курфюрстов. Могила скрыла труп сильного, смелого, великого и доброго человека; но для последовавших его вероучению и для самого вероучения наступали дни испытаний, которые, однако, не сломили их.

Шмалькальденская война

Протестанты долго не подозревали о грозившей им опасности. Согласно заключению конвента, заседавшего во Франкфурте в январе, они отклонили приглашение Триентского собора. Смех, от которого император не мог удержаться при получении их ответа, впервые заставил их насторожиться. Никто из них не появился на сейме, открытом императором в Регенсбурге в июне. На нем император Карл заявил, что намерен действовать лишь против некоторых непокорных князей, курфюрста Саксонского и ландграфа Гессенского, которые 4 июля и были объявлены подлежащими изгнанию. Между тем в Риме, к досаде императора, его умный стратегический расчет подрывали громким ликованием по поводу предстоящего искоренения ереси.

Поход на Дунай, 1546 г.

Война не обещала уже наперед ничего хорошего для протестантов вследствие ошибок, присущих людям, образующим подобные союзы. Ландграф, человек наиболее способный быть вождем, должен был уступить главенство неспособному в военном отношении курфюрсту Иоанну Фридриху, как стоящему выше его по положению и могуществу. Была возможность перекрыть императору пути из Италии, и главнокомандующий войсками в Верхней Германии, Шертлин фон Буртенбах, сделав удачный маневр, взял Фусен. Затем он овладел важным проходом Эренбергского ущелья, угрожал разогнать собор и занять весь Тироль. Но ему запретили дальнейшее продвижение, не желая вступать в настоящую войну, хотя она была уже неминуема. После того, как удобнейший случай был упущен и войска стояли уже друг против друга, Иоанн Фридрих не мог воздержаться от ненужного смелого словца, которое поставило его же в положение виновного: он послал объявление о войне «Карлу, королю испанскому, именующему себя пятым римским императором».

Армия союзников, собравшаяся в начале августа в Донауверте, насчитывала сорок тысяч человек. Примерно столько же, не считая ожидаемой помощи из Нидерландов, было и у императора, в том числе и восемнадцать тысяч иностранного войска, выговоренного им согласно подписанной при его избрании бумаге. Здесь, на Дунае, не было дано ни одного большого сражения. Происходили лишь небольшие стычки, но император давно уже заложил ту мину, с помощью которой он надеялся нанести сокрушающий удар по противнику: по тайному договору он заручился содействием герцога Морица и поручил ему исполнение приговора об изгнании курфюрста, его двоюродного брата, на которое тот был осужден. Предательство совершилось. Мориц вторгся в курфюршество, то есть в тыл протестантам. В протестантском лагере обстановка и так была неблагополучной, но этот удар решил все: армии пришлось разъединиться, то есть оставить императору Верхнюю Германию. Таким образом, он выиграл первую победу, так сказать, не обнажая меча.

Самый сильный из верхнегерманских городов, Ульм, капитулировал и по условиям капитуляции обязался отказаться от Шмалькальденского союза, возвратить все, взятое незаконно, распустить свое войско, выплатить сто тысяч гульденов пени и впредь повиноваться вновь учреждаемой в нем судебной палате. Так поступили и другие города: Гейльброн, Эслинген, Рейтлинген, равно как и герцог Вюртембергский, сдавший имперским войскам Шорндорф, Кирхгейм и Гогенасперг и выплативший посрочно триста тысяч гульденов, благодаря чему он спас, по крайней мере, Каданский договор.

Кёльн был тоже вовлечен в общее крушение. Архиепископ понял, что не в силах осуществить свою великую миссию, и отказался от своей кафедры (январь 1547 г.). В то же время сдался Аугсбург, а затем и четвертый из больших верхнегерманских городов, Страсбург.

Поражение протестантов

Относительно религии умный победитель поставил везде снисходительные условия. Он полагал, что если заранее даст понять главную цель своей политики, то тем самым без нужды усложнит себе свою все же нелегкую победу. Более того, его согласие с папским двором, который умел отравлять жизнь своим друзьям еще более, нежели врагам, было уже нарушено. Собор, созванный весной 1546 года, принял решение, совершенно противоречащее взглядам императора. Это собрание итальянских и испанских изуверов вопреки направлению прежних религиозных прений старательно выставляло в самом ярком свете все противоречия в обоих учениях и возвещало свои догматические положения под угрозой проклятия всем отщепенцам. Папа отозвал обратно свои войска из имперского лагеря (март 1547 г.), снова сошелся с французским королем и перевел собор из Триента в Болонью под ничтожным предлогом наличия в Триенте какой-то эпидемии.

Иоанн Фридрих

Но дело протестантства было еще не проиграно. В начале 1547 года Иоанн Фридрих довольно быстро отвоевал свою страну. Сами подданные герцога Морица, на которого император перенес курфюршеское достоинство в октябре 1546 года, видели в Иоанне Фридрихе передового бойца за их веру. Ему открылись широкие перспективы для деятельности еще и потому, что и в Богемии началось евангелическое движение: там снова стали раздаваться старые гуситские песни, и город Прага вместе с большинством дворянства отказал в повиновении королю Фердинанду, брату императора.

Это была минута, когда выдающемуся человеку давалась в руки величайшая из побед. Но в мире вообще редко случается так, чтобы надлежащий момент находил надлежащего человека там, где решается дело. Иоанн Фридрих не обладал честолюбием, направленным на великие цели. Он был государем, какого может желать себе всякая страна. Его личная жизнь и даже жизнь его двора и его лагеря отличались строгой нравственностью. Он любил посещать свои земли, устраивая кое-где сельские празднества для своих подданных, наведывался в Виттенбергский университет, в котором учились его сыновья. Это был человек правдивый, трудолюбивый, твердо отстаивавший свои права, исполненный чистых побуждений, искренний, прямодушный в своих убеждениях. Но для того, чтобы обеспечить победу евангельской истине и верованию, согласному с Христовым учением, при таких противниках, как Карл V, Мориц, герцог Альба и подобные им лица, требовался характер более сильного закала и более выдающиеся умственные способности.

Поражение при Мюльберге, 1547 г.

И вскоре произошло то, что было предначертано судьбой. Император дошел до Нюрнберга, а оттуда до Эгера в Богемии, где к нему присоединились войска Фердинанда. 11 апреля Мориц перешел саксонскую границу во главе императорского авангарда. Иоанн Фридрих был застигнут врасплох на самой невыгодной для него позиции, имея лишь четыре тысячи человек пехоты и две тысячи конницы против вчетверо превосходящего противника.

Император подошел через Адорф, Плауен и Лейсниц к Эльбе, на правом берегу которой у Мюльберга, в нескольких часах пути от Виттенберга и расположился курфюрст. Он весьма некстати присутствовал на утренней молитве, когда раздались первые выстрелы у понтонного моста, наведенного им через Эльбу и лишь частично разведенного.

Несколько испанцев вплавь добрались до этого моста и овладели им. Вскоре прибыл император со своими главными силами. Перед ним текла широкая Эльба, сам он казался совершенно оправившимся от болезни. В великолепном наряде, с боевой бургундской перевязью, красной с золотыми полосами, он ехал верхом перед своим войском через исправленный уже мост. В это время Мориц и герцог Альба, перебравшись вброд через реку со своей легкой кавалерией, уже преследовали по пятам отступавшего курфюрста.

Не разобравшись в сложившейся обстановке, Иоанн Фридрих вместо того, чтобы вовремя пресечь переправу противника, расположился у лесной опушки с орудиями и пехотой в центре и кавалерией на флангах. Было 24 апреля, воскресенье, четыре часа пополудни. Только теперь, когда в густевших рядах неприятеля раздался на разных языках – итальянском, испанском, немецком – лозунг: «Испания и Империя», курфюрстские войска поняли, что перед ними сам император с главными силами. Императорские гусары проникли в лесок, саксонская конница была разбита, пехота побросала оружие после короткого боя или вовсе без боя, и все обратились в бегство. Сам Иоанн Фридрих, оказавшись в лесу, вынужден был вступить в единоборство с каким-то гусаром, против которого он держался до тех пор, пока не подоспел один дворянин из свиты Морица, которому он мог сдаться в плен.

Император, человек невеликодушный, принял его не милостиво. Придворная челядь толпилась, чтобы взглянуть на высокопоставленного пленника. Сам он, благодаря своей вере и флегматическому темпераменту, вскоре успокоился. 19 мая была подписана Виттенбергская капитуляция. Курфюрст предоставлял императору, за небольшим исключением, всю область, которую вместе с курфюршеским достоинством получал его двоюродный брат, Мориц. Мориц, в свою очередь обязался выплачивать приличное содержание детям побежденного.

6 июня имперцы заняли главный очаг великой революции – город Виттенберг. Прах страшного еретика был теперь во власти изуверов, но император, по политическому соображению, равно как и по чувству человеческой справедливости, не допустил осквернить гроб Лютера, сказав, что с мертвыми не воюет. Но к живым он отнесся далеко не столь милостиво: он повез с собой курфюрста как пленника и не отказал себе в удовольствии проявления мелкой мстительности, приказав заготовить смертный приговор и показать его Иоанну Фридриху. Тот, не показав никакого волнения, отложил его в сторону и продолжал прерванную игру в шахматы.

Пленение ландграфа

После победы над главным протестантским государством императору было уже нетрудно одержать верх над ландграфом Гессенским и мятежными богемцами. Ландграф, потеряв в курфюрсте Саксонском свою правую руку, был в безвыходном положении и должен был согласиться на переговоры, которые велись курфюрстом Бранденбургским, Иоахимом и его собственным зятем, новым курфюрстом Саксонским, Морицом.

Согласно условиям капитуляции, он должен был предаться на милость или немилость императора и разрушить все до одной свои крепости. По первоначальному проекту, ландграфу грозило также заточение, но в окончательном договоре об этом уже не было ни слова, и курфюрсты Иоахим и Мориц, равно как и сам ландграф, полагались, разумеется, на новую редакцию документа.

По слухам, в договоре были умышленно подменены слова: einiges Gefaengniss и ewiges Gefaengniss («некоторое заточение» и «вечное заточение»), но это был бы слишком грубый прием для дипломатического коварства. Тем не менее, император и его слуги совершили обман. Карл V не захотел отпустить снова ландграфа на свободу, так как ненавидел его потому, что слишком долго его опасался. Но он предпочел заранее не обнаруживать свои намерения.

19 июня того же года, в 4 часа пополудни, ландграф Филипп прибыл в Галле для принесения извинений перед императором. Он был в прекрасном расположении духа и смеялся, но строгое замечание Карла заставило его опомниться. Действительно, теперь было не до смеха. Он опустился на колени, и императорский канцлер прочел формулу просьбы о прощении. Так как император не подавал никакого знака, ландграф поднялся с колен сам. Вечером, после ужина в замке, герцог Альба объявил изумленным курфюрстам, что ландграф останется тут же. Их горячие возражения ни к чему не привели, равно как и гневные объяснения на следующее утро. Оскорбленные, посрамленные в своей чести князья покинули императорский лагерь, а Карл повез далее своего второго пленника. Прага и богемцы были усмирены и наказаны точно так же.

Карл V – победитель

К осени 1547 года к открытию заседаний сейма 1 сентября в Аугсбурге, положение Карла V было наилучшим. Все покорялись ему, все чувствовали снова власть над собой, и все текущие мирские дела устраивались теперь легко и по его усмотрению. Ему предоставлялось право на замену членов судебной палаты, учреждение государственной военной кассы для содержания Германией того самого войска, под чьим игом она находилась. Бургундское наследие императора, Нидерланды, было включено в состав государства в качестве бургундского округа и поэтому имело право на защиту с его стороны, оставаясь при этом неподсудным государственной судебной палате и вообще не подчиняясь ничему, что было бы стеснительно для этой страны.

Новый Кёльнский курфюрст, Адольф, из дома графов Шауенбургов, был посвящен в сан. Мориц Саксонский, предавший протестантов под нож императора, был утвержден в звании курфюрста. К тому времени уже были подготовлены меры для исполнения приговора над сопротивлявшимися еще городами и герцогом Альбрехтом в Пруссии.

Аугсбургский интерим, 1548 г.

Но следовало установить религиозные отношения до предстоящего полного воссоединения вероучений. Так называемый Аугсбургский интерим, то есть временное постановление, содержащее «его римского императорского величества заявление о том, как должно было обстоять относительно религии в богоспасаемом государстве до заключений имеющего быть общего собора», был признан имеющим законную силу (15 мая 1548 г.). Этот странный документ был составлен умеренными католическими и более нежели умеренными протестантскими богословами. Были допущены браки священнослужителей и причащение под двумя видами, вопрос об искуплении изложен в примирительном духе, но число семь для таинств, учение о пресуществлении, молитвенные воззвания к Святым и к Богоматери сохранялись вместе с празднованиями и всякого рода обрядами.

Император, увлеченный своим успехом, принял на себя трудное и, как доказали последствия, невыполнимое дело. Папа был в эту минуту решительно против него. В начале того же года императорские уполномоченные прибыли в Болонью и положили на пороге соборной залы протест против перенесения собора сюда, а также заявление о непризнании каких бы то ни было принятых здесь, в Болонье, решений. Католические сословные чины в империи, с герцогом Баварским во главе, в ответ на свой запрос услышали от папы, что он не одобрит их присоединения к интериму. Они дали понять императору, что знают, чему верить и как держать себя в церковных делах, а также то, что он переступает пределы своей власти.

Протестанты разделились: курфюрст Бранденбургский Иоахим и курфюрст Пфальцский приняли интерим беспрекословно, но Мориц, курфюрст Саксонский, Альбрехт Бранденбургский, Эрих Брауншвейгский и Иоанн Кюстринский не хотели его принимать, хотя впоследствии и согласились. Некоторые города подчинились почти сразу, как, например, бывшие под непосредственным гнетом Нюрнберг, Аугсбург, другие же, как Констанц, были принуждены силой оружия. Именно тогда один немецкий мясник, Гораций Коклес, удерживал испанцев от перехода через мост и затем кинулся в Рейн, увлекая с собой двух противников, с которыми боролся. Но и там, где покорились князья, предстояло еще сломить сопротивление страны, а за совестью всего населения стояла еще совесть каждой отдельной личности.

В Саксонии интерим потерпел неудачу. Мориц не мог провести его при общем враждебном тому настроении, и потому, по его распоряжению, была выработана новая формула, которая и была представлена сословным чинам в Лейпциге. Этот «Лейпцигский интерим» вводил вместо императорского княжеское вероисповедание и хотя разнился от первого, но незначительно, сохраняя епископскую юрисдикцию, соборование, елеосвящение, литургию.

Печальнее всего было то, что Меланхтон также принял участие в этой затее. Соблазнившись ложной надеждой на восстановление мира в Церкви, освободившись от влияния подавляющей личности Лютера, прежде направлявшего все его помыслы, и угнетенный недавними бедствиями, он согласился на предлагаемую сделку, подчиняясь при этом первому императорскому советнику, Карловичу. Многие отступники стали прикрываться примером этого наиболее выдающегося из евангелических богословов, который, однако, чувствовал себя глубоко несчастным, проклиная свою слабость, и искренне радовался всякому сопротивлению обоим интеримам, оказываемому людьми более стойкими, нежели он сам. Но реакция была в разгаре: имперские чиновники требовали, чтобы аугсбургские граждане, если уже не хотели стать истинными испанцами, скорее учились всему старому.

Карл V

Действительно, 1548 год – один из знаменательных годов в истории Габсбургской династии. 1548, 1629, 1851 – были апогеем их императорского могущества. Был момент, когда Карл V стал вершителем европейских судеб. Верный своему девизу «Все вперед», Plus ultra, он смирил, хотя и не сразу, всех врагов: короля Франциска, крупное восстание в испанских владениях, мятежные элементы в Нидерландах. К этому времени была наполовину уничтожена и великая сословная корпорация, предписывавшая законы Германии. И средоточием этого громадного круга был он, болезненный, молчаливый, унылый человек, державший в своих руках нити управления всего мира.

Подобное положение, неестественное по существу своему, порождает в человеке стремления, превышающие меру его сил. Оно могло бы доставить удовлетворение лишь тому, кто с самого начала поставил себе целью возвышенные идеальные задачи. Карл V не был таким человеком. Это был скорее человек ограниченного ума, лишенный творческой силы и не сознающий радости в творчестве. Карл был рутинер, и не только в религиозном отношении. Но, тем не менее, это был умный, предусмотрительный, деятельный человек, упорно придерживающийся своих взглядов и убеждений, готовый отстаивать их в течение многих лет, даже всей своей жизни. Цель, поставленная перед ним, даже без усилия с его стороны для ее выбора, – именно цель быть кесарем во всеобъемлющем смысле, светским главой всего христианства, подобно тому, как им был некогда Карл Великий, – превратилась в его руках лишь в чисто внешний атрибут и, так как он стоял выше или ниже чаяний своих подданных, не был ни немцем, ни испанцем, ни голландцем, ни итальянцем, то и не находил ни в одном из этих народов поддержки, понимания и любви. Но он был близок к осуществлению своей императорской идеи, насколько она была, вообще, достижима. Судьба даровала ему еще несколько лет, в течение которых он мог считать эту цель как бы уже достигнутой.

В ноябре 1549 года умер его противник, папа Павел III, а новый – Юлий III (1550 г.), был предан императору. Он снова перевел собор в Триент, и таким образом все дела приняли желанный для Карла оборот. Одновременно с извещением о перенесении собора курфюрстам и рейхстагу, собравшемуся снова в Аугсбурге в июне 1550 года, был предъявлен важный документ, согласно которому, по кончине благополучно царствовавшего императора, его сын дон Филипп мог быть избран римским императором. Филипп сам прибыл в Германию и постарался завоевать народные сердца, принимая участие в увеселениях и пирах на немецкий лад, но успеха не имел. Король Фердинанд тоже с большим трудом смирился с крахом своих надежд в пользу племянника. Достигнув этой последней цели, император мог считать свою жизненную работу законченной.

Собор. Император

Непосредственно важнейшим на этот момент вопросом был успешный ход дел на соборе, основной целью которого было принятие устраивающих императора реформ. Карл, сознавая сложившуюся ситуацию в стране и руководствуясь политикой здравого смысла дозволил и протестантам прислать на этот съезд своих богословов. Протестанты могли составить ему коалицию против испанских и итальянских патеров, отвергавших какое-либо преобразование Церкви, то есть намеревались провести реформу в своих интересах. Был момент, когда снова возникли надежды на единение, к радости всех недостаточно осведомленных о сложившейся ситуации или поверхностно судящих людей, для которых выше всего было механическое единство в религиозной жизни общества. Успех собора в этом отношении зависел от положения императора. Оно было в данное время блестяще, но основы его уже были подорваны.

Чем решительнее обозначались последствия победы, одержанной императором, тем быстрее вызвали они то, что можно называть европейской оппозицией дому Габсбургов. В самой Германии было еще немало сил, не сломленных борьбой. Недавнее поражение протестантства считалось по справедливости национальным позором. Испанские и итальянские войска императора не разбирали на войне, против кого они воюют, против католиков или лютеран, и теперь продолжали поступать так же. Возвышение императорской власти в католических странах вызывало сомнение, а в протестантских народ умилялся многочисленными примерами тех людей, которые были готовы нести крест за свою веру. Ни один из выдающихся протестантских проповедников не подчинился «интериму», предпочитая быть подвергнутым гонению.

Германия и интерим

Оба плененных протестантских вождя стойко переносили выпавшие на их долю испытания. С гордостью рассказывалось о том, как Иоанн Фридрих отверг постановление собора. Он не хотел брать на себя грех, о котором сказано, что не будет ему прощения. В отношении того, что у Иоанна Филиппа отняли Библию и лютеранские книги, он был спокоен, надеясь не позабыть то, чему по этим книгам уже научился. Однако будучи человеком деятельным, жизнерадостным, страстным, он временами впадал в уныние так, что готов был обратиться к собору, лишь бы снова оказаться на воле. Он также негодовал при доходивших до него сведениях о том, что делалось с ведома, если и не по распоряжению императора, так коварно поступившего с ним.

Противникам Карла, попадавшим в его руки, вообще приходилось очень плохо. Взоры всех людей были устремлены на последние оплоты протестантства, из которых главнейшим был Магдебург-на-Эльбе. Город был осужден императором, но осада началась лишь в сентябре 1550 года. Герцог Георг Мекленбургский, маркграф Альбрехт Бранденбургский, курфюрсты Иоахим II и Мориц объединили свои силы для осады города. После того, как к ним присоединился императорский комиссар, начались боевые действия именем императора.

Так называемый «Новый город» был взят довольно быстро, но «Старый город» решился защищаться до последнего. С соборных башен, с высоты 433 ступеней, осаждающих громили четыре орудия. Монастырские колокола переливались на пушки. Вскоре некоторые успехи ободрили горожан. Однажды напав врасплох на противника, они успели захватить епископское знамя и сотню пленных, среди которых на следующий день был опознан, при общем ликовании, сам герцог Георг (декабрь 1551 г.). По всей Германии восхваляли геройский город, стойко оборонявшийся против пяти вражеских армий.

Мориц Саксонский

Сами князья вели дело неохотно, в особенности курфюрст Мориц, втайне вынашивавший свои планы. Он был правителем нового закала, смотревшим на все лишь с политической точки зрения. Сам император с удовольствием признавал его за способного ученика. В своей переписке с ним он не раз упоминал, что считает его за родного сына. Действительно, Мориц был человек незаурядный. Ему минул лишь двадцать первый год, когда он стал главой герцогства, но несмотря на свою страсть ко всяким удовольствиям, он оказался весьма дельным правителем. Религиозности в нем не было, лично для себя он ограничивался смутным признанием «Всемогущего Бога», нисколько не интересуясь богословскими и догматическими вопросами, так волновавшими общество того времени.

Во время своих переговоров с императором он оправдывал себя тем, что не вводил аугсбургского исповедания в своих владениях, что оно уже господствовало там, что он сам вырос в нем и что многие саксонцы согласились бы лучше лишиться жизни, нежели поступиться своими верованиями. Мориц прекрасно понимал эту сторону дела, равно как и то, что это новое учение, унижая папское верховенство, сильно возвеличивало власть князей, мирских правителей. Но у него не было выбора: его ненавидели на его собственной земле, называя «мейссенским Иудой», и эта ненависть могла стать серьезной опасностью. Кроме того, его честь была серьезно задета в деле с ландграфом, его тестем, положение которого император не соглашался улучшить. Узник подвергался унижениям со стороны своих испанских сторожей и его перетаскивали из тюрьмы в тюрьму, пока не заперли в Мехельне.

Все это доказывало недальновидность Карла, несмотря на все его хитроумие и тонкие расчеты; Мориц был дальновиднее: он понимал несбыточность воссоединения религиозных партий, а также значимость той услуги, которую он окажет государству, водворив требуемый страною мир с помощью признания обоих вероучений, как одинаково законных в Германии.

Шамборский договор

В феврале 1551 года Мориц встретился в Дрездене с Иоанном Кюстринским, маркграфом Бранденбургским, в свое время присоединившимся к «интериму», по-видимому, из искреннего убеждения. Их переговоры велись относительно образования союза в целях защиты внутренней свободы в Германии, что в данное время было равносильно принятию мер по защите нового учения. На это требовались деньги, за которыми, казалось, удобнее всего обратиться к Англии или Франции. В мае того же года к Морицу в Торгау прибыли его единомышленники: Вильгельм Гессенский и герцоги Мекленбургские, Иоанн и Иоанн Альбрехт. Попутно, но чисто формально, они направили соответствующие предложения Франции, Англии, Дании и Польше. Франция с готовностью приняла предложение образовать новый союз против Габсбургца. Королю Франциску наследовал его сын, Генрих II, который вполне сочувствовал наступательному союзу, цели которого соответствовали и планам Морица.

Бесцельность полумер и полусоюзов наглядно доказывалась крушением Шмалькальденского союза. Франция предъявляла слишком большие требования: право наместничества над городами Туль, Мец, Верден и Камбрэ, принадлежавшими Германии. Более того, некоторые из союзных князей находили недостойным такое соглашение с иностранным государем, но положение вещей не дозволяло им быть слишком разборчивыми в средствах. Мориц также не разделял мнения своих союзников.

Договор с Францией был подписан в замке Шамбор (январь 1552 г.). Подготовка армии велась уже давно и вскоре была закончена. Мориц вступил в переговоры с Магдебургом, у стен которого все еще стоял лагерем. Город сдался ему, как своему бургграфу. Эта сдача города была не более, чем дипломатическим трюком, тогда как на самом деле магдебургцы вступали в затеянную против Карла большую патриотическую интригу.

Мориц объявил своим сословным чинам, а Вильгельм Гессенский, своим, что речь идет об освобождении ландграфа силой оружия, и в марте 1552 года все было готово. Гессенские и саксонские войска соединились у Ротенбурга на Таубере и в количестве 25 000 человек направились к Аугсбургу. В манифесте о войне были изложены все притеснения, которым подвергалась страна, говорилось о религиозном вопросе, о «постыдном» заточении ландграфа, о «скотском наследственном рабстве», которым хотели закрепостить Германию. Последнее обвинение нельзя считать преувеличенным, если вспомнить о тех насилиях, которым подвергались жители немецких земель со стороны испанских солдат.

Мориц – противник императора

На этот раз не было колебаний и остановок, как в 1546 году. Имперцы, в своих красных мундирах, выступили из Аугсбурга, где они уже не могли больше держаться (4 апреля), а двумя часами позже город заняли союзники – «Белые кресты». Французский король также принимал участие в походе.

Поражение Карла V и его бегство

Император не ожидал ничего подобного. План не составлял никакой глубокой тайны, слухи о нем проникали повсюду, Мориц даже грозил им Карлу. Но тот не придал этому значения, полагая, что постоянные требования курфюрста об освобождении ландграфа делаются только для вида. Католические богословы были уже на пути в Триент. Карл был уверен в том, что сама его личность внушала безусловное доверие, и он не мог даже вообразить, чтобы немцы, облекавшие свою дипломатическую хитрость во всякие тяжеловесные формы всеподданнейшей и всепреданнейшей верности, были способны на такой ловкий шаг, грозивший гибелью его планам. Он не замечал того, что отчуждал от себя всех, даже своего брата Фердинанда.

Все опоры Карла рухнули разом, и он решился бежать в Нидерланды, но было уже почти поздно. Успев пробраться горной лесной чащей до Эренбергского монастыря, он узнал, что Мориц уже близко. Карлу пришлось вернуться назад, к Инспруку. Мориц взял штурмом монастырь, укрепления и замок в Эренберге, и если бы не яростное требование солдат предоставить им вознаграждение за их действительно боевой подвиг, то он успел бы захватить Карла в Инспруке, как и намеревался.

Император воспользовался этим коротким промедлением, чтобы спастись. Не желая доставить своему врагу еще лишнего торжества, он сам освободил Иоанна Фридриха, которого вез с собой, и затем, больной, разбитый подагрой, бежал в Штирию в холодную, ненастную ночь, через покрытые снегом горы, как настоящий король без королевства.

Пассауский договор. 1552 г.

Мориц вернулся в Инспрук 23 мая. Бегство императора и угрожавшая опасность разогнали и собор. Удар был ужасен и разом изменил положение вещей. Мориц наглядно продемонстрировал при своей решительной победе действительно государственный ум. Искупив свое предательство 1547 года, он вознес себя в ряды тех, которые как в старину, так и ныне работали на пользу освобождения страны от чужеземного ига.

Овладев ситуацией, он возвестил то, в чем наиболее нуждалась Германия – постоянный мир вместо существовавшего перемирия. Переговоры велись с королем Фердинандом, потому что император не имел уже никакого значения. Католические и протестантские сословные депутаты собрались в Пассау (август 1552 г.), и здесь определилось понятие, выработавшееся, наконец, в результате сорокалетней борьбы, понятие о возможности политического существования страны без признания господствовавших до того времени вероучения и церковного устава. Тридцатью шестью параграфами Пассауского договора от 2 августа 1552 года постановлялось: освобождение ландграфа, общая амнистия для всех поднимавших оружие против императора в последние годы, допущение протестантов в число членов высшей судебной инстанции, при освобождении их от присяги именем святых. Для созываемого через полгода рейхстага были выработаны нормы относительно мер к устранению религиозных разногласий. Заранее устанавливался прочный мир, причем «причастные аугсбургскому исповеданию» и приверженцы старого вероучения обязывались взаимно не тревожить друг друга.

Император допускал Пассауский договор в качестве временной меры. Но ситуация уже не позволяла ему вернуться к политике 1546 или 1548 года, и потому ни одно из его дальнейших начинаний не было удачным. Освобожденные князья, при возвращении в свои владения, приветствовались как мученики за веру, а Карл в это время тщетно старался ликвидировать последствия обрушившегося на него удара.

Его поход на Мец окончился неудачей – город оставался французским при габсбургском владении. В Венгрии и в Италии Карла также теснили французы и их союзники, османы. Но он все еще не расставался с мечтой всей своей жизни – склонить князей признать его сына Филиппа римским королем, когда король Фердинанд будет избран римским императором. Но все было безуспешно: тщетно заверял он, что вся администрация будет в руках немцев и Филипп будет знать немецкий язык, сквозь пальцы смотрел на религиозные разногласия, но доверие к нему уже утрачено, а все, что было известно о Филиппе, не могло пробудить к нему доверия.

Поставив религиозный вопрос на прочную основу, Мориц не дожил до законного завершения своего труда – конечного водворения мира в стране на основе пассауских предварительных решений. Он в следующем же, 1553 году, в тридцатитрехлетнем возрасте, пал, сражаясь за правое дело.

Смерть Морица

Злобный маркграф Бранденбургский, Альбрехт, не удовлетворенный неудачным походом на Мец с императором Карлом, решил взять свое со старых врагов, епископов Бамбергского и Вюрцбургского, а также города Нюренберга. Он отклонил предложение о судебном разбирательстве и принялся разорять дружеские и вражеские земли с непростительной жестокостью. Католические и протестантские князья объединили усилия против общего нарушителя мира в стране.

В Люнебурге, в Сиверсгаузене, произошла битва, которая кончилась поражением маркграфа, но стоила жизни Морицу. Он получил смертельную рану, от которой умер через два дня (июль 1553 г.). Это был «сильный и даровитый человек», слишком рано сошедший с исторической сцены. Чтобы быть истинно замечательным, ему недоставало прямоты характера, бескорыстной преданности высоким нравственным задачам и, может быть, требовалось подольше пожить. Но он разрешил великий вопрос своего века настолько, насколько он был разрешим политическим путем, и вообще разрешим в данное время. Без сомнения, все это было куплено дорогой ценой, которую он уплатил не задумываясь. Это был первый из новейших государей, видящих в союзе с чужеземцами только известный политический прием – не более.

Сам маркграф был скоро побежден во Франконии и покончил свою полную приключений, бесславную, алкивиадовскую карьеру. С ним вместе закончилась последняя война средневекового стиля, нарушившая спокойствие в государстве. Все клонилось к умиротворению, великая драма близилась к своему завершению.

Аугсбургский религиозный мир. 1555 г.

Король Фердинанд, получивший от своего брата безусловные полномочия, открыл 5 февраля 1555 года в Аугсбурге сейм, которым должен был завершиться великий переворот. Протестанты требовали безусловного, «непререкаемого» мира и были настороже, видя, что Фердинанд хочет перевести дело на светскую почву, на совещания о мире между областями. Гессен, Саксония и Бранденбург заявили о своем старом, исконном братстве на основе аугсбургского исповедания. Самый почтенный из протестантских князей, Христоф, герцог Вюртембергский, кроткий, рассудительный и твердый человек, известный чистотой своих убеждений, употребил все свое влияние на пользу дела. Кстати, оба папских легата, естественные противники проекта о незыблемом мире на основе Пассауского договора, были отозваны на конклав по случаю смерти папы (Маркела II). Духовные члены рейхстага уже были согласны с проектом, а когда они вздумали, по клерикальному обычаю, вставить оговорку «поскольку им позволяет то звание их», они поняли из поднявшейся бури, что время двусмысленных обещаний уже миновало.

Таким образом, было решено, что епископы теряют право вершить суд. Из имущества духовенства оставалось конфискованным то, что уже подверглось конфискации до Пассауского договора. Никто не подлежал преследованию за принадлежность к аугсбургскому исповеданию. Умышленно неопределенная редакция этой последней статьи должна была благоприятствовать всем новообращениям в лютеранство. Но при этом возник весьма щекотливый вопрос относительно того, как следовало поступать в случае принятия «нового учения» такими лицами, как архиепископы или епископы со своими епархиями, часто равнявшимися целым княжествам, или аббаты, владевшие обширными поместьями и верховными правами? Должны ли были подвластные им люди следовать за своими правителями, или же они могли оставаться при «старом учении»? Это был принципиальный вопрос, на котором все и базировалось.

Католики утверждали – и совершенно справедливо, – что Кёльнский архиепископ, например, мог состоять владетелем области лишь пока состоял архиепископом, членом римской Церкви, сановником этого вполне определенного религиозного управления. С переходом в протестантство уже не он был архиепископом, следовательно, утрачивал все права, связанные с этим званием. Протестанты возражали на это – и тоже вполне основательно: принимать решение по этому вопросу каждый человек волен самостоятельно, потому что при учреждении вышеназванных прав вновь возникшие обстоятельства не могли быть учтены. Но решить дело в пользу протестантства значило бы даровать своего рода награду за отступничество, и наоборот, признание католического взгляда было равнозначно наложению штрафа за переход в лютеранство. Одним словом, это был вопрос, который мог решиться только силой, временем или стечением обстоятельств.

Протестанты не могли настоять на своем. Фердинанд решился, наконец, принять общий, безусловный мир, увещая и протестантов уступить, со своей стороны, в других пунктах. Они изъявили согласие, понимая, что им никогда еще не предлагалось столь выгодных условий. На этом рейхстаг закрылся, постановив, в своей окончательной резолюции 25 сентября 1555 года, водворение религиозного мира, что положило временный конец ожесточенной борьбе, длившейся в течение целой четверти века.

Недомолвки Аугсбургского договора

Спорная 18-я статья Аугсбургского договора гласила: «Если архиепископ, епископ, прелат или другое лицо духовного звания отпадет от нашей старой веры, то лишается тем своего архиепископства, епископства, прелатуры и всяких других бенефиций с их произведениями и доходами, получавшимися доселе, причем не имеет права на какое-либо за то вознаграждение, но не терпит при том никакого ущерба для своей чести… За капитулом и кем следует остается то же право избирать на его место другое лицо старого исповедания и посвящать его в тот сан…» Эта статья таила в себе будущую тридцатилетнюю войну. В остальных отношениях мир подтверждал status quo: все подданные римского или аугсбургского исповедания, безразлично (договор признает лишь эти два вероучения), могли эмигрировать согласно своим религиозным убеждениям, причем переселение обставлялось всеми снисходительными условиями.

Но это не могло назваться широкой веротерпимостью, от которой были еще слишком далеки как это поколение, так и следовавшие за ним. В сущности, территориальные владетели становились распорядителями исповедания своих подданных. Только необходимость заставляла довольствоваться таким миром. В объявлении о нем значится: «Ради спасения немецкой нации и нашего любезного отечества от конечного разрушения и гибели, признали мы за благо, вместе с советниками курфюрстов и уполномоченными, прибывшими князьями и государственными чинами, и отсутствующими послами и представителями нашими, вступить во взаимное их и наше соглашение» и пр.

Смерть Карла V

Карл V ничего не мог предпринять против этого мира, разрушавшего одну из главнейших задач его царствования. Он решился вовсе удалиться от дел, как и требовало того его расшатанное здоровье. В течение лета 1555 года он передал своему сыну, Филиппу, управление итальянскими владениями, королевством Неаполитанским и Миланом. В брюссельском императорском дворце 25 октября того же года был совершен торжественный акт, при котором Карл простился с государственными чинами, обратясь к ним с длинной речью, и сложил с себя верховную власть над своей родиной, Нидерландами, после чего те же чины присягнули на верность Филиппу, присутствовавшему лично на этом собрании. 15 января 1556 года, находясь еще в Нидерландах, Карл передал своему сыну и испанские владения.

Формальная передача императорской короны, делами которой заведовал Фердинанд, могла совершиться лишь 8 марта 1558 года. В этот день во Франкфурте-на-Майне в присутствии курфюрстов и большого числа других немецких князей были оглашены акты отречения Карла и принятия императорского достоинства Фердинандом, причем последний – Фердинанд I (1558–1564 гг.) – присягнул и в соблюдении избирательной капитуляции.

Карл умер в том же году, 21 сентября, в резиденции, избранной им близ монастыря Святого Юста в Эстрамадуре, и в которой он прожил еще два года в уединении в сельской глуши. Он ревностно исполнял принятые им на себя религиозные обязанности, но не переставал следить за общественными событиями и за деятельностью Филиппа. Он часто молился о единстве Церкви, на пользу которой так усердно и так тщетно трудился. В этом последнем убежище под конец жизни ему пришлось испытать еще одно разочарование – он видел, что многие его прежние приближенные и даже тот самый духовный, который произносил перед ним проповеди в Святом Юсте, склоняются к исповеданию христианства в толковании Лютера.

Книга III. Период Тридцатилетней войны

Глава первая. Тридцатилетняя война и Вестфальский мир

1. Война 1618–1630 гг.

Сигнал к восстанию в Праге, 1618 г.

Расправа народа с ненавистными ему штатгальтерами (Славатой и Мартиницем) вовсе не была так неожиданна, как может показаться с первого взгляда. Напротив, это был сознательный шаг со стороны партии, которая добилась разрыва с императором и его домом. На другой же день после этого ужасного скандала протестантские представители и власти поспешили образовать самостоятельный «ландтаг» или сейм, составили и обнародовали апологию случившегося, подчинили себе всех должностных лиц и создали новое управление из тридцати директоров, во главе которых стал весьма даровитый человек, некто Венцель-Вильгельм фон Руппа. Вся страна, за исключением лишь нескольких городов, примкнула к ним. Было решено тотчас же приступить к вербовке новобранцев на случай войны, а поручить выполнение этого решения заклятому врагу Габсбургского дома, графу Турну.

Весть об этих событиях пришла в Пресбург, к королю Фердинанду, в то самое время, когда ему, наконец, удалось, после долгих усилий, констатировать факт своего избрания на царство и провозгласить себя венгерским королем. Император, вместе со своим советником Клезелем, намеревался вступить в переговоры с Богемией, тогда как Фердинанд и его приверженцы настаивали на необходимости тотчас же приступить к военным действиям.

Последние решились на отчаянный шаг: они арестовали кардинала Клезеля в июле того же, 1618 года и заключили его под стражу в Инсбруке. Теперь уже с двух сторон возникли притязания на габсбургские земли. Венгры объявили себя нейтральными, и высшие сословия Верхней и Нижней Австрии также отказались прийти на помощь императору. С другой стороны – возмутившаяся Богемия, которую открыто поддерживал глава Унии, пфальцграф Фридрих, и тайно – враг Габсбургов, герцог Савойский. Моравия и Силезия, хотя и придерживались пока выжидательной позиции, все же сочувствовали чешскому восстанию.

В августе маленькая имперская армия перешла границу неприятельских владений, но ничего этим не добилась, так как в это же самое время силезский «княжеский сейм», созванный в Бреславле, высказался в пользу Богемии, а граф Эрнст фон Мансфельд с помощью баварцев взял Пильзень. Поэтому императору в ноябре 1618 года пришлось вернуться. Финансовые возможности сторон были настолько истощены, что наступил невольный, но довольно продолжительный перерыв в военных действиях.

Матвей. Фердинанд II, 1619 г.

Этот перерыв послужил для переговоров, во время которых, в марте 1619 года, скончался император Матвей. Благодаря такой перемене обстановки заклятый враг протестантов Фердинанд, оказался во главе высшей власти и отношение его к чехам стало еще более негативным. Чехи единогласно отвергли все его требования, тем более что к ним примкнули силезские, лаузицские и моравские высшие сословия, а последние даже учредили у себя сейм из тридцати «директоров» (правителей) по примеру Богемии. Верхнеавстрийское дворянство также отказывалось повиноваться своему новому государю до тех пор, пока он не выведет их из затруднительного положения и не распустит войска, собранные в поход против Чехии.

Нижнеавстрийцы также предъявили королю свои требования, а в начале мая 1619 года граф Турн с войском пришел в Нижнеавстрию и подступил к предместьям Вены. Положение короля становилось опасным, так как и в самой Вене была сильна протестантская партия. 5 июня депутация от лица нижнеавстрийцев явилась в Гофбург к королю и настоятельно предъявила ему свои требования. Их речи становились все более и более резкими, что впоследствии породило известные ходячие анекдоты, сложившиеся по поводу их шумных настояний: «Ferdinandule non subscribes» или еще «Нантель, сдавайся!» (Nantel, gib dich!). Но Фердинанд по отношению к ним удержался в рамках весьма мирного, спокойного обращения, чему немало способствовало то особое усердие, с каким он относился к церковным обрядам, не пропуская ни одной службы и чистосердечно проникаясь духом христианского учения. Однако усиление венского гарнизона несколькими отрядами, которые явились в крепость и которые были видны из аудиенц-зала, изменило положение на сцене и даже сам тон беседы. Депутаты, озабоченные уже собственной безопасностью, удалились из зала.

Надежда на возможность в самой Вене предписать законы королю не сбылась. Турн должен был вернуться в Богемию, куда его призывали «директора», и где несколькими днями ранее их войска при Заблате потерпели поражение от Букоя. Однако же и он не мог извлечь выгод из своего положения, так как диверсия князя Седмиградского, Бетлена Габора, двинувшегося к Пресбургу, дала возможность его союзникам, чехам, слегка оправиться.

Фридрих, король богемский

28 августа 1619 года во Франкфурте происходили выборы. Большинство голосов Фердинанду было обеспечено. Затем, согласно праву, установленному Золотой буллой, Фердинанд, в качестве короля Богемии, сам подал за себя голос, а с ним заодно подал голос и представитель Пфальца, предложивший герцога Максимилиана Баварского. Таким образом, выбор состоялся единогласный. Фердинанд обещал допустить посредничество курфюрстов в богемских делах. Однако оказалось, что чехи зашли уже слишком далеко в своих требованиях, так что о подобном посредничестве не могло быть и речи. На генеральном ландтаге, в котором принимали участие и выборные, присланные из соседних областей, было (31 июля) принято постановление 19 августа низложить Фердинанда. Затем подавляющим большинством голосов постановили: на место этого «прирожденного врага евангелического исповедания», этого «раба испанцев и иезуитов», избрать королем курфюрста Фридриха Пфальцского. Лишь несколько голосов были поданы за курфюрста Иоанна Георга Саксонского, который был настолько умен или малодушен, что не захотел и слышать об этой короне. Пфальцграф принял предлагаемую корону. Это был юноша 23 лет, высокого роста и привлекательной наружности. Повинуясь своей судьбе, вместе с супругой, Елизаветой, английской принцессой, он пустился в путь и в ноябре 1619 года был коронован в Праге.

Расчеты Фридриха

Положение его с самого начала было весьма неблагоприятным. Было у него то, что в обыденной жизни называется «хорошими связями». К ним прежде всего относился его тесть, король Иаков английский, который, конечно, весьма охотно готов был оказать энергичную поддержку протестантизму на материковой Европе. Затем штатгальтер принц Мориц Оранский и нидерландцы; князь Седмиградский Бетлен Габор, который в ноябре овладел Пресбургом; Уния – в Германии; наконец, Франция и все враги Габсбургов по всему свету. Но от хороших связей до прочных союзов очень далеко.

Король Иаков – тот, кто мог бы способствовать созданию большой коалиции и сподвигнуть других на подобный союз, к сожалению был до чрезвычайности легитимистически настроен. Как раз в это время он добивался возможности женить своего принца-наследника на испанской принцессе, и потому не хотел ни в каком случае рвать связи с тем именитым домом, к которому принадлежал Фердинанд. Именно поэтому он даже не решился наотрез отказать своему зятю, а с другой стороны, думал способствовать осуществлению своих планов по отношению к Испанскому дому, давая понять, что он, пожалуй, может оказать поддержку своему зятю.

Во Франции, после смерти Генриха IV, политика значительно изменилась. Князь Седмиградский, союзник, которым никак нельзя было пренебрегать, прежде всего нуждался в деньгах, т. е. именно в том, в чем богемское правительство терпело крайний недостаток, а князья евангелической Унии не решались окончательно перейти на сторону богемской политики и считать интересы Богемии своими собственными. Среди немецких протестантов происходили распри из-за кальвинизма и лютеранства, и Уния принимала на себя защиту только наследственных земель Фридриха и, следовательно, едва прикрывала его с флангов и с тыла. Вскоре должно было на деле проявиться, в какой степени это могло сослужить службу Фридриху. Единственная существенная помощь – помощь деньгами – была оказана новому богемскому королю со стороны Нидерландов, где ясно понимали то, что называлось солидарностью протестантских интересов. Эту солидарность интересов противная сторона понимала гораздо лучше.

При помощи влияния, оказываемого духовенством на императорского посла в Мадриде, удалось побудить короля Филиппа III к оказанию весьма значительной помощи и войском, и деньгами; и папа Павел V также вынужден был поступиться кое-какими денежными суммами. Герцог Савойский вновь покинул пфальцскую партию, которой до этого времени тайно сочувствовал, а Франция осталась нейтральной в этой борьбе, в которой многое должно было вызывать ее опасения. Наиболее благоприятно складывались для императора условия борьбы в самой Германии. Здесь наступило время торжества для герцога Максимилиана Баварского.

Из обоих учеников «братства Иисусова», а таковыми были и герцог, и сам император, первый пользовался наибольшим влиянием. Фердинанд – человек спокойный и сам по себе даже добродушный, был по характеру своему не расположен к жестокости, а во внешних сношениях чрезвычайно учтив и ласков. Однако у него не было склонности к занятиям государственными делами, которые он и предоставил своему тайному совету. Главный интерес его жизни составляли весьма поверхностные занятия музыкой, усиленные занятия охотой и чисто механическое или полумеханическое исполнение обязанностей благочестия. Он был щедрым по отношению к слугам и, как истинный представитель рода Габсбургов, страдал постоянным безденежьем.

В отличие от него, Максимилиан, подобно Фердинанду не отличавшийся внешними достоинствами, был, однако же, главным образом, опытный скопидом и осторожный финансист. Отлично управляя своими делами, он сумел быстро погасить весьма значительные долги, оставленные ему отцом. В семейной жизни он также был безупречен. Он был хорошим правителем и хорошим солдатом, умел заботиться и о нуждах войска, и о нуждах государства, и даже служа на пользу дела религии, никогда не забывал о своих личных выгодах.

В октябре 1619 года оба родственника, съехавшись в Мюнхене, пришли к некоторому соглашению. Император, только что возвратившийся из Франкфурта, отдал герцогу под залог все габсбургские области в обеспечение тех сумм, которые от него получил, и ради покрытия некоторых понесенных им убытков. Кроме того, было условлено, что в случае, если бы пфальцграф был осужден на изгнание, герцог должен был получить пфальцское курфюршество со всем тем, что к нему относится. Тогда он собрал своих союзников. Военные приготовления Лиги были вскоре закончены, а главнокомандующим назначен герцог. В марте 1620 года к Лиге пристал новый союзник – курфюрст Иоганн Георг Саксонский, которому и была поставлена задача вторгнуться в Силезию и Лаузиц, что в скором времени он и исполнил в качестве имперского комиссара во главе армии в 15 000 человек.

Битва у Белой горы, 1620 г.

Чехи и их король не сумели воспользоваться тем временем, которое у них оказалось, чтобы подготовиться к борьбе, у них не было никакой объединяющей силы. Соединение армии лигистов с императорскими войсками произошло беспрепятственно, и решительная битва произошла 8 ноября 1620 года. Чешское войско, весьма пестрое по своему составу и притом плохо организованное, заняло позицию на Белой горе, в часе пути от Праги. В его рядах, под командованием князя Христиана Ангальтского, было около 30 000 человек. Имперско-лигистское войско, почти равное чешскому по численности, но отлично организованное под командованием графа Черкласса фон Тилли, который вел его от победы к победе, тотчас перешло в наступление, и в течение какого-нибудь часа участь сражения была решена. В воскресенье, по получении известия о том, что битва уже началась, король Фердинанд, наконец, сел на коня и только было выехал за ворота, как уже увидел свое войско бегущим и узнал от князя Ангальтского, что сражение проиграно. Он еще ухудшил положение тем, что даже не попытался отстоять ни Прагу, ни иные города, еще занятые его войсками, и немедленно покинул страну, как беглец.

Тяжелые дни пришлось тогда переживать стране, доведенной уже до крайности и войной, и крестьянскими бунтами, которые вызывались неистовствами войск обеих партий. Проповедники в Вене особенно отмечали в своих проповедях то, что в день победы они в основу своей проповеди взяли текст «воздайте кесарево – кесареви», и события как бы послужили блистательным его подтверждением. Иезуиты и вполне подчиненный их власти двор считали победу уже делом решенным, и по их мнению, вопрос сводился к тому, как лучше воспользоваться плодами победы, по какой, более мягкой или более суровой, методе следует вновь приняться за окатоличение этой побежденной и смежных с нею стран.

Никто не ожидал, что без борьбы сдадутся последние крепкие города в Богемии: 21 февраля 1621 года начались аресты участников восстания, которые были преданы особому суду, руководствовавшемуся не какими-либо законными, а преимущественно субъективными соображениями. Первоначально к смертной казни были приговорены 27 человек, обвиненных этим судом, и 22 приговора из 27 были утверждены императором, который, совершив это великое деяние, отправился замаливать его в ближайший монастырь Св. Девы и принес ей в дар, в виде искупления пролитой крови, золотой венец ценою в 10 000 гульденов. В июне приговор приведен был в исполнение, а затем начались аресты лиц без всякого разбора и привлекаемых к суду ввиду их «несомненной» виновности; всем приходилось расплачиваться за свое участие в восстании либо полной утратой движимого и недвижимого имущества, конфискуемого в казну, либо утратой лучшей его части, причем за ту часть, которая еще оставалась в руках владельца, правительство нередко предлагало выплачивать дурной и низкопробной монетой, чеканка которой была разрешена компании плутов, принадлежавших к высшей знати.

Этими и подобными мерами все протестантское дворянство Богемии было разорено вконец, а затем общее бедствие довершилось еще поголовным изгнанием всех протестантских духовных лиц, которые по настоянию папского нунция всюду были замещены католическим духовенством, что окончательно привело все слои населения в полное отчаяние.

Католическая реставрация

То же самое, в более или менее резкой форме, происходило и в смежных с Богемией странах – в Моравии, Силезии, в Австрии, – вступивших в тесный союз с Богемией. Они также были сражены тем же ударом и одновременно попали в тяжелое положение. Особых жeстокостей и многочисленных казней здесь не наблюдалось, тем более, что большинство тех, кому следовало опасаться за свою голову, успели укрыться и от гнева, и от милости императора. Но и здесь в огромных масштабах производились разорительные конфискации имущества, тем более возмутительные и несправедливые, что главной целью их было не наказание виновных, а пополнение пустой имперской казны. Необычайная глупость этой политики, жестокой и близорукой, подтверждается поразительными цифрами: оказывается, что в Богемии до войны было около четырех миллионов жителей, а по окончании ее – всего 800 000!

Продолжение войны. Пфальц

Не без основания говорилось, что одной из главных особенностей этой войны, повлекшей за собой неисчислимые бедствия, с первых же лет всей тяжестью обрушившихся на три или четыре области, была ее продолжительность. Ни один из противников не обладал достаточной силой для того, чтобы одержать быструю и решительную победу, а если какая-либо из сторон и добивалась определенных успехов, то удержать и закрепить их надолго в своих руках не могла. Прежде всего, за победу, одержанную императором над его наследственными областями, приходилось ему расплачиваться выполнением обещаний, которыми он привлек на свою сторону главного вождя Лиги. А между тем пфальцграф успел бежать, сначала в Бреславль, а оттуда еще дальше, и наконец укрылся в Гааге. В январе 1621 года Фердинанд осудил его на изгнание, и, таким образом, представилась возможность распоряжаться его наследственными владениями.

Надежды, возлагаемые пфальцграфом на евангелическую Унию и на Бетлен Габора (он все еще величался титулом короля венгерского и занимал видное военное положение в этой стране) – не оправдались. Уния заключила соглашение со Спинолой, вождем испанских и императорских войск, стоявших в Пфальцской области, относительно перемирия (май 1621 г.), а год спустя князь заключил с императором в Никольсбурге (январь 1622 г.) мир, после чего передал находившуюся в его руках корону Св. Стефана императору, за что и был вознагражден уступленными ему землями и денежными суммами.

Казалось, что дело Фридриха было окончательно проиграно. Друзьями его оставались только голландцы, которым завершение перемирия и возобновление войны с Испанией, также было необходимо чтобы в соседней Германии война продолжалась. При помощи голландских субсидий Фридрих обеспечил себе союзников в лице двух известных кондотьеров или предводителей наемнических шаек – Эрнста фон Мансфельда и брауншвейгского принца Христиана. И тот, и другой, заполучив деньги и собрав войска, тотчас приступили к делу.

Христиан зимой 1621/22 годов вторгся в епископство Падерборнское, тогда как Мансфельд действовал в Эльзасе. К ним присоединился маркграф Георг Фридрих Баденский, ревностный протестант, оставшийся верным идее евангелической Унии, к тому времени уже распавшейся.

Противная сторона старалась этим приготовлениям противопоставить свои. Испания, Лига, император – все готовились к войне, и уже весной 1622 года обеими сторонами были выставлены в поле весьма внушительные силы, даже сам пфальцграф прибыл из Гааги с войском. При Вимпфене (на р. Некар) произошла большая битва, в которой с обеих сторон принимали участие около 150 000 человек и в которой Тилли и испанец Кордова выступили против маркграфа Георга Фридриха. Битва завершилась тяжелым поражением маркграфа, который потерял 6000 убитыми, большую часть своего обоза и артиллерию, а также, что наиболее важно, всю свою войсковую казну. Та же участь постигла и принца Христиана, когда тот вздумал было сразиться с Тилли, – ему едва удалось, соединившись с Мансфельдом, ускользнуть в Нидерланды. Таким образом, Пфальц был Фридрихом утрачен, и несколько месяцев спустя курфюршество Пфальцское было передано герцогу Максимилиану. Однако этот факт породил, в свою очередь, зависть всех остальных князей, которые, со своей стороны, настояли на том, чтобы Пфальц остался за герцогом только как пожизненное, а не как наследственное владение.

Курфюрст Максимилиан. Война, 1623 г.

Казалось, что дело можно было считать законченным и мир восстановленным, но все осознавали его непрочность, и никто не желал первым сложить оружие. Испанские войска оставались по-прежнему в Нижнепфальцской области, Верхнепфальцская область и Верхнеавстрийская находились во власти герцога-курфюрста, который рассматривал эти земли в качестве гарантии погашения произведенных им военных издержек, которые он оценил в 12 000 000 гульденов. При этом герцог-курфюрст мог еще смело рассчитывать и на поддержку со стороны епископов, которые видели в нем гораздо более надежную опору, нежели в самом императоре. Положение герцога и Лиги ввиду всех вышеупомянутых условий было настолько внушительным, что новые попытки вторжения со стороны Мансфельда и принца Христиана могли окончиться только крупными неудачами, а они, потеряв две трети своего войска в новых битвах с Тилли, вынуждены были вновь укрыться в Нидерландах.

Следующий, 1624 год не был отмечен никакими сколько-нибудь значительными военными событиями, но зато был весьма богат событиями дипломатического порядка, как внутренними, так и внешними. Вследствие неблагополучно сложившихся условий образовалась и в самой Германии, и за ее пределами сильная коалиция против Габсбургов. Надо заметить, что в это время король Иаков английский окончательно потерпел неудачу в своих стремлениях относительно брачного союза с испанским домом, и потому чувствовал себя до некоторой степени оскорбленным и был отнюдь не прочь попробовать свои силы в европейских делах.

Во Франции, примерно в это же время, огромным влиянием на внешнюю политику пользовался (с апреля 1624 г.) кардинал Ришелье, который вновь стал придерживаться забытой на некоторое время политики Генриха IV. Война Нидерландов с Испанией была в самом разгаре, боевые действия велись и на море, и на территории Германии, но для всех трех государств в равной мере нежелательным представлялось возрастающее могущество императора и Лиги. Северогерманские князья и скандинавские государства (Дания и Швеция), связанные между собой общими интересами протестантов, также не желали усиления могущества Империи. К этой предполагаемой коалиции охотно готовы были примкнуть и курфюрст Бранденбургский Георг Вильгельм (1619–1640 гг.), и все население Нижней Саксонии.

1625 г.

Постепенно между Голландией и Карлом I, наследовавшим Иакову, и Христианом IV датским дело дошло до формального соглашения (в Гааге, в декабре 1625 г.), и немецкие области, которым было известно о готовящейся большой коалиции, обязывались даже взять на себя формирование войска, над которым главное начальствование должно было перейти к королю датскому, который, будучи герцогом Шлезвиг-Гольштинским, состоял в числе германских владетельных князей. С Густавом Адольфом, королем шведским, не могли сговориться, однако он все же обещал ни в чем не препятствовать выполнению задуманного Христианом плана.

Валленштейн

Перед лицом этой грозной опасности император находился в положении весьма неутешительном. Новый курфюрст, Максимилиан Баварский, указывая императору на формирующуюся коалицию, в то же время твердил ему о необходимости военных приготовлений, да и сам император эту необходимость прекрасно сознавал уже потому, что не хотел совсем утратить свое значение в политике и отстать в военных приготовлениях от Максимилиана, который начинал загораживать императора своей личностью. Но расстроенные финансы, при полнейшей его неспособности решать экономические вопросы, находились в самом плачевном состоянии. А между тем необходимость иметь собственное войско была самая настоятельная. Требовалось непременно иметь в наличии по крайней мере 15 000 пехоты и 6000 кавалерии.

И вот в начале 1625 года появился человек, ранее уже известный императору как советник и как добрый воин, и предложил императору возложить на него решение этой сложнейшей финансовой и военной операции, – то был Альбрехт Венцеслав Евсевий фон Вальдштейн, прославившийся в веках под именем Валленштейна.

Он родился в 1583 году в старинной чешской дворянской семье, вырос и воспитался в протестантизме, так как родители его были протестантами. Но вскоре он изменил своим первоначальным религиозным убеждениям. Окончив школу в Ольмюце и проучившись некоторое время в Альторфском университете близ г. Нюренберга, он перешел в католичество, сделал блестящую партию, женившись на богатой женщине, которая была старше его годами, затем унаследовал ее значительные имения и искусным управлением сумел довести их до полного благосостояния. Во время восстания в Богемии он держался стороны имперской партии, оказал ей важные услуги, участвовал со своим полком в Белогорской битве и вообще играл немаловажную роль в войсках, где обращал на себя внимание своей оригинальностью – качеством, присущим ему еще смолоду.

Вступив во второй брак с графиней Гаррах, он окончательно упрочил свое высокое положение. Страшно честолюбивый и не менее того пристрастный как к деньгам, так и к власти, он сумел воспользоваться новым положением страны и милостью императора с тем, чтобы значительно увеличить свое и без того уже огромное состояние приобретением конфискованных имений. При этом он не брезговал и еще более темными способами обогащения – перечеканкой старой ценной монеты на новую, более низкопробную. Затем он соединил все свои огромные владения в одно общее, под названием Фридланда, а в 1623 году был возведен императором в княжеское достоинство. При управлении своим владением проявил недюжинный администраторский талант.

То, что он предложил королю, было до некоторой степени новой системой ведения войны – извлечение из самой войны средств для ее ведения. Войско на основании этой системы должно было содержаться на средства занятых им областей. Более того, такая система всем представлялась даже более выгодной, так как обычные грабежи и насилия войска были заменены правильно организованной и строго соблюдаемой системой реквизиций. Император принял предложение Валленштейна, который немедленно стал вербовать войска в Богемии, Швабии, Франконии. Множество всяких проходимцев и искателей приключений, без различия происхождения или вероисповедания (о религии Валленштейн менее всего заботился), стало стекаться под знамена императора. Второстепенных поставщиков пушечного мяса, полковников вербуемых полков, приманивала под начальство Валленштейна его военная слава и широко известное богатство. Таким образом, уже к августу 1625 года имперский генерал, герцог Фридландский, успел собрать значительное войско, постоянно пополняемое непрекращавшейся вербовкой. Он двинулся через Франконию и Тюрингию к нижнесаксонскому театру войны, и встретился с Тилли. Однако и этот год прошел без каких-либо выдающихся военных событий.

Валленштейн и Тилли, 1626 г.

Решительные военные действия последовали только в следующем году (1626 г.). В апреле Мансфельд произвел нападение на крепкую позицию, занимаемую Валленштейном при Рослау, перед мостом, перекинутым через Эльбу, по дороге в Дессау. Он потерпел поражение, однако же сумел кое-как восполнить свой урон и вторгнулся в Силезию с войском, в котором было около 20 000 человек. Он стремился к соединению с князем Седмиградским и достиг своей цели. Но через некоторое время тот вступил в переговоры с императором, которые и закончились миром, а сам Мансфельд заболел и умер.

Примерно в это же время умер и Христиан Брауншвейгский, военный соратник Мансфельда, собиравшийся перенести войну в области Лиги. Вторжение Мансфельда в Силезию привело только к одному последствию: Валленштейн вынужден был идти вслед за Мансфельдом с большей частью своего войска и оставил под знаменами Тилли только 8000 своих солдат. Однако же это не помешало Тилли справиться с выступившим против него датским королем, отличным правителем, но плохим полководцем. При Луттери (близ Вольфенбюттеля) он нанес ему жестокое поражение (в августе 1626 г.), после которого король поспешил отступить за Эльбу, а Тилли расположился на зимние квартиры в Брауншвейгском герцогстве. А тем временем валленштейновские полки вступили в марку Бранденбургскую, так как курфюрст Бранденбургский играл весьма двусмысленную роль запуганного, слабого противника.

Битва при Луттере, 1626 г.

Габсбурги торжествовали. К довершению их торжества между Францией и Англией произошли разногласия, которые в течение некоторого времени препятствовали обеим этим державам в оказании поддержки протестантам в Германии, одинаково важной для них обеих. В мае 1627 года Валленштейн, перезимовав с основной частью своей армии в Силезии и Моравии, выступил снова в поход. Он соединился с Тилли, и перед этой грозной военной силой сразу затихло всякое сопротивление. Киль перешел на сторону имперской партии, и Валленштейн вступил в Шлезвиг, а потом и в Ютландию. Каково было значение этого беспрепятственного наступления имперских войск, мы узнаем из того императорского указа, от 19 января 1628 года, по которому оба герцога Мекленбургские, перешедшие на сторону врагов, осуждались на изгнание, а Валленштейну, в качестве компенсации за понесенные им на имперской службе убытки, предоставлялись их земли в ленное владение.

Эта победа Фердинанда II оказалась гораздо более полной, нежели победа Карла V в 1547 году. Несмотря на то, что еще были протестанты, протестантские города, княжества, герцогства, но нигде уже не было протестантской воинской силы. В конце 1627 года имперский посол уже предлагал королю Филиппу купить завоеванные имперскими войсками области: Шлезвиг и Ютландию, а Валленштейн тем временем уже разрабатывал очень смелые планы: «К чему все эти курфюрсты и князья? – так высказался он однажды. – В Германии, подобно Испании и Франции, следовало бы быть одному королю… Ведь все князья, естественно, настроены против императора, что вынуждает его постоянно держать в полной готовности тысяч семьдесят войска и расквартировывать его периодически по всей Германии. Император имеет на то полнейшее право, и если бы этот порядок был им введен года на два, то все враги императора сами бы пришли к нему и стали его просить о мире».

Валленштейн в Нижней Германии

Валленштейн уже был вполне готов осуществить этот план, при котором он, конечно, менее всего забывал себя. Если по усиленным настояниям или, лучше сказать, просьбам императора (а он уже не на шутку начинал тяготиться возрастающим могуществом своего полководца) Валленштейн и распускал полк или два, то он это делал только для вида. Вся Нижняя Германия стонала под страшным гнетом имперской солдатчины, которая все шире и шире расквартировывалась по всей стране. Так, например, герцогу Богиславу Померанскому в его совершенно мирной стране приходилось содержать 10 имперских полков. Даже войска союзной Лиги то тут, то там были вытесняемы армией Валленштейна. Над Данией также постоянно висел меч, так как там мирные переговоры еще не привели ни к какому результату. Опасность начинала угрожать и самой Швеции.

Перед Штральзундом, 1628 г.

Но и на этот раз, как и 18 лет тому назад, после неудачного исхода Шмалькальденской войны, высокомерие и наглость победителя встретили сильный отпор со стороны одного из свободных городов империи. Город Штральзунд отказался принять имперский гарнизон. Когда один из полковников Валленштейна, Арним, получивший приказание овладеть померанскими гаванями, произвел нападение на Штральзунд, его граждане, все протестанты, поклялись защищать права и привилегии родного города и заключили договор со шведским королем. Они решились защищаться до конца: все женщины и девицы были ими высланы из города и перевезены на шведский берег.

В июле 1628 года сам Валленштейн появился под стенами города. По своему обыкновению, он хвалился, что возьмет город во что бы то ни стало, «хотя бы он цепями был прикреплен к небу», и приказал штурмовать город, да не раз. Затем (ему все средства были хороши для достижения цели) попытался уладить дело добром. Однако граждане отвергли предложенные им условия соглашения, которое городской совет уже готов был принять. Вскоре на помощь городу прибыл шведский отряд из 600 человек, а около Рюгена появились датские военные корабли. После 6-месячной осады Валленштейн вынужден был отступить (август 1628 г.). Пришлось сделать шаг назад! Вскоре после этого были возобновлены мирные переговоры с Данией, и год спустя в Любеке был подписан весьма сносный для Дании мирный договор.

Мир в Любеке. Реституционный эдикт, 1629 г.

Несмотря на эту неудачу, Валленштейн по-прежнему продолжал настойчиво проводить всюду намеченную им политическую программу. 10 000 войска, освободившегося вследствие мира, заключенного с Данией, под командование Арнима были им отправлены в Польшу на помощь полякам в войне против шведов. Другие 17 000, под командованием Монтекуколи, были посланы в Нидерланды. В то же время он постоянно подкреплял свое войско новыми наборами. Но несмотря на всю эту мощь, Валленштейн отлично понимал, что задуманная им реформа внутреннего государственного устройства, в смысле усиления монархии, могла бы осуществиться только при условии некоторой терпимости по отношению к религиозному чувству протестантской части населения. Именно в таком духе действовал в это время кардинал Ришелье во Франции по отношению к гугенотам. Но император и его окружение – в большинстве своем иезуиты и паписты – думали иначе. Упоенные победой, они задумали силой навязать населению «правую веру» и решились уничтожить все то, что успело уже укорениться в течение восьмидесятилетнего периода, прошедшего со времени Аугсбургского религиозного мира 1552 года. В этом духе 6 марта 1629 года был издан так называемый «реституционный эдикт», вновь возвращавший католической Церкви все права и преимущества, давным-давно утраченные ею в протестантских странах.

Смещение Валленштейна. 1630 г.

Единственный человек, который бы еще мог как-нибудь привести в исполнение этот эдикт (если только он был вообще исполним), был Валленштейн, но и он отрицал возможность его выполнения. Это и стало причиной его смещения. Поводом же к смещению послужило то общее недовольство, которое царило среди князей в связи со слишком явным возвышением Валленштейна. Жалоб на него, особенно со стороны участников Лиги, накопилось множество, и эти жалобы нашли себе громкое выражение на Регенсбургском сейме 1630 года, где все участники потребовали у императора отставки Валленштейна.

Слабодушный император, отчасти разделявший опасения, однако же медлил с исполнением общего желания, пугаясь последствий своего шага. Когда он, наконец, решился исполнить желание князей, громче всех высказываемое герцогом Максимилианом, то, отправляя своих министров, Верденберга и Квестенберга, к Валленштейну, дал им такую инструкцию, в которой с полной ясностью высказывалось тревожное ожидание насильственных мероприятий со стороны могущественного временщика. Но Валленштейн был слишком умен, чтобы решиться на нечто подобное, да притом он яснее, чем кто-либо, понимал общее положение дел. Он принял посланцев императора весьма любезно и абсолютно спокойно, посовещался со своим астрологом, заглянул в гороскопы императора и курфюрста Максимилиана и приказал передать императору, что он повинуется его воле.

Валленштейн удовлетворился тем, что за ним сохранены были мнимые владетельные права на Мекленбург, особенно горячо оспариваемые лигистами и владетельными имперскими князьями. Но император ошибался, воображая себе, что его положение стало более прочным вследствие устранения от дел всеми ненавистного временщика. Оказалось, что никто не выразил желания вместо него принять командование над имперскими войсками. После долгих колебаний и пересудов решено было, наконец, сократить имперские войска на 40 000 человек, а войска Лиги – на 20 000, содержать их контрибуциями с занимаемых ими округов и, поставив Тилли во главе этих войск, значительно сократить его полномочия, подчинив одновременно и Лиге, и императору. Но в то время, когда шли обо всем этом переговоры, на германской территории появился новый и едва ли не самый страшный враг габсбургского владычества – шведский король Густав Адольф.

Реформация в скандинавских землях. Густав Адольф. король шведский, 1630–1632 гг.

Этот замечательный государь принял на себя выполнение той задачи, которую уже до него пытался выполнить король датский, человек разумный и способный, но не одаренный воинским талантом.

Реформация в Дании

В скандинавских государствах протестантизм ввелся не без борьбы, но все же сравнительно легко получил преобладающее положение. Поводом к внесению протестантизма в обе страны, Швецию и Данию с Норвегией, послужило несчастное правление Христиана II, который в 1513 году вступил на датский престол. Когда впоследствии (1520 г.) он был признан королем и в Швеции, то, задумав отомстить враждебной ему партии, приказал одновременно умертвить многих важнейших ее представителей, чем и возбудил против себя общее негодование, вылившееся в вооруженное восстание.

Во главе восстания встал сын одного из умерщвленных Христианом знатных шведов, Густав Эриксон Ваза. Вскоре после этого Христиан утратил и датский престол. Недовольные им государственные чины в 1523 году избрали на его место, в короли, герцога Голштинского, Фридриха I. В том же году и Густав Ваза был провозглашен шведским королем. Все попытки Христиана возвратить себе утраченную власть оказались тщетными. Он умер в 1559 году, будучи пленником своих бывших подданных. При Фридрихе I реформация пришла в Данию и пустила здесь настолько прочные корни в течение последующих правлений, что король датский, Христиан IV, как мы уже видели выше, выступил защитником протестантизма даже и на германской земле.

Швеция. Династия Вазы

В Швеции Густав Ваза прочно утвердился на престоле и основал свою королевскую власть и процветание страны на основе реформации Церкви. Меры были им приняты быстрые и решительные. Он отнял все земельные владения у духовенства и подчинил его своей королевской власти. Густав Ваза умер в 1560 году, и ему наследовали его сыновья. Старший из них, Эрих XIV, правил всего 8 лет и притом так причудливо и жестоко, что его можно было принять за полоумного, вследствие чего его братья, наконец, вынуждены были устранить его от правления. Он и умер в заточении. Правление перешло в руки следующих двоих сыновей Вазы. Иоанн вступил на престол как король и принял брата Карла себе в соправители. Иоанн испытывал тайное расположение к католичеству, а сын его Сигизмунд, избранный в короли польские, открыто перешел в католичество. После смерти короля Иоанна прямым наследником престола в стране строго протестантской стал ярый католик Сигизмунд, король польский, ревностный почитатель иезуитов. Публично обязавшись не касаться установившегося вероисповедания, он в то же время заключил тайный договор с партией католиков в Швеции. Но когда, вопреки своим обещаниям, он задумал поступить в соответствии с тайным договором, протестанты были этим возмущены, и после некоторой борьбы с Сигизмундом королем был избран его дядя, Карл (1598 г.), бывший некогда соправителем его отца и теперь вступивший на престол под именем Карла IX.

Густав Адольф, 1611 г.

Густав Адольф был сыном Карла IX. Он родился в 1594 году, а в 1611 году, 17-летним юношей, вступил на престол. Это был человек необычайно способный и притом еще получивший глубокое и разностороннее образование. Сила характера и воинский талант его развились в упорных войнах с соседями: с Данией, с Русью, с Польшей, но активная воинская деятельность не помешала ему заняться внутренним устройством и объединением государства. Он сумел сохранить благоприятные отношения с дворянством, внести преобразования в управление страной, в правосудие, сумел оживить производство, торговлю и горные промыслы.

Однако собираясь вступить в борьбу с католической реакцией, он руководствовался не только одной религиозной идеей. Он намеревался действовать непосредственно на пользу своего государства и престола, путем сопротивления быстро возраставшему могуществу императора, который успел уже распространить сферу своего влияния до самых берегов Балтийского моря. Благодаря своим обширным познаниям и светлому уму он еще обладал той свободой в религиозных воззрениях, какой отличались все великие люди реформационной эпохи, не сбиваемые с толку в политических вопросах никакой догматикой придворных проповедников и духовников. Недаром его сравнивали с Генрихом IV французским, которого, впрочем, он безусловно превосходил глубиной своих убеждений и нравственной чистотой, а это сила немалая даже в области великих мировых событий.

Высадка в Германии, 1630 г.

В своей родной стране он мог не опасаться никаких противодействий. Государственные чины весной 1629 года разрешили ему все то, что ему было, по его мнению, необходимо, и как только в сентябре того же года ему удалось заключить с Польшей перемирие на шесть лет, он уже мог приняться за выполнение задуманного им плана. Вступив в переговоры с Францией, Густав Адольф не тратил на них много времени. Как человек дела, здраво смотрящий на вещи, он отлично знал, что союзники появятся, как только дело пойдет успешно. Однако будучи сильным и энергичным человеком, он прежде всего чувствовал потребность в действиях, и потому решился вначале действовать один, без союзников. Он простился с государственными чинами Швеции, оставив на их попечение свою дочь, Христину, и 6 июля 1630 года высадил передовой 13-тысячный отряд на острове Узедоме. Войско это было небольшое, но надежное, национальное шведское, не наемническое, и вел его человек, который каждому внушал боевой дух потому, что и сам был воодушевлен своим широким замыслом.

Начало затеянного Густавом Адольфом предприятия было весьма тяжелым. Имперское войско еще занимало Померанию и Мекленбург, и опасение, внушаемое мощью императора, сдерживало еще даже тех протестантских князей, которые охотно готовы были бы пристать к шведскому королю. Однако он овладел островом Рюгеном и устьем Одера. Затем двинулся к Штеттину, вторгнулся в Мекленбург и вытеснил имперские войска из Померании.

Суровая дисциплина, которой придерживался он сам и его шведы, была явлением не совсем обычным в тех местностях, которые служили театром войны, и благодаря этому сдержанному, энергичному и разумному способу действий он в течение того же года привлек на свою сторону все население северогерманских областей. Имперские же войска в это время находились в довольно плачевном состоянии, а старик Тилли, общий главнокомандующий войсками Лиги и имперскими войсками, был к тому же еще несколько связан переговорами о нейтралитете, которые велись его владыкой, курфюрстом, с Францией.

В январе 1631 года в Бэрвальде (Неймарк) был заключен франко-шведский союзный договор. При заключении его Густав Адольф не согласился на уступку Франции немецких земель. В договоре речь шла только о субсидии в 1 000 000 франков, которые Франция обязывалась ежегодно уплачивать шведам. Интересы Франции в этом договоре были просты: «восстановление угнетенных в их прежних правах», иначе говоря, подавление габсбургской мощи. Затем было заключено соглашение с герцогом Богиславом Померанским, который тщетно пытался остаться нейтральным. Тилли сместился на Эльбу, и Густав Адольф 13 апреля занял Франкфурт-на-Одере, при этом имперская армия потеряла несколько тысяч человек убитыми и пленными, а остальная часть ее успела отступить в Силезию.

Но и после этого в Германии на сторону Густава Адольфа не перешел еще ни один из наиболее видных владетельных князей. В феврале 1631 года в Лейпциге собрались на съезд протестантские князья или их представители. Курфюрсты Саксонский и Бранденбургский присутствовали лично. Заседание проходило в традициях немецких сеймов: решено было начать формировать армию, отказаться от уплаты контрибуций, не признавать реституционного эдикта, обратиться с настоятельными предложениями к императору, но все это были только слова, а до настоящего дела так и не дошло. Один только ландграф Вильгельм Гессенский решился вступить в соглашение с Густавом Адольфом. Что же касается курфюрста Георга Вильгельма Бранденбургского, который был стеснен в своих действиях и собственною нерешительностью, и зависимостью от жалкого местного дворянства и других господствующих сословий, то Густав Адольф прямо заявил ему, что не потерпит с его стороны никакого нейтралитета. «Что это за штука – нейтралитет? Я это не понимаю, – сказал он посланцам курфюрста, – я прямо говорю вам, что не хочу ни о каком нейтралитете ни знать, ни слышать!». После чего явился с войском под стены курфюрстской столицы, в результате чего Георг Вильгельм весьма неохотно очистил ему свою крепость Шпандау.

Падение Магдебурга

Именно в это время жестокий удар был нанесен протестантам. Уже с начала года Паппенгейм блокировал г. Магдебург, который, вспоминая свою славную оборону в прошлом веке, решился и теперь отстоять независимость. С таким настроением город вошел в сношения с королем шведским, который в помощь горожанам прислал одного из своих офицеров, Дитриха фон Фалькенберга, человека очень энергичного.

В апреле под стенами города появился сам Тилли, и началась настоящая осада. Густав Адольф надеялся на то, что город продержится до того момента, когда он будет в состоянии оказать ему помощь, не слишком ослабляя свои главные силы. А между тем Фалькенберг ободрял и горожан, и городской совет именно уверениями в том, что шведская помощь должна вскоре появиться. Но осаждающие видимо делали успехи и 19 мая решились даже идти на приступ. Беспощадная битва завязалась у северных ворот города, где храбрый Фалькенберг пал одним из первых. Враги ворвались в город и учинили в нем такое страшное кровопролитие, предались такому неистовому грабежу, что доведенные до отчаяния граждане сами подожгли город и многие из них погибли под его горящими развалинами. «Со времени падения Трои и разрушения Иерусалима, – так докладывал Тилли императору, – еще не видано было такого разрушения», – и выразил свою радость по поводу того, что этот город, оплот протестантизма, вступивший в союз с врагом государства, подвергся заслуженной (да еще какой!) каре.

Но, в сущности, эта катастрофа послужила только на пользу Густаву Адольфу. Узнав о гибели Магдебурга, протестанты поняли, что их всех ожидает, и, главным образом, озлобились против жалких князей, бывших представителями их вероисповедания, против курфюрстов Бранденбургского и Саксонского. Первый из них решился, наконец, подчиниться требованиям шведского короля, который приблизился к Берлину и грозил поступить с ним, как с неприятельским городом, если он не перейдет открыто на его сторону. Тогда курфюрст обязался выплачивать Густаву Адольфу ежемесячно 30 000 талеров и предоставил все свои крепости в полное распоряжение короля. Гораздо более тягостным для курфюрста было то, что он вынужден был согласиться на условие соглашения, заключенного королем шведским с бездетным герцогом Померанским. Согласно этому соглашению, в случае смерти герцога Померания (на которую Георг Вильгельм имел все права наследования) должна была перейти к Густаву Адольфу.

Битва при Брейтенфельде. 1631 г.

Тилли, не обладавший уже воинским пылом прежних лет, да притом и далеко уступавший Густаву Адольфу в полководческом искусстве, потерял много дорогого времени в бесполезных маневрах. Сначала двинулся на юг против ландграфа Вильгельма Гессенского, но не успел предпринять против него ничего существенного, а затем опять повернул на север, против шведов. Тем временем Густав Адольф, захватив всю страну, расположенную у него в тылу, перешел Эльбу близ Тангермюнде. В августе обе армии сблизились, хотя Густав Адольф весьма разумно избегал еще генерального сражения.

Примерно в это время, по весьма недальновидному и неосторожному распоряжению императора, Тилли отступил и вторгся во владения второго протестантского курфюрста, Иоганна Георга Саксонского, который хотя сформировал армию, но не решался открыто встать на сторону шведов, предпочитая держаться вооруженного нейтралитета. Император потребовал от него или немедленного соединения с имперскими войсками, или разоружения. К этому времени Тилли занял имперским войском Галле, Эйслебен и Мерзебург. Следствием этого было заключение (1 сентября) оборонительного и наступательного договора между Саксонией и Швецией.

На основании этого договора, во второй половине сентября войска новых союзников соединились и численность их достигла 47 000 человек (27 000 шведов и 20 000 саксонцев). На этот раз Тилли не пришлось долго ожидать битвы. При Брейтенфельде, на северо-востоке от Лейпцига, обе армии сошлись (17 сентября). Битва продолжалась с двух часов пополудни до наступления темноты. Саксонская часть армии союзников не отличалась особенным мужеством: воины курфюрста вместе со своими военачальниками после непродолжительной схватки с имперцами дрогнули и обратились в бегство вместе со своим курфюрстом. Предполагая, что сражение уже выиграно, вся имперская армия устремилась в погоню за беглецами, но Густав Адольф превосходно воспользовался именно этим неосторожным изменением фронта и нанес старому Тилли жестокое поражение. Потери Тилли составили 10 000 или 12 000 убитыми и ранеными, 7000 пленными, и даже 12 дней спустя после битвы он едва смог собрать остаток армии в 13 000 человек, которые были далеко не в блестящей боевой готовности.

Победоносное шествие Густава Адольфа

Дальнейший план союзников заключался в том, что курфюрст должен был напасть на императора в его наследственных владениях – Силезии и Богемии – и стремительным маршем постараться захватить Прагу и даже саму Вену. А в это время Густав Адольф, через Тюрингию и Франконию, должен был двинуться на юг, на помощь южногерманским протестантам, и разгромить войска Лиги. Этот довольно рискованный и дерзкий план полностью удался. 11 ноября 1631 года курфюрст уже вступил в Прагу. Еще более успешным было наступление Густава Адольфа. Он быстро подошел и занял Брейтенфельд, Галле, Эрфурт, Вюрцбург, Франкфурт. 23 декабря сдался ему гарнизон имперской крепости Майнц. Князья и города наперебой спешили присоединиться к шведскому союзу. Даже духовные учреждения охотно переходили под власть завоевателя, несмотря на то, что он обращал их доходы на нужды войны.

В целом положение Густава Адольфа достигло к этому моменту высшей степени блеска, славы и популярности потому, что все население видело в нем истинного рыцаря и короля – видело героя, который разумно и храбро бился, стремясь к совершенно определенной и высоконравственной цели. Именно этого не видели люди ни в одном из своих князей, и менее всего образцом такого великодушия мог им служить сам император Фердинанд.

Возвращение Валленштейна

Фердинанд же с ужасом наблюдал, как шведский король одним ударом лишил его плодов всех тех побед, какие были им одержаны в последние годы. Он понимал, что нельзя медлить, что надо так или иначе поддержать свое могущество, и сразу после битвы при Брейтенфельде все стали подумывать о том, что следовало бы вернуть к власти прежнего главнокомандующего – Валленштейна. В пользу этого подавал свой голос и сам курфюрст Максимилиан, в 1630 году более всех способствовавший падению Валленштейна, а теперь трепетавший за свои владения перед угрозой вторжения северного воителя.

Валленштейн после отставки жил то в столице своего герцогства Фридландского, Гитчине, то в своем дворце в Праге. Быстрые успехи Густава Адольфа заставили его позаботиться о безопасности собственных владений. Таким образом, гораздо ранее, чем он мог предполагать, его время настало вновь. Но когда в октябре 1631 года ему было предложено занять место главнокомандующего, он сделал вид, что ему все равно.

Тогда император вступил с ним в переговоры в самых униженных выражениях, предлагал ему самому назначить место для свидания и личных объяснений. По поручению императора князь Еггенберг в декабре 1631 года отправился в Знайм. С плохо скрываемой радостью гордый честолюбец принял сделанное ему предложение. Он сознавал, что в нем нуждаются, он понимал, что может смело ставить свои условия. Он один мог создать войско, он один способен был командовать войском, которое ему предстояло создать.

Этот высокий, худощавый человек с острым, проницательным взглядом, с рано поседевшими волосами пользовался среди людей, так или иначе связанных с военным делом, славой почти демонического существа, а обладая выдающимся умом и прозорливостью, умел извлекать выгоды из этой славы. Его постоянные занятия астрологией, его чудачества и та царственная пышность, какой он себя окружил и которая составляла полнейшую противоположность с его личной непритязательностью, молчаливостью и способностью выражать свою волю одним словом, – все это еще более увеличивало окружавшее его обаяние. Это обаяние, подкрепленное щедрыми наградами и страшными карами, на которые он не скупился, неудержимо привлекало и привязывало к нему солдат.

И вот он принял предложение императора. Договор между императором и его грозным подданным не дошел до нас в подлиннике и, может быть, был даже умышленно уничтожен. Известно только то, что он потребовал себе безусловное право распоряжаться армией по своему усмотрению. Полковники могли только от него принимать приказания, а император мог связываться только с ним одним. Ему была обещана невиданная награда: венец курфюрста и безотчетное распоряжение конфискациями, произведенными в государстве. Он мог вести войну как угодно и распоряжаться завоеванными землями по своему усмотрению. Таким образом в его распоряжение был предоставлен и весь блок политических вопросов… Одним словом, никогда еще ни один правитель не отдавался до такой степени в руки своего подданного. В апреле 1632 года он вступил в командование армиями империи и Лиги.

Густав Адольф в Мюнхене

Давно было пора этой новой силе выступить на театр войны. Предпринятые Францией переговоры относительно нейтрализации владений Максимилиана и Лиги ни к чему не привели, равно как и хлопоты о примирении, с которыми не замедлили выступить оба протестантских курфюрста – Саксонский и Бранденбургский. Шведский король, в противоположность колебаниям, столь обычным в среде германского княжеского мира, требовал ясного и окончательного решения, которого можно было добиться лишь с оружием в руках, а курфюрсты Саксонский и Бранденбургский как будто не видели или не желали видеть, что ни император, ни участники Лиги даже не помышляли в своих уступках идти далее отмены реституционного эдикта. А потому война и продолжалась своим чередом.

В марте 1632 года Густав Адольф выдвинулся из Франкфурта. Тилли перешел Дунай, но потом опять отступил за Лех. Здесь, около Райна (15 апреля), произошла новая и упорная битва, в которой Тилли был еще раз разбит наголову. Смертельно раненный в битве, он умер несколько дней спустя в Ингольштадте на 73-м году жизни. Курфюрст Максимилиан едва успел укрыться в этой крепости, в то время как Густав Адольф захватил все остальные его владения и сначала победоносно вступил в Аугсбург, а в мае – в Мюнхен. С ним вместе въехал в Мюнхен и пфальцграф Фридрих, несчастный король богемский, которого курфюрст Максимилиан и победил, и лишил всего. К сожалению, союзник Густава Адольфа, Саксонский курфюрст Иоганн Георг, далеко уступал шведскому королю в энергии. 15 декабря 1631 года он удалился из Праги в Дрезден и дал полную возможность новому главнокомандующему имперскими войсками развернуть свою деятельность, которую он начал с взятия Праги (22 мая), после чего в июне соединился с войском Максимилиана. Недалеко от Эгера вновь встретились эти два смертельных врага. Соединенная армия, над которой Валленштейн был главнокомандующим, насчитывала до 60 000 человек.

С этой армией он вступил во Франконию, где Густав Адольф занял крепкую позицию у дружественного ему города Нюренберга.

Битвы близ Нюренберга, 1632 г.

Валленштейн окопался при Фюрте, недалеко от Нюренберга, и пресек подвоз припасов к войску Густава Адольфа. Штурм, предпринятый Густавом Адольфом 4 сентября на укрепленный лагерь Валленштейна, не удался. Потери шведов доходили до 3000 человек, у Валленштейна выбыло из строя около 1500 человек. Две недели спустя Густав Адольф снял свой лагерь, успев доставить подкрепление гарнизону города, и направился на юг, делая вид, будто собирается произвести вторжение в Австрию, где в то время уже бушевало восстание.

До самого Боденского озера прошел он по католическим землям, пока еще не затронутых войной, и всюду собирал контрибуцию. Тем временем Валленштейн двинулся на север и овладел частью Саксонии. 1 ноября капитулировал Лейпциг. Узнав о движении Валленштейна, Густав Адольф быстро повернул назад и стремительным маршем кратчайшим путем пошел по следам Валленштейна. К обеим сторонам постоянно стягивались подкрепления. Валленштейн расположился лагерем недалеко от Вейсенфельса, выслав лучшего из своих генералов, Паппенгейма, к городу Галле, в котором засел шведский гарнизон. В это время подоспел и сам Густав Адольф и тоже расположился лагерем близ Вейсенфельса, в Люцене. Здесь 6 ноября 1632 года завязалась упорная, роковая для Густава Адольфа, битва.

Битва при Люцене, 1632 г.

Имперские войска заняли позицию к северу от дороги, ведущей из Люцена в Лейпциг, опираясь правым крылом на городок Люцен. Пехота, по тактическим правилам того времени, была построена в огромное каре. Перед ней вдоль дороги была расставлена часть артиллерии. Слева от нее расположились имперские кирасиры в своем темном вооружении – всего от 20 000 до 30 000 человек. Против них, с юга, стали наступать шведы и немцы, а во главе правого крыла, состоявшего из 6 полков, сам король шведский. Наступающие громко пели любимую военную песню реформационного времени: «Бог – наша твердыня».

Битва разгорелась только в 10 часов утра, когда рассеялся туман, покрывавший поле битвы. Наступление шведов велось горячо, но ни на чьей стороне еще не было перевеса. Около часу пополудни донесение, полученное королем шведским, вынудило его поспешить на левое крыло, где, по несчастью, он наткнулся на отряд неприятельской кавалерии. Одним выстрелом он был ранен в руку, другим, смертельно, в голову. К счастью, этот страшный удар не вызвал паники в рядах шведов. Герцог Бернгард Ваймарский не растерялся, приняв главное командование над войском. Шведы, узнав о смерти своего короля, с яростью возобновили натиск и сломили имперцев. Победа была уже почти в руках шведов, когда в битву были введены полки поспешно возвращенного к Люцену Паппенгейма, который на мгновение приостановил поражение. Однако Паппенгейм вскоре был также сражен неприятельской пулей. Битва продолжалась с величайшим ожесточением еще несколько часов и незадолго перед закатом солнца закончилась поражением имперского войска.

Положение дел после смерти Густава Адольфа

Густав Адольф умер смертью героя в самом расцвете – ему было всего 38 лет. Многие решались утверждать, будто смерть его для Германии была событием счастливым, будто окончательная победа его над имперцами и папистами могла бы угрожать свободе и самостоятельности Германии. Но все это не более чем праздные речи. О планах Густава Адольфа мы ничего не знаем, а потому и судить не можем. Сведущие люди указывают нам только на кое-какие наброски условий мира, которые складывались в голове короля-героя.

Можно предположить, что в его планы входило: уничтожение реституционного эдикта, равноправность обоих вероисповеданий, восстановление status quo в Богемии, Моравии, Силезии, Пфальце; возвращение всех изгнанных, изгнание иезуитов из Германии; избрание его самого как главы протестантского союза римским королем.

Одно несомненно: если бы Густав Адольф вышел победителем в этой борьбе (в чем едва ли можно сомневаться), то он, конечно, сумел бы обуздать злую волю католиков, сумел бы совладать с рознью, недомыслием и слабостью евангелической партии – этими главными помехами к установлению прочного мира… Но судьба распорядилась иначе, и в связи со скоропостижной смертью Густава Адольфа для установления мира потребовалось еще 16 лет войны, длившейся уже 14 лет подряд.

3. Тридцатилетняя война, период с 1632 по 1648 г. Заключение мира

Конвент в Гейльброне. Союз

Несмотря на кончину Густава Адольфа, победа при Люцене была настолько значительной и важной, что и дальнейшее ведение войны оказалось возможно только под диктовку шведов и на основании важнейших предначертаний политики Густава Адольфа.

Руководство армией принял на себя государственный канцлер покойного короля, Аксель Оксенстиерна, который находился на театре войны. Он созвал правящие сословия евангелических государств и областей на конвент в Гейльброне (март 1633 г.), во время которого и был заключен со Швецией тесный союз, причем военные распоряжения и все управление делами внутренними и внешними было предоставлено выборному совету совместно со шведским канцлером. Договор о субсидии, получаемой от Франции, был возобновлен, а дальнейшие поступления денежных средств происходили с занятых шведами и их союзниками церковных владений.

Вслед за тем в июле 1633 года герцогство Франкония было передано талантливейшему и наиболее выдающемуся из военачальников Бернгарду Ваймарскому.

Война в 1633 г.

Валленштейн же, со своей стороны, после битвы при Люцене удалился в Богемию и сурово наказал всех, кого посчитал виновниками понесенного им поражения. Он дополнил и усилил свое войско новыми вербовками и очень ловко воспользовался выгодным военным положением Богемии. Ни для кого неуязвимый, он грозил отсюда всем соседним странам. Герцог Бернгард и шведский генерал Горн двинулись в Баварию, и Максимилиан стал настойчиво требовать помощи от императора, который и дал соответствующие приказания Валленштейну, но тот повиновался только для виду – послал как бы на помощь Максимилиану одного из своих генералов с отрядом, но в то же время строжайше приказал ему не переходить в наступление. Конечно, он прикрыл свои действия ловко придуманными военными целями и причинами; но едва ли возможно сомневаться в том, что в основе его действий лежала, главным образом, его ненависть к герцогу-курфюрсту.

Значительно позднее, в мае 1633 года, он вторгся со своим сильным войском в Силезию. К тому времени под его началом находилось по крайней мере вдвое больше войска, нежели в саксонско-бранденбургско-шведской армии, которой командовал Арним и другие генералы. Однако Валленштейн не воспользовался численным превосходством своей армии и вступил (пользуясь своими полномочиями) в переговоры с Арнимом, а при личном свидании с ним подал даже надежды на возможность заключения мира, обсуждая даже его условия, и, наконец, достиг заключения перемирия.

Этим было положено начало той двойственной игре, которая должна была закончиться трагической катастрофой. Есть основание предполагать, что этот честолюбец носился с какими-то весьма обширными планами, мечтал о возможности достигнуть какого-то очень высокого положения, пользуясь общей смутой, неурядицей и своим совершенно исключительным положением. А это положение, отчасти благодаря соглашению, заключенному с императором, отчасти же благодаря его отношению к войску, которое вполне зависело от его воли, а не от воли императора, было таково, что тягаться с ним было нелегко.

Вскоре он восстановил свою военную славу блестящей победой при Штейнау в Силезии; но действовал очень странно, переходя от военных действий к переговорам. Когда герцог Бернгард Веймарский овладел на юге весьма важным в военном отношении Регенсбургом, Валленштейн пошел против него всеми своими силами, но с полпути вернулся и вновь удалился в свою неприступную Богемию. Это окончательно возбудило подозрения в Вене, при императорском дворе, тем более, что Валленштейн уже несколько раз подряд оставлял без всякого внимания приказания императора. От него потребовали, чтобы он очистил Богемию и перевел войска во Франконию или Саксонию и содержал бы их там на средства неприятеля. Однако он на это не согласился, тем более, что из этого предложения становилось ясно, какого рода замыслы против него питают. Но Валленштейн противопоставил этим замыслам весьма опасную меру предосторожности. На банкете в Пильзене (январь 1634 г.) он заключил нечто вроде договора со своими генералами и полковниками, по которому ни он не мог отказаться без их ведома и согласия от своей должности, ни они не могли отстать от него без его воли.

Гибель Валленштейна, 1634 г.

Сложившаяся ситуация в значительной степени ускорила наступление развязки. Император тайно подписал указ о смещении Валленштейна, предоставив особым исполнителям действовать в этом отношении тогда, когда и как им заблагорассудится. Другим актом, исходившим также от императора, Валленштейн и некоторые из приближенных ему генералов обвинялись в государственной измене. В том же акте упоминались генералы, которым армия Валленштейна должна была подчиниться. И при этом император еще до 13 февраля продолжал переписываться с Валленштейном, хотя тот уже почти не скрывал своего намерения – порвать во что бы то ни стало с императором, и даже вошел в прямые сношения с Францией и Швецией.

20 февраля Валленштейн обязал своих полковников подписать с ним новое соглашение (в Пильзене). Великий полководец был твердо уверен в их корыстной преданности к нему. Это мнение вскоре оказалось ошибочным – многие стали уходить от него. Поэтому он переселился из Пильзена в Эгер, куда просил приехать и саксонского уполномоченного для переговоров, Арнима. В то же время он просил герцога Веймарского выслать в Эгер кавалерийский отряд, при посредстве которого он мог бы поддерживать с ним отношения. При нем находилось около 1200 человек. Здесь, в Эгере, и постиг его роковой удар.

Убийство или, пожалуй, казнь, предназначенная ему как государственному преступнику, была совершена ирландскими офицерами, которых много было на службе в имперском войске. Главными деятелями в этом темном деле были: комендант крепости Гордон, Бёттлер, Лесли и некоторое количество подчиненных им солдат, привлеченных к делу обещаниями щедрых наград со стороны двора.

Гордон пригласил к себе некоторых близких к Валленштейну генералов и полковников на пиршество в замок. В указанное время солдаты ворвались в зал пиршества и всех их прикончили. Затем Бёттлер с некоторыми из своих сообщников поспешил в дом эгерского бургомистра, в котором герцог квартировал. Они поднялись по винтовой лестнице, которая вела к комнаты Валленштейна. Тот в это время собирался ложиться спать и в одном белье подошел к окну, чтобы узнать о причине шума. Капитан Деврё вбежал в комнату и ткнул его в грудь протазаном. Удар был такой, что Валленштейн упал, не произнеся ни звука. В его богатых владениях и огромном имуществе нашлись средства для вознаграждения тех, которые проявили такое усердие на службе императора.

Битва при Нёрдлингене

Валленштейн насильственно был устранен, но надежды на мир от этого не стали более реальными. Ни та, ни другая сторона никакими ухищрениями не могли добиться возможности выставить такую силу, которая дала бы решительный перевес в войне и тем самым положила конец этому страшному бедствию, высасывавшему все соки из Германии. Вскоре война вспыхнула с новой силой. Верховное командование над валленштейновской армией было передано сыну императора, Фердинанду, королю венгерскому, а в помощь ему был придан генерал Галлас. Первым военным успехом его было возвращение Регенсбурга. Затем, в сентябре того же года (1634 г.), имперцы нанесли союзникам тяжелое поражение. Герцог Бернгард и шведский генерал Густав Горн подступили к Нёрдлингену, осаждаемому имперскими и испанскими войсками, которые привел брат испанского короля. Результатом сражения при Нёрдлингене было 6000 человек убитыми и 3000 пленными, в том числе и сам Горн.

Участие Франции

Этот успех имперского войска, которым, впрочем, победители не сумели воспользоваться, побудил Францию принять непосредственное участие в войне. На основании нового договора, в обмен на уступку Франции Эльзаса и некоторых крепостей, французский король обязался уплатить субсидии и поставить двенадцатитысячное вспомогательное войско. Первым делом этого войска было избавление города Гейдельберга от опасности, грозившей ему со стороны баварцев. Со шведами отношения еще не вполне выяснились, и Оксенстиерна не подписал договор с французским королем. Одно было несомненно – Германия едва ли могла надеяться на то, что выйдет из этой тяжкой борьбы, не поплатившись частью своей территории.

Пражский мир, 1635 г.

Тяжелее всяческих поражений на протестантстве отозвался тот мир, который в следующем году (1635 г.), после долгих переговоров, был заключен в Праге между императором и курфюрстом Саксонским. Император, успевший убедиться в том, что ему не совладать с ересью, распространившейся повсюду, решился, наконец, пойти на некоторые уступки. Курфюрст получил и Верхний, и Нижний Лаузиц в пожизненное владение, а также и часть архиепископства Магденбургского. Относительно церковных владений было решено, что владевшие ими протестанты-собственники должны были сохранить на них свои права еще в течение 40 лет. Следовательно, действие реституционного эдикта было отсрочено на этот срок. Имперский высший суд должен был состоять поровну из католиков и протестантов. Общая амнистия императором допущена не была.

В отплату за все эти уступки курфюрст Саксонский и все те, кто подобно ему изъявят желание присоединиться к мирному договору, обязуются заодно с императором воевать против иноземцев, шведов и французов и способствовать изгнанию их из германских владений. Собранное в Германии войско (около 60 000–80 000 человек) должно было признаваться имперским войском и главнокомандующим его был сам император, а 20 000 человек могли состоять под командой курфюрста как одного из имперских военачальников, подчиненных императору. Всякие лиги, унии и союзы, безусловно, воспрещались.

К этому мирному договору постепенно, еще в том же году, примкнули многие из католических и протестантских государственных образований. Среди первых – Бавария, среди последних – Бранденбург. Однако общим этот мир быть не мог потому, что многое в нем было недосказано и неясно, да притом же одними параграфами мирного договора вряд ли было возможно отделаться от вмешательства Франции и Швеции. Последствием этого было продолжение войны, театром которой была вся Германия. Нет возможности вкратце обозреть или проследить все ее колебания и случайности, достаточно сказать, что воевали всюду, беспрестанно вступая в переговоры, заключая перемирия и временные приостановки военных действий.

Но одно было несомненно: страшное возрастающее разорение и истощение Германии. Все население ее мечтало о мире и готово было принять его на каких бы то ни было условиях. Но сильна была и партия приверженцев войны: к ней принадлежали те, кто питался общим бедствием и кому оно приносило выгоды, – те тысячи комиссаров, советников, поставщиков, полковников и генералов, а также и та одичавшая от непрерывного кровопролития солдатчина, в рядах которой нашел себе место и знатный, и средний слой населения, и весь тот сброд жен, детей, воров, плутов и всякого рода бродяг, которые следовали по пятам армий.

Продолжение войны, 1636 г.

Одно время появилась надежда на то, что Швеция будет отвлечена возобновлением войны с Польшей, так как шестилетнее перемирие подходило к концу. Но Франция весьма искусно сумела уладить отношения между Швецией и Польшей и способствовала заключению настолько прочного мира между обеими странами, что шведы смогли задействовать еще и новые войска, перебросив их из-за Вислы в Германию. Вообще говоря, Франция начинала приобретать на театре войны все большее значение. В 1635 году она объявила войну Испании, а в Италии способствовала возникновению восстания некоторых мелких владений против власти Габсбургов.

Военное счастье и в 1636 году колебалось: в начале года шведы, под командованием Бауэра, были оттеснены далеко на север, но затем, в октябре, имперские войска потерпели от того же Бауэра (при Виттштоке) такое тяжкое поражение, что потери их убитыми составили почти 20 000 человек. То же было и в отношении Франции: сначала ряд небольших успехов, потом – вынужденное отступление. Однако год закончился несомненным успехом имперской партии: на съезде курфюрстов в Регенсбурге сын императора Фердинанд без всякого затруднения был избран римским королем.

Фердинанд III, 1637 г.

Фердинанд II умер в 1637 году, никем не оплаканный, а Фердинанд III (1637–1657 гг.) не внес ничего нового в круг германской политики. А между тем число политических вопросов в этом году пополнилось еще одним, по поводу кончины бездетного герцога Богислава Померанского. Наследником его, по праву, был курфюрст Бранденбургский, но Померания находилась во власти шведов. На театре войны в 1637 году не произошло ничего важного, но зато последующие годы были весьма неудачны для Габсбургов.

Союз между Францией и Швецией был скреплен Гамбургским договором 1638 года и ознаменован успехами союзников на севере и на юге. Бауэр отбросил имперского генерала Галласа (несмотря на поддержку, оказанную ему курфюрстами Саксонским и Бранденбургским) в Богемию и Силезию, где тот вынужден был зазимовать. На юге крепкий Брейзах должен был сдаться герцогу Веймарскому. Когда герцог умер, в 1639 году, то его армия была принята на французскую службу, а Бауэр продолжал теснить имперцев и в Богемии, где он расположился на зимних квартирах. В довершение бедствий Габсбургов, испанский флот, появившийся в шведских водах, был разбит и рассеян голландским адмиралом Тромпом.

Сейм в Регенсбурге, 1640 г.

Несмотря на продолжавшуюся войну, не прекращались и переговоры о мире. Однако эти переговоры, не достигшие никакого результата, привели к созыву в 1640 году сейма в Регенсбурге – первого сейма за весь период, начиная с 1613 года. Князья лично на этот сейм не явились, и большинство их мотивировало свой отказ (и не без основания) отсутствием денежных средств. Сейм заседал до середины следующего года и много способствовал уяснению общего положения дел. Однако император не согласился на общую амнистию и на распространение религиозной свободы в пределах его собственных наследственных владений, и война продолжалась. Но в 1641 году ознаменовалась только смертью храброго шведского генерала Бауэра, который был замещен одним из талантливейших полководцев этого времени, Леонардом Торстензоном.

Продолжение войны

Итак, Регенсбургский сейм ни к чему не привел, да и мудрено было бы прийти к какому бы то ни было выводу прежде, чем установится более или менее продолжительное перемирие. При этом всякие переговоры о мире продолжали находиться в зависимости от колебаний военного счастья, то есть от бесчисленных случайностей войны, охватившей всю Европу, включая Турцию, Испанию, Польшу и Нидерланды, Италию и Скандинавские государства.

Однако 1640 год все же несколько подвинул вперед вопрос о мире. Участие Испании в войне было в значительной степени ослаблено восстанием в Португалии и Каталонии, с другой же стороны, в Бранденбурге, слабый и недальновидный курфюрст Георг Вильгельм был замещен курфюрстом Фридрихом Вильгельмом (1640–1688 гг.), правителем разумным, твердым и притом находившимся в самом расцвете лет.

Ему удалось в 1641 году заключить со шведами отдельный договор о нейтралитете, который дал возможность этому государю и истинному христианину хоть немного облегчить то ужасное положение, в какое повержена была нескончаемой войной его родина.

Переговоры о мире, 1642 г. Продолжение войны

Наконец, в 1642 году Фердинанд III сделал еще один шаг к примирению, заключив договоры с Францией и Швецией, по которым Мюнстер и Оснабрюк были назначены местами для мирных переговоров, а сами переговоры должны были там начаться в ближайший назначенный срок. Военные действия Фердинанда не были успешны. Торстензон вторгся в Силезию и Моравию, затем отступил к Лейпцигу, чтобы сблизиться со своими резервами, и здесь, при Брейтенфельде (2 ноября 1642 г.), почти на месте прежней битвы, нанес имперским войскам такое поражение, от которого уцелело немного более одной трети их армии. В следующем году на театр войны явились новые участники. Георгий Ракочи, князь Седмиградский, наследовавший Бетлен Габору, с разрешения султана, своего верховного повелителя, вторгся в Венгрию и стал восстанавливать ее население против императора Фердинанда. В то же самое время (в марте 1645 г.) и Торстензон вторгся в Богемию, еще раз разбил имперцев и дошел почти до самой Вены. С князем Седмиградским, правда, вскоре удалось заключить мир, но зато, с другой стороны, от императора стали, один за другим, отпадать его союзники. Курфюрст Иоганн Георг Саксонский в августе 1645 года заключил отдельный договор со шведами, а курфюрст Максимилиан Баварский, незадолго до этого потерпевший тяжкое поражение от французов, под начальством Тюренна, готов был вступить в подобный же договор с королем французским.

Мир, заключенный в Мюнстере и Оснабрюке

Тем временем, в апреле 1645 года, были открыты мирные конгрессы в Мюнстере и Оснабрюке, а военные действия, крайне ослабленные общим истощением сил, уже не могли более способствовать слишком крутому повороту в общем положении дел. В окрестностях Аугсбурга, при Цусмарсгаузене (17 мая 1648 г.), произошло последнее большое сражение – в нем участвовали австрийцы, баварцы, шведы и французы. Весьма знаменателен был при этом тот факт, что на 33 000 сражающихся в имперском войске числился обоз, в состав которого входило 127 000 всякого сброда! Было ясно, что настала пора для заключения мира. Вскоре война действительно закончилась под стенами того самого города, у которого она началась, – под стенами Праги. Часть города уже была захвачена шведами. Вскоре к ним подошли подкрепления, и на 25 октября назначен был общий штурм остальной части города, но он был отражен.

Однако шведы возобновили нападение и продолжали биться до тех пор, когда 3 ноября пришла, наконец, весть о том, что 24 октября в Мюнстере был подписан общий мир.

Вестфальский мир, 1648 г.

Гонцы были разосланы с этой радостной вестью ко всем частям войска и отдельным отрядам, а особые печатные объявления распространили повсюду весть об этом великом событии. Многие в Германии не хотели верить этому известию и даже утратили сознательное понимание самого слова «мир». Все успели почти одичать от нескончаемой и повсеместной войны. Множество людей и свет-то Божий увидели впервые в какой-нибудь лесной трущобе, в какой-нибудь неведомой глуши пустыря, куда укрылось население их деревни вместе с семьями и имуществом, избегая неистовств и грабежей того полчища разнузданной сволочи, которая тащилась следом за войском.

Для большинства населения Германии мирное течение жизни представлялось уже чем-то сказочным, и совершенно несбыточным казался такой обыденный быт, при котором скот мог в полной безопасности стоять в хлеву, гуси, утки и куры – спокойно бродить по двору, путники – беспрепятственно двигаться по большим дорогам, а добрые люди – веселиться под мирным кровом местных гостиниц и харчевен… И вот, наконец, меч возвращался в свои ножны и обильный поток крови и слез должен был иссякнуть!

Условия мира

Положить конец этой войне, которая охватила всю Европу и была одновременно междоусобной, религиозной, в известном смысле народной и в то же время войной кабинетов, было огромным делом. Распутать все политические, территориальные и правовые вопросы, накопившиеся в течение века и, особенно, в последние тридцать лет, было так же сложно, как расплести легендарный Гордиев узел.

Немало было затруднений даже с вопросами этикета, возникшими при приготовлениях к заседаниям в Мюнстере. Предстояло решить: следовало ли устанавливать балдахин над местом папского нунция в Церкви? Должны ли были французские послы при посещении их венецианским послом провожать его до последней ступени лестницы или до самой кареты? Имели ли послы курфюрста право на титул превосходительства как послы великих держав Венецианской республики и Нидерландов? Потребовалось четыре года неустанных переговоров, просьб, всякого маклерства для того, чтобы выработать нечто среднее для решения этих важных вопросов.

Под конец протестовал один только папский нунций. Переговоры между шведами, императором и протестантами происходили в Оснабрюке, а с французами – в Мюнстере. Затем оба договора 24 октября того же года были подписаны в Мюнстере всеми воевавшими державами или как-либо причастными к этой войне. Последнее соглашение было заключено в Нюренберге (июнь 1650 г.), и тем фактически был установлен окончательный мир.

Территориальные отношения

Мирные договоры имели троякое значение: в отношении территориального деления Европы, в отношении концессий и в отношении дальнейшего развития немецкой конституции.

Что касалось первого пункта, то есть территориальных уступок, то Швеции достались: вся западная часть Померании с островом Рюгеном; в Восточной Померании: Штеттин, Гарц и остров Воллин; затем мекленбургский город Висмар, герцогство Бремен и Верден. Сверх этого, ей были возмещены убытки в размере пяти миллионов рейхсталеров. Франция удерживала епископство Мецское, Тулльское и Верденское, получила, с согласия империи, ландграфство Эльзас (Верхний и Нижний), затем, Зундау, те же права в десяти имперских городах, которыми пользовалась до тех пор Австрия (но эти города сохраняли право иметь своих представителей на сейме), Брейзах и право содержать гарнизон в Филиппсбурге. Швейцарские кантоны и Соединенные Нидерланды были признаны независимыми владениями. Нидерланды, заключив мир с Испанией в Мюнстере, в том же году навсегда отделились от испанской короны.

В Германии Бранденбург был вознагражден за отошедшую к Швеции часть Померании епископствами Гальберштадт, Минден и Камин (Померания) и должен был получить еще Магдебург после смерти Саксонского принца, состоявшего там администратором. Из юлих-клэвского наследства к Бранденбургу отходили: Клэве, Мархия и графство Равенсберг (Вестфалия). Мекленбург, Брауншвейг-Люнебург и Гессен-Кассель, регентша которого, ланд-графиня Амалия Елизавета, стойко держалась евангелического учения, не потеряв ничего из духовных поместий. Бавария получила Верхний Пфальц (Майн) и курфюрстские права, тогда как Нижний Пфальц (Рейн) и новое курфюрстское, восьмое, достоинство были предоставлены сыну «однозимнего короля», Карлу Людвигу. Прочие составные части государства – Вюртемберг, Баден и пр. – были восстановлены в своих прежних пределах.

Религиозный вопрос

При разрешении религиозного вопроса было побеждено и тупое упрямство курфюрста Саксонского. Реформаты были уравнены в правах с лютеранами, следовательно, вступали в пользование всем оговоренным в Пассауском соглашении и в Аугсбургском религиозном мире, которые были теперь подтверждены вновь. В отношении духовных владений был признан за основу 1624 год. Все, существовавшее до этого года, оставалось в силе. Для более позднего времени принимались в руководство статьи Аугсбургского мира.

Всякое домашнее богослужение допускалось, публичное же подлежало разрешению сословных чинов, утвердивших известное вероисповедание для каждой области. Но лицам, не согласным с данным решением, предоставлялось право эмигрировать.

Сословные представители избирались в палату поровну от обеих сторон, а именно: двадцать четыре католика и двадцать четыре протестанта. Религиозные вопросы подлежали решению рейхстага не по большинству голосов: члены рейхстага делились просто на Corpus Catholicorum и Corpus Evangelicorum, взаимно уравновешиваясь. Это было важным нововведением в государственной конституции, в остальном оставшейся в прежнем виде. Имперские города получили право голоса, votum decisivum, государственные сословия могли заключать союзы между собой и с иностранными державами лишь при условии не направлять деятельность этих союзов против императора и государства. Была объявлена амнистия, и никто не должен был дерзнуть опровергать этот мир, равно как и заключенный в 1552 и 1555 годах, проповедью, поучением, прениями, писаниями или ссылками на законы (concionando, docendo, disputando, scribendo, consulendo).

Государственная конституция

Из всего этого совершенно понятно, что платила за это европейское соглашение Германия – она несла на себе издержки по умиротворению, как несла в течение тридцати лет и военные расходы. На двух важнейших границах страны укреплялось чужеземное владычество. Эти же чужие державы получали право голоса в верховном совете государства, частью непосредственно, как Швеция, или косвенно, как Франция, к которой были присоединены части империи, сохранявшие свои германские права, но и без ущерба в отношении верховных прав французской короны.

В то же время отдельным областям присваивалось право заключать союзы, причем на таких вольных условиях, которые могли совершенно разрушить национальное государственное единство, потому что условие «не направлять таких союзов во вред государства» на практике не имело никакого значения. Более того, религиозный вопрос был разрешен не в смысле полной индивидуальной свободы исповедания, а лишь безусловного равноправия обеих религиозных партий, что давало постоянно лишний повод к заключению подобных союзов.

Однако были и положительные моменты: могущество дома Габсбургов, пользовавшихся своими императорскими правами в Германии как рычагом для своих действий, было надломлено, и это был шаг к искуплению. Эта династия, в течение двух столетий управлявшая многими странами Европы посредством лишь людей ограниченных и пополнявшая недостаток в этом отношении только связями с испанской ветвью того же дома, была решительно не способна создать государственный строй в Германии на новых началах. Единственный путь к возрождению нации и ее политического устройства заключался в том, чтобы какое-то из сильнейших территориальных владений образовало из себя ядро и к нему примкнули бы постепенно другие здоровые члены.

Среди потока войны, грозившего все затопить, удержался крепче других Бранденбург, состоявший из трех, еще не союзных, внутренне весьма разделенных, частей. На его почве пробивались действительно жизненные идеи, шла прогрессивная работа, и многие предвидели уже тогда его завидную будущность. Но прогресс был возможен здесь лишь на протестантских основах. Будущность принадлежала новому учению. Старая Церковь призывала на него небо и ад в продолжение тридцати лет, но эти проклятия оказались тщетны. Ей удалось лишь одно: возвратить снова в лоно католицизма габсбургские земли, но это было куплено дорогой ценой – они стали неспособными к какой-либо руководящей роли в Германии, как и среди восточных областей, присоединенных к той же короне.

Принцип религиозной свободы непосредственно после заключения мира не принес заметных успехов. Противохристианская система государственного вероисповедания, принудительного, подлежащего полицейскому надзору, не была отменена, хотя эта официальная религия и получила право выражаться в виде не одной католической, но и лютеранской, или реформатской, Церкви. Однако косвенно был сделан большой шаг вперед: плохо или хорошо, охотно или против воли, но правительство начало повсюду упразднять авторитет духовных властей. Этого требовала государственная необходимость, расчет, но, вместе с тем, это было знамение времени, веяние нового духа, неудержимо пролагавшего себе путь.

Государственные и, еще более очевидные, экономические воззрения выступали на первый план. Их выдвигала страшная нужда, порожденная опустошительной войной и заслонявшая собою всякий церковный вопрос. Это выражалось очень ярко в литературе, а собственно прогресс знаменуется лучше всего тем фактом, что папа Иннокентий X (1644–1655 гг.) протестовал против заключенного мира будучи в одиночестве. Этот протест выразился в булле Zelo Domus Die (20 ноября 1648 г.), в которой содержится целый поток грозных, но суетных слов против последних союзов и соглашений, противозаконных, напрасных, недействительных, губительных и проклятых, а потому будто бы ничтожных и необязательных.

Глава вторая

Франция с 1610 г. Регентство Марии Медичи. Людовик XIII и Ришелье. Регентство королевы Анны. Мазарини и смуты при Фронде. Испания при Филиппе IV

Франция с 1610 г.

Этот мир, называемый Вестфальским (по положению двух городов, в которых он был заключен), или, вернее сказать, те политические условия, которые были определены этим договором, был тем значительнее для Германии, что в течение предшествовавших тридцати лет Франция пережила свои последние потрясения, а затем в течение короткого промежутка времени сплотилась в национальное незыблемо стойкое целостное государство под твердой монархической властью, составляя резкую противоположность расчлененной, полной розни Германии.

Людовик XIII. Регентство

Людовик XIII (1610–1643 гг.), сын Генриха IV от его второго брака с Марией Медичи, был еще только девятилетним ребенком, когда преступление Равальяка возвело его на престол. Его мать Мария, женщина без выдающихся способностей, происходившая из дома, привыкшего к различным политическим ситуациям, приняла на себя регентство. Но знать, во главе с Конде, первым из принцев крови, настойчиво предъявляла свои права на участие в новом, естественно еще слабом правлении.

В эту эпоху аристократия повсюду отличалась весьма воинственным настроением и каждая политическая партия, как это бывает обычно в переходные времена, полагала, что монархическое начало уже отжило свой век. Это мнение основывалось на том, что на всех европейских престолах находились весьма посредственные правители. Королева Мария пыталась умерить возраставшие притязания знати раздачей щедрых пенсий и губернаторских мест, осыпала недовольных всевозможными милостями, вызывая насмешливое замечание о том, что она тушит пожар маслом. Успехи, достигнутые финансовыми и административными мерами предыдущего царствования, вскоре снова были сведены на нет. Сюлли, как человек независимых убеждений и независимый по своему положению, устранился от дел. Внешняя политика Генриха IV стала тоже меняться, склоняясь в пользу Испании. Между тем, гугеноты требовали подтверждения своей безопасности, так как не испытывали доверия к личности главы государства.

Повсюду господствовало брожение и недовольство. Парижский университет и парламент выражали открытую оппозицию папе и иезуитским доктринам. Впрочем, дело не доходило еще до применения оружия. Правительство заключило в С.-Менегу соглашение с главами оппозиции и созвало съезд сословных чинов, на который явились 140 представителей от духовенства, 132 от дворянства и 192 от третьего сословия. Это собрание состоялось в Париже в октябре 1614 года. Оно было последним в истории старой Франции, вплоть до рокового собрания 1789 года, положившего начало новой эпохи. Необходимость реформ и благоприятная для этого ситуация были очевидны.

Третье сословие наглядно доказывало расхищение государственной казны дворянством, а также настаивало на монархическом принципе управления, которому противоречило учение иезуитов. Король получал свою власть лишь от Бога, и потому никто не имел права освобождать его подданных от присяги – это обязывались признавать под присягой каждый служащий и каждое духовное лицо при вступлении в должность. Но дворянство и духовенство объединились против третьего сословия. Здесь впервые обнаружилась та бездна, которая начала разделять эти классы общества. Первые одержали верх, и духовенство стало требовать применения постановлений Тридентского собора, то есть возобновления религиозной борьбы. Среди клерикальных ораторов выделился еще очень молодой епископ Люсонский, Жан Арман дю Плесси Ришелье. При таком обороте событий недовольство послужило на пользу принцу Конде, преследовавшему, впрочем, эгоистические цели. Парижский парламент передал правительству предложения в духе политики Генриха IV, настаивая на поддержании старых союзов, мирных эдиктов и королевского господства. Это привело к вооруженному восстанию, организованному принцем и частью дворянства при поддержке со стороны гугенотов. Однако мир был опять восстановлен, и регентша настояла на весьма важном принципиальном условии, характеризующем направление ее политики. Она устроила испанские браки, помолвив молодого короля со старшей дочерью Филиппа III, инфантой Анной, а свою дочь Елизавету с инфантом Филиппом.

Кончини

Но в оппозиции Конде был один пункт, который мог привлечь на его сторону и дворянство, и большинство народа, а именно – всеобщая ненависть к всемогущему любимцу королевы, маршалу д’Анкр. Это был наглый выскочка, итальянец Кончини, жена которого, Леонора Дози, была привезена Марией Медичи в качестве камер-юнгферы из Италии. Кончини при помощи своей жены сумел втереться в доверие регентше и сделался необходимым для нее человеком. Он был осыпан всевозможными милостями и богатствами, и даже ни разу не обнажив меча, удостоился звания французского маршала. Он знал, куда метит Конде со своей партией, и поспешил предупредить удар, арестовав принца. Но в то же время он нажил себе врага в лице юного короля, с которым позволял себе обращаться высокомерно, подобно всем выскочкам, считая его совершенно незначительной личностью.

Однако Людовик, хотя и не обнаруживал еще особой склонности к серьезным занятиям, не был безответен, как предполагал Кончини. Более того, у него был свой фаворит, Альбер де Люин, человек отнюдь не ничтожный и не менее Кончини стремившийся к власти.

Альбер де Люин всецело поддерживал короля, который был уже объявлен совершеннолетним. Партии заставили парламент сделать это, чтобы иметь возможность прикрываться его именем. Совестливость тогда была не в моде. Со времен Екатерины Медичи все было дозволено там, где речь шла о власти, и Кончини был предательски застрелен на подъемном Луврском мосту, когда шел, ничего не подозревая, к королю. Людовик, как было оговорено, показался у окна в знак своего одобрения убийцам. «Теперь я король!» – воскликнул он по совершении дела, как гласила молва.

Королева-мать тоже была арестована и сослана в Блуа (1617 г.). После этих событий оппозиция всюду сложила оружие и обещала быть верной молодому королю.

Люин

Но место маршала занял теперь другой любимец, товарищ игр короля, де Люин, и поэтому положение нисколько не улучшилось, а недовольное дворянство собралось вокруг королевы-матери, которая тайно бежала из Блуа и издала манифест, в котором изложила свои жалобы и жалобы дворянства в отношении господствующей партии. Она заняла влиятельное положение, и часть гугенотов присоединилась к ней, тем более, она дружила с испанцами. Но король и его любимец отважились на решительный шаг. Опираясь на популярность королевского авторитета, они вступили в открытый бой и освободили при этом принца Конде. Мятеж был подавлен: королевские войска одержали победу, сначала в Нормандии, потом на Луаре. Затем состоялось примирение, Мария Медичи вернулась ко двору, а вожаки восстания, Майень и Эпернон, пользовавшиеся ею как орудием, тоже сложили оружие (1620 г.).

Политика во время Тридцатилетней войны

В это время – это был год битвы при Белой горе – королевский совет во Франции счел нужным заняться вопросом о политике, которой государству следовало придерживаться в свете разразившейся в Германии войны. Католическое направление взяло верх. Тогда гугеноты, знавшие, что могущественная придворная партия ищет их гибели, причем, естественно, с подачи папского нунция, снова взялись за оружие. Они располагали значительными силами. Под их влиянием находились около 700 церковных округов и более 200 крепостей. На их стороне также было до 4000 дворян. Войска насчитывали до 25 000 человек. Но единства в их партии не было, и они не были убеждены, правильна ли их наступательная политика и позволительна ли она в нравственном отношении. Король, выступив с де Люином в поход (1620 г.), вскоре одержал верх, но затем потерпел поражение при Монтобане и был вынужден отступить после трехмесячной тщетной осады этого города (ноябрь 1621 г.). В том же году умер де Люин, и в следующем, 1622 году в Монпелье король заключил мир с гугенотами. В общих чертах этот мирный договор был повторением Нантского эдикта. В нем не упоминалось только о крепостях, но фактически они оставались в прежнем владении, и поэтому гугеноты продолжали представлять собой государство в государстве.

Ришелье

При таком слабом правительстве Франция сохраняла еще долгие годы хорошие отношения с Испанией, несмотря на то, что это государство начинало занимать угрожающее по отношению к ней положение благодаря тому, что присоединение Пфальца обеспечивало испанцам связь с Нидерландами, а несогласия между католиками и протестантами в Граубиндене также служили на пользу испанской короне. Таким образом, Францию теснили с одной стороны австрийцы, с другой – испанцы, и они вынудили ее подписать договор (сентябрь 1622 г.), по которому оба Габсбургских дома имели право проводить свои войска через Велтелину, что устанавливало непосредственную связь между австрийскими землями и герцогством Миланским, соединяя в одну неразрывную территорию все владения Габсбургов.

Это было то самое время, когда возможность супружества между принцем Уэльским и испанской инфантой была предметом раздумий французских политиков, возбуждая также материнскую ревность королевы-матери. Все это повлекло изменение состава кабинета министров в 1624 году. В состав нового кабинета под председательством Ла-Вьёвиля вошел также епископ Люсенский, называвшийся уже с 1622 года кардиналом Ришелье и вступавший теперь в свою великую роль в истории Франции и судьбах всей Европы.

Ришелье родился в 1585 году в Париже. Отец его принадлежал к сторонникам Генриха III и сначала готовил своего сына к военной карьере. Но молодой человек предпочел духовное поприще, открывавшее более широкую арену для его блестящих дарований. В 22 года он был уже епископом, а когда ему не исполнилось еще и 30 лет, его пригласили в министерство. Далее, на 40-м году жизни он вступил в совет и вскоре сделался душой и главой правительства.

Испанцы тотчас же почувствовали, что иностранной политикой Франции правит теперь твердая рука. Ришелье следовал идеям Франциска I и Генриха IV, поддерживал Нидерланды, устроил брак сестры короля принцессы Генриетты Марии с наследником английского престола, послал в Граубинден войска, которые восстановили там Status quo ante.

Для заключения вышеупомянутого брака требовалось папское разрешение, испрашивая которое Ришелье намекнул папе, что король, в случае нужды, обойдется и без него. Возможно, он считал, что исполняет свой священный долг перед Церковью, возвеличивая Францию всякими возможными способами, даже ценой союза с еретиками. По крайней мере, он давал так понять, когда ему намекали, что следовало бы позаботиться и о церковных интересах. Но он был столь истым государственным человеком, что, вероятно, придавал значение церковным делам лишь настолько, насколько этого требовали государственные интересы и его политические планы. Подобно всем великим государственным деятелям, он не отделял внутренних дел от внешних. Его взгляды на внутреннюю политику как необходимую основу для успешных внешних сношений были ясны, просты и проникали в глубь вещей. Он понимал действительность со всей безошибочностью логики, изучая то, что происходило в последние пятьдесят лет не только во Франции, но и в остальном мире. В программе его было намечено: «Безусловное подчинение всех, при твердом правительстве, знающем, чего оно хочет, признание государственной цели превыше всякого другого соображения. Награда или кара только согласно этому взгляду. Повиновение государя папе в духовных делах, ради того, чтобы иметь право не допускать его вмешательства в дела светские. Дворянству подобает нести военную службу, судьям – разбирать судебные дела. Этим исчерпывается их компетентность».

Народ должен чувствовать свои тяготы, но слишком обременять его не следует. Ришелье задумывал постепенно заменить всю знать, преследовавшую лишь свои личные интересы, чиновниками на жалованье, настоящими органами правительственной власти. Значение Ришелье выступает из простого перечня событий. Он встретил первое сопротивление со стороны гугенотов, которые решительно не понимали своих выгод в это время. Без сомнения, они не могли не волноваться, если паписты и сам папа интриговали против них в правительстве, жестоко пользуясь успехами своей партии в соседних государствах. Однако Ришелье вел войну с ними на иной лад. Он нашел союзников в лице Англии и Голландии, заставив собрание нотаблей в Фонтенбло (сентябрь 1625 г.) одобрить до известной степени его политику.

Осадив гугенотский приморский город Ла-Рошель английскими и голландскими судами, он вынудил его жителей просить мира, чему должны были последовать и остальные гугеноты, потерпев поражение и на суше. Но в отличие от папистов, требовавших и в этом случае полного уничтожения гугенотов, Ришелье согласился на посредничество Англии и предложил им весьма приемлемые условия. Но он не был еще полным хозяином в королевском совете. Все еще могущественная папистская партия, главой которой был патер Беруль, навязала ему мир с Испанией, заключенный в Барселоне, с помощью тайной интриги, проводившейся без ведома не только Ришелье, но и всего совета. При этом, относительно Велтелины, было решено восстановить положение 1617 года, то есть бывшее до преобладания Габсбургов (1626 г.).

Положение Ришелье было поколеблено, знать была недовольна новым направлением правительства и организовала заговор, душой которого был маршал Орнано, уроженец Корсики. Заручившись содействием вероятного наследника престола (Людовик был еще бездетен), брата короля, герцога Орлеанского Гастона, заговорщики намеревались избавиться от министра. Принц Конде также принимал в этом участие, но Ришелье предупредил удар. Опираясь на расположение к нему короля, Ришелье приказал внезапно арестовать Орнано и отправить его в Венсен. Один из второстепенных персонажей заговора, граф Шале, был казнен, а Орнано умер своей смертью в заключении.

Заговорщики, в особенности же ничтожный принц, которому приходилось быть их главой, были устрашены. Король и его мать приветствовали кардинала как победителя. А он не замедлил воспользоваться этим моментом для государственной пользы, призвав к себе на помощь собрание нотаблей (1627 г.), которому предложил организовать постоянное королевское войско, численностью 20 000 человек. Угадывая его намерения, собрание постановило, что каждый виновный в вооруженном восстании против короля подлежал без дальнейшего судебного разбирательства лишению своей должности, а затем, при доказанности преступления, отвечал за него жизнью и имуществом. Этим постановлением устанавливалось, что государственные крепости и всякая вооруженная государственная сила должны были оставаться исключительно в руках короля.

Гугеноты поднялись еще раз, при тайной поддержке других недовольных, жалуясь на нарушение условий последнего мира. Город Ла-Рошель стал снова центром восстания. Англия, конфликтовавшая с Францией, помогала гугенотам. Но отправленная ею экспедиция, под командованием герцога Бекингема, любимца короля английского, Карла I, потерпела неудачу. При выполнении этой трудной задачи герцог оказался не на высоте: его атака на укрепление острова Ре, господствовавшего над гаванью Ла-Рошели, была отбита, и английский флот был вынужден отплыть обратно.

Людовик XIII, который не был трусом, и Ришелье подошли к городу с внушительным войском. Осажденные защищались с изумительным геройством. Английская эскадра подвезла им продовольствие, но не могла выгрузить его потому, что Ришелье заградил вход в гавань плотиной. Повторная попытка англичан оказалась столь же неудачной. Но город выдержал четырнадцатимесячную осаду и сдался лишь тогда, когда нависла серьезная угроза голода (1628 г.). Ришелье, как великий политик, предоставил частным лицам возможность пользования всем их имуществом и свободное отправление их религиозных обрядов, но гордая муниципия Ла-Рошели была уничтожена, стены города были разрушены, все привилегии его отняты.

Восстание гугенотов в Севеннах было тоже подавлено, причем Ришелье обошелся сурово с сопротивлявшимися и милостиво пощадил сдавшихся добровольно. У гугенотов были отобраны и их крепости, «государству в государстве» положен конец, но Нимским эдиктом (1629 г.) подтверждались все остальные статьи Нантского договора, и всем, даже вождям, герцогам Рогану и Субизу, была объявлена амнистия, имущество церкви и частных лиц было возвращено по принадлежности.

Подчинение гугенотов. Внешняя политика

В этот раз за правое дело Франции и прогресса боролись не гугеноты, вожди которых заключили тайный союз с Испанией, заклятым врагом евангелического учения, а министр, который, одержав победу, не подражал папистам. Он примирился с гугенотами, даровав им, взамен защиты, которую они искали в своей собственной силе, защиту права и государственного порядка.

Спор за Мантуанское наследство после смерти последнего Гонзага (1627 г.) дал Ришелье повод к жесткому направлению французской политики против Габсбургов. Венский и Мадридский дворы, одурманенные своими успехами в Германии, соединились с герцогом Савойским для завоевания области, более не принимая во внимание законных прав французского кандидата, герцога Невера; но Ришелье увидел в сложившейся ситуации возможность сломить обременительное для всей Италии преобладание испанцев в этой стране и решился действовать очень энергично. Среди зимы (февраль 1629 г.), несмотря на не оконченную еще войну с гугенотами, французская армия под командованием самого короля перешла через Мон-Женевр, выручила осажденный испанцами важный город Казале, соединила несколько испанских владений – Геную, Мантую, Флоренцию, Венецию – в один союз и принудила примкнуть к нему и герцога Савойского. В это время был подписан мир с гугенотами, и Ришелье, узнав о вторжении в Италию 20 000 имперцев, в то время как испанцы, под командованием одного из лучших своих генералов, Амброзио Спинолы, угрожали снова обложить Казале, выступил лично в новый поход, имея в виду и большую политическую задачу, причем взяв на себя обязанности главнокомандующего. В марте 1630 года французы прибыли в Сузу. Они взяли Пинероло, Салуццо, Казале. Имперцы успели овладеть Мантуей, но перевес все же оставался на стороне Франции, занявшей все проходы в Италию.

Ришелье и королева-мать

В этой борьбе против габсбургского владычества интересы Франции совпадали с интересами Швеции, и Франция оказала большую поддержку Густаву Адольфу, как уже было указано выше. Противники Ришелье негодовали на него за содействие королю-еретику и делу ереси в Германии, причем во главе недовольных министров стояла королева-мать. Как и всякая посредственность, привыкшая повелевать, она негодовала на власть человека, которого, как ей казалось, она сама вывела в люди. Она, надеясь на свой материнский авторитет, попыталась отдалить сына от ненавистного ей министра и полагала, что уже достигла своей цели. Враги кардинала уже поздравляли ее, называли его преемника, но Людовик XIII, на мгновение усомнившись, не захотел расстаться с Ришелье. Французские историки, описывая забавные подробности, метко окрестили этот день «днем одураченных» (la Journee des Dupes).

Людовик XIII, робкий, сознававший свою умственную зависимость, слабый и телом и духом, далеко не речистый, понимал, однако, достоинство своего сана, чувствуя в то же время потребность опоры в человеке сильном, который был бы способен один нести бремя правления, опираясь на свой ум и силу воли. Согласившись с мнением своего министра, Людовик предложил матери переехать в Мулен. Попытки примирить ее с сыном были тщетными. Вместе с ней покинул двор и герцог Орлеанский. Завязалась новая испанская интрига: королева-мать бежала из Компьена, где жила под своего рода надзором, в Испанские Нидерланды. Но победа осталась за кардиналом, и он еще решительней стал добиваться воплощения своих политических целей.

Противники Ришелье избрали Брюссель центром своих действий. Герцог Орлеанский вступил в союз с Испанией и герцогом Лотарингским с целью низвергнуть французское правительство с помощью мятежа в самой Франции. В это время фландрские, немецкие и польские наемники собирались у Люксембурга для вторжения во Францию, где поднял знамя мятежа губернатор Лангедока, герцог Генрих Монморанси. Король выступил лично против Лотарингии и разогнал собранное там войско. Предприятие самого принца Орлеанского окончилось еще плачевнее. Он вторгнулся во Францию, объявив себя «главным наместником короля, назначенного для искоренения злоупотреблений, введенных кардиналом Ришелье». Но этот манифест произвел мало впечатления, а войска принца вместе с примкнувшим к ним отрядом герцога Монморанси были разбиты у Безьера (1632 г.) маршалом Шомбергом; сам Монморанси при этом был ранен и взят в плен. Область была усмирена без особого труда, и Ришелье приготовился нанести решительный удар своим противникам.

Ришелье и знать. Казнь Монморанси, 1632 г.

Брат короля был прощен, но тому, кто поднял вместе с ним оружие против короля, пощады не было. Просьбы всей знати, провинций, самого герцога Орлеанского, папского нунция и даже высокое происхождение виновного не поколебали Ришелье. Тулузский парламент вынес приговор, по которому деяние подсудимого признавалось как открытое возмущение и оскорбление Его величества, – и последний из рода Монморанси был казнен во дворе тулузской ратуши (октябрь 1632). Герцог Орлеанский, обесчещенный казнью самого именитого из своих приверженцев, которого он не смог спасти, возвратился в Брюссель, чтобы возобновить оттуда бесплодные попытки поколебать власть Ришелье, который достиг к тому времени апогея своего могущества в государстве и пожинал плоды последней победы.

Тем временем в Германии продолжалась война. Густав Адольф погиб в зените своей победоносной карьеры, очищая дорогу для Ришелье, который мог теперь идти к цели, не тратя на то больших средств. Мужественный шведский король умел отстаивать свою самостоятельность против Франции, не делая ей никаких дальнейших уступок. Теперь Ришелье мог соразмерять обещания своей помощи со своими выгодами и заставлять всех платить Франции за ее услуги. Продление войны в Германии входило в его расчеты, а она затягивалась именно благодаря тому, что католическая партия, император и курфюрсты не соглашались на единственное средство, которое могло умиротворить страну и сплотить население против одного общего врага, – средство это состояло в отмене «Восстановительного (реституционного) эдикта».

Первым успехом Франции было взятие Лотарингии. Герцог Орлеанский был женат на одной из дочерей герцога Лотарингского, Карла IV. Ришелье требовал расторжения этого брака, и Людовик сам вторгнулся в Лотарингию. В сентябре 1633 года он вступил в Нанси, а герцог в ожидании лучших времен предложил свои военные услуги императору. Излишне описывать все извороты боевой и дипломатической политики, заправилами которой были кардинал и его советник, умнейший и влиятельный капуцин, отец Жозеф, самый замечательный из монахов-политиков того века. Все эти интриги, мины и контрмины окончательно встали на службу планов этих лиц, хотя и принадлежавших к духовному сану, но озабоченных лишь государственными интересами, а никак не церковными.

Война с Испанией, 1635 г.

Франция вступила в открытую борьбу с Испанией в 1635 году. В мае прибыл в Брюссель ее герольд с объявлением войны. Французские войска сначала не могли равняться силами с хорошо обученной, закаленной в боях немецкой армией. После смерти герцога Веймарского Бернарда, геройские подвиги которого послужили им на пользу (сам он умер слишком рано для того, чтобы занять то высокое и самостоятельное положение, которое могло бы удовлетворить), его войска и распоряжавшееся ими независимое военное государство приняли на себя его обязательства и встали на сторону Франции (1639 г.).

Именно в это время, во время войны с Испанией, Ришелье проявил все свое грозное могущество. Он удержал свое положение в Италии и успел собрать французский флот настолько быстро, что мог уже одерживать случайные победы над испанцами и, в соединении с голландскими морскими силами, преградил Испании подступы к Нидерландам.

Особенно роковым для Испании был 1640 год. Разрозненные части Пиренейского полуострова не успели еще слиться воедино, и герцог Оливарец, главный министр Филиппа IV, не мог действовать столь же успешно, как Ришелье, хотя преследовал почти одинаковые с ним цели.

При рекрутском наборе в Каталонии жители этой провинции взбунтовались и отмежевались от Испании в надежде найти опору во Франции. Для подавления этого мятежа испанское правительство обратилось за помощью к португальскому дворянству, но португальцы, вместо ожидаемой от них помощи, нашли этот случай слишком удобным для того, чтобы сбросить и с себя ненавистное испанское иго. Они предложили корону самому богатому и знатному из своих территориальных владельцев, герцогу Браганца, утверждая, что имеют простое средство заставить его принять ее. Им было достаточно провозгласить его королем, даже против его воли, потому, что одно объявление его претендентом на престол было способно озлобить кастильцев никак не менее, чем сам факт захвата короны. Эти доводы заставили Браганца согласиться, и переворот совершился без затруднений. В декабре 1640 года герцог был принят в Лиссабоне, как король, и Португалия, подобно Каталонии, была признана Францией как самостоятельная держава. Как мы увидим ниже, всепроникающая, всеобъемлющая политика Ришелье оставила свой след даже в Англии и Шотландии.

Ришелье победил всех врагов, пользуясь для своих действий, в Италии – враждой к испанскому преобладанию, в Германии – религиозными неурядицами, в Испании – стремлением областей к обособлению. В самой Франции восторжествовали монархические идеи и все покорялось воле Ришелье. С 1631 года во Франции уже существовала академия, занятая разработкой французского языка и образованная по указанию Ришелье из кружка литераторов, сообщавших друг другу свои произведения. В том же году, по его почину, стала издаваться первая газета «Gazette de France», выходившая еженедельно, среди сотрудников которой состоял сам король.

Ничто не ускользало от внимания министра, и кары его настигали виновных прежде, нежели те могли это заподозрить. «Понятие о недосягаемой государственной власти висело как обнаженный меч Дамокла над всеми врагами Ришелье», – говорит немецкий историк, описывая эту эпоху. Все служило ему и его цели: великолепие, которым он окружал себя, его свита, состоящая из молодых дворян, военный конвой, сопровождавший его по дороге из Рюэля к королевскому дворцу, роскошные постройки, которые он возводил в Париже, а равно как и затруднительность доступа к его особе, впрочем, весьма естественная при его загруженности.

Нашелся еще один глупец, возмечтавший низвергнуть всесильного министра, молодой человек, которого сам Ришелье приблизил к королю: маркиз Сен-Марс. Надеясь на расположение Людовика, он организовал заговор, в котором опять приняли участие герцог Орлеанский, граф Суассон и Испания. Копия с плана этого заговора попала в руки кардинала, каким путем – неизвестно. Согласно этому документу, Франция обязывалась возвратить свои прежние завоевания и вступить в союз с Австрией и Испанией против общих врагов. Король предоставил дело законному ходу, и оба зачинщика, Сен-Марс и де Ту, были казнены (1642 г.).

Смерть Ришелье, 1642 г.

4 декабря 1642 года скончался сам Ришелье, дожив лишь до 58 лет. Он говорил, что у него никогда не было других врагов, кроме врагов самого государства. Правая рука кардинала, отец Жозеф, умер еще раньше своего патрона. Король, при всей своей ограниченности, произнес ему наилучшую эпитафию: «Не стало великого политика!» – сказал он, получив известие о кончине министра, создавшего нынешнюю Францию, – но не прибавил к этому ни одного слова личного сожаления.

Он переносил опеку кардинала, как переносил все, даже саму жизнь, доставлявшую мало радости ему, болезненному, грустному человеку, который тоже вскоре умер, всего через несколько месяцев после Ришелье (май 1643 г.), со словами псалмопевца на устах: «Taedet animam meam viae meae» («Тяжка душе моей жизнь моя»). Ему надо поставить в заслугу то, что он, неспособный быть великим, охотно терпел возле себя величие своего преданного слуги, которому предоставлял полную свободу действий.

Людовик XIII, 1643 г.

Оба они сошли со сцены, но осталось дело, созданное царственным именем одного из них и царственным умом другого. Особенное счастье, покровительствовавшее кардиналу в течение его изумительной карьеры и среди постоянно угрожавших ему опасностей, проявилось и в том, что у короля после двадцатидвухлетнего бесплодного брака родился дофин (1638 г.) Людовик XIV, вступавший теперь на престол пятилетним ребенком, но которому предстояло весьма продолжительное царствование (1643–1715 гг.) и знаменательное для истории всего мира.

Чувствуя приближение смерти, Людовик XIII позаботился об устроении порядка правления. Он заставил будущую регентшу, супругу свою Анну, и приставленного к ней в качестве генерального правителя герцога Орлеанского подписать декларацию, согласно которой они были обязаны не предпринимать ничего без предварительного согласования с королевским советом, членов которого он избрал сам. Руководящая роль в этом совете была предоставлена Джулио Мазарини, на которого еще Ришелье указывал королю как на человека, способного продолжать дело, начатое им, кардиналом.

Мазарини, возвысившийся на службе у папы, придерживался уже и тогда французской партии. Затем, переехав во Францию, он стал разделять взгляды всевластного министра или подчиняться им. В последнее время он прочитывал кардиналу все приходящие депеши, писал его решения, усваивая при этом его идеи. Благодаря Ришелье он получил сан кардинала, и этот новый кардинал, ловкий и вкрадчивый, был в личном плане значительно приятнее старого короля, а при наступившей перемене правления, от которой все ждали полных преобразований, сумел отстоять свое положение благодаря той же вкрадчивости и итальянской сметливости.

Королева Анна, присягая на соблюдение декларации, втайне протестовала против нее. По соглашению с герцогом Орлеанским, принцем Конде, давно уже не причинявшим никаких затруднений правительству, и парламентом, который был бессилен при Ришелье и теперь охотно пользовался возможностью играть снова значимую роль, королева сложила с себя всякие обязательства по соблюдению неугодных условий буквально через несколько дней после смерти мужа.

Анна Австрийская была испанской принцессой, и все ждали, что ее политика будет отличаться испанско-католическим направлением. К общему удивлению, этого не случилось. Она оставила Мазарини во главе дел, в которые он был посвящен лучше всякого другого, и доказала, что ставит обязанности матери французского короля выше родственных соображений испанской принцессы. Епископ Бовэсский, надеявшийся стать во главе правления, получил вместо этого приказ отправиться в свою епархию.

Мазарини шел по следам Ришелье в отношении международной политики и не уступал ему в искусстве вести мирные переговоры, а также и плести интриги, которые при этом оказывались полезными. Это искусство потребовалось ему почти сразу, но новому министру также и сопутствовала удача. В самом начале нового царствования герцог Энгиенский, сын принца Конде, одержал блистательную победу над испанцами в Арденнах, при Рокруа. Вслед затем был взят Диденгофен, а для действий в Германии Франция нашла в виконте Тюренне военачальника, не уступавшего лучшим из немецких вождей, Иоганну фон Верту или фельдмаршалу Мерси. В 1646 году французские войска, соединясь со шведскими, и под командованием Врангеля вторглись в Баварию. Они принудили старого курфюрста к заключению отдельного перемирия. Выше было уже указано, почему был выгоден для французов мир, заключенный королем Людовиком XIV и императором Фердинандом в Мюнстере 24 октября 1648 года.

Мюнстерский мир, 1648 г.

В этом договоре было особенно важно то, что не было в явном виде отражено в его статьях: видимый упадок испанского могущества, поворотной точкой для которого следует считать продолжительное правление Филиппа IV (1621–1665 гг.). Этот век был также ознаменован появлением Кальдерона и Мурильо – величайших гениев среди испанских поэтов и художников. Сам Филипп IV был неравнодушен к благородным искусствам, но он истощил свою страну несчастной войной, прямо противоречившей истинным интересам государства и тянувшейся для Испании более тридцати лет. Это была война габсбургская, война завоевательная во имя католической Церкви или католической системы.

Испанские войска шли в Германию и Италию с высокомерным притязанием на водворение везде испанского или испано-австрийского владычества. Свою победу при Белой горе, объяснимую слабостью противника, они приписывали силе молитвы сопровождавшего их кармелитского монаха. Они сохраняли за собой свою старинную славу и к прежнему гордому ряду имен таких военачальников, как Колонна и Кордова, Пескара, Лейва, Альба, Фарнезе, присоединялись теперь не менее знаменитые имена Спинолы и Ла-Фуенте.

Но эти силы истощались при выполнении тройственной задачи: удержать положение испанцев в Италии, возвратить императору его господство в Нидерландах и помочь ему одолеть Германию, обратив вновь в католичество ее северные области. При начавшейся уже к тому времени войне с Францией (1635 г.) положение стало совершенно безвыходным. Оливарец, до этого управлявший государственными делами, был удален в 1643 году, но упадок продолжался и при его преемнике, дон Люисе де Гаро.

Для возвращения Португалии Испанской короне не было сделано ни одной серьезной попытки. Французы снова показались по эту сторону Пиренеев, и в то время, как испанско-имперская армия шла к Парижу, как было упомянуто выше, французские войска (1646 г.) твердо засели в Лотарингии и Эльзасе – на востоке, на севере – в Артуа, на юге – в Русильоне и Каталонии. Они одерживали победы и на море после соединения с голландцами. Герцог Энгиенский взял Дюнкирхен, а принц Оранский, Фридрих Генрих – Зас-де-Гент и Гульст. Гордая Испания должна была считать счастьем для себя возможность заключить 30 июня 1648 года с Нидерландами «вечный мир», чем был положен конец восьмидесятилетней борьбе.

По этому договору, подписанному в Мюнстере, Испания была вынуждена признать полную независимость Соединенных Нидерландских Штатов и сделать территориальные уступки, зато она была свободна действовать против французов, которые не соглашались на мир, несмотря на выгодные предложения со стороны Испании, и именно теперь (1647 г.) намеревались отнять у нее лучшее из ее итальянских владений – Неаполь.

Франция и Испания

И в этом случае проявилась слабость основ испанского владычества в Италии. На него смотрели здесь лишь как на чужеземное иго. Налог на предметы первой необходимости, введенный при общей нужде и в неурожайный год, послужил к вспышке мятежа в Палермо (май 1647). Впрочем, это движение было подавлено испанскими властями без особого труда. Но в Неаполе дело приняло серьезный оборот. И здесь вице-король, дон Родриго Понс де Леон, герцог Аркосский, обложил налогом зерно и плоды.

Пустая ссора на базаре из-за опрокинутой корзины со смоквами послужила сигналом к восстанию (7 июля), с которым вице-король был не в силах справиться. Толпа выбрала своим главой рыбака из Амальфи, Томазо Аниелло, или Мазаниелло, как его называли обыкновенно. И Св. Петр был простым рыбарем… Этот Мазаниелло творил суд и расправу на Толедской площади. Он отбил вылазки испанцев из замка дель-Уово, в котором укрылся вице-король. Дело кончилось соглашением, по которому налоги должны были уплачиваться в размере, установленном еще при Карле V. В случае необходимости, для обложения новыми налогами требовалось согласие на то городского совета и народных представителей. До утверждения этого договора королем народ решил оставаться вооруженным.

Эта толпа, как и новый ее «генерал-губернатор» Мазаниелло, не могла быть, разумеется, на высоте своего положения и предалась дикому произволу. Мазаниелло, ослепленный удачей, дошел до действительного психического расстройства. Увлечение толпы им скоро остыло, и она рукоплескала вице-королю, когда тот показался на улице сразу после убийства Мазаниелло, выполненного по его приказанию.

Однако столь же быстро наступила и новая реакция. В ту же ночь тело убитого, увенчанное лаврами, с мечом и фельдмаршальским жезлом, было перенесено в церковь дель-Кармине при громадном стечении народа, и восстание вспыхнуло снова. Вице-король вынужден был опять укрыться в замке, а вместо Мазаниелло выступил, на этот раз уже синьор, князь Масса. Испанский флот под командованием дон Жуана Австрийского стал бомбардировать город (октябрь), в то время как войска вице-короля сделали вылазку. Однако испанцы вынуждены были отступить, и главой восстания стал оружейник, Дженаро Анезе.

Он счел нужным обратиться к помощи извне, и на призыв его откликнулась Франция или, по крайней мере, знатный французский подданный, герцог Генрих Гиз. Он прибыл из Рима в Неаполь и принял здесь участие в делах той партии, которая учредила «королевскую неаполитанскую республику». В декабре того же года, действительно, прибыл французский флот, но он ушел обратно, ничего не достигнув. Вскоре и герцог Гиз покинул Неаполь. Испанская власть была восстановлена при условии замены бывшего вице-короля другим. Была объявлена амнистия на испанский лад: последний народный вождь, Анезе, был казнен, как только перестал быть страшным для испанского правительства.

Однако здесь, как и в Нидерландах, и в Португалии, и во всех других странах, испанское владычество не соорудило себе прочной основы – благорасположения подданных. Поэтому дни этого владычества были сочтены. Однако Европа мало выигрывала от того, что французская монархия окрепла теперь так, что могла занять место Испании в качестве всеобщего деспота. Вестфальский мир вознес Францию на такое положение и разжег в сердцах ее правителей жажду к территориальным захватам и расширению могущества, а не удовлетворил ее.

Как мы уже видели, продолжительная война ослабила немецкую нацию и надолго сделала ее неспособной к развитию в отношении действительной свободы. Одни Нидерланды вынесли из континентальной борьбы такой государственный строй, который давал им возможность впредь быть очагом и родиной свободы. Еще важнее был тот факт, что в Англии отменилась навсегда форма неограниченного монархического правления, остававшаяся неприкосновенной еще многие годы в остальных европейских государствах.

Глава третья

Англия, Шотландия и Ирландия при Карле I. Борьба между короной и парламентом

1. Религиозно-политическая борьба. 1625–1649 гг.

Карл I, второй король из дома Стюартов, вступил на английский престол в марте 1625 года. Лично он был несравненно выше своего отца: в отличие от его ненадежной, бестолковой натуры, Карл был сдержан, точен во всем, рассудителен, спокоен. Образ жизни его был безупречен. Вообще, этот король производил впечатление честного и прямодушного человека, прямодушного до того, что позднее, при роковых осложнениях, среди которых политика вынуждала его к притворству, к утайке его действительного настроения, он не сумел обмануть никого – это был характер, совершенно непригодный для дипломатических действий. Воцарение его, двадцатипятилетнего юноши, было встречено с большими надеждами. Лишь позднее обнаружилось, что наряду со своими хорошими качествами он тоже обладал упорством и «нелегкой рукой» Стюартов.

Начало царствования Карла I

Брак Карла I с французской принцессой явно указывал на антииспанское направление английской политики, которой сочувствовал народ и которой придерживался король. Он созвал свой первый парламент (июнь), но был разочарован, встретив сопротивление со стороны его членов, которые, желая воспользоваться случаем для облегчения многочисленных тягостей, возложенных на население при прошлом царствовании, требовали строгого применения законов против папистов.

Уступки, сделанные в религиозном отношении королеве-католичке и ее свите, вызывали общее недовольство. В условиях откровенного сочувствия протестантов к религиозной борьбе, происходившей на материке, народу не нравился и сам брак короля с католичкой. Парламент утвердил только две «субсидии», притом одновременно с весьма важной финансово-политическою мерой: главный доход короны доставлялся пофунтовым и потонным сбором (poundage и tonnage – процент со стоимости любого ввозного товара и пошлина на иностранное вино). Прежде этот доход утверждался на период всего царствования, теперь же парламент утвердил его только на год. Королю приходилось пожинать плоды, посеянные необдуманными действиями своего родителя, как бы умышленно внушавшего недоверие парламенту. Он считал эту новую меру оскорбительной, а себя вправе получать те доходы, которыми пользовались его предшественники и которые за последние годы возросли благодаря увеличившемуся торговому обмену.

Возможно, королю вредило то, что он удержал при себе в качестве своего главного советника любимца покойного короля, герцога Бекингема, сопровождавшего его во время злополучного сватовства в Мадрид. Англичане никак не хотели терпеть у себя верховенства фаворитов и первых министров, которое процветало во Франции и в Испании. Следует отметить, что герцог слыл человеком способным и весьма трудолюбивым, но при этом тщеславным и безнравственным, порой даже легкомысленным, занятым только своей особой и своими успехами. Его ненавидели уже только за то, что он был осыпан наградами и богатствами со стороны двух королей. Можно сказать, что его предложения отвергались парламентом только потому, что делались от его имени. Роковым образом король, стремившийся к утверждению своей власти, должен был поддерживать своего министра, и по его настоянию он распустил парламент.

Парламент, 1626 г.

После новых выборов парламент был созван в феврале 1626 года. Он оказался еще менее сговорчивее первого, хотя не скупился на заверения быть опорой короля, но опорой условной, в соответствии с парламентским укладом – via parlamentaria. Так, палата требовала отчета о субсидиях, вотированных парламентом в 1624 году. Однако настойчивее всего собрание требовало увольнения Бекингема. Нижняя палата большинством голосов (225 – за, 116 – против) решила представить палате лордов предложение об аресте герцога. Даже в Верхней палате у него было мало друзей, и Карл, во избежание неблагоприятного решения, распустил и этот парламент.

Бекингем только усилил общее негодование своей неразумной или, по крайней мере, неразумно примененной на деле, внешней политикой, повлекшей самые пагубные последствия. Как было выше сказано, англо-голландский флот принимал участие в уничтожении гугенотской эскадры, что очень не понравилось английским морякам и некоторые суда даже отказывались подчиняться полученным приказам. Затем, вместо того чтобы послать флот к Везеру, на помощь датскому королю Христиану, который предпринимал немало усилий для торжества протестантства, Бекингем отправил суда к испанским берегам, откуда они вернулись без всякого успеха (декабрь 1625 г.). Его считали виновным в неудаче протестантов при Луттере (1626 г.). Когда же во французской политике наступил поворот в пользу Испании, то Бекингем пошел уже на защиту осажденной Ла-Рошели, поднявшей у себя английский флаг. Герцог даже лично принял командование над флотом, но не смог оказать реальной помощи протестантскому городу и должен был бесславно вернуться после своей неудачной попытки помочь протестантам у острова Ре (ноябрь 1627 г.), о которой говорилось выше.

Парламент 1628 г. Petition of rights

Однако внешние проблемы заслонялись внутренними неурядицами. В марте 1628 года был созван новый парламент. На этот раз обе стороны проявили сдержанность. Король дал необходимые обещания, парламент согласился на субсидии, но в то же время жаловался на произвол, с которым производились в последнее время аресты. Парламент настаивал на том, что король не наделен неограниченной властью, и в то же время не покушался на остальные его права. После единогласного одобрения пяти субсидий парламент представил королю свою петицию о правах, направленную преимущественно против введения не одобренных палатами налогов или привлечения займов, а также против несправедливых арестов без судебного разбирательства. Король принял эти условия, и такой примирительный образ действий с обеих сторон произвел общее ликование: повсюду стоял звон колоколов и горели фейерверки.

Но разногласие было лишь прикрыто, а никак не устранено. Карл I придерживался мнения, что правительство не может обходиться в известных случаях без права лишать свободы тех или иных лиц. Он посоветовался с некоторыми высшими судебными чиновниками, и те нашли, что его согласие на петицию никак не связывало его в отношении прав, относящихся к прерогативе королевской власти. Лидеры Нижней палаты, заметив, что король соглашается на петицию лишь условно, составили обвинительный документ, «великое увещание» (Remonstration), ясно изложив в нем, что виновником всех зол является герцог Бекингем. Сессии парламента были отсрочены; герцог, возможно, для успокоения общественного мнения, занялся опять активной деятельностью, направленной против Испании, но в самом разгаре подготовки к военным действиям, предпринятых с целью реабилитироваться за поражение англичан при Ла-Рошели, он пал от ножа убийцы в Портсмуте (1628 г.).

Этот убийца, по имени Фельтон, был так потрясен словами «увещания», в котором Бекингем назывался врагом религии и государства, что думал совершает богоугодное дело. По его убеждению, все действия, направленные на пользу общества – допустимы и позволительны. Всякий добрый англичанин должен был разделять такое мнение, однако перед своей казнью он понял всю тяжесть своего преступления и невозможность оправдывать какими-либо соображениями об общей пользе то, что осуждалось божескими законами.

Между тем становилось ясно, что петиция, хотя и принявшая вид закона, не достигла своей цели. Король, возмущенный радостью страны при известии о кончине герцога, не узрел, что этот симптом является весьма серьезным предостережением, и продолжал взимать пофунтовую и потонную пошлину. По-прежнему продолжались незаконные аресты без всякого разбирательства, по-прежнему будоражили умы проповеди в пользу такого абсолютизма, произвольная раздача должностей или повышения по службе. Общество возмущалось на возраставшее число папистов и на происки пробравшихся в Англию иезуитов.

Такое настроение царило в стране, когда вновь был созван парламент, в январе 1629 года. Король вновь требовал делегирования ему вышеназванных пошлинных доходов в течение всего периода его правления, как то велось со времен Эдуарда IV. Парламент, со своей стороны, твердо отстаивал свое право определять денежные затраты и издал новое «увещание». Чтобы не допустить этого документа на обсуждение, король отсрочил заседания парламента, о чем спикер, Джон Финч, доложил собранию, после чего хотел удалиться, но некоторые депутаты удерживали его на месте силой до тех пор, пока «увещание» не было прочитано и одобрено большинством.

Неограниченное правление, 1629 г.

После этого Карл решился править без парламента, по примеру многих своих предшественников. Это решение тотчас же отразилось на внешнеполитических делах – королю пришлось отказаться от той роли в великой континентальной борьбе, какая подобала могущественному положению Англии. Он заключил мир с Францией, расторгнув прежний союз с гугенотами, взамен чего французское правительство сняло с него жесткие условия по содержанию его придворного штата, оговоренные брачным контрактом со стороны его супруги. В том же году (1630 г.) было заключено соглашение с Испанией. Что касалось Германии, то Карл довольствовался полумерами в отношении дел своей сестры, зятя и их потомства. Английские и шотландские войска, под командой маркиза Гамильтона, высадились у Узедома (июль 1631 г.) и приняли участие в некоторых военных операциях. Затем Карл отправил послов на Гейльбронский конвент для защиты интересов своего племянника после смерти Фридриха в ноябре 1632 года, и в Вену, где им пришлось выслушать одни сдержанные обещания, потому что там предпочитали «реальную дружбу с Испанией и Баварским курфюршеством ненадежному союзу с Англией».

Как мы уже видели, при подписании Пражского мира (1635 г.) пфальцские дела были предоставлены на добрую волю императора. Карл более уже не занимал в этом вопросе влиятельного положения отчасти из зависти к возрастающей силе Франции, особенно на море, а отчасти потому, что у него все более назревал план преобразования Английского государства на основе королевских прерогатив – другими словами, он хотел добиться неограниченной монархической власти, подобно существовавшей в некоторых континентальных государствах.

Главным правительственным деятелем Англии был в то время Ричард Уэстон, и он удачно справлялся со своей задачей в условиях крайне обременительного государственного долга и разнообразных постоянно возраставших обязательств казны. Таможенные доходы при нем увеличились вследствие процветания торговли, которой способствовал мир с Испанией, но канцлер казначейства пользовался и другими, более или менее тайными, источниками пополнения казны. Не вступая ни в какие споры о возобновлении некоторых притязаний короны, хотя и законных, но отмененных обычаем, он ввел систему монополий, откупов и пр. Самым важным, как в финансовом, так и в политическом смысле, из этих сомнительных средств был так называемый корабельный сбор. На основании обязанности короля защищать торговлю и берега государства, на всех его подданных, а не только на одних береговых жителей, была наложена особая подать в пользу короля, и судебные палаты, решавшие споры по этому предмету, давали заключения, благоприятные для такой опасной теории. Они оправдывали ее, например, тем, что военные приготовления 1588 года, обеспечившие отражение испанцев, были произведены по указу королевы без всякого участия в том парламента.

Такие аргументы встречали мощный отпор, и один джентльмен из Бокингемшейра, Джон Гампден, представитель старинного земельного зажиточного дворянства этой провинции, не согласился заплатить наложенных на него двадцати шиллингов, аргументируя это именно тем, что такая подать не была утверждена парламентом и, следовательно, взимание ее было незаконным. Он был обвинен по суду, но пример его все же нашел подражателей. В сущности, руководствуясь такими соображениями, можно было взимать какую угодно подать и на содержание сухопутного войска. Между тем, иностранцев поражало даже то обстоятельство, что при процветании страны и возрастающем благосостоянии, король вовсе не думает об увеличении своей армии, несмотря на усиление народного недовольства.

Однако нельзя было упрекнуть короля Карла в том, что он тратит средства из государственной казны безрассудно. Содержание его двора не превышало того, что требовалось для поддержания достоинства страны, личная его жизнь была безупречна. Более того, он принимал все меры по поддержанию торговли и колонизации, толково и с любовью поощрял живопись, архитектуру, литературу и театр. Его никак нельзя было назвать легкомысленным, и если он и добивался усиления королевских прерогатив, то делал это с целью улучшения государственного устройства. Но несмотря на столь благие намерения, ему откровенно мешали его личные недостатки. Отсутствие такта, упрямство, присущее всем Стюартам и не допускавшее их поступиться чем бы то ни было; в случае же неизбежности согласиться на что-либо противное его убеждениям, он делал это не иначе, как с затаенной мыслью снова все изменить при более благоприятных обстоятельствах. «Карлу недоставало, – замечает, со свойственною ему тонкостью тот немецкий историк, которому мы обязаны столькими меткими характеристиками, – того чувства, которое заставляет человека отличать исполнимое от неисполнимого». Другими словами, можно сказать, что ему недоставало рассудительности для правильного применения своего ума к действию.

Правление Карла. Архиепископ Лауд

Все это выразилось ясно в отношениях Карла к религиозным делам. Ему было необходимо найти в народе опору своему личному способу правления, и потому он благоволил к своим католическим подданным, которым, по их признанию, никогда еще не жилось так хорошо. Законы против них не были отменены, но оставались бездейственными. Сторонники короля, как и враги, в равной мере ожидали, что он восстановит католицизм, хотя сам Карл был далек от такой мысли, твердо придерживаясь основ английской Церкви и сознательно отвергая папизм. Но отстаивая свои церковные прерогативы столь же упорно, как и политические, он хотел обеспечить введенному епископо-королевскому церковному строю безусловное преобладание в государстве. Для этой цели Карл избрал ближайшим своим сподвижником Уильяма Лауда, возведенного им в достоинство примаса Англии и архиепископа Кентерберийского, человека, разделявшего ее воззрения, но крайне ограниченного. Лауд был предан английской Церкви до фанатизма, и потому слыл ярым противником восстановления главенства папы. Однако склоняясь к арминианству по своим богословским воззрениям, он обладал ортодоксальной нетерпимостью, и потому особенно ненавидел пуритан, число которых постоянно росло, причем они приобретали силу именно благодаря тяготевшему над ними преследованию.

Карл и пуритане

Уже Иаков I жаловался на то, что в его государстве так расплодились эти «ехидны», как он высокомерно обзывал пуритан. С тех пор среди среднего сословия и даже части дворянства значительно укоренилось то более строгое понимание христианских истин и значения реформации, которое получило кличку «пуританства». Пуритане восставали против внешней обрядности англиканской Церкви, роскошных процессий, свечей, крестов, риз и митр, «старого суеверия, требовавшего поклона перед алтарем», других частностей, унаследованных от папства, т. е. от «царства антихристова», как они выражались, действительно не имевших ничего общего с простотой евангельского слова, скорее даже противоречивших ему. По этой же причине восстали протестанты против епископства и всей иерархической системы, столь сильно разнящейся с изначальным идеалом христианства. Но самой глубокой и основной причиной противоборства пуритан было «постыдное происхождение англиканской Церкви, созданной в угоду страсти и пороков деспота, позорной уступчивости одних и низких интриг других, поэтому обязанной своим существованием всему, что противно Богу и Писанию и совместимой лишь с придворной суетностью, мирскими потехами, пляской, театральными зрелищами и прочими бесовскими забавами». Все негодование секты обрушилось на светские удовольствия, особенно на распространившуюся общую страсть к театру. Один пуританин, игравший значительную роль в парламентской борьбе, Уильям Прин (Prynne), написал книгу «Histriomastix» (бич лицедеев), за что на нем были выжжены клейма и отрезаны уши.

Если бы Карл ограничился политической сферой, то мог бы одержать победу. Этой стороне его стремлений много содействовал весьма преданный ему и способный человек, бывший член парламентской оппозиции, Томас Уэнтворт, перешедший в другой лагерь потому, что здесь открывалось больше простора его честолюбию. Король назначил его своим наместником в Ирландии, и Уэнтворт вел здесь дела весьма успешно. Но совмещение религиозного насилия и политического было большой ошибкой со стороны Карла. Оно придало оппозиции стойкость и то внутреннее содержание, которое удвоило ее значение.

На протяжении ближайших лет деятельность оппозиции была направлена, впрочем, безуспешно, против двух главных учреждений, служивших Карлу основой существования его системы: звездной палаты или чрезвычайного светского суда, члены которого назначались от правительства, а компетенция осталась неопределенной, и верховной комиссии, подобного же чрезвычайного духовного суда, которому подлежали все дела, касающиеся лиц, именуемых господствующей Церковью «еретиками».

В 1637 году дела оппозиции были настолько плохи, что многие даже из числа влиятельных членов парламента и лидеров партий думали о переселении за море, с целью найти там свободу для исполнения своих религиозных обязанностей. С 1640 года эмиграция в Америку приняла, действительно, большие размеры, но Карл I совершил самый безумный шаг – решил установить в Шотландии свою англиканско-абсолютистскую систему.

Положение дел в Шотландии с 1618 г.

Стремления Иакова I восстановить и здесь епископальное правление и ввести один церковный епископальный строй для обоих королевств – не имели особенного успеха. Епископы опять получили право заседать в шотландском парламенте, но средоточие духовной силы, ее законодательная власть была прерогативой общего собрания духовенства (the general assembly). Пертские статьи (1618 г.), которыми предписывалось коленопреклонение при принятии причастия и соблюдение больших праздников, почти не соблюдались как дворянством, так и народом по причине распространения среди них кальвинистских идей. Это направление, еще не утвердившееся в Англии, было уже господствующим в Шотландии.

Тот факт, что король взял себе в жены «хананеянку», порождал здесь большее негодование, нежели в Англии, и посещение Шотландии Карлом, которого сопровождал архиепископ Лауд (1663 г.), не произвело в стране благоприятного впечатления. Его старания ввести здесь англиканскую обрядность были слишком явными.

Умышленное отклонение созыва «general assemblies» и на основании королевского приказа учреждение в Шотландии Верховной комиссии по примеру Англии вызвало общее недовольство. Люди начали рассуждать об активной и пассивной борьбе. «Страдать или повиноваться – выходит одно», – толковал народ. Но существовала еще и епископская партия, и ни Карл, ни тупоумный прелат, настраивавший его, не думали отступать.

В 1635 году при активном участии короля была составлена в англиканско-епископальном духе книга канонов, опубликованная в 1636 году и которая должна была получить обязательное применение во всем королевстве. Относительно толкования Ветхого Завета было достигнуто соглашение, но когда в октябре была провозглашена новая литургия, всюду распространилась молва о скором восстановлении папизма. К Пасхе 1637 года был обнародован новый церковный закон, немедленно вступивший в силу. Новая литургия должна была происходить в первый раз в большой Эдинбургской церкви Св. Джиля 23 июля 1637 года. Все правительственные должностные лица явились на церемонию. Но только декан собрался приступить к службе, как в церкви поднялся страшный шум: крики, всякая брань огласили воздух, стулья и все, что попадалось под руку, полетело в декана и в епископа. При этом присутствовали и набожные дворяне и проповедники, но общее возбуждение было настолько сильно, что королевское правительство и даже сам Лауд посчитали за лучшее повременить с введением новых церковных правил.

1637 г. Оппозиция в Шотландии. Конвент

Но положение с каждым днем становилось серьезнее. Шотландские беспорядки приобретали все большее значение в связи с великой всемирной борьбой, происходившей на континенте. В это время произошла битва под Нордлингеном, в которой паписты одержали верх. Началось сопротивление против объединенного могущества «скипетра и митры». Недовольство вводимой литургией и сходки по этому поводу множились, но это не удовлетворяло недовольных: нечего было колебаться там, где приходилось выбирать между гневом Божьим и гневом королевским.

Партия решилась предъявить обвинение епископам и отвергнуть епископство вообще как не соответствующее старинным законам и самому Писанию. Король поступил здесь так же, как и в Англии, но его ответы с речами об истинной религии, о правах и о льготах жителей, о даровании амнистии не выражали его настоящих намерений и могли только усилить волнение, которое приняло форму открытого союза и завершилось торжественным договором под названием «Covenant», который был обнародован в Эдинбурге 28 февраля 1638 года и подписан множеством лиц из высшего и низшего дворянства, духовенства и городских обывателей. Восстав против папизма и опираясь на парламентские решения в пользу реформатов, они требовали уничтожения Верховной комиссии, прежнего ограничения епископской власти общими собраниями, которые должны были впредь созываться ежегодно. Однако при этом подтверждалось и прежнее недовольство епископами.

Король отправил в Шотландию в качестве своего верховного комиссара знатного тамошнего уроженца, маркиза Джеймса Гамильтона, который старался достичь соглашения. Он противопоставил вышеуказанному конвенту другой, которым, с согласия короля, восстанавливалось прежнее положение дел и допускались все те уступки, какие были незадолго до того, – мера, совершенно достаточная для умиротворения нации или ее пресвитерианского большинства. Но было уже поздно. Знамя конвента было поднято, и народные массы, даже не до конца понимающие значение этого слова, привлекались им, как боевым кличем. И когда уже по королевскому повелению в ноябре 1638 года в Глазго состоялось генеральное собрание, значительное его большинство оказалось состоящим из «ковенантов», с которыми не было возможности войти в соглашение.

Это собрание объявило себя компетентным для суда над епископами. Изданное королем распоряжение о роспуске этого съезда и оглашенное на городской площади города Глазго осталось без последствий. «Пертские статьи» были признаны недействительными, епископат уничтожен, епископы, в зависимости от степени их участия в королевском законодательстве в последнее десятилетие, были не только лишены своих кафедр, но и подвергнуты отлучению.

Вооруженное восстание в Шотландии, 1639 г.

Король принял вызов. В январе 1639 года он представил своим верным подданным в Англии оправдание, служившее ответом на постановления шотландского собрания, и собрал войско в 20 000 человек при содействии англиканского духовенства, дело которого было и его делом. Шотландцы со своей стороны выступили «за Христов венец и за Ковенант», или, как читалось на их знаменах: «За Господа, Короля и Ковенант». Они все еще придерживались той фикции, что восстают не против самой основы существовавшего государственного строя и не против короля.

Командование их войском принял на себя Александр Лесли, один из наиболее выдающихся людей из числа тех многих шотландцев, которые сражались на материке за торжество протестантства. Он служил в шведской армии и прошел военную школу под знаменами Густава Адольфа. Он происходил не из знатного рода и состоял в свите лорда Рота, но обладал боевым опытом, и его мнение имело большой вес на военном совете.

Обе армии встретились на границе в то время, как английский флот подошел к Фрису на Форте. Но королевскому войску недоставало той уверенности и того религиозного энтузиазма, которые одушевляли шотландцев, и дело кончилось переговорами, которые привели к соглашению, известному под названием «Бервикского мира». Войска были распущены, шотландские крепости возвращены королю, который взамен соглашался на отмену епископата и на созыв нового собрания и парламента, на котором должны были разрешиться спорные вопросы. Этот договор был принят с радостью всем протестантским миром, породив надежду на то, что Карл будет действовать в духе таких людей, как Лесли, то есть придерживаться политики защиты протестантства, и примет участие в континентальной борьбе, а шотландские войска помогут ему отвоевать обратно Пфальц.

Но, к несчастью Карла, его внешняя политика была столь же нерешительна и непоследовательна, как и внутренняя. При этом он постоянно подрывал одной из них другую. Карл постоянно колебался между Францией и Испанией, а при его дворе не переводились интриганы и интриганки обеих этих партий. Вследствие этого все его старания на пользу племянника были напрасны. В этом случае, как и в других, он хотел достигнуть цели, но избегал средств к ее достижению. Обладая проницательным умом, он ясно усматривал все трудности и опасности различных путей, но не обладал способностью принять твердое решение и неуклонно идти к намеченной цели. Французы называли его образ действий двусмысленным; в деле о Пфальце он вел переговоры как с ними, так и с испанцами, а те отплачивали ему за это весьма недвусмысленным сочувствием к шотландцам.

Бервикский мир оказался бесплодным. С обеих сторон были сделаны наилучшие заверения, но разногласия не исчезли. Ни собрание духовенства, ни парламент, созванный после того (август 1639 г.), не проявили никакой уступчивости. Парламент даже предъявил такие требования к теории государственного преобразования, что для короны оставалось лишь одно ее имя, а лидеры большинства не затруднились войти в соглашение с французским королем. В тайном послании к Людовику XIII они просили его покровительства, ссылаясь на давнюю связь Франции с Шотландией.

Страффорд

Этот документ попал в руки английского правительства и ускорил принятие решения королем возобновить военные действия. В это же время Карл вызвал из Ирландии в совет самого отважного и энергичного из своих слуг лорда Томаса Уэнтворта, ирландского наместника. Как уже было сказано, Уэнтворт состоял сначала в оппозиции, будучи самым страстным и опасным противником Бекингема, но потом, руководствуясь честолюбием и жаждой власти, перешел на сторону короля, проявив на различных высоких должностях недюжинные государственные и административные способности, особенно управляя Ирландией.

Это был военный человек, но с юридическим образованием, высокого роста, неустрашимый и полный веры в себя. Он получил титул графа Страффорда и быстро привел в порядок ирландские дела. Ирландский парламент без всякого затруднения изъявил готовность снабдить короля войском и деньгами. Страффорд смело советовал принудить шотландцев к повиновению силой, а для сбора необходимых на то денежных средств созвать английский парламент – чего не было уже в течение одиннадцати лет. Если же этот парламент отказался бы от предложения, которое затрагивало честь нации, в равной мере как и честь короля, то такой отказ должен был вполне оправдывать чрезвычайные меры, к которым мог прибегнуть король.

Созыв английского парламента, 1640 г.

Парламент собрался в апреле 1640 года. Он был открыт речью лорда-хранителя печатей, Финча, употребившего неудачную риторическую притчу о Фаэтоне, которому не следовало заступать на место Феба, – это означало, что парламент не должен был позволять себе править государственной колесницей, а изъявить, главным образом, свое согласие на субсидии, требуемые для войны, необходимость которой доказывалась открытыми взаимоотношениями шотландских лордов с Францией. Их послание к французскому королю было зачитано, и Финч закончил выступление заверением, что король будет праведным, кротким и милостивым правителем. Однако в зале нашлись люди, понимающие, судьба каких вопросов решалась в данный момент, и их нельзя было подкупить словами. Они понимали, что шотландцы отстаивают религиозный принцип, тот самый, которого также придерживались лидеры Нижней палаты, а именно – безусловное протестантство. Один из этих лидеров, Джон Пайм (Рут), произнес речь, в которой доказывал, что источник всего зла, переносимого страной, кроется только в папстве, с которым необходимо решительно разорвать связь.

Религиозное разногласие было для всех важнейшим предметом на этом заседании парламента, который, как и предшествовавшие ему, стоял твердо на том, что сначала следовало облегчить тяготы народа, а затем уже вести речь об ассигновании денег. Король вступил в переговоры: он обещал отказаться от корабельного сбора, получив взамен разрешение на двенадцать субсидий, и дать Палате общин время изложить все свои жалобы. Верхняя палата поддержала короля, и даже Нижняя не отклоняла примирения, но Карл не мог отрешиться от своих тайных мыслей.

Роспуск парламента. Шотландия

Желательное снисхождение к католикам теряло всякое значение, потому что оно было связано с уничтожением старинных английских вольностей и зависело от колебаний нынешней политики. Поэтому Нижняя палата стояла на своем, требуя подчинения католиков, обеспечения неприкосновенности частного имущества и парламентской свободы. В королевском совете такое развитие событий было предусмотрено, и потому решение распустить парламент было принято очень быстро. Парламент был распущен в мае 1648 года, к великой радости радикальной оппозиции, которая и не надеялась, что он сумеет отстоять дело свободы. Король тоже выражал удовольствие по поводу этого роспуска. Огорчилась одна только умеренная партия.

Начиная с марта, Шотландия стала готовиться войне, а в июне по собственному почину в Эдинбурге собрался парламент без присутствия королевского комиссара, а заседания открылись без символов королевской власти: меча, скипетра и короны, чего до того времени не бывало. В течение нескольких дней были приняты весьма важные решения: духовенство было лишено права заседать в парламенте, равно как и в судах, чем остался вполне доволен низший клир. Другие решения также были направлены к усилению парламентской власти. Позиция, занятая английской палатой общин и сочувствие лидеров оппозиционной партии ободряли шотландцев. Они издали красноречивый манифест, в котором настоятельно убеждали англичан в общности интересов обеих стран. Ссылаясь на готовившееся вторжение английских войск в Шотландию, они справедливо указывали на то, что Англию вынуждают обнажать меч на ее же собственную религию, в то время как обеим странам одинаково подобало защищать истинную веру и законную свободу королевских подданных против партии, окружавшей короля и вселявшей всюду суеверие и рабство.

Лесли перешел старую англо-шотландскую границу, реку Твид, во главе 20 000 человек, подошел к Тайну, осадил Ньюкасл и Доргэм. Король и Страффорд находились у Йорка, но они напрасно надеялись, что появление шотландцев на английской земле возбудит в народе национальный дух, разожжет его племенную вражду.

У шотландцев были большие связи в Англии, и все, восставшие против антипарламентской политики короля, увидели в Лесли союзника, что было обосновано тем, что победа Страффорда над ним означала бы одновременно поражение парламентского строя в Англии. Такое общее настроение сводило на нет усилия короля. Его войско становилось ненадежным, нельзя было смело вести его против шотландцев. Созванное им, как в прошлые времена, собрание нотаблей и лордов в Йорке, не отказало ему в помощи, и король вступил в переговоры с шотландцами. В Рипоне (Йоркшир) было заключено перемирие. В течение этого времени, то есть двух месяцев, шотландское войско должно было оставаться в Англии, получая на свое содержание по 850 фунт. стерл. ежедневно. Вместе с тем было определено, что король созовет парламент, потому что без него он не мог получить средств для выплаты шотландцам. «Grammercy good master Scot» («большое спасибо господину шотландцу»), – поется в старинной английской песне того времени: присутствие шотландского войска обеспечивало победу английскому парламенту.

Долгий парламент

Этот парламент, известный под названием «Долгого» и сыгравший столь значительную роль в судьбе Англии, собрался в Уэстминстере 3 ноября 1640 года. Большинство предыдущего парламента усилилось еще несколькими влиятельными членами народной партии, чувствовавшими за собой поддержку населения. Король требовал (впрочем, он мог уже только желать), чтобы прежде всего ему были выделены средства на то, чтобы прогнать шотландцев. Но Палата общин придерживалась противоположного мнения. Она сознавала свое могущество и обратила свое внимание на внутренние вопросы и на этот раз заговорила уже не об облегчении тягот, а о наказании виновных в их установлении, «дабы другим неповадно было».

Процесс над Страффордом

Прежде всего было выдвинуто обвинение против Страффорда, самого влиятельного из советников короля и потому наиболее ненавистного. Сам Страффорд просил короля оставить его в Ирландии во главе армии, считая себя там более полезным, однако в сложившейся обстановке в преддверии борьбы не стал уклоняться от нее. Он был настолько тверд, что явился в парламент и занял свое место в Верхней палате, где ответил обвинением на обвинение, сказав, что предательский союз вождей оппозиции с шотландцами побудил последних к сопротивлению. Он отрицал пагубность последствий поражения, понесенного королем и им самим. Но 11 ноября (1640 г.) обвинение против него было сформулировано в Палате общин, и самый могучий из ее лидеров в это время, Джон Пайм, во главе делегации своих соратников отнес его в Палату лордов, которая приняла документ и назначила следствие.

В декабре того же года такое же обвинение в государственной измене было предъявлено архиепископу Лауду, который также был подвергнут заключению, как и Страффорд. Некоторым другим, не столь значительным, членам правительства удалось бежать. По совету Гамильтона, король пригласил некоторых лиц, стоявших близко к оппозиции, к участию в правительстве и согласился на издание закона, согласно которому парламент должен был созываться раз в три года и не мог быть распущен или отсрочен в течение первых 50 дней с момента открытия заседаний без согласия на то обеих палат. Но это не остановило ход процесса против Страффорда. Серьезные и страстные прения о конституционных вопросах, о реформе или полном уничтожении епископата и произвольно возникавшие при господствующем настроении умов слухи о заговорах против парламента или его членов поддерживали и распространяли общее возбуждение.

Мужественная и ловкая защита Страффорда произвела соответствующее впечатление на Верхнюю палату. Вскоре стало очевидно, что к нему нельзя применить в законном смысле слова обвинение в государственной измене. То, в чем его можно было обвинить, подпадало под юридическое понятие, выраженное английским словом misdemeanour, беззаконие, и даже если судьи попытались бы инкриминировать felony – нарушение верноподданнического долга, то все же Страффорд был юридически прав, говоря, что сотни беззаконных деяний не составляют еще felony, а сотни felonies не являются еще государственной изменой. Но суровые судьи, члены преобладающей в парламенте партии, не хотели выпускать своей жертвы. Они прибегли к обвинению законодательным порядком, посредством так называемого bill of attainder (обличительный акт).

Нет сомнения, что закон, установленный обеими палатами и утвержденный королем, мог сделать неправое правым и наоборот. Тщетно некоторые сторонники той же партии назвали такое дело политическим убийством. Им ответили словами о государственной необходимости, софизмами о том, что человек, попирающий законы, не может надеяться на защиту с их стороны. Нельзя оспаривать, что в этот раз – единственный раз – Страффорд являлся поборником закона, следовательно, общественного блага и свободы. Но борьба была слишком горячей, и ее высокие цели заслоняли собой точку зрения права. Дело шло о победе над страшнейшим и опаснейшим для будущего врагом.

Сторонники старого порядка вещей среди знати и офицеров войск, расположенных на севере, вместе со множеством представителей англиканской Церкви и понимавших грозившую ей опасность, были готовы на реакционное движение, но прежде, чем оно достигло чего-то определенного, слухи о нем породили общее возбуждение, особенно в Лондоне, где радикальная партия была наиболее сильна. Верхняя палата, весьма малочисленная, поддалась давлению общественного мнения: 26 голосами против 19 она приняла bill of attainder, вотированный подавляющим большинством Нижней палаты. Дело оставалось только за королевской подписью. Страффорд был настолько великодушен, что письменно слагал с короля все его обязанности по отношению к нему и советовал пожертвовать им, чтобы сохранить за собой возможность добиться соглашения с народом. К сожалению, в ту минуту, когда Карлу следовало слушать лишь голос своей совести, он имел слабость пригласить на совет некоторых епископов. Только один из них посоветовал ему следовать голосу совести. Король предпочел то, к чему его трусливо склоняли другие. «Не уповайте на князей мира!» – произнес Страффорд словами Писания, узнав о решении своего государя.

Казнь совершилась на Тауэрском холме 12 мая 1641 года. Граф смело склонил свою голову под топор, достойно выдержав борьбу до конца.

Казнь Страффорда. 1641 г. Положение короля

Король и те лорды и епископы, которые убеждали его не подвергать себя самого и всех их опасности из-за одного человека, напрасно принесли Страффорда в жертву. Тотчас же вслед за своим согласием на вышеуказанный билль Карл должен был подписать и тот, согласно которому парламент присваивал себе единоличное право роспуска палаты или отсрочки ее заседаний. Но все это предоставляло возможность королю свободно ехать в Шотландию, где он надеялся исправить сделанные им прежде ошибки и тем самым разорвать связь шотландцев с английскими радикалами. Он исполнил все их желания, дал обещание замещать все высшие должности в Шотландии не иначе, как по выбору сословных чинов, вручил ведение всех важнейших дел самому главному лицу партии, графу Ардейлю, взяв при этом с него и с Александра Лесли, недавно предводительствовавшего шотландскими войсками, честное слово в том, что они не станут принимать участия в английских смутах. Лесли был пожалован титулом графа Льювен. Умиротворив, таким образом, Шотландию, Карл надеялся, что ему удастся восстановить порядок и в Англии.

Убийство в Ирландии

Но в это самое время англо-шотландские дела усложнились тем, что происходило в Ирландии. Католики – как английские уроженцы, так и масса туземного, кельтского происхождения – воспользовались слабостью местного правительства, во главе которого не было уже человека, подобного Страффорду. Они нашли удобный случай отделиться, сделать страну самостоятельной, католической, кельтской. Вожди движения и монахи спокойно обсуждали вопрос: следовало ли просто изгнать саксов-протестантов или истребить их? А когда восстание вспыхнуло и распространилось по всему острову, при малочисленности гарнизона вопрос разрешился сам собой благодаря давно накопившейся вражде, обнаружившей теперь всю свою ярость. Тысячи трупов покрывали землю, совершались всевозможные ужасы, и небольшие военные силы, присланные королем, смогли добиться лишь того, что удержали за собой несколько крепостей.

Великий выговор, 1641 г.

Английский парламент отсрочил свои заседания, возложив текущие дела на особую комиссию. Король возвратился из Шотландии и, по-видимому, был готов поступать разумно. Меры Палаты общин против порядков англиканской Церкви (придача пасторам учителей, лекторов) порождали брожение в народе, а в самой палате было сильное умеренное меньшинство, которое считало, что пора уже остановиться. Но ирландский погром снова разжег протестантское чувство, всюду ходили слухи о папистских заговорах. Главное же было в том, что палата зашла слишком далеко для того, чтобы не идти еще далее.

Самый влиятельный из лидеров парламентского большинства, Джон Пайм, побудил палату к еще одному революционному шагу. В представленном ею великом увещании (Remonstration), содержавшем 200 пунктов, были изложены все обвинения в адрес правительства – настоящие и прошедшие. В заключение требовалось лишение прелатов их светских должностей и почетного звания и назначение на высокие места как по внутренним, так и внешним делам только лиц, облеченных доверием парламента.

Но выскажется ли большинство Нижней палаты за это «увещание» – было еще вопросом. Это должно было решиться 22 ноября 1641 года. После ожесточенных прений, длившихся до полуночи, и в которых, с одной стороны, спорили Эдуард Гайд, лорд Фальклэнд, Джон Кольпипер, а с другой – Пайм и Гампден, послание было одобрено с перевесом всего лишь в 11 голосов (159 за послание, 148 против). Меньшинство отчаянно протестовало, и произошла бурная сцена – была минута, когда сама палата грозила обагриться кровью, но Гампдену удалось усмирить волнение. Спустя несколько дней король прибыл в Лондон, где был принят вполне приветливо. «Увещание» было ему представлено. Он назначил новых лиц на правительственные должности из числа парламентского меньшинства: в их числе были лорд Бристоль и его сын Джон Дигби.

Однако полный разрыв был уже близок. Поводом к нему послужили отношения епископов – население восставало, преимущественно против них. Они подвергались оскорблениям, а тирания, до которой позволяла себе доходить Палата общин, грозила им величайшей опасностью. В декабре 1641 года они представили, за главной подписью архиепископа Йоркского, письменное уведомление, в котором, надо признать не совсем разумно, заявляли, что не будут признавать для себя обязательными парламентские постановления до тех пор, пока не будут насильственно лишены своих кафедр. Палата ответила на это обвинением духовенства в государственной измене. Двенадцать епископов подверглись заключению, а все остальные духовные чины – изгнанию из парламента. Большинство Палаты общин давно уже придерживалось мнения шотландцев о необходимости освободить духовенство от участия в политических делах.

Против первых советников короля, лордов Бристоля и Дигби, было тоже сформулировано обвинение в государственной измене. В подобные времена существует всегда какое-нибудь слово, которым клеймят все то, что хотят истребить – таким обвинением служило теперь «братание с Испанией». Натянутость положения и последние решения радикальной партии внушили Карлу роковую мысль: он ответил на обвинение своих лордов встречным обвинением в государственной измене пятерых членов Нижней палаты, в том числе Пайма и Гампдена. Верхняя палата была изумлена, выслушивая это обвинение, потому что ей не были подсудны члены Нижней палаты. Король решил арестовать вышеупомянутых лиц на другой же день, но они узнали об этом утром (4 января 1642 г.), и тогда совершилось нечто неслыханное, а именно: когда сам король Англии вошел в Палату общин с вооруженным конвоем из офицеров и своей стражи, то пятерых обвиняемых там не оказалось. Он обратился с вопросом к спикеру, тот упал на колени и стал извиняться, причитая о том, что он только слуга палаты.

«Птицы выпорхнули, как вижу», – сказал король, а затем прибавив несколько слов – полуобещаний, полуугроз, – удалился.

Стало ясно, что после этого безумного шага, разом как бы оправдавшего все меры, принятые палатой до того момента, становилось невозможным какое-либо примирение, какое-либо совместное действие между королем и парламентом. Само население, именно лондонское, было задето этой – не то неудавшейся, не то и не начатой, а лишь намеченной – попыткой к перевороту, посягавшему на права парламента, который стал всемогущим благодаря этой самой несчастной затее. Король удалился в Гамптонкорт, потом в Виндзор, между тем как Палата общин продолжала заседать среди ликований народа и с участием возвратившихся в нее Пайма, Гампдена и прочих. Она издавала без всякого страха постановления, по которым король лишался права назначать должностных лиц без согласия парламента, лишался он и главного командования над армией. Учреждалась гражданская стража. Мечи были обнажены.

Начало междоусобной войны, 1642 г.

Король решительно отказался от передачи крепостей и вооруженных сил в ведение парламента и отправился в Йорк (март 1642 г.), где вокруг него быстро сплотилось значительное число его приверженцев с оружием в руках. В то время как парламент, со своей стороны, овладел уже несколькими крепостями. Как в Уэстминстере, так и в Йорке, были изданы воззвания, приглашавшие народ взяться за оружие, – следовательно, приступить к междоусобной войне.

Обе стороны полагали, что отстаивают основные законы государства. В летние месяцы этого рокового года Англия представляла собой величественную, хотя и страшную картину. Во всех графствах боролись партии, представителями которых были лица уважаемые, принадлежавшие к самым именитым фамилиям. Они поднимали оружие сознательно, с полным, искренним, религиозным или политическим убеждением. В северных и западных провинциях преобладали сторонники короля, между тем как парламент опирался преимущественно на столицу и флот, для которого Карл так много сделал. Во главе парламентского войска стоял человек с громким именем, но малоспособный в военном отношении – граф Эссекс, сын несчастного любимца королевы Елизаветы.

Карл, к которому присоединился в Йорке его племянник Рупрехт Пфальцский, водрузил в Ноттингеме (август) свой штандарт, старинный боевой символ военного главенства для вассалов короны. На этом знамени была надпись: «Воздайте кесарево кесареви». Король взывал к своим подданным против мятежника, графа Эссекса. Парламент издал в том же августе ультиматум, включавший 19 статей, сущность которых гласила: король не может предпринимать никакой важной правительственной меры, не может назначать никого пэром, высшим судебным или иным чином, не может разрешать браков в королевской семье, не может предпринимать никакого военного действия, иначе как с согласия парламента. Карл ответил на это совершенно справедливо, что в таком случае за ним останется только титул величества, но королем он уже не будет.

В октябре произошла первая большая стычка при Эджгиле, в Оксфордшире, где королевская конница, «кавалеры», оказалась сильнее конницы «круглоголовых» (под этими двумя кличками значились противные стороны). Но парламентская пехота взяла верх над королевской, так что победа еще не досталась никому. Но вообще этот год был более благоприятным для королевских войск, которые двинулись на Оксфорд, причем кавалерия под командованием храброго пфальцского принца дошла до окрестностей Лондона.

В начале 1643 года королева Генриетта Мария, женщина большого ума и отваги, настоящая дочь Генриха IV, доставила из Голландии, куда ездила лично, часть войска и боевых снарядов в помощь своему мужу, на которого оказывала большое влияние. Большой подвоз припасов, выгруженный ею с опасностью у Берлингтона, был встречен в Оксфорде с восторгом. Весь этот год оказался удачным также для короля: был взят Бристоль, второй город страны, в Ирландии было заключено перемирие, и настроение ирландского народа, равно как и смена правления во Франции, подавало надежду на будущее; в самой Англии население жаждало мира – все это позволяло предполагать, что дела примут благоприятный для короля оборот.

Оксфорд и Вестминстер, 1643 г.

Но новые события в Шотландии снова изменили все. Успехи королевского оружия в Англии вызвали у шотландских вождей справедливое опасение в том, что торжество Карла в Англии будет сигналом к утверждению его власти и в Шотландии. Но наиболее важным стимулом для вождей господствовавшей в этой стране партии, на которых имели большое влияние честолюбие и усердная пропаганда проповедников, было желание доставить победу их церковной системе, пресвитерианству, на всем острове. Истины христианства в епископальной Церкви казались им Ковчегом Завета в руках филистимлян. Короля нельзя было упрекнуть в несоблюдении обещаний, данных им шотландцам, но парламентская партия в Англии радовалась возможности шотландского вторжения и отправила в Эдинбург уполномоченных для заключения союза между шотландским «конвентом» – то есть парламентом, собравшимся без королевского указа – и уэстминстерским собранием.

Союз этот, как выражались его члены, был направлен против папистской и прелатской партии. На содержание шотландского войска должно было пойти уже захваченное имущество или то, которое еще будет захвачено у противников, которым была придана кличка «зловредных» (malignant). Шотландцы пошли на отчаянный шаг – их религиозный энтузиазм, искренний, потому что был полон самоотверженности, ослеплял их, не позволяя здраво рассудить, что и в лучшем случае, то есть при полном соединении Церквей в обеих странах, главная, властная роль будет на стороне Англии, а никак не Шотландии. Но до этого было еще далеко.

Верный королю магнат, граф Монроз, вооружил горных шотландцев. Главнокомандующий в Ирландии, граф Ормонд, тоже отправил в помощь королю несколько полков. Парламент выставил две армии: одной командовал граф Эссекс, другой – граф Манчестер. Король сделал довольно удачный ход, объявив, что парламент действует не добровольно, а насильно. Парламентская партия объявляла, со своей стороны, что король не свободен, а состоит во власти недобрых советников. При этом король воспользовался тем, что многие члены парламента бежали или были изгнаны из Уэстминстера. Он созвал их в Оксфорде и открыл там другой парламент, более многочисленный, нежели уэстминстерский: он состоял из 53 лордов и 175 членов Палаты общин, которые и открыли свои заседания в январе 1644 года.

Королевские войска в том же году одержали победу над Эссексом в южных и западных провинциях. Сам король, не будучи прирожденным воином или военачальником, обладал, однако, неплохими качествами воина: личной храбростью, рассудительностью, выносливостью, умеренностью и не тяготился походной жизнью.

Сражение при Марстонморе, 1644 г.

На севере принцу Рупрехту удалось освободить Йорк, осажденный английскими и шотландскими войсками. Но вместо того, чтобы избежать битвы в открытом поле, он увлекся своей отвагой и принял бой при Лонг-Марстонморе (июль 1644 г.), к западу от Йорка. С обеих сторон было по 20 000 человек. Парламентская армия состояла под командованием Томаса Файрфакса. «С вами ли Кромвель?» – спросил принц до начала сражения у одного пленного солдата из парламентского войска. Оливер Кромвель, о котором он осведомлялся, был самым известным из военачальников неприятельской кавалерии, тот, которому было суждено остаться победителем в этот день.

Оливер Кромвель

Этот человек, о могучей личности которого будет еще сказано ниже, состоял членом парламентов 1628 и 1640 годов. Теперь, в сорокатрехлетнем возрасте, он стал в ряды войск с решимостью человека, проникнутого религиозными убеждениями и сознанием правоты своего дела. Без всякого первоначального военного образования, но одаренный природной проницательностью, он угадывал, что главная сила «кавалеров» заключалась в высокоразвитом в них чувстве рыцарской чести. В противовес этому он сумел пробудить в своем полку, составленном из местного населения графств «восточного союза», другой, еще более сильный, религиозный дух. Руководствуясь именно этими соображениями, назначал он и своих капитанов. Это настроение, обеспечивающее крепкую дисциплину, перенеслось из его отряда и на прочие.

Яростная атака королевской конницы разбилась об эти стойкие войска: «Господь обратил их в колосья, скашиваемые нашими мечами, потом мы смяли их пехоту нашей конницей и опрокинули все, что было перед нами». Сразу по окончании битвы Кромвель пишет одному полковнику, утешая его в потере сына: «Вы превозможете все через Того, Который дает нам силу: через Христа». Сам Кромвель тоже уже потерял сына в этой войне. Королевские войска потерпели тяжкое поражение, Йорк был в руках «круглоголовых», и Англия заключила с Шотландией тесный союз. Военными действиями распоряжался «комитет обоих королевств», в который входило по семь лордов и по четырнадцать общинных чинов с каждой стороны.

Тщетны были усилия прочих членов Верхней палаты – в Уэстминстере состоялся духовный съезд, и устав пресвитерианской Церкви, в шотландском духе, был признан господствующим. Но единство настроения было уже нарушено: вырастала новая сила в лице «независимых», которые считали опасным распространение пресвитерианского церковного строя на все государство и хотели перенести, более решительно, нежели пресвитерианцы, центр тяжести «Церкви» на отдельные религиозные общины, которым они присваивали почти полную независимость. Они полностью отвергали какой бы то ни было иерархический принцип.

На основании этого исчезало всякое различие между клиром и мирянами. Кромвель, издавна уже принадлежавший к этой партии, восстал против пресвитерианского взгляда, по которому миряне были лишены права проповеди. Почему запрещалось им говорить о том, чем сердце их было переполнено? Было очевидно, что такое воззрение дойдет до самых крайних требований и в политической сфере и не остановится перед правами самой короны. Но пока эта партия была вынуждена преклоняться перед волей пресвитерианского большинства.

Переговоры, которые велись с королем в Уксбридже, не увенчались успехом, что еще более усилило влияние «независимых». Они преобладали в армии, и Кромвель поступил весьма ловко, внеся в Палату общин предложение, по которому ни один член парламента не мог занимать какой-либо военной или гражданской должности. Этот билль самоустранения, лучше сказать, самоотречения, казавшийся только выражением бескорыстия, послужил прежде всего тому, что граф Эссекс должен был уступить свое место «независимому» Томасу Файрфаксу. Для самого Кромвеля было сделано исключение на некоторое время, но весь состав армии был преобразован в свете нового постановления.

Битва при Назебае, 1645 г.

Решительная победа на поле битвы последовала в 1645 году. В начале этого года был казнен архиепископ Лауд, почти уже позабытый, но в начале войны действовавший в интересах короля. В Шотландии господствовала сильная реакция; Монроз одерживал победы на севере и в апреле взял Денди. Сам король занял в мае Лейстер, но в июне произошла пагубная для него битва при Назебае, к югу от Лейстера, в Нортгэмптоншире. Благодаря Кромвелю, командовавшему кавалерией на левом фланге армии Файрфакса, она завершилась полным поражением королевских войск после отчаянного их сопротивления.

Среди трофеев оказалась и тайная переписка короля, часть которой по распоряжению парламента была опубликована. Из этой публикации стало очевидно, что король – и это неудивительно – делал все свои уступки лишь условно, в ожидании лучших времен. Понесенное им поражение усугублялось раздором, возникшим между его приближенными. Принц Рупрехт был вынужден сдать Бристоль, но окружение короля считало, что необходимости в этом еще не было. Офицеры были на стороне принца, но Карл жестоко упрекал его, и между ними произошла бурная сцена. Между тем положение дел ухудшалось с каждым днем. Королевские замки и крепости постепенно переходили во власть парламентских войск. Карлу, если он не хотел окончательно покориться парламенту, оставалось одно: удалиться в Шотландию, что советовал ему и французский посланник. Карл прибыл с небольшой свитой в шотландский лагерь (май 1646 г.). Но положение Монроза не было уже победоносным, а король ошибался даже в отношении свободы своих действий. Шотландцы оказали ему королевские почести, но он не мог поступать по своей воле и должен был поселиться в Ньюкасле на Тайне.

Карл I в Шотландии

Однако он не был совершенно бессильным и в этом положении, потому что с его личностью был связан основной вопрос, о самой короне, а также явный или тайный раздор между парламентами уэстминстерским и эдинбургским, между англичанами и шотландцами, и еще более между пресвитерианцами и независимыми, – любой из этих моментов мог предоставить ему случай к возвращению своей власти. Каждой из этих партий было выгодно присоединять к своему имени имя короны, хотя это и не могло привести к какому-либо законному разрешению царившей смуты.

Карлу нужно было не упустить этот случай и твердо держаться за него. Шотландцы требовали, чтобы он передал главное командование над армией, право над милицией, на несколько лет парламенту и ввел бы пресвитерианскую систему на десять лет. Переговоры по этим двум пунктам, особенно по последнему, оказались тщетными. Тогда шотландцы еще более сблизились с английским парламентом. Они, не колеблясь, выдали короля английской комиссии. Шотландский гарнизон в Ньюкасле был заменен английским.

С этой передачей с рук на руки было как-то некрасиво связано денежное дело: 400 000 фунтов стерлингов «недоимки», которую англичане обязывались выплатить шотландцам в два срока. Получив первую часть своих сребренников, они покинули английскую землю, а с февраля 1647 года начались переезды царственного узника. Сначала он был доставлен в Голмби.

Выдача короля английскому парламенту

В течение всего этого времени борьба между пресвитерианцами и независимыми все усиливалась. Независимые были сильны в войсках, пресвитерианцы – в парламенте. Так как король был теперь во власти парламента и война Англии с Шотландией окончилась, то, по-видимому, надлежало распустить войско, обратив одну его часть против Ирландии и расплатившись с другой. Но это войско состояло не из наемников, и представителем его был человек, возвышавшийся над обыкновенными честолюбцами и интриганами и не исполненный жаждой к деньгам и власти.

Оливер Кромвель родился 25 апреля 1599 года в Гунтингдоне. Отец его, Роберт Кромвель, был землевладелец средней руки. Оливер непродолжительное время учился в Кембридже, потом несколько лет занимался изучением права в Лондоне, но вскоре стал самостоятельным вследствие кончины отца. В возрасте 22 лет женился, был хорошим семьянином, заботливым сельским хозяином. Но после события, ставшего краеугольным камнем новейшей истории, то есть после разрыва с Римом, одна только частная жизнь не могла удовлетворять ни одного мыслящего человека. Библия требовала от людей решения и решения относительно не только одной земной жизни.

Не простой торной дорогой к уже готовому, принимаемому без проверки, мировоззрению, но путем тяжкой внутренней борьбы дошел Кромвель, как и подобные ему, до своей религиозной силы и уверенности. И эта глубокая вера была воспринята им в самой строгой форме – в виде кальвинистского взгляда на христианство. По обычаю «независимых» он читал библейские поучения, молился со своими единомышленниками, произносил иногда проповеди, потому что право «вещания» было дано каждому христианину. Он был избираем, как уже было сказано, дважды в парламент – в 1628 и 1640 годах – и в наступившем теперь железном веке такой человек, как он, твердый в вере, умный, храбрый, с уверенностью в силе своего характера, мог всегда найти себе достойное дело.

Поверхностные историки, утратившие способность понимать религиозные натуры, могли считать пуританскую набожность Кромвеля лишь за личину, прикрывавшую его ненасытное честолюбие. И этот ложный взгляд господствовал долгое время. Но Кромвель вступил на более деятельное политическое поприще уже в сорокалетнем возрасте, тогда как обыкновенные честолюбцы прокладывают себе дорогу значительно раньше, стараясь использовать любые обстоятельства. Кромвель достиг высокого положения преимущественно благодаря своей прямолинейности. Он не разбрасывался, подобно другим ищущим славы, в широких сложных проектах, но неуклонно преследовал свою ближайшую задачу. Так было и в эту войну. Он сказал своим людям без всякого колебания, что «тот из них, который не может преодолеть себя настолько, что будет стрелять в короля среди боевой схватки, как и во всякого другого вооруженного врага, не должен оставаться в рядах».

Войско, состоявшее под его началом, далеко не походило на те организованные разбойничьи шайки, которые участвовали в континентальных войнах. Здесь не было ни грабежей, ни картежной игры, ни пьянства, ни ругательств. Вместе с тем Кромвель не разделял узкопартийного религиозного взгляда, которым страдала эпоха. Он назначал офицеров из разных протестантских сект, лишь бы то были люди «благомыслящие и честные» («good and honest»). Он принимал за мерило правдивость поступков и живую веру в Христа, а не какое-либо из господствовавших ортодоксальных вероисповеданий.

Независимые и пресвитерианцы. Войско и парламент

Теперь войско обратилось против парламента, который хотел его упразднить. Оно представило свои требования, учредив у себя военный совет – нечто вроде военной Верхней и Нижней палаты. При таких обстоятельствах парламентское большинство было готово пойти на соглашение с королем, сознавая, что без него все действия парламента не имеют под собой почвы, остаются незаконными, не облеченными в конституционную форму. Население страны, вся та бесчисленная масса, которая не занимается политикой и образует, в сущности, всегда и везде настоящее большинство, жаждала примирения, и потому парламент, со своей главной опорой, Лондоном, вступил в переговоры с королем. Но Кромвелю стало все известно, и он принял меры. Один из его офицеров, прапорщик Джойс, явился с эскадроном кавалерии в Голмби и захватил короля. Когда Карл спросил его о документе, доказывающем его полномочия, Джойс не назвал особого лица, возложившего на него поручение, сказав только, что действует именем армии. Парламентские комиссары не могли воспротивиться происходившему. В данную минуту сам король не терял ничего от такой перемены: военные обращались с ним почтительно, не стесняли свободы его совести, не отстраняли его приближенных и духовного причта.

Но Кромвель поступил иначе, нежели парламентские пресвитериане, которым недоставало отваги или решимости арестовать короля. Армия предъявила теперь требования, отправив своих представителей в парламент, тот колебался, и тогда Кромвель решил идти на Лондон с тем, чтобы распустить парламент и произвести новые выборы. Прибытие некоторых бежавших членов парламента в лагерь «независимых» придавало более целесообразности таким действиям. В этом случае парламент хотел бы видеть короля на своей стороне и в Лондоне, в котором уже полным ходом шла подготовка к обороне. Но король был во власти армии, а она была отведена Файрфаксом к Гонслоугиту. В последний раз состоялось соглашение между войском и парламентом, военной и гражданской силой. 5 августа 1647 года полки вступили в Лондон; с ними вернулись и бежавшие из парламента «независимые».

Карл в плену у войска

Тем временем король Карл был перевезен в Гоумптонкорт, где пользовался известной свободой взамен на обещание не бежать. Некоторое соглашение между ним и вождями «независимых», вступивших с ним в переговоры, было возможно потому, что те, на основании своего признания общей свободы совести, допускали ему его англиканское богослужение, между тем как пресвитериане, в узкой приверженности к своей обрядности, хотели навязать всему свету общие сходки и мирских старшин. Кромвель и Иртон были вообще довольно умеренны в своих требованиях, и Кромвель отзывался с почтением о достойной сдержанности царственного узника.

Но войско было уже не согласно с вождями, оно относилось враждебно к королю, которому не доверяло. Демократические понятия проникали не только в религиозные, но и в политические стороны жизни, и военное начальство, опасаясь неповиновения солдат и не ожидая успеха от переговоров с королем, решилось сойтись с парламентом, а это могло совершиться лишь в ущерб королю. Было решено не принимать более от него никаких посольств, и власть перешла снова к комитету, состоящему из 21 члена, ведавшему только английскими и ирландскими делами, вследствие чего в нем не было членов от Шотландии. Этот комитет, в котором заседали вожди обеих партий, с присвоенным им титулом «вельмож» («grandees»), стал действовать крайне сурово: преследование папистов и «злоумышленных» возобновилось. Король успел бежать на остров Уайт и поселился в замке Карисбрук, где с ним обходились прилично, но строго за ним следили (конец 1647 г.).

Кромвель против шотландцев. Бой при Престоне, 1648 г.

Для короля снова мелькнул луч надежды. Шотландцы видели, что при новом повороте дела оказались одурачены. Они не имели никакой силы в новом комитете, и было очевидно, что при сохранении наступившего порядка вещей Шотландия окажется подчиненной Англии. В самой Англии народное настроение изменилось. Король был давно уже лишен возможности делать какое-либо зло, а парламент действовал как натуральный тиран, но эти меры не приносили мира в стране.

Таким образом, удача склонялась в сторону короля, по крайней мере так могло казаться. Шотландцы предлагали ему более умеренные условия, нежели прежде, и состоялось соглашение, одобренное шотландским парламентом, в котором вместо радикальной партии Арджейля преобладала уже партия умеренных, сторонников Гамильтона.

Ормонд также занял угрожающее положение, хотя его войска находились еще в Ирландии. В самой столице и во флоте происходило движение в пользу короля. В Уэльсе началось вооруженное восстание за возвращение старого порядка. Почва колебалась под ногами «вельмож» – будь король на свободе, он мог бы достигнуть многого. Согласно составленному проекту, Гамильтон с шотландскими войсками должен был явиться в Йоркшир для соединения с английскими роялистами. В мае 1648 года положение «независимых» стало опасным – они прервали уже всякие переговоры с королем. Кромвель произнес в парламенте, держась, по своему обыкновению, за рукоять шпаги: «Король – человек умный и весьма даровитый, но он так лжив и коварен, что ему нельзя доверять». Несчастье Карла было в том, что он, при очевидной возможности, не умел решаться на что-либо определенное. Кромвель был человеком другого закала – он вполне постиг тайну быстрого, решительного движения. Он сообразил, что требовалось и на этот раз, и потому немедленно повел войска к Престону (Ланкашайр) и разбил наголову находившуюся там шотландскую армию. Не делая ничего наполовину, он перешел вслед за тем границу и вступил в Эдинбург 4 октября. Это придало вновь силу шотландской радикальной партии, которая, как и командование английской армии, видела в этой победе Божий приговор. Кромвель, таким образом, стал хозяином положения.

Кромвель. Парламент – «туловище»

Этим гибель короля была предрешена. Пресвитерианская партия в парламенте вступила еще раз с ним в переговоры, когда он находился в Карисбруке (остров Уайт), и в самый день битвы у Престона уполномоченные короля и парламента составили между собой соглашение. Дело было лишь за подписью короля, который еще колебался, когда пришла весть о победе Кромвеля, изменившей все положение вещей. Король пытался бежать, но это ему не удалось, и он был перевезен, по распоряжению Кромвеля, в замок Горст, на побережье Гампшира. Укрепившись в Шотландии, Кромвель вернулся в Лондон (2 декабря). Его войско разместилось по домам горожан, а главная квартира находилась в Уайтхолле. Все дальнейшее было уже давно им решено.

Еще в конце ноября он писал с твердой, почти ужасающей уверенностью одному из своих братьев по оружию: «Если Господь, согласно Его обычному промышлению, убеждает свой народ в правоте его действий или, вернее, в том, что действия эти составляют долг его, и убеждение это с силой внедряется в сердца – это называется верой, и поступать по этому убеждению – значит поступать по вере своей…» Так действовал, по крайней мере, он сам. Последовала короткая, бескровная борьба за власть. Палата общин протестовала против ареста короля, с которым велись еще тогда переговоры. Однако Кромвель произвел свой государственный переворот – 6 декабря пресвитерианские члены парламента были взяты под стражу в ту минуту, когда они готовились войти в зал заседаний. В ответ на вопрос о праве их арестовать – вопрос, предложенный и королем, – полковник Прайд, которому было поручено это дело, указал только на своих солдат. Оставались свободными лишь те члены, на которых Кромвель и войско могли положиться – так называемое «туловище долгого парламента». Была издана прокламация, из которой народ узнал, что Нижняя палата распущена и предстоят выборы новой, а все злоумышленники наказаны.

Процесс и казнь короля, 1649 г.

В понятии партии, захватившей власть, главным из злоумышленников был король. Он был перевезен в Виндзорский замок, и «очищенная» Палата общин на своем заседании 23 декабря решила начать против него процесс. Она делегировала себе необходимую на то компетенцию (4 января 1649 г.), издав несколько резолюций, которыми высшая власть, главенство над всей Англией, ее населением, принадлежали Палате общин. Была назначена комиссия из 150 судей, 58 из них приступили к заседаниям под председательством Джона Брадшо. В данном случае не было речи о справедливом применении судебных законов, но наступал конец великой, тяжелой борьбе. Король проявил действительное величие в своем глубоком убеждении в том, что защищает священное дело. Судьи его со своей стороны были убеждены в том же. Решение суда последовало 25 января 1649 года: Карл Стюарт, как тиран, предатель, убийца и враг общественного строя, был приговорен к смерти сорока шестью голосами. Казнь свершилась на площади перед Уайтгольским дворцом 30 января 1649 года. Карл I умер с полным достоинством короля и христианина. Причастясь, он простился с двоими из своих детей, находившимися поблизости, – дочерью и меньшим сыном – и даже на эшафоте еще повторял, что стоял лишь за благо народа. Все подступы к лобному месту были заняты войсками, но кругом собралась толпа, и когда палач поднял вверх окровавленную голову, со всех сторон раздался крик, в котором смешивались разнородные чувства. Совершилось нечто новое, неслыханное, ужасное: открыто, перед лицом неба и земли, подданные исполнили смертный приговор над своим государем…

Англия-республика

6 февраля была закрыта Верхняя палата, 7-го числа формально уничтожено королевское достоинство и уничтожена старая государственная печать, вместо которой была спроектирована новая: на одной стороне ее изображалась карта Англии и Ирландии, на другой – заседание Палаты общин в виде толпы людей со шляпами на головах. Надпись гласила: «В год третий по восстановлении свободы. 1651».

Книга IV. Век Людовика XIV

Глава первая

Обзор. Начало царствования Людовика XIV: Мазарини. Пиренейский мир. Самостоятельное правление Людовика. Реформы. Внешние дела: деволюционная война и Ахенский мир

Век абсолютизма. 1648–1789 гг.

Время с 1517 по 1648 год было периодом религиозных смут и борьбы. Это первый из трех больших периодов, на которые принято разделять новейшую историю. Вестфальский мир, заключенный в 1648 году, знаменует собой тот факт, что европейские державы, то есть их государи и руководители, словом все, несшие на себе непосредственную политическую ответственность, а не укрывавшиеся за облаками фимиама, как римские пастыри и подобные им лица, признали свершившийся факт основного разрыва с Церковью. Стыдно подумать, что для усвоения посредственностью (которая и составляет большинство) понятий, кажущихся столь простыми нашим современникам, потребовалось так много времени и так много крови. Лишь теперь, через много лет после смерти Лютера, после тридцатилетней, сверх всякой меры губительной войны, это понятие получило право на существование и было засвидетельствовано многими европейскими договорами. В тот же момент в Англии восторжествовало направление, начертавшее на своем знамени свободу совести, притом из побуждений более высоких, нежели навязанная извне необходимость.

Для верующего и для богослова Церковь продолжала существовать, и этот достойный уважения идеализм, как и бессмысленная политическая фразеология, говорит и поныне о «Церкви» не просто как об известном понятии, но как о действительности. В сущности, к этому времени сформировались так называемые «разные» Церкви: римско-католическая, греко-восточная, несколько евангелических различных оттенков, как лютеранская, кальвинистская, англиканская и пр. Религиозные идеи не утратили своей силы ни в ближайшем периоде времени, ни в позднейшую эпоху, а если такое и случалось, то в ограниченных пределах и на короткий срок. Но дело было в том, что эти идеи не владели уже миром преимущественно или исключительно, и это составляло огромный прогресс. Вместо церковной идеи выступала теперь идея государственная. Она заявляла о себе даже в гугенотской войне, в «тридцатилетней» и в английской революции, проводимая с настойчивостью такими могучими личностями, как, например, кардинал Ришелье.

Сословно-аристократический элемент склонялся перед ней, и так как всякая идея ищет ургана, видимого образа, в который может воплотиться, то она нашла себе этот выход в сильной монархической власти. Поэтому полтора века, прошедшие со времени подписания Мюнстерского мира до нового созыва французских Etats generaux, после двухсотлетнего гражданского мира (1648–1789 гг.) справедливо называются веком абсолютизма. Это название можно рассматривать как кличку, ярлык, но понятно, что это слово не включает в себя понятие всех сил эпохи, что оно не характеризует, а лишь обозначает ее. Самым первым в ряду блестящих деятелей этого периода стоит французский король Людовик XIV; последним – король Пруссии Фридрих II. Они выражают собой успех человечества в течение четырех или пяти поколений, и позволяют разделить весь этот период на три части:

1. От Вестфальского мира до смерти короля испанского Карла II, 1648–1700 гг.

2. От смерти этого последнего испанского Габсбурга до воцарения прусского короля Фридриха II, 1700–1740 гг.

3. От воцарения Фридриха Великого до собрания сословных чинов в Версале, т. е. до начала французской революции, 1740–1789 гг.

Людовик XIV

Первый из этих периодов принято называть веком Людовика XIV. Это эпоха преобладающего влияния Франции и ее завоеваний, а потому личность этого короля и его могущество занимают по праву первое место в истории этого времени.

Правление Мазариии

Первые годы царствования Людовика, вступившего на престол пятилетним ребенком, знаменуются именем кардинала Мазарини, успешно продолжавшего внешнюю политику Ришелье, которая завершилась заключением Вестфальского мира. Но воплощение идей Ришелье и во внутренней политике, утверждение королевской власти, что означало, для Мазарини и его собственную на все время регентства, представляло собой для кардинала большие затруднения. Старинный французский государственный строй с его особенностями, притязания принцев крови, знатных домов, духовенства, парламента и магистратуры, составляли элементы оппозиции, действовавшей иногда вразнобой, иногда соединенными силами, часто успешно, и расшатывали его положение.

Эта оппозиция известна под общим названием Фронды, хотя происхождение этого названия остается невыясненным. Война и подготовка выгодного мира требовали денег, особенно возросли тайные расходы. Однако при существовавшей тогда системе взимания податей и при алчности всех близко стоящих к кормилу правления большая часть доходов не достигала казны. Отовсюду раздавались жалобы на налоговый гнет и на управление финансами, равно как и на финансовые проекты правительства, и очагом этих жалоб был парижский парламент – могущественнейшая из семнадцати французских судебных корпораций. Везде, где упоминается о «парламенте» в единственном числе, подразумевается всегда лишь этот парижский парламент.

На первом плане стояли во Франции, как и в Англии, вопросы принципиальные. Парламент оспаривал закономерность финансовых планов и операций правительства, поскольку они не были рассмотрены им, парламентом, и не внесены в его регистры в качестве законоположений. Правительство выходило из затруднения при помощи весьма своеобразного учреждения, известного под названием Lits de justice. Эдикт прочитывался в присутствии короля, после чего этот эдикт не мог уже подвергаться обсуждению. В 1645 году таким порядком были проведены 19 эдиктов о новых налогах благодаря тому, что семилетнего ребенка-короля приводили в парламент и он произносил там звучные слова: «Мой канцлер передаст вам мою волю». То же самое повторилось и в 1648 году, но встретило уже энергичное сопротивление – парламент не соглашался на безусловное подчинение личному королевскому слову ввиду малолетства короля.

Возраставшее всевластие короля угрожало столь многим интересам, что и здесь стали популярными те идеи, которые так восторжествовали в Англии, и парламент стал изучать свои права, стараясь привести их в стройную и прочную систему. Абсолютизм казался пригодным лишь для скифов и варварских племен. В особенности восставал парламент против произвольных арестов, которые позволяло себе правительство, и требовал обеспечения личной свободы. Правительство то проявляло твердость, то делало разные уступки, которые так и не восстановили спокойствия. Тем временем оппозиция становилась опасной благодаря демагогическому таланту ловкого, хитрого, безнравственного духовного сановника, парижского коадъютора Поля Гонди, известного под именем кардинала Ретца.

Его пороки и распутная жизнь не казались ни ему самому, ни курии препятствием для столь высокого духовного сана. Но ему не удалось занять влиятельного положения при дворе, и он завидовал иностранцу Мазарини. На этом иностранце сосредоточилось общее недовольство. Под влиянием коадъютора город Париж был настроен угрожающе в отношении Мазарини. Дело дошло до баррикад, до торжественного шествия парламента в Лувр с просьбой об освобождении заключенных. Изгнанная английская королева, нашедшая себе убежище во Франции и видевшая эту сцену, говорила, что эта демонстрация была грознее тех, которые предшествовали низвержению королевской власти в Англии. Двор, чтобы избежать насилия, переехал в Сен-Жермен. Парламент требовал его возвращения, настаивая на отмене произвольных арестов и права короля задерживать кого-либо из подданных в заключении долее двадцати четырех часов, не подвергнув дела расследованию.

Мазарини счел за лучшее уступить. Все требования парламента были исполнены, за исключением только отмены lits de justice, королевских заседаний. Мир был восстановлен, но возникли новые недоразумения в связи со ссорой Мазарини с принцем Людовиком Конде, который во время последних смут был на стороне правительства. Этот принц, известный своими военными способностями и подвигами и обладая притом громадным состоянием, надеялся занять самое влиятельное положение во Франции. Мазарини, искусно поселяя раздор между своими врагами, сблизился с парламентской партией, захватил врасплох Конде и его брата, принца Конти, и заключил обоих в Венсене. Тогда партия Конде, не задумываясь, вошла в соглашение с Испанией. Испанские войска перешли французскую границу, в Гюэне вспыхнуло восстание. Испанцы ожидали также восстания гугенотов под предводительством Тюренна, бывшего еще в то время протестантом и сторонником принца. Но Мазарини оказался решительнее, чем от него ожидали: подобно Ришелье он лично выступил в поле с королевскими войсками и разбил Тюренна при Ретеле, который отвоевал обратно у испанцев.

Фронда

Но этот успех пробудил опять тревогу среди парламента и магистратуры. Парламент, с президентом Моле во главе, просил об освобождении принца (январь 1651 г.), а герцог Орлеанский, дядя короля, настаивал на том, чтобы королева-регентша рассталась с ненавистным министром. Мазарини успел ловко избежать бури: покинув столицу в то время, когда принцы в нее вернулись и парламент составлял приговор о его изгнании, он отправился во владения архиепископа Кёльнского, а именно в Брюль, и подавал оттуда королеве свои советы. Она чувствовала себя в положении узника перед принцем Конде, который в течение известного времени был всесильным. Кардинал посоветовал ей войти в союз с вождями Фронды против этого принца, что было нетрудно, потому что Конде, беззаветно храбрый, вовсе не был государственным человеком – тем более царедворцем. При этом он был крайне самолюбив и наживал себе всюду врагов.

Положение его затруднялось теперь обещаниями, данными им Испании. Вскоре он осознал, что всеми покинут и даже его личность не находится в безопасности, и уехал из столицы. Но, вернувшись через непродолжительное время, он позволял себе дерзко обращаться с королевой и королем. В самой судебной палате едва не дошло до кровопролития между его свитой и королевскими сторонниками, к которым, среди этих смут и интриг, перешел и кардинал Ретц.

В сентябре этого года (1651 г.) четырнадцатилетний король был объявлен совершеннолетним. Королева могла уже не оглядываться в своих действиях на принца Конде и герцога Орлеанского. Конде тотчас же уехал из Парижа и вступил в открытую борьбу с правительством. Снова возникла междоусобица. К новому «королю Аквитании», как прозвал его Мазарини, спешили сторонники, побуждаемые слухом о возвращении кардинала, которого, действительно, призвала королева. Конде вошел в тесный союз с Испанией, а герцог Орлеанский с герцогом Лотарингским.

Франко-нидерландское войско, снаряженное на испанские деньги, соединилось со спешившим из Лотарингии, но Мазарини, собрав тоже достаточные военные силы, прибыл в королевский лагерь, приведя с собой ценного сподвижника, Тюренна, который перешел на сторону короля. Королевская армия была сильнее, поэтому Конде уклонился от боя и бросился в Париж, население которого делилось на две партии. Но всем было понятно, что будет значить победа Конде. Между тем королевские войска приближались. Принц, отступая, остановился в Сент-Антуанском предместье, и здесь завязался страшный бой между двумя достойными друг друга вождями. Дрались и в поле, и на улицах, положение Конде казалось уже безвыходным, если бы ему не удалось снова отступить в город.

Этим спасением он был обязан одной из знатных дам, которые принимали очень важное участие в политических смутах того времени. Благодаря этой женщине, герцогине Монпансье, войска Конде нашли путь через открытые перед ними внутренние городские ворота и перешли через «Новый мост» на другую сторону Сены. Положение дел было критическое, Конде господствовал в столице, парламент признал герцога Орлеанского наместником, все высшие должности были замещены приверженцами партии принцев, и в то же время испанское войско из 25 000 человек перешло франко-нидерландскую границу. Но в стране и самом Париже было много сторонников короля и противников принцев. Конде ни во что не ставил расположение мирных буржуазных кругов, полагая, что его главной силой является общая ненависть к Мазарини.

Однако хитрый кардинал лишил его этой основы, вторично покинув двор и уехав в Седан, откуда ему было еще легче, нежели из Брюля, руководить действиями правительства. В столице начинались уже враждебные принцу демонстрации. Народ требовал возвращения короля. Когда Людовик, по совету Мазарини, приблизился к Парижу, требования эти стали настойчивее, и Конде не захотел подвергать себя риску и покинул столицу (октябрь 1652 г.). Через неделю в нее въехал король, встреченный с восторгом. Герцог Орлеанский, лично ничего из себя не представлявший, дал слово удалиться на следующий же день. Оставался только один опасный сеятель смут – кардинал Ретц. Мазарини имел все основания ему не доверять и поступил с ним тоже лукаво: по его совету Гонди был обласкан при дворе, что усыпило его подозрения, но прибыв однажды в Лувр, он был неожиданно арестован (декабрь). Тем самым положение дел изменилось настолько, что Мазарини счел возможным для себя возвратиться в Париж (февраль 1653 г.). Король выехал ему навстречу, и население его радушно приветствовало. Его ум и монархический абсолютизм одержали победу.

Но не все препятствия еще одолел Мазарини: часть дворянства стояла за принца Конде, большинство духовенства усматривало в изгнании кардинала Ретца посягательство на Церковь, хотя этот прелат приносил мало чести Церкви своими деяниями. Вновь вводимые налоги утверждались фрондирующим парламентом не иначе как насильно, посредством королевских lits de justice. В связи с этим нередко рассказывается забавный случай о появлении короля в парламенте прямо с прогулки верхом в Венсене, с хлыстом в руке. Но под управлением Мазарини внешние дела шли прекрасно. Испанцы напрасно надеялись достигнуть выгодного мира благодаря сильному положению принца Конде. Эти надежды не оправдались и в последующих кампаниях: 1654, 1655 и 1656 годов.

Принц Конти, брат Конде, перешел на сторону короля и женился на одной из племянниц всемогущего министра. В 1657 году Мазарини успел заключить против Испании союз с великим человеком, правившим тогда Англией, Оливером Кромвелем. Шесть тысяч человек отборнейшего английского войска соединились с французской армией под командованием Тюренна (июнь 1657 г.). В мае 1658 года испанцы были разбиты у Дюнкирхена, и эта крепость, равно как и многие другие важные пункты, перешла в руки союзников.

Пиренейский мир, 1659 г.

Могущество Испании рушилось, но она могла предложить хорошую плату за мир – руку инфанты Марии Терезии, дочери Филиппа IV, для молодого французского короля. В августе 1659 года начались переговоры по этому вопросу на нейтральном острове, лежащем на пограничной между Испанией и Францией реке Бидассоа. После двадцати пяти совещаний между Мазарини и испанским министром, дон Люисом де Гаро, был заключен так называемый Пиренейский мир (7 ноября 1659 г.). Франция возвращала Каталонию, оставляя за собой только Русильон; гребень Пиренеев должен был считаться границей между обоими государствами; в Италии Франция сохраняла только Пинероль, как входной пункт, без всякой прилегающей территории. Она также возвращала Испании Франш-Контэ, но удерживая на севере его почти весь Артуа с Аррасом. Герцог Лотарингский был восстановлен в правах, но должен был уступить Франции некоторые укрепления и уничтожить крепостные верки в Нанси. Принцу Конде возвращались все его прежние почести. Важнейшей статьей для будущей политики был брак французского короля с инфантой после отречения последней от ее прав на престолонаследие. Мария Терезия прибыла в Париж в июне 1660 года, и Мазарини мог по справедливости гордиться этим миром, увенчавшим его политику. Он дожил до 1661 года, удерживая в своих руках огромную и непоколебимую уже власть, наслаждаясь своими богатствами, значительную часть которых он употреблял на собирание громадной библиотеки и картинной галереи. Мучимый припадками подагры и предчувствуя свой близкий конец, он переговорил с молодым королем о государственных делах, потом, по уставу римской Церкви, призвал к себе духовника ради спасения своей души – ему, конечно, было в чем покаяться. Умер он 9 марта.

Смерть Мазарини. Самостоятельное правление Людовика

После смерти Мазарини возникла необходимость создания новой администрации. Можно было полагать, что к главному управлению делами будет и на этот раз призван политик духовного сана, архиепископ Парижский кардинал Ретц, человек несомненно даровитый, который мог довершить дело предшествовавших ему двух римских прелатов, Ришелье и Мазарини, то есть дело восстановления прежней силы французской монархии.

Однако Людовик XIV намеревался вовсе обойтись без первого министра. Он был честолюбив и достаточно способен на то, чтобы не только быть или казаться королем, но и чтобы самостоятельно править государством. Он удержал во главе важнейших правительственных отделов тех людей, которые были и при Мазарини: Лионн остался военным министром, Летелье – министром иностранных дел, Фуке – министром финансов, но право принятия окончательного решения по любому вопросу Людовик оставил за собой. Он же давал и направление всякому делу, причем усердно вникал во все и находил удовольствие в этой работе. Первым важным самостоятельным шагом юного двадцатидвухлетнего короля было низвержение вышеупомянутого Фуке и введение новой финансовой системы.

Главный управляющий (intendant general) финансовой частью, Николай Фуке, был не более виновен, чем любой из его предшественников. Он накопил несметные богатства, управляя государственными финансами как большим банком так, что пользовался как государственным, так и своим собственным кредитом, как государственной, так и своей личной казной. Глубоко ненавидимый многими, он в то же время обладал необычайным могуществом, и так как льстили ему все, он чувствовал вседозволенность. Король искусно притворялся, готовясь сделать то, что считал необходимым. В Нанте, где находился двор, король еще работал с Фуке, незадолго до решительных действий посетил его в одном из его великолепных имений, но на пути из дворца министр был арестован. Назначенная по делу Фуке следственная комиссия приговорила его к ссылке (1664 г.), но король ужесточил наказание: Фуке был заключен в крепость, в которой и оставался до самой смерти.

Вместо генерал-интенданта был назначен финансовый совет из пяти лиц. Самым выдающимся из них был Жан Батист Кольбер, неутомимый и дельный труженик, удовлетворявший все свое честолюбие в том, чтобы быть слугой короля и своего дела. Вместе с такими людьми, как Лионн и Летелье, он оказал огромные услуги государству, основав учреждения, которых не было еще ни в одной из европейских великих держав. По его замыслу, как и по желанию Людовика, следовало облегчить народные тяготы, доведя в то же время государственные финансы до высшей степени развития.

Реформы. Внутреннее положение государства

Прежде всего было постепенно упразднено множество ненужных должностей, которые нередко продавались коррумпированными чиновниками, повсюду вводился порядок и жесткий надзор. Был введен соляной налог. Кольбер, хоть и был весьма бережливым человеком, щедро поощрял всякую промысловую деятельность. До этого времени Франция была преимущественно страной земледельческой, теперь настал для нее век меркантильной системы, всемерного поощрения государством торговли, охраны ее покровительственными пошлинами, уменьшением ставок на привозное сырье, премиями, авансами, – словом, век звонкой монеты, как единственного и верного мерила всякого достоинства.

Во Франции начали успешно развиваться разные отрасли промышленности, процветавшие в Италии, Голландии, Германии, Англии: изготовление зеркал, стекол, кружев, сукон, чулочных изделий. Высокие ввозные пошлины снижали конкуренцию со стороны иноземных фабрикантов. По инициативе правительства, или с его помощью, организовывались торговые товарищества: Вест-Индское, Ост-Индское, Левантское, Северное, причем власти благосклонно смотрели на знатных лиц, вопреки старинному предрассудку становившихся акционерами торговых обществ. Правительство даже приняло непосредственное участие в организации промышленности, прорыв знаменитый Южный канал, благодаря которому оживился весь Лангедок, хотя сначала представители этой области и восставали против благодетельного проекта. Но надежда на то, что благодаря этому водному пути и большие морские суда будут избавлены от необходимости огибать Гибралтар, осталась мечтой.

Судебная система, весьма нуждавшаяся в исправлении, также подверглась реформе. Остатки средневекового самовластия были уничтожены. Пример виконта Канильяка, страшного самоуправца, казненного за его деяния по приговору суда, повсюду произвел сильное впечатление. Отныне перед королевскими судебными чинами открывались самые неприступные замки, и сельское население вздохнуло свободнее, видя, что есть верховный судья, который заботится и о низшем классе.

Парламенты тоже были преобразованы. В них были учреждены новые должности, некоторые из старых были выкуплены у лиц, занимавших их. «Пояснения» 1648 года, которыми парламент присваивал себе верховную власть, были изъяты из парламентского устава, а различные декреты, сильно стеснявшие привилегии парламента, вносились один за другим в качестве законоположений в его уставы, даже без всяких lits de justice.

Но особенно важными и плодотворными были реформы по военной части. Крепостные коменданты увидели, что миновали те времена, когда с ними рассуждали об их повиновении или ослушании. Они стали получать определенное жалованье из казны. Часть войск была распущена после заключения мира, другая преобразована и оплачивалась регулярно. Королевская гвардия превратилась в образцовую школу для офицеров. Продвижение по служебной лестнице зависело исключительно от короля. В 1664 году французская армия насчитывала 25 000 человек пехоты, 1700 человек гвардейской кавалерии, 7000 человек в артиллерии. Дворяне старого строя считали новую организацию школой рабства, но молодежь стремилась на королевскую службу.

Личность Людовика

Таким образом, Людовик оправдал и во многом превзошел возлагавшиеся на него надежды. Он обладал поистине королевской представительностью и внешностью: его хороший, хотя и не высокий рост, правильные черты и приятное выражение лица, вместе с прирожденной французской любезностью производили на всех весьма положительное впечатление. И эта внешность не была обманчивой, потому что Людовик был истинным королем и не чуждался серьезной работы, позволявшей ему приобретать наиболее полные сведения о делах и придававшей осмысленное содержание его, всегда рассчитанной, сдержанной речи.

Его частная жизнь оставалась довольно долго безупречной. Он сумел заставить всех ловить каждое свое слово, каждый взгляд. Было удивительно, до чего даже такие люди, как Конде и герцог Бофор, кичившиеся своей независимостью при смутах последних десятилетий, теперь с радостью подчинялись новому порядку. Каждое милостивое слово короля почиталось за счастье, немилостивое – за бедствие.

Духовенство, с которым Людовик обращался очень дипломатично, также искало его благоволения. Согласно принятым законам, замещение церковных должностей составляло теперь прерогативу короны, и как было уже сказано выше, всякое повышение по службе зависело от короля, а он пользовался этим правом умеренно и с соблюдением правил.

Внешние дела

Нежелание Людовика удовлетвориться унаследованными им пределами Франции было совершенно естественно по понятиям того века и с тем мнением, которое Людовик имел о своем королевском достоинстве и могуществе. Нам известно, какая важность придавалась в Оснабрюке и Мюнстере тому, что кажется нам теперь самым жалким вздором, именно вопросам об этикете. Для Людовика XIV это были вопросы принципиальные, и благодаря ему они получили серьезное политическое значение.

Спор о местничестве с испанским двором был возбужден Людовиком в самом начале его самостоятельного царствования. Речь шла о почетном месте, которое определялось позади экипажа нового шведского посланника, прибывшего в Лондон в 1661 году. Людовик настоял у своего тестя в Мадриде на том, чтобы первенство было отдано французскому послу. Даже несмотря на свое желание не напрасно носить старинный французский титул «христианнейшего» сына Церкви, он обращался с папой с той заносчивостью, в которую переходит у французов их вежливость, если задето их национальное самолюбие. При уличных беспорядках в Риме, возникших по случаю столкновения нескольких французов и людей из корсиканской гвардии папы Александра VII (1655–1657 гг.), во французского посла, герцога Креки, был сделан выстрел. Людовик потребовал за это удовлетворения, исполнение которого почему-то замедлилось. Тогда Людовик занял Авиньон и возвратил его, лишь получив от папы безусловно все то, чего требовал. Родственник одного кардинала явился в Версаль (август 1664 г.) с блестящей свитой и лично предъявил королю извинения правительства. Соседние государства начинали уже тревожиться. Завоевание Дюнкирхена, новое соглашение с Лотарингией, тесный союз с рейнскими курфюрстами – о чем речь пойдет ниже – все это были факты, на основании которых можно судить о честолюбии и стремлении к власти, столь свойственных вообще французской нации и ее государям. Предлогом или поводом к действительным завоеваниям послужила Людовику смерть его тестя, короля испанского, Филиппа IV.

Деволюционная война, 1667 г.

Людовик оспаривал законность отречения его супруги от престолонаследия, согласно статье Пиренейского мира, но давал понять, что признает действительность этой статьи, если будут выполнены известные его требования относительно Нидерландов. Некоторое время шла речь даже о приобретении Францией всех испанских Нидерландов, взамен чего Франция помогла бы Испании вновь завоевать Португалию. Рассматривались всевозможные проекты, завязывались интриги, наконец Франции удалось даже открыть подобие действительных прав Людовика на часть Нидерландов.

В Брабанте и других нидерландских областях господствовало обычное право, по которому в случае смерти одного из супругов оставшийся в живых пользовался пожизненно имуществом покойного, между тем как собственно право владения (proprietas) переносилось на детей, рожденных от этого брака (devolutio). Требовалась страшная юридическая натяжка для того, чтобы вывести из этого «деволюционного права» заключение, что части Брабанта и других областей, в которых господствовало упомянутое обычное право, принадлежали собственно Марии Терезии, а отец ее, Филипп IV, пользовался ими только пожизненно. Но никто и не заботился о законности дела. Людовик просто заключил соглашение с Португалией, Голландией, Англией и бывшими с ним в союзе германскими владетелями, закончил свои приготовления и выступил в поход (1667 г.), надеясь лично изучить военное дело под командованием Тюренна.

Между тем нападение на Нидерланды без всякого законного повода считалось в Мадриде до тех пор невозможным. Оно смутило Вену, Гаагу, Англию, давая всем понять, до чего может дойти такая опасность. Англия и Голландия, воевавшие между собой, поспешили заключить мир в Бреда (июль 1667 г.). Испания решилась отказаться от попытки возвратить себе Португалию и признала ее независимость Лиссабонским миром (февраль 1668 г.). Никто еще и не помышлял о совместных действиях против агрессивной политики Франции. Тройственный союз, заключенный в январе 1668 года между Швецией, Голландией и Англией, имел иной смысл.

Людовик выставил следующие условия: он отказывался от предполагаемых наследственных прав его супруги в обмен на уступку ему Франш-Контэ и взятых уже им нидерландских крепостей. Во время первого своего похода (1667 г.) он завоевал Турнэ, Дуэ, Куртрэ, Лилль; затем (февраль 1668 г.) вступил в фрейграфство и взял Безансон. Государи стран Тройственного союза успели тогда склонить Францию к миру, который был заключен в Аахене в мае 1668 года. На собравшемся здесь конгрессе испанский посланник подписал договор, по которому Испания получала обратно Франш-Контэ, уступая Франции часть Фландрии с вышеупомянутыми, уже взятыми Людовиком, крепостями.

Глава пятая

Людовик XIV. Война с аугсбургскими союзниками. Ризвикский мир. Великобритания при Вильгельме и Марии

Вышеуказанная победа была одержана в самый решительный момент. События в Шотландии и Ирландии, обусловившие изгнание последнего Стюарта из Англии, принадлежат уже всецело истории великой континентальной борьбы, то есть войны аугсбургских союзников (1688–1697 гг.) против притеснителя Европы, врага протестантства и всякой иной формы свободы.

Европейская война 1688–1697 гг.

Эта война происходила на различных полях битвы всей Европы и длилась девять лет. Первые дела на Рейне были, действительно, весьма успешными для французов: в октябре 1688 года маркиз Буфлер с 20 000 человек подступил к Майнцу, который сдался без сопротивления. Кобленц и Кёльн устояли благодаря своевременной помощи. Но Трир, равно как укрепление кёльнской епархии, – эти последние, добровольно сданные архиепископом Вильгельмом фон Фюрстенбергом, – перешли в руки французов. Тем временем в Англии совершился переворот, лишивший Людовика его преданнейшего вассала, и император Леопольд не усомнился вступить в союз с узурпатором-еретиком, который в двойном качестве короля английского и штатгальтера нидерландского мог располагать силами обоих государств. Сам папа тоже видел в нем поневоле союзника для борьбы со своим обидчиком, Людовиком XIV. Трактат с Генеральными Штатами и Англией был заключен в Вене 12 мая 1689 года. Им обусловливалась общая война, всеми силами, и восстановление всего положения согласно мирным договорам 1648 и 1659 годов. Император выказал при этом необыкновенную уступчивость. В начале 1689 года французы страшно опустошили Пфальц, подвергнув разорению цветущие города: Мангейм, Гейдельберг, Шпейер, Вормс и другие. Лувуа с обычным жестокосердием объяснял такую военную меру невозможностью оставлять в каждом городе гарнизоны при малочисленности французских войск на этом театре войны. Все продовольственные средства плодородной местности уничтожались ради того, чтобы они не достались неприятелю. Так отстаивали французы право пфальцской принцессы Елизаветы Шарлоты, супруги герцога Орлеанского, которую сокрушали эти ужасы на ее родине; но она была не в силах склонить к милосердию высокомерного короля. Французам не удалось, однако, удержать за собой Майнц при всех этих мерах, и маркиз д’Юксель во главе 10 000 войска был вынужден капитулировать (1689 г.) перед армией герцога Лотарингского, подкрепленной баварскими полками, между тем как бранденбуржцы брали обратно Бонн и Рейнберг.

В Нидерландах произошло нечто более решительное лишь в 1690 году. Французы были здесь под командой одного из способнейших и отважнейших военачальников, маршала Люксембургского, выдающегося члена высшего французского общества. После интриг и разнузданности придворной жизни он бросался во все трудности и лишения войны, чтобы предаться потом снова вихрю светских удовольствий. Колебания испанцев и раздоры немецких князей из-за главной команды облегчили ему успех: 1 июля 1690 года он одержал блистательную победу над принцем Вальдеком у Флерюса, не послужившую, однако, ему на пользу вследствие подкреплений, доставленных Вальдеку курфюрстом Бранденбургским. В Италии и на море французское оружие тоже торжествовало в этом году. Герцог Савойский примкнул к союзникам, но французы, под начальством Катина, разбили его при Стаффорде (август).

Шотландия, 1690 г.

В продолжение всего 1691 года Франция одерживала еще верх над соединенной Европой; она действовала успешно и в Испании: французский флот в Средиземном море бомбардировал Барселону, но главнейший враг Людовика, Вильгельм III, завоевал окончательно Англию и мог теперь принять деятельное участие в континентальной войне. В 1689 году дела приняли в Шотландии такой же оборот, как в Англии. В Эдинбурге тоже собрался Конвент, который, восставая против католицизма еще резче, нежели английский, издал «декларацию прав», подобную лондонскому договору, в которой, пользуясь случаем, пресвитериане выговорили себе возвращение их прежнего церковного строя. И в силу этого договора они предлагали английской королевской чете и шотландскую корону. Но один из членов шотландского дворянства, храбрый офицер Грагэм Клавергоуз, маркиз Денди, стоял за своего короля. Собрав небольшой конный отряд, он бросился в горы и поднял горцев именем короля Иакова. Борьба была непродолжительна, но полна романтического интереса: в этом своеобразном мирке мелких и крупных кланов и дружин, предводительствуемых Мак-Клинами и Кланранальдами, Макдональдами, Камеронами, Стюартами, наступило дикое оживление, по горам и долам, от одного клана к другому переносился, как в старину, огненный крест под звуки горного рожка, возвещая наступавшую войну. В Киликранском ущелье (7 июля) дикая отвага горцев одержала верх над регулярными войсками, обратившимися в полное бегство; но в самый момент победы пал маркиз Денди, единственный человек, способный сдерживать этих сынов природы с их страстями и мелкими распрями, – и эта потеря превратила победу в поражение. Королевская партия была уничтожена, и пресвитериане, овладев положением, дошли до самых резких решений, которые Вильгельм умерял по возможности. Как человек без предрассудков, он успел положить лучшие начала в основу религиозной терпимости, чувство которой было с его стороны совершенно искренне и не затемнялось никакими задними мыслями.

Иаков II в Ирландии. Битва на реке Бойн, 1690 г.

Дела в Ирландии представляли больше затруднений правительству; туземное, древнекельтийское население стояло за короля и его великого союзника, истребителя еретиков, Людовика XIV, уже вследствие одной своей ненависти к протестантским властям и притеснителям. Только Север, города Лондондерри и Эннискилен, опора протестантства на острове, держали сторону Вильгельма и Марии; в остальной стране перевес был в пользу Иакова, который прибыл сюда лично с французским вспомогательным отрядом, и в течение всего 1689 года счастье ему благоприятствовало. Но при всем том необузданный и непостоянный характер ирландцев, одушевленных преимущественно жаждой мести и насилия, ставил Иакова в весьма затруднительное, даже опасное положение. Решительная битва произошла 11 июля 1690 года при реке Войн, протекающей к северу от Дублина, приблизительно на середине восточного побережья острова, и впадающей в Ирландское море. С юга надвинулись сюда франко-ирландские войска под начальством французского генерала Лозена и бывшего английского короля; с другой стороны пришла армия самого пестрого состава: в ней были английские, голландские, датские, бранденбургские отряды, но все это были воины испытанные, и между ними находился один полк, набранный из изгнанных французских гугенотов, которому представлялся теперь случай сразиться с виновниками их изгнания. Эта армия, состоявшая из 36 000 человек, шла под начальством короля Вильгельма и маршала Шомберга, который, как протестант, тоже оставил французскую службу в 1685 году, чтобы поступить в ряды бранденбургской армии, и принял теперь охотно участие в предприятии Вильгельма.

Этот замечательный военачальник пал сам в этой битве, но войска Вильгельма одержали решительную победу, и Иаков должен был покинуть остров вместе со своими союзниками. В течение некоторого времени ирландцы держались еще под начальством вождя, католика Тирконеля, которого назначил к ним сам Иаков, считаясь еще их королем; но дело несчастного острова было уже проиграно. Последние надежды Иакова на возвращение себе престола с помощью Франции были уничтожены морским боем при Ла-Гоге (департамент Ла-Манш), 29 мая 1692 года французский флот, на котором Иаков хотел возвратиться в Англию, сразился с англо-голландским, но потерпел поражение, которое напоминает о поражении испанской армады сто лет назад. Англия может действительно считать этот день началом своего преобладания на морях.

Сам Вильгельм, мало ценивший то, что люди называют счастьем, мог теперь, после усмирения Ирландии, принять личное участие в континентальной войне; он повел войско на выручку города Намюра, осажденного французами. Сам Людовик прибыл к своей армии, как он это делал обыкновенно, когда был уверен в успехе. Ему посчастливилось и в этот раз: Намюр был взят, прежде чем подоспел Вильгельм. Нападение союзников на Штейнкирхен было тоже неудачно, и французское оружие несколько ослабело лишь в 1695 году. Осада Люттиха, которой руководил сам Людовик, осталась безуспешной; движение дофина на Верхний Рейн было тоже отражено маркграфом Людовиком Баденским и курфюрстом Саксонским. В июле того же года в сражении под Нервинденом, французы снова одержали блистательную победу: ими командовал маршал Люксембургский, и Вильгельм потерял здесь 75 орудий, 66 знамен и 12 000 человек; но если счастье ему не благоприятствовало, то несчастье не заставляло его падать духом, как некогда и адмирала Колиньи, с которым он разделял стойкость, лучшее качество военачальника, состоящего в то же время и главою большой партии. Он сохранил свое положение, и если в Италии и за Пиренеями французы одерживали победы, как, например, Катина при Марсале, то они все же не достигали ощутимого успеха: Барселона оставалась невзятой. Повсюду, вопреки их обычной военной системе, французам приходилось вести оборонительную войну. Представитель этой системы безрассудного натиска и захвата, министр Лувуа, умер уже в 1691 году. В 1695 году Франция утратила лучшего из своих военных вождей, маршала Люксембургского, который сам обращал внимание Людовика на видимое улучшение неприятельских войск. Сверх того, одновременное ведение войны на столь многочисленных пунктах требовало громадных средств, в которых уже ощущался недостаток; французское правительство начинало сознавать вред, который оно нанесло Франции бессмысленным преследованием гугенотов. Король Людовик видел неисполнимость своих планов на этот раз; но он, посредством патриотического налога, успел собрать еще денег на новый поход (одно духовенство пожертвовало 10 миллионов), и 100-тысячная армия под начальством маршала Вильруа выступила против Нидерландов. Вильруа не решился, однако, на генеральное сражение, и Вильгельм, у которого был Когорн, инженер, стоивший Вобана, успел отнять у французов Намюр. На море французы уже не могли тягаться с англо-голландским флотом и должны были ограничиваться каперской войной.

Ризвикский мир, 1697 г.

Людовик находил нужным поберечь на время свои средства для того, чтобы иметь возможность приступить к новой большой войне за испанское наследие в случае смерти испанского короля Карла, которому нельзя было уже предвещать долгой жизни. С самого начала 1696 года шведский король Карл XI начал заботиться о мире. В военных действиях наступило некоторое затишье, и известным успехом для Франции было лишь отпадение герцога Савойского от континентального союза; но Людовику пришлось уступить ему Казале и Пинероль за переход его на французскую сторону. Мирные переговоры начались в мае 1697 года в Ризвике, замке или загородном дворце Вильгельма близ Гааги, приспособленном для приема уполномоченных европейских держав. Людовик улучшил свое положение победами над испанцами в 1697 году: в Европе он взял у них Барселону, а по ту сторону океана, в Дариенском заливе, на северо-западном берегу Южной Америки, Картагену. Но 20 сентября в Ризвике был заключен мир между Францией, Англией, Нидерландами и Испанией, а 30 октября – между Францией и императором. Мир с Англией и Нидерландами последовал, относительно территориальных условий, на основе Status quo ante bellum. Большой и тяжелой уступкой для Людовика было то обстоятельство, что он должен был теперь признавать своего исконного врага за короля Англии и дать обещание не помогать его врагам ни прямо, ни косвенно. Поэтому для Иакова, с которым он продолжал, впрочем, обращаться с королевской и рыцарской вежливостью, исчезала теперь всякая надежда. Испания получила обратно отнятое у нее французами в Каталонии или Нидерландах, впрочем, это не особенно огорчало Людовика, потому что он надеялся вскоре увидеть принца своего дома на испанском престоле. Стоимость этой войны и этого мира пала на Германское государство. Людовик отдал обратно завоеванное им в Эльзасе или «присоединенное» им там с помощью замечательного истолкования прав, или, лучше сказать, превращения бесправия в право. Теперь были возвращены: Фрейбург, Брейзах, Кель, Филиппсбург, герцогство Цвейбрюкен. Герцог Лотарингский получил свои земли согласно Status quo 1670 года, с Нанцигом, Битшем, Гамбургом, Людовик удержал Саарлуи и Лонгви. Ему пришлось отказаться от покровительствуемого им самозваного курфюрста Кёльнского, спор о Пфальце предоставлялся на решение папы, но зато Франция продолжала владеть всем, что приобрела на левом берегу Рейна, в особенности Страсбургом. Город был приписан к «галльской короне» и вычеркнут из имперского списка. Людовик сыграл ловкую иезуитскую шутку и, без сомнения, с согласия императорских уполномоченных, в самую последнюю минуту, он прибавил, что в возвращаемых им областях условия католического исповедания должны оставаться в том виде, в каком находились теперь, при подписании договора. Между тем эти условия были только что утверждены здесь им, завоевателем, и с насилием, о котором свидетельствуют его преследования гугенотов. Но все были утомлены борьбой, и никто не желал более поднимать меча из-за этих французских эмигрантов или из-за туземных пфальцских протестантов.

Последствия

В общем, однако, последствием этой великой войны было ослабление французского могущества, это проявилось, например, в том, что при очищении польского престола в 1697 году, за смертью Яна Собесского, был избран не французский кандидат, принц Конти, а императорский, именно курфюрст Саксонский, Август. Далее будет указано, насколько эта великая война и одновременные с нею события на Востоке и Севере послужили известному укреплению немецкой народности. Во внутренних делах Франции было тоже заметно уменьшение высокомерных притязаний Людовика. Под влиянием госпожи Ментенон, с которою он был тайно обвенчан с 1685 года (о ней будет еще речь впереди), он отступил несколько от той церковной политики, которую преследовал с 1682 года, и находился в лучших отношениях к папе; та часть гугенотов, которую его драгуны обратили в католичество, пользовалась теперь тоже известной терпимостью, происходило это, без сомнения, не из человеколюбия и не из просвещенной религиозности, убедившейся в том, что эти новообращенные оставались чуждыми прочему населению, не смешивались с ним и питали глубокую ненависть к правительству. Король просто убеждался в том, что безрассудные преследования принесли один только громадный вред численности населения, торговле и промышленности французского государства.

Франция

В последнее десятилетие этого века католицизм понес, вообще, большие утраты. Год 1688-й и рождение сына у английского короля Иакова можно считать апогеем стремлений и надежд католической партии, возникших с 1648 года. Но потом дела приняли оборот, исключавший всякую будущность для католицизма как в Англии, так и вообще на севере Европы. Это было вполне очевидно, потому что в Англии решающее слово по религиозному вопросу принадлежало даже не какому-либо просвещенному или фанатично преданному протестантской идее деспоту, а всесильному сознанию самостоятельного народа, тогда как во Франции все решалось под влиянием одного ханжества.

Англия при Вильгельме III Оранском. Виги и тори

Задача, которую Вильгельм III принял на себя вместе с великобританской короной, была не из легких; но внешние дела и высокое положение, занятое им во главе коалиции, повлияли счастливо и на утверждение его авторитета в стране. Он был чужеземец, и именно это менее всего прощал ему народ; сама его степенность, прирожденная властность при ясной воле, самостоятельность, благоразумие, стойкость исключали, понятным образом, те легкие свойства, которые делали популярными даже таких недостойных правителей, как Карл II. Он отличался веротерпимостью, действительным свободомыслием, а та партия, на которую ему необходимо было непосредственно опираться, именно англиканская, была бессердечна, мелочна и, будучи спасена им от большой опасности, создавала ему же тысячи затруднений своими ничтожными придирками и требованиями. Вильгельм соотносил свои действия с широкой европейской точкой зрения, между тем как руководящие сферы в Англии смотрели на все лишь под углом своего эгоистического островитянского интереса, и если сознавали великую цель правителя, то не соглашались на средства, которые вели к ней. Большинство парламента, в который превратился Конвент, отвергло полную амнистию, предложенную Вильгельмом, равно как и обширные мероприятия на пользу конформистам. Вильгельм успел вынудить у англиканской Церкви лишь отмену карательных законов против протестантских диссентеров. Неприязнь английских националов обратилась против голландских приближенных Вильгельма, хотя он не мог обойтись без них, не смея положиться на английскую знать, осуждавшую все, даже численность постоянного войска, на которое высшие классы смотрели со времен Кромвеля почти с ребяческим, хотя и понятным недовольством. Движение и заговоры якобитов начались тотчас после воцарения Вильгельма и не прекращались во всю его бытность английским королем. Весьма многие не соглашались приносить присягу, которой они должны были отречься от Иакова, и если не открыто, то втихомолку осушали стакан за здравие «короля, который за морем». Виги воспользовались, прежде всего, своей победой над тори, издав билль, которым все те, кто при Иакове II выдавал городские промысловые свидетельства, лишались теперь права занимать какие-либо должности в городских корпорациях. Вильгельм решился на отважный и ловкий шаг, распустив парламент. В новом, созванном им в марте 1690 года, тори были в большинстве, на которое Вильгельм опирался, зная, что может рассчитывать и на вигов в крайнем случае: возвращение «короля из-за моря» было бы для них равносильно полной их гибели. Благодаря такому положению вещей мог быть издан весьма милостивый манифест. Внешняя война и ее успех послужили также на пользу Вильгельму; ирландское восстание было подавлено; приверженцы Иакова в горной Шотландии потерпели полное поражение, причем отряд Макдональда из Гленкое, сопротивлявшийся долее других, был истреблен жесточайшим образом: исполнение кровавой расправы было поручено смертельным врагам племени Макдональдов, Кемпбелям, которые постарались утолить при этом свою дикую ненависть.

Как было уже сказано выше, сражение при Ла-Гоге уничтожило слишком поспешные надежды Иакова на возвращение с помощью французов. В течение этого времени выработался парламентский порядок правления: Палата общин усвоила себе в финансовых вопросах право подробного, часто мелочного и тягостного надзора, а в 1693 году она предложила билль, согласно которому каждый парламент избирался бы не иначе, как на трехлетний срок. Но Вильгельм сознавал себя уже достаточно властным для того, чтобы отказать в утверждении такого проекта, и, несмотря на этот отказ, палата снабдила его щедрыми средствами для заграничной войны. Часть этих расходов была отнесена на будущее, то есть приходилось покрыть их займом, и эта необходимость послужила поводом к основанию знаменитого английского банка (1694 г.). В том же году Вильгельм решился принять известный «Triennial-act», чем вынудил оппозицию к уступке по другим вопросам.

Смерть Марии. События дальнейших лет

Тотчас же вслед за тем Вильгельму пришлось испытать тяжкую и незаменимую утрату – смерть умной, безупречной и во всех отношениях замечательной женщины – его жены. Мария понимала, насколько ее слабохарактерный и болезненный супруг был далек от идеала государя, какой был нужен Англии; она, однако, охраняла его даже от столкновений с ее же родным отцом и в их спорах всегда держала сторону супруга.

Смерть жены не подорвала королевских прав Вильгельма: этот случай был оговорен в «Постановлении» (Act-of-Settlement) и не отнимал у него единичных прав на владение королевским престолом. Между тем, партийные распри разогрелись еще сильнее: повсеместно королевская власть вынуждена была уступать парламентской. Якобиты строили новые планы, и в их рядах не редкостью были важнейшие имена государства. Все, по-видимому, было у них окончательно подготовлено как по эту, так и по ту сторону моря, и дело стало только за успехом или неудачей рискованного предприятия – заговора против жизни короля, когда Вильгельм (к счастью, вовремя) был предупрежден одним из лиц, причастных к заговору, в 1696 году. Но именно этот-то заговор и послужил к усилению королевской власти: парламентом было решено образовать «Общество» (Association) для охраны правительственных постановлений 1689 года: всякий, не желавший письменно обязаться в исполнении их, лишался права занимать какую бы то ни было государственную должность. Таким образом, Вильгельм продержался еще до Ризвикского мира, который предоставлял большие выгоды для англичан. Англия, низведенная при Карле II и Иакове II почти в степень вассального владения Франции, теперь решительно избавилась от нее. По возвращении Вильгельма с континента подданные встретили его теплее обыкновенного. Но парламент, осыпавший короля изъявлениями признательности, шел, однако, вразрез с его требованиями. Так, например, он настаивал на том, чтобы сохранить весьма внушительные размеры войска, не распуская его, тогда как Вильгельм весьма разумно требовал, чтобы эти размеры были ограничены для Англии лишь 7000 человек, а для Ирландии 12 000 человек постоянного войска. Таковы были взаимные отношения короля и его парламента в 1699 году, когда главные представители народной власти особенно не ладили со своим повелителем за то, что он не высказывался ни за которую из их партий. Несогласие и недовольство парламента достигало высших пределов, когда дело касалось отличий или наград людям, близко стоящим к королю: враждебное чувство к последним до того увлекло членов парламента, что они объявили недействительными наделы землями в Ирландии, которые были пожалованы Вильгельмом его преданным слугам и друзьям: генералам Джинкелю и Рювиньи, Бентинку и Кеппелю, которые оказали ему большие услуги при покорении возмутившихся ирландцев. В июле 1700 года скончался одиннадцатилетний Вильгельм, герцог Глостер, единственный оставшийся в живых сын принцессы Анны. Опять Англии угрожало возвращение Стюартов, и потому немудрено, что этот вопрос овладел всеобщим вниманием и еще более осложнился три месяца спустя: в Испании скончался последний из Габсбургов на испанском престоле. Это обстоятельство оказалось такой политической задачей, над которой уж давно безуспешно задумывался Вильгельм. Явился еще и новый вопрос, чего держаться: войны или мира? К этому случаю придрался король, чтобы распустить враждебный ему парламент и созвать новый, который не замедлил признать за своим королем права полновластного хозяина в своих владениях.

Но прежде чем заняться обозрением дальнейших событий, которыми богато начало XVIII столетия, посмотрим, что делалось в восточных и северных землях Европы и в Германской империи с 1648 года.

Глава шестая

Германия со времен Вестфальского мира. Крушение могущества Османской империи. Карловицкий мир. Великий курфюрст и первый король Пруссии (1700 г.). Успехи цивилизации после эпохи реформации

Германия с 1648 г.

Период Тридцатилетней войны принято считать большим бедствием для всей Германии, и все, что мы до сих пор о нем говорили, только подтверждает это общее мнение. Взятие Страсбурга, этого прекраснейшего из старинных городов, может служить достаточно типичным примером ужаса и разорения, которыми так насыщена эта война. Да и на литературу того времени можно указать, как на одно из доказательств пагубного влияния междоусобицы. В то время, как в Англии, Испании, Франции и Италии начало XVIII века ознаменовалось небывалым расцветом литературы, в Германии был полный застой, губительно отражавшийся на даровании немецких писателей, как прозаиков, так и поэтов. Такой (по сравнению с другими землями) упадок немецкой литературы отчасти объясняется тем, что все силы, все участие населения было поглощено ведением войны немцев с немцами же и на немецкой территории. Бедственность положения была, конечно, не одинакова в разных частях Германской империи и соответствовала времени и обстоятельствам. Но в общих своих чертах бедствие было повсеместно и настолько сильно, что земли, сравнительно легко пострадавшие от тридцатилетних междоусобиц, оправились лишь в XIX веке, т. е. достигли снова той степени зажиточности и благоустройства, в какой их застала война.

Но, несомненно, кроме войны были еще и другие условия, пагубно повлиявшие на развитие и благосостояние Германии, а именно: весь ход событий за предыдущие пятьдесят лет, с 1649 по 1697 год. Как то, так и другое не могло преуспевать при недостатке общности интересов и сплоченности германского народа и населения вообще, или даже при полном отсутствии какого бы то ни было порядка или центрального управления. С другой стороны, нельзя не признать, что разъединенность землевладения во многом способствовала быстрому исцелению тяжких ран, нанесенных Германии Тридцатилетней войной. Дело оздоровления подвигалось шаг за шагом, неприметно для исторических наблюдений, и только благие результаты его всплывали на поверхность истории. Но и злополучные пятьдесят лет, с 1649 по 1697 год, принесли свою долю отрадных явлений, каковыми, бесспорно, являются: свержение османского ига и основание Бранденбургско-Прусского государства.

Фердинаид III. Леопольд I, 1658 г.

Мы уже видели, как отношения с османами тормозили действия императора и как события в Венгрии и в Седмиградии неоднократно оказывали давление и на общий непостоянный ход великой германской войны. Затем, в апреле 1657 года, когда скончался Фердинанд III, настало пятнадцатимесячное междуцарствие, и, наконец-то, в июле 1658 года избран был ему преемник, его сын Леопольд I, которому выпала на долю нелегкая обязанность – во все время его чуть не полувекового царствования (1658–1705 гг.) – охранять свои владения одновременно на Западе и на Востоке. В то время в Турецкой империи самую видную роль играл (начиная с 1656 г.) семидесятилетний великий визирь Мохаммед-Кеприли. Внутри самого государства своего султана, Мохаммеда IV (1648–1687 гг.), визирь подавил брожение анархистских элементов; в Азии – потушил вспыхнувшее опасное восстание и дал понять своим вассалам на Западе, в Седмиградии и Венгрии, что он отнюдь не считает законченным победоносное распространение турецкой власти по эту сторону турецких владений; а венгры, за исключением лишь небольшой части западных и северных земель, находившихся под властью Габсбургов, предпочли зависимость от турок, которые, по крайней мере, не мешали им исповедовать протестантскую веру. В 1661 году турки заставили избрать в Седмиградии своего преданного вассала, князя Михаила Апафи, и австрийскому кандидату оставалось только удалиться. Между тем, в том же году великий визирь Мохаммед-Кеприли скончался, а на его место был назначен его сын Ахмет, который, несмотря на свои молодые годы, энергично повел военное дело. Император обратился за советом к сейму, который с 1663 года сделался постоянным и заседал в Регенсбурге. Германские власти признали необходимым собрать войско и двинуть его на врага, который в победоносном шествии брал один город за другим: Нейхейзель, Брюнн и Ольмюц, и уводил в неволю тысячи пленных христиан. Немцы собрали 42 000 пешего и 14 000 конного войска под предводительством маркграфа Леопольда Вильгельма Баденского. К нему присоединилось еще 6000 войска, и сам он не препятствовал своему дворянству принимать участие в защите дела веры. Да вообще и все владыки Западной Европы горячо приняли мир. Только англичан и голландцев, поглощенных торговыми операциями, не коснулось общее волнение, и они не приняли в нем участия.

Война с турками

В 1664 году жители Севера одолели турок-южан в упорном бою при аббатстве Сен-Готард. По этому поводу рассказывают даже анекдот, напоминающий отчасти сказание о молитве Клодвига перед битвой при Толбиаке (в 496 г. по Р. X.). Говорят, будто бы немецкий генерал Спорк (Sporck) в таких выражениях просил у Бога помощи и заступничества: «О, всемогущий генералиссимус всех небесных сил! Если Ты и не придешь к нам, Твоим детям во Христе, на помощь, то хоть не помогай этим турецким собакам, и увидишь, что Тебе в этом не придется раскаяться». Результат Сен-Готардской битвы был поразительный. Христиане не только одолели врагов, но поживились богатой добычей и заставили турок подписать мир (или, по турецким понятиям, «перемирие») на двадцать лет в Васваре. Однако Нейхейзель и Гроссвардейн остались за турками, и Апафи не был смещен с седмиградского престола. Но имперская Венгрия была далеко не мирным владением. Правительственные представители, как, например, министр Лобковиц, а также и иезуиты, и здесь упражнявшиеся в своем искусстве разорять государства, воздвигли гонение на протестантов, так что многие считали себя счастливыми, если им удавалось благополучно избежать так называемых «местных» судов и выбраться благополучно за пределы родной земли. Опорой иезуитам в их замыслах служили заговоры, беспрестанно возникавшие в среде дворян. Но и протестанты не дремали: они частью спасались бегством, частью же возмущались открыто, и тогда во главе их появились такие люди, как, например, магнат Эммерих Текели и Франц Ракочи (Racoczy) III, успевший тем временем возмужать. Иезуиты не просто преследовали протестантских проповедников и противников их ужасного ига: они хватали их и продавали в рабство на испанские галеры. Таким образом, голландскому командиру Рюйтеру, действовавшему в 1676 году в водах Мессины, уже в качестве союзника Испании, удалось освободить значительное количество этих несчастных. Людовик XIV и его союзник польский король Ян Собесский сочувствовали возмущавшимся, которые также находили себе поддержку у турок. В ноябре 1680 года была сделана попытка сойтись с Текели, и в 1681 году снова возобновлен мир между императором и Портой. Но в следующем же году опять началась война.

Турки под Веной, 1683 г.

Османы, при виде целого полчища в 300 000 человек, под предводительством визиря Кара-Мустафы (преемника Ахмета-Кеприли), подошли к Вене, ворота которой пришлось запереть, чтобы оградить город еще и от наплыва беглецов, искавших спасения от страшных турецких полчищ. В марте 1683 года показались вблизи Вены первые турецкие всадники. На этот раз все христиане прониклись важностью этого политического момента. В том же марте месяце император заключил, с соизволения папы, союз с королем Яном Собесским; внутри империи также все стали усердно готовиться к борьбе с варварами. Курфюрсты Иоганн Георг Саксонский и Макс Эммануил Баварский сами явились на поле битвы, а Бранденбургский прислал 8000 войска под предводительством князя Дессауского. Главным вождем над всем имперским войском был герцог Лотарингский Карл V. Император еще успел благополучно выехать из города и направиться в Пассау, в то время как там командовал военными силами граф Рюдигер фон Штаремберг, а герцог Лотарингский успел получить подкрепления, – до того медленны были движения турецких полчищ. Защищались немцы храбро и упорно; да, впрочем, турки никогда и не были искусны в осаде городов. Однако, как ни творили чудеса самоотверженности мирные горожане и студенты, голод и изнурение делали свое дело, а подкрепления все еще не было. Наконец, 11 сентября 1683 года целый сноп ракет взвился над башней Стефана в знак крайне отчаянного положения города. С Каленберга на него отвечали таким же сигналом: это означало, что подкрепление было близко. Теперь соединились все имперские, правительственные и польские союзные войска, что составило всего 64 000 человек.

С рассветом 12 сентября 1683 года солнце озарило замечательную, навеки незабвенную картину: все христианское войско двинулось вперед на варваров. Слева, ближе к Дунаю, развернулись имперские войска под предводительством герцога Лотарингского, у которого под началом находилось тридцать три владетельных принца; в числе их был один из Савойского дома. В центре были правительственные войска, а также и саксонские, и баварские, под предводительством самих курфюрстов; справа – поляки со своим королем Собесским. Туркам приходилось теперь выстроить фронт одновременно на две стороны: к стороне города и к стороне подкрепления.

В четыре часа пополудни они были оттеснены до самых своих шатров, а последний приступ поляков, со стороны Дорнбаха, окончательно решил участь этого достопамятного дня. Турки обратились в бегство, оставив на поле битвы 10 000 человек убитыми, 300 орудий, 15 000 палаток, 9000 повозок и до десяти миллионов деньгами и драгоценностями. Погоня за бежавшим врагом тоже дала значительные результаты. Злополучному визирю (первому министру) пришлось поплатиться жизнью за свое поражение: его удавили и затем еще обезглавили. Из числа победителей особенный почет выпал на долю короля польского, которого восхваляли, воспевали и благословляли на все лады. Так, например, текстом проповеди по случаю одержанной победы был выбран 6-й стих I гл. Евангелия от Иоанна: «…Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн…», а император до того забыл правила этикета, что при встрече с освободителем своей столицы сам подошел к нему и снял перед ним шляпу, обмениваясь несколькими словами. В Регенсбурге сейму также дано было знать об этой победе, которая подняла немцев во мнении не одних только турок, но и других держав.

Военные действия после 1683 г.

Затем последовал целый ряд счастливых походов. 2 сентября 1686 года был снова завоеван город Офен, находившийся 145 лет во власти турок. В 1687 году герцоги Лотарингский и Макс Эммануил Баварский одержали блистательную победу при Могаче (Mohacz). Седмиградия также была теперь занята, потому что Габсбургу вздумалось воспользоваться добытой чужими руками победой и поживиться владениями этого княжества, как некогда в Богемии, после битвы при Белой горе, и как еще много раз впоследствии, в новейшее время. С февраля 1687 года началась в Эпериесе кровавая расправа и продолжалась целый год. В ноябре же, после того, как жестоким Альбам того времени наконец удалось подавить дух строптивости в дворянах и в народе, в Пресбурге был созван сейм, внесший существенные изменения в старые постановления; так, например, признано право престолонаследия за Габсбургским домом и окончательно уничтожено исконное право народа и дворянства возмущаться несправедливыми притеснениями власти и браться за оружие для защиты своих вольностей; остальные же привилегии, составлявшие скорее собственность дворян, нежели простолюдинов, были тоже утверждены, и кровопролитие в Эпериесе прекращено. В 1687 году в Константинополе произошли важные перемены: Мохаммед IV был свержен, а на его место был избран Солиман III; но эта перемена ничего не изменила к лучшему. Города продолжали переходить во власть христиан: в 1688 году имперские войска взяли Мункач и Белград. Тщетно надеялись турки на неожиданные и разнообразные перевороты, которые уж не раз были им на пользу. Ревностно наступал на них Габсбург, с помощью великого союза, который давал ему возможность нападать на них с двух сторон одновременно. Стремления османов к перемирию ни к чему не привели. В августе 1689 года, при Патрише, маркграф Людвиг Баденский одержал большую победу, но с того же года дела турок стали понемногу поправляться, при третьем представителе семейства Кеприли – Мустафе, который объединил рассеянные войска правоверных, и даже Белград был взят ими обратно (1690 г.). А Седмиградия попала в руки Текели, которому нечего было ждать пощады от Габсбурга и который отчасти держался стороны турок. Еще целых семь лет длилась эта нескончаемая война. Положение Австрии было отчаянное, потому что ей приходилось обороняться с двух сторон, что, впрочем, оказалось ее уделом вплоть до 1866 года. Случались блестящие победы, но они не приносили особенно успешных результатов, как, например, в августе 1691 года при Саланкемене близ Землина, так как тем же полководцам, маркграфу Баденскому и принцу Евгению Савойскому, приходилось в последующие же годы обращать свое внимание на Запад, на Италию и Германию. С 1695 года, кроме австрийцев и венецианцев, у турок появились еще новые враги – русские со своим царем Петром I, завоевавшим в 1696 году крепость Азов. Между тем, в 1691 году Солиману III наследовал Ахмед II, а последнему наследовал в 1695 году Мустафа II, который снова сам явился на поле битвы и при нем состоялось великое поражение турецкой армии, закончившееся миром. Во главе имперских войск его встретил принц Евгений Савойский, которому в то время шел всего тридцать четвертый год, но который уже успел прославиться воинской доблестью. Ему-то выпала на долю честь и чрезвычайная слава победы при Зенте (Zenta) на реке Тиссе. В сентябре 1697 года принц Савойский напал на турок в то время, как они переправлялись на левый берег Тиссы, оставив позади, на правом берегу, свою пехоту. Спокойно, по-восточному, отнеслись они к появлению врага и дали ему беспрепятственно закончить свой маневр. Таким образом, имперское войско благополучно выстроилось в боевом порядке, а в четыре часа пополудни произведено было и нападение на турок, которые бежали врассыпную. Убитыми, пленными и потонувшими турки потеряли 25 000 человек; наутро победители успели еще завладеть вражеским станом, 9000 повозок, 60 000 верблюдов, целыми миллионами денег и иной добычи.

Османы просили мира, которому способствовали морские державы: Англия и Голландия. Он состоялся 26 января 1699 года при Карловице, между Портой – с одной стороны, и императором Леопольдом, Польшей и Венецианской республикой – с другой, причем строго были соблюдены правила законного церемониала: представители всех четырех держав вступили одновременно, из четырех дверей, в особый, приготовленный для заключения договора, покой. На долю Австрии досталась Седмиградия и наибольшая часть Венгрии; та же часть, которая приходилась к югу от реки Марицы до Дуная, а также и Темешвар, осталась за турками. К их чести следует отнести, что они отказались воспользоваться предложением габсбургских властей – выдать им Текели. Польша возвратила Молдавию, а вместо нее получила пограничные губернии между Днестром и Днепром, Подолию с крепостью Каменец-Подольском и Украину. За Венецией остался полуостров Морея и несколько далматских владений; некоторые же завоевания свои, как, например, Лепанто, ей пришлось возвратить туркам обратно.

Карловицкий мир, 1699 г.

Этим достопамятным и выгодным для Австрии миром заключился XVII век. Турки были поставлены отныне и (как оказалось впоследствии) навсегда в оборонительное положение, а император отделался от сильного врага, угрожавшего ему с Востока, оказав этим некоторую услугу всей Европе. Однако это не возвратило германскому императору утраченное им главенство в ряду европейских держав; даже, скорее, наоборот. Причина тому была весьма простая: этот царствующий дом держался того мнения, что всю душу свою немецкий народ вложил в дело религии и ее ревностных поборников – иезуитов, а между тем, для него уже были ясны как день все преимущества и добрые стороны протестантизма, которые могли пройти незамеченными только при ослеплении, каким, впрочем, и отличались приверженцы папского престола. Свои творческие силы протестантизм выказал на деле – в образовании Бранденбургско-Прусского государства, которое стало быстро преуспевать уже в начале XVIII века, в качестве королевства Пруссии.

Бранденбург с 1650 г. Курфюрст Фридрих Вильгельм

Курфюрст Фридрих Вильгельм Прусский, ставший во главе новоустроенных владений, был человек видный, стройный и красивый, соединявший замечательную умственную силу с физической. Прямо, ясно и решительно смотрели его голубые глаза и так же разумно, как и самый ум его, направляли его внимание туда, куда следовало. Никто не мог с таким тактом, как он, отличить удобоисполнимое от несбыточного; он не разбрасывался по сторонам, а шел прямо к цели. Ему осталось далеко не обеспеченное наследство: все было так неустроенно, так еще шатко. Даже на свое незначительное войско и то курфюрст не мог вполне положиться. Поэтому стремился быть пожалованным ленным владением – Пруссией, на обыкновенных условиях и не обременяя себя излишней ответственностью, – что и состоялось в 1641 году. Проект брака курфюрста Фридриха с Христиной шведской рушился по той причине, что она сама – женщина вообще болезненная и неприязненно относившаяся к браку – не желала этого. Впрочем, это даже послужило личному счастью курфюрста, который избрал себе невесту по душе: Луизу, дочь принца Генриха Оранского, с которой и обвенчался в 1646 году. Мы уже видели, как он управлялся с различными обстоятельствами Тридцатилетней войны: Бранденбургскими, Клэвскими и другими инцидентами, пока не добился окончательного, неоспоримого обладания обещанными ему территориями.

Внешняя политика Швеции

На внешнюю политику Фридриха Вильгельма весьма повлияли отношения к нему соседних держав – Швеции и Польши, и в данном случае ему делает только честь его нежелание играть роль равнодушного, безразличного человека в такое время, когда преобладали грабежи и насилие. Вестфальский договор превратил Швецию в большое государство, довольно внушительное по отношению к Северной Германии. Вскоре во главе королевства Швеции стал именно такой властный и высокомерный повелитель, для которого была непонятна польза бережливости и расчета. Повелитель этот – Христина, признанная королевой Швеции с 1632 по 1654 год. Мало хорошего принесло с собой ее царствование. Она необдуманно бросала деньги на свои прихоти и удовольствия, главным из которых было для нее видеть себя в кругу артистов и ученых и покровительствовать им, но не с целью обратить их познания на пользу народа, – нет! О народе-то и его нуждах она мало думала. Ей нравилось все выдающееся; она шутила с католическими стремлениями и серьезно подпала под власть иезуитов, которые тайно поучали ее своей вере. Это пагубно отразилось на ее управлении королевством, так как шло вразрез с ее долгом как обладательницы престола, перешедшего к ней от отца – ревностного протестанта. Наконец, в 1654 году Христина решилась на единственный благоразумный шаг с ее стороны: она отказалась от престола в пользу своего племянника из Пфальц-Цвейбрюкена, Карла X Густава (1654–1660 гг.), а сама отправилась путешествовать по чужим землям. В Инспруке ее окончательно и открыто присоединили к католичеству. В честь папы того времени (1655–1667 гг.), Александра, она приняла еще имя Александры, а затем стала скитаться по всей Европе и везде, как какое-нибудь неслыханное чудо, возбуждала крайнее удивление; чаще всего она пребывала в Риме, где больше всего проживает таких людей. Иногда ей удавалось заставить особенно заговорить о себе, как, например, когда она на французской земле, в Фонтенбло, обвинила в измене одного из своих слуг, Мональдевского, и, недолго думая, приказала его убить. Впрочем, даже и такие выходки не имели для нее дурных последствий; но зато, за время долголетних своих скитаний она успела прийти к горькому для нее осознанию, что ее эксцентричные деяния, странности и чудачества уже никого более не удивляют.

Христина. Карл Х

Карл X, прежде всего, принялся за исполнение своих замыслов – поднять значение Швеции посредством обширных завоеваний. Ему казалось, что это поддержит его власть, и в этом, по-видимому, с ним были вполне согласны народ и великие представители его интересов. Король польский Ян II Казимир (с 1648 по 1668 г.) протестовал против выбора его в короли и выставлял собственные права на тот же самый шведский престол. Карлу X только того и надо было: он быстро прошел через бранденбургские земли, которые громил уже не раз, и оттеснил своего врага за пределы его же собственных польских владений. На вторичный поход ему нашелся и союзник, Фридрих Вильгельм, которому не оставалось иного выбора. Он не мог оставаться нейтральным и потому поневоле должен был примкнуть к сильнейшей из враждующих сторон. В Кенигсбергском договоре, заключенном в январе 1656 года, он отстаивал Пруссию как вассальное владение шведского короля, так как Польша не защитила его. Начало этого нового похода было несчастливо для шведов. Чудотворной иконе Богоматери, к которой поляки прибегали как к своей царице и защитнице, приписано было на этот раз Яном Казимиром его торжество над врагами. Поляки одолели, и Карл Густав принужден был отступить в Пруссию. Но затем, соединившись с курфюрстом Бранденбургским, он дал снова сражение войску поляков с их союзниками, литовцами и татарами. Бой длился три дня: с 18 по 20 июля того же 1656 года, и окончился полным поражением многочисленной польской армии. Поражение поляков досталось нелегко; однако несравненно труднее оказалось завоевание польских обширных, но малолюдных, болотистых и лесистых земель.

Тут уж нельзя было шведам действовать самостоятельно: приходилось обратиться за помощью к Бранденбургскому курфюрсту, который согласился на их просьбу, но лишь с некоторой и весьма значительной уступкой со стороны шведского короля, а именно: договором при Лабиау (Labiau), в ноябре 1656 года была уничтожена статья, касавшаяся вассальных отношений бранденбургского курфюршества к Швеции и сам курфюрст, а равно и его преемники признаны самостоятельными государями (Souverane Herren) Пруссии. Но Польша еще не была покорена: у нее был сильный союзник – русский царь Алексей Михайлович, который напал на шведские земли в Лифляндии. Поэтому император Фердинанд заставил союзника короля шведского, князя Седмиградского, Георга Ракочи II, удалиться за пределы польской земли и заключить с польской республикой «оборонительно-наступательный союз» в декабре 1656 года. Таков был отпор шведскому владычеству с одной стороны; с другой же угрожали ему Дания с Голландией, так что Карлу X поневоле пришлось отложить всякие виды на этот лакомый кусок. В марте 1657 года датский король Фридрих III (1648–1670 гг.) объявил Швеции войну. Тогда Карл Густав, которого мог поддержать и спасти только его воинственный дух, усиленным маршем повел свои войска обратно, на город Торн, через реку Вислу, на Штеттин, затем вдоль ее берега, на город Гамбург, через Голштинию, Шлезвиг и, наконец, Ютландию. Это было летом 1657 года; а затем, зимой 1657/58 годов, в страшные морозы, шведское войско прошло по льду Малым Бельтом, где поблизости от острова Фюнена (Fuenen) расположились датчане в боевом порядке. Шведы, однако, отбили их и направились, еще более осмелев, прямо к Зеландии через пролив Большой Бельт. И этот переход удался им вполне: они поочередно благополучно достигли Лангеланда, Лааланда, Фальстера и, наконец, самой Зеландии, в феврале 1658 года. Здесь, в Вординборге, в том же месяце был заключен, по просьбе и по желанию датчан, мир при Рёскильде, выгодный для шведов в том же отношении, что датчане должны были в их пользу поступиться своими правами над Алландом, Шопеном, Блекингеном – землями, которые тогда еще принадлежали Дании с Норвегией; островом Борнгольмом, а также и пограничными участками Норвегии. Кроме того, этим же договором освобожден был от ленной зависимости у датчан тесть короля шведского, герцог Шлезвиг-Готторпский.

Велауский договор, 1657 г.

Тем временем Фридрих воспользовался удобным случаем заключить с Польшей договор при Вёлау (в сентябре 1657 г.), по которому он возвратил ей все земли, захваченные им во время его союзничества со шведами, а сам, взамен их, получил независимость Пруссии – бывшего ленного владения Польши – и признан был полновластным герцогом Прусским; те же права распространялись и на его потомство. Карл X сделал вид, что хочет снова идти в поход против поляков; в сущности же, он досадовал, что заключил мир с датчанами, тем более что в данном случае датчане очутились бы у него в тылу, а этого он отнюдь не мог и не хотел допустить, следуя своему плану иметь свободный доступ к Балтийскому морю. Собрав на суда ту часть войска, которая еще у него оставалась, он пристал в августе 1658 года к западному берегу Зеландии, при Корсере (Korsoer), во главе 16 000-ной армии. Карл X считал необходимым усердно осаждать Копенгаген и неустрашимо продолжать свое дело, пока обстоятельства – слияние при Копенгагене датского и голландского флотов – не заставили его отступить в ближайшие земли, занимая их своими войсками, тем более, что он надеялся на напряженность внимания, которое возбудило в его врагах избрание Леопольда I и грозное для них положение, принятое Францией. Чтобы воспротивиться этому избранию, французы заключили с некоторыми из германских государей так называемый «Рейнский союз». Фридрих Вильгельм, напротив того, стоял за Леопольда. Союзные имперские и бранденбургские войска под командованием самого курфюрста проникли в герцогства на Эльбе и в Ютландию (1658 г.); в феврале 1659 года Карл Густав решил штурмовать все еще державшуюся столицу Дании Копенгаген. К счастью для датчан, голландский флот был затерт льдами, и адмирал предложил им в подмогу свой экипаж, который действительно энергично помог отбить нападение шведов.

Гаагский договор

В апреле 1659 года случилось еще новое событие: в Гааге был заключен между Францией, Англией и Голландией договор, за которым последовал в июле еще второй – между Голландией и Англией, а в августе третий – между Францией, Англией и Голландией. Целью их был «вооруженный мир», основанный на Рёскильдском договоре. И в самом деле, вскоре пришлось взяться за оружие. Голландский адмирал повел в Фюнен бранденбургские и имперские войска в ноябре 1659 года. Они соединились с датскими и нанесли тяжкое поражение шведам под предводительством Стенбока и пфальцграфа при Ниборге. В это смутное и безотрадное для него время умер король-герой, Карл X, всего на 38-м году от рождения, в городе Готенбурге, в феврале 1660 года. Смерть его устранила главное препятствие к заключению мира, который состоялся в мае того же года в Оливахе (Oliva) и явился как бы дополнением копенгагенского, уравнявшего Данию и Швецию. Этот мир доставил шведам датские земли по ту сторону Зунда, Шонен, Аланд и Блекинген; остров же Борнгольм и норвежские завоевания (напр. Дронтгейм) они должны были возвратить. Польский король отказался от своих притязаний на Швецию, которой он уступил Лифляндию и Эстляндию. Велауский договор был подтвержден, а Бранденбург возвратил шведам их владения в Померании и отказался от Мариенбурга и Эльбинга.

Кончина Карла X, 1660 г. Правление Фридриха Вильгельма

Фридрих Вильгельм ничего этим не выиграл в Померании, но его полновластное владычество в Пруссии осталось неприкосновенным и росло быстро и твердо как в силе, так и в размерах. Внутри этого небольшого государства также происходили значительные улучшения, к которым стремился энергичный курфюрст. Прежде всего удалось ему достигнуть своей цели в западных владениях, в маркграфстве Клэве (1661 г.), и в Бранденбурге – на сейме 1667 года. Цель Фридриха была иметь «постоянное войско» (miles perpetuus), чтобы избежать того плачевного состояния, в которое легко могло впасть всякое государство под давлением таких неблагоприятных обстоятельств, каким являлась Тридцатилетняя война. На сейме 1667 года представители всех сословий обязались выплачивать по 200 000 рейхсталеров в год на содержание милиции и с этой целью установили налог на предметы потребления во всех городах. И в Пруссии также курфюрсту Фридриху удалось ввести прочные и разумные постановления закона. Прусские власти и сословия полагали, что перемена правительства не отразится ощутимо на их прежних порядках и обычаях, что они даже могут, под шумок, воспользоваться для своих целей этим переходным состоянием государства – но жестоко ошиблись!.. Дело дошло до серьезных пререканий, и сословия предъявили свои требования. Старшина выборных города Кенигсберга даже заключил союз наподобие прусского союза в XV столетии; его арестовали, и он умер в заточении, не желая просить помилования, так как убежден был в правоте своих убеждений. Другой смельчак, некто по имени Калькштейн, еще хуже поплатился за свое упрямство и заблуждение. Он не хотел принять дарованного ему помилования и бежал в Польшу; там, в самой Варшаве, его тайно арестовали и обокрали; затем переправили через границу и предали казни. Понемногу маленькое Прусское государство под влиянием твердой, но благотворной воли своего герцога-курфюрста, пришло в более спокойное состояние. В 1663 году все сословия признали Фридриха Вильгельма своим непосредственным главой и господином, и польское влияние на Пруссию совершенно прекратилось. Сооружение Фридрих-Вильгельмского канала, соединившего Эльбу с Одером, является одним из славнейших деяний мирного состояния государства, к которому так стремился его повелитель. Мало того, оно служит явным доказательством его объединительной политики и добрых отношений между отдельными частями прусских владений. Однако насколько трудно было этого достигнуть, показывает его требование, чтобы и Магдебург признал его своим господином; лишь с большой неохотой покорился этот город необходимости водворить у себя гарнизон курфюрста. Непокорности своих сограждан немало способствовал глава возмутившейся партии, известный своей ученостью изобретатель воздушного насоса Отгон Герике. Наконец, водворение гарнизона курфюрста в Магдебурге состоялось в 1666 году. В том же году юлих-клэвский вопрос пришел к окончательному решению. Бранденбург получил Клэве, графство Марк (Сёст-Унна, Soest-Unna) и графство Равенсберг (Билефельд). Он крепко держался того, что ему уже было подвластно, и не гнался за лишним и спорным: так, например, он не поддался увещеваниям представить свою кандидатуру на польский престол, с которого был свержен Ян Казимир. Упрочив объединение своего государства, Фридрих твердо оберегал его и возражал своему сыну, наследному принцу Карлу Эмилию: «Всякие союзы хороши, но собственные силы лучше и вернее». Таковым является великий курфюрст также и во второй половине своего царствования, когда Людовик XIV пускается во всевозможные предприятия и ухищрения, которых он, Фридрих, сторонится, разумно и незыблемо следуя избранной им политике.

Фридрих Вильгельм и Людовик XIV

Но такого рода политика оказалась не особенно плодотворной, и о новых завоеваниях уже не было речи. В первой из трех минувших войн курфюрст помогал Нидерландам отстранять угрожавшую им опасность. Успехи его в делах против Швеции доказали, что время ее славы миновало; но, по заключении мира, ему пришлось возвратить им все, что он до тех пор успел у них отнять. Тогда Фридрих Вильгельм решился переменить свою политику и завязать сношения с Людовиком XIV; но и то ненадолго, потому что к усилению Франции, к ее поступкам в 1685 году и к отмене Нантского эдикта никто не мог бы отнестись равнодушно, а тем более такой ревностный протестант, каким был Фридрих Вильгельм. Изгнанники-протестанты находили себе убежище в его владениях, а своим представителям во Франции курфюрст приказал оказывать всевозможную помощь угнетенным последователям протестантского учения. Сношений своих с Людовиком он, однако, еще не прерывал окончательно; а тем временем, начиная с 10 июня 1686 года, когда он принимал у себя в Потсдаме множество важнейших вождей французского протестантизма, они, несомненно, послужили к усилению и даже к обогащению его государства. Вслед за тем курфюрст, все еще не порывая своих связей с Людовиком XIV, мог убедиться, что поведение его оказалось не только человеколюбивым, но и весьма умным и предусмотрительным, так как оно дало ему возможность сблизиться с императором германским, которому он мог теперь помочь в борьбе с турками. При этом выяснилось весьма выгодное для курфюрста обстоятельство – Шлезвигский вопрос, который и был решен, наконец, в его пользу. Император признал за Бранденбургом права на Иегерндорф и на герцогства: Бриг, Лигниц и Волау; он уступил еще и Швибузский округ, так что в марте 1686 года в Берлине состоялся тайный договор, согласно которому оба государства обещали временно защищать друг друга он нападений иноземных посторонних врагов. Но тут курфюрста постигла измена, изменником же был его собственный сын – наследник принц Фридрих (Карл Эмиль. 1675 г.), который дал себя провести и подписал тайное обязательство возвратить Австрии этот округ, когда власть перейдет в его руки. Между тем, из боязни к возраставшему усилению Французского государства, курфюрст решился осуществить общее намерение – сделать безвредным для Европы влияние Иакова, короля английского как союзника Франции, тем более, что он сам (т. е. курфюрст) вел непрерывные сношения с Нидерландами и с принцем Оранским; мысль о высадке принца на английском берегу первоначально принадлежала ему.

Конец правления Фридриха Вильгельма, 1688 г.

Но он не дожил до исполнения этого плана; смерть его последовала 29 апреля 1688 года, столь важного по своим дальнейшим событиям. Во всех отношениях все было подготовлено и намечено этим мудрым государем, который оставил своему преемнику вполне упроченную власть. Он заботился о благе своего народа, дал ему материальное и военное обеспечение: уже начиная с 1650-х годов войско его доходило до 26 000 человек при 72 орудиях и при небольшом флоте, которому он же сам положил начало. Даже в Африке некоторые из вождей негритянских племен признали над собою его власть, и, таким образом, положено было основание африканской торговли.

Энергичный и неутомимый на пользу своего народа, преисполненный доблестей, Фридрих Вильгельм, однако, не избежал общей участи и под конец своей жизни поддался общечеловеческим слабостям, женившись вторично, чем нанес значительный ущерб всему, что созидал с таким упорством и заботливостью. Он оставил своим сыновьям от второго брака отдельные части своих владений, что должно было вредно отозваться на цельности, а следовательно, и на могуществе всего юного государства.

Курфюрст Фридрих III

Но его сын и наследник, курфюрст Фридрих III, строго придерживался политики своего доблестного родителя, и первым делом его на этом поприще был формальный отказ раздробить отцовские владения, хотя бы и по желанию отца. Отказ этот, однако, был принят остальными наследниками не особенно враждебно, так как их старший брат и повелитель щедро вознаградил их за неисполнение воли завещателя. Хоть ему и далеко было до военных и гражданских доблестей Фридриха Вильгельма, но и Фридрих III был весьма достойным правителем, в чем немало помогали ему предначертанные его великим отцом политические пути. Однако он счел себя нравственно обязанным сдержать свое обещание императору и, по своем восшествии на курфюрстский престол, возвратил ему Швибузский округ. При заключении Ризвикского мира ему пришлось довольствоваться общим для всех европейских государей участием в отпоре власти Людовика XIV; но затем он не без основания обратился за помощью к императору в очень важном и желательном для него деле, а именно в приобретении королевского сана, по примеру принца Оранского и курфюрста Августа Саксонского, который венчался на царство королевской короной в 1697 году. По зрелом обсуждении просьба герцога Прусского (курфюрста Бранденбургского) о переименовании его «герцогства» в «королевство» была представлена на рассмотрение Венского двора.

Король в Пруссии, 1701 г.

Со стороны Венского двора препятствий не представилось, но взамен их были предложены некоторые условия, главное из которых было: обязательство короля прусского помогать императорскому Габсбургскому дому в защите его прав на испанский престол. 16 ноября 1700 года эти условия были подписаны курфюрстом Фридрихом III, a 18 января 1701 года последовало и самое коронование в г. Берлине. Это событие имело важное значение не столько по блеску и пышности, которыми оно сопровождалось, но, по тому влиянию, которое оно имело на дальнейшие судьбы Европы: оно показало, что есть и незначительные государи, которые не боятся обойтись без разрешения или даже вовсе без вмешательства папы и самостоятельно признают за собой право присвоения такого важного сана, как, например, королевский. Папа Климент XI, возмущенный дерзновенным поступком курфюрста, разослал по всем кардиналам протест, в котором говорилось, что поступок Фридриха III он считает нарушением прав Св. Церкви и папского престола.

Август Саксонский – король Польши, 1697 г.

Как бы то ни было, новое королевство, если не имело в виду прямого сопротивления папской власти, было, однако, основано в духе протестантизма. После отложения англиканской Церкви от папской, при Вильгельме III английском, это событие было некоторым торжеством протестантизма. За несколько лет перед тем еще и другой представитель протестантского учения, а именно Август Саксонский, был возведен в королевское достоинство. После смерти короля польского – Яна Собесского (1696 г.), который прославился своим нападением на турецкие полчища (в битве под Веной 1683 г.), польский престол оказался свободным, и выбор колебался между католиком – французским принцем де Конти, любимцем Людовика XIV, и протестантом – курфюрстом Августом Саксонским. Против последнего польские власти ничего не имели, но из личных и политических выгод ему пришлось бы в угоду им перейти в католичество. В то время это было не трудно и не считалось предосудительным, а напротив – даже как бы вошло в моду. Поэтому и курфюрст Саксонский колебался недолго: он отрекся от протестантской веры, был присоединен к католической – папской Церкви в июне 1697 года и тотчас же был избран в короли польские. Таким образом, главенство в протестантстве сосредоточилось в руках дома Гогенцоллернов, которые умели его защищать и знали ему цену.

Положение Германской империи

Таковы были важнейшие события в Германской империи во второй половине XVII века, остальные же не имели исторического значения, как, например: 1) образование девятого курфюршества – Ганноверского (Эрнст-Август Ганноверский, 1692 г.); 2) постоянный сейм в Регенсбурге (1663 г.); 3) перенесение судилища «Рейхскамеры» (Reichskammergericht) из Шпейера в Вецлар (1689 г.) и т. п. Германская империя уже не имела больше значения как одно целое: вся сила ее раздробилась и заключилась теперь в отдельных, мелких государствах, которые, как мы уже видели, умели сплотиться и дружно дать отпор общему врагу, без различия исповеданий: рядом бились католики и протестанты, защищаясь от их общего врага.

Католичество и протестантство, около 1700 г.

К чести XVIII века следует отнести то благотворное влияние, которое он имел на религиозные распри: веротерпимость постепенно распространялась повсеместно. В Англии большой шаг сделал в этом отношении Оливер Кромвель – глава и вождь «Независимых» (Independants). Когда там же образовалось «общество друзей», или «квакеров», как их называли в народе, их глава и представитель Уильям Пенн имел свободный доступ во дворец Уайтхолла и в беседе с королем Иаковом II, не стесняясь, высказывал свои независимые суждения. Король выслушивал и не препятствовал ему распространять свои воззрения. Такую пассивную веротерпимость, пожалуй, можно отчасти отнести к его природной слабохарактерности, но его преемник, Вильгельм III, действовал в этом отношении вполне сознательно и в силу личных своих убеждений. Он сам был кальвинистом и вернейшим столпом англиканской Церкви. В то время как в Англии господствующим исповеданием было епископальное, в Шотландии преобладало пресвитерианское. Преследование католиков утратило при Вильгельме III жестокость: даже ирландцы-католики пользовались с его стороны значительной снисходительностью. Однако эта снисходительность не мешала ему занимать первенствующее место среди европейских монархов: его мнению придавалось значение не только при Венском, но и при Римском дворе, когда же Вильгельм блистательно изобличил еретиков, самый преданный католицизму из всех послов, а именно – испанский, первый завел речь о том, чтобы принять меры к ограничению возрастающего могущества короля-католика Людовика XIV. Все государи, как протестанты, так и католики, сошлись в единодушном стремлении оградить от него друг друга, как некогда ограждали Австрию от турок. Конечно, еще далеко было всем католическим государствам до настоящей веротерпимости: в габсбургских владениях, в Испании, в Италии, во Франции и в Польше еще незаметно было в этом отношении разительной перемены к лучшему. Но в протестантских землях влияние евангелических воззрений уже благотворно проявлялось как в их государственном строе, так и в политике, и в литературе.

Прогресс со времен реформации

За те полтораста лет, которые миновали с момента наступления реформации, главный интерес был сосредоточен на церковно-религиозном движении, на богословских распрях между представителями различных вероисповеданий, отступления от которых давали повод к появлению разнообразных сект. Особенным рвением и ясностью тонкого понимания евангелического учения отличался в первой половине XVII столетия некто Георг Каликст, стремившийся к объединению протестантской и евангелической партий. То же стремление господствовало и во второй половине XVII столетия на почве Франции и католицизма вообще, под названием «Янсенизма», а на немецкой, или протестантской, под названием «Пиэтизма», которое произошло от «Collegia pietatis», или «Собраний» для взаимного образования, которые учредил старший из евангелических проповедников, эльзасец Филипп Яков Шпенер в 1670 году во Франкфурте-на-Майне. Эти сборища происходили у него на дому (а также, впоследствии, в Берлине и Дрездене) и имели целью убедить людей, что религиозность заключается в богобоязненной жизни, а не в твердом знании догматов и не в догматической полемике. Учение Каликста встретило сильное противодействие, но нашло и сильную поддержку. Таким образом, богословское, или, вернее, духовное движение получило как бы два противоположных направления: одно – чисто мистическое, а другое – рационалистическое, причем цель их была одна и та же – избавиться от церковной формалистики. Весьма характерна книга Арнольда (изд. 1699 г.) как образец того, насколько еще далеко было в то время торжество свободного духа, который уже рвался на волю. В этой книге за еретиками признается право считаться такими же христианами, как и нееретики, поэтому-то она и представляет собою как бы первый шаг к освобождению от ужаснейшего из зол того времени – еретичества.

Впрочем, богословие только в этом отношении еще привлекало к себе внимание, вообще же говоря, выдвинулись на первый план государственные и естественные науки. Так, например, в 1543 году папа Павел III утвердил орден иезуитов, и в том же году ему же Николай Коперник посвятил свой знаменитый труд «De orbium coelestium revolutionibus», который тогда был издан впервые. Другой ученый – немец Иоган Кеплер (1630 г.) подтвердил и дополнил его учение, а в 1633 году в Риме Галилея пытками принудили отречься от их убеждений, которые он сам и проповедовал. Он скончался в 1642 году, но за ним следовал целый ряд знаменитых физиков и ученых. Таковы, например, итальянец Торричелли, изобретатель барометра (1647 г.), Отто фон Герике (1685 г.), изобретатель воздушного насоса, англичане Роберт Бойль (1691 г.) и Иссак Ньютон (1727 г.), нидерландец Христиан Гюйгенс (1695 г.), французы Рене Декарт (1650 г. в Стокгольме) и Гассенди (1655 г.). Этот последний настаивал на том, что система мироздания, как понимал его Коперник, самая простая и самая вероятная, но в то же время он считал необходимым предположить, что и Солнце также находится в движении, так на это имеются прямые указания в Библии, которых придерживается и Тихо де Браге.

Все эти исследования еще более усилили рвение отдельных ученых и вновь основанных учреждений, например: «Опытной академии» великого герцога Фердинанда II Тoсканского (1657 г.), парижской «Academic des Sciences» (1660 г.) и лондонского «Royal Society» (1660 г.), которому покровительствовал Карл II и девизом которого, как и научного развития вообще, стало изречение: «Nullius in verba».

Всеобщий интерес возбудили также и вопросы государственного права: основы и жизнь государства, права и обязанности, словом, вообще отношение государя к подданным и к другим государям и народам. И на этом поприще явилось немало замечательных ученых, как, например: Гуго Гроций: «De jure belli et pace» (изд. 1625 г.), Ипполит а’Лапида, Филипп фон Хемниц – влиятельный литературный противник (в литературе) Габсбургского дома, англичанин Джон Мильтон – горячий заступник свободы печати («Areopagitica», 1644 г.) и закона, на основании которого был казнен Карл I, еврей-философ Барух Спиноза, один из великих учителей человечества (1677 г.), Самуил Пуфендорф «De statu imperil Germanici», изд. 1667 г. (1684 г. в Берлине), англичане: Томас Хоббс (1676 г.) и Джон Локк (1632–1704 гг.). Двое последних замечательны как полнейшие противоположности по своим воззрениям. Первый из них – Томас Хоббс – родился в 1588 году, когда явилась в Англию «Великая Армада», и в качестве дворецкого в одном богатом и знатном семействе объехал чуть не весь свет, много видел, много размышлял и, наконец, в своем объемистом труде под заглавием «Левиавань» излагает плоды своих наблюдений. Он рисует идеал государственного управления не иначе как с монархической властью во главе. По его мнению, надо, чтобы массы боялись одного единодержавного властелина, иначе в государстве непременно явится рознь, неповиновение и смуты. Большим подспорьем царственной власти является власть духовная, иначе говоря, религия, которая способствует сохранению внутреннего мира и тишины в государстве, она также держит в страхе и повиновении суеверных и верующих вообще. Это учение особенно пришлось по душе Карлу II, и потому он явился весьма усердным его последователем. Джон Локк, напротив того, всю силу идеального государства полагает в народном самоуправлении, в совокупности народных интересов, о которых заботится сам же народ. Религия для того и существует (по мнению Локка), чтобы исповедовать ее и подчиняться ее требованиям добровольно, соединение же таких добровольных последователей одной веры и образует то, что называется Церковью.

Литература

Повсюду и на всем отражается влияние более свободной мысли, более снисходительных, гуманных воззрений. Понятно, что изящные искусства и литература не изъяты из общего числа преуспевающих наук. Живопись особенно процветала в Нидерландах во времена Рубенса (1577–1640 гг.), Антониса ван Дейка (1599–1641 гг.), Теньера, Рембрандта, Рёйсдаля и др.

Поэзия сделала сравнительно мало крупных успехов за это время, за исключением величайшего из драматургов – Шекспира и мистически настроенного, изящного творчества поэта Мильтона, оставившего своему народу такой несокрушимый перл, как его «Потерянный рай» (1667 г.), поэма, навеянная эпическими произведениями классической поэзии. Уже слепой, удрученный годами, создавал он свою поэму, которой по справедливости северные европейцы могут гордиться в такой же мере, как итальянцы «Божественной комедией» Данте Алигьери.

Французская литература, особенно по своей внешней форме, далеко превзошла в развитии все остальные. Главное внимание в эпоху Людовика XIV было обращено на изящество и правильность французской литературной речи, поэтому понятно, что ею щеголяли и в ней соперничали не только придворные, но и писатели. Остроумие, или, собственно говоря, то, что у французов носит название «esprit», также дошло тогда до высшей степени развития. В Англии этому способствовали речи и диспуты в парламенте. В Германии же не было ни того, ни другого.

Дух Лютера еще отозвался на сборниках песнопений, которые издал впервые его последователь Павел Герхардт в 1667 году. С ним в этом отношении могли соперничать Фридрих Шпее (1635 г.), сочинения которого были напечатаны лишь после его смерти, и Иоганн Шеффлер из Бреславля, заслуживший прозвище «Силезского ангела» («Angelus Silesius»), его главное произведение появилось в 1657 году. Оба были иезуиты, но первый из них прославился еще и тем, что горячо ратовал против безрассудных и жестоких судов над так называемыми колдунами и колдуньями. Впрочем, и в Германии есть за это время некоторые отрадные явления в литературе. К числу их следует отнести Павла Флемминга с его сборником «Poemata» (1646 г.), от которого веет неподдельным чувством и тонкой впечатлительностью, Фридриха фон Логау (1654 г.) и Христиана Верникеса (1696 г.) – очень остроумных и живых поэтов. Юмор, которого даже ужасы Тридцатилетней войны не в силах были подавить, так и блещет в романе «Simplicius Simplicissimus» (1668 г.): ряд великолепных картин из жизни во время губительной войны. Автор этого замечательного произведения Ганс Яков Кристофель фон Гриммельсхаузен умер в 1676 году. Дальше этого не пошло литературное развитие немецкого народа. Его драматическая поэзия за этот период не только не блестяща, но даже заурядна, тяжеловесна. Представители ее – Андреас Гриффиус (1616–1664 гг.), Христиан Вейзе (1642–1708 гг.), Даниэль Каспер фон Лоэнштейн (1635–1683 гг.), Христиан Гофманн фон Гофманнсвальдау (1618–1679 гг.) – не представляют ничего выдающегося. Такой же манерностью отличаются и стихотворения двух поэтов нюренбергцев – Клайя и Харсдёрфера (1644 г.) «Пегницкий пастух». Но были и такие, которые стремились выйти из этой заурядной колеи, и даже старались облегчить другим путь к чистому искусству, к неходульной, действительно художественной лирике. Таковы, например, Мартин Опиц из Боберфельда, составивший книгу о стихосложении (1624 г.), в которой он приступает к полному преобразованию немецкого стихосложения и главным образом устанавливает правила об ударениях (метрах), и несколько литературных обществ, основанных в Веймаре в 1617 году: так называемое «Tannengesellchaft» 1633 года, немецкое товарищество 1643 года, венценосный «Пастушеский цветочный орден» – 1644 год. В них усердно проводилась работа на пользу родной речи, прилагались самые похвальные усилия очистить и облагородить немецкий язык, но сначала без видимого успеха. Особенно хромала судебная или политическая диалектика, как устная, так и письменная, в тех случаях, когда вместо прежнего латинского изложения употреблялось немецкое, зачастую перемешанное с французскими и латинскими словами. И много-много прошло еще времени, пока не восторжествовала над этой смесью чисто германская немецкая речь.

Книга VI. Век Фридриха Великого

Глава первая

Смерть Карла VI. Начало царствования Фридриха II и Марии Терезии. Две силезские войны и война за Австрийское наследство

Вступление на престол Фридриха II

Фридрих II вступил на престол в двадцативосьмилетнем возрасте. Он превосходил всех государей правящего дома Гогенцоллернов ясностью ума, силой воли, быстротой решений и действий. Более того, он стоял несравненно выше всех современных ему правителей по своим общим государственным дарованиям. Политический этюд, написанный им в его бытность в Рейнсбурге, свидетельствует о том, что он вполне представлял себе положение своей страны и задачи, возлагаемые на него как на ее государя. Последующие события доказали, что он обладал и большей природной прозорливостью, нежели все его окружавшие. Он говорил своим министрам, что не понимает различия между интересами государства и государя: «Интересы моей страны – мои собственные интересы», – сказал он через несколько дней после своего воцарения. Он отменил пытку, а вслед за тем провозгласил веротерпимость в своем государстве: «Все имеют права достигать блаженства по своему усмотрению», усилил армию 16 батальонами и несколькими эскадронами кавалерии. В числе первых призванных им на государственную службу лиц был великолепно образованный берлинский купец Иоган Эрнст Гоцковский, которого король знал еще в Рейнсбурге и которому он поручил пригласить в Пруссию различных искусных мастеров и художников.

Смерть императора Карла VI

Фридрих II проявил энергию прежде всего в незначительном споре с епископом Люттихским по поводу его посягательств на маленькое владение Герсталь, входившее в состав оранского наследства. На высокомерный ответ епископа ультиматуму Фридриха прусские войска вступили в Люттих и заставили духовного сановника сложить оружие (20 октября). В этот самый день в Вене скончался император Карл VI.

Притязания на Силезию

Первым испытанием, выпавшим на долю молодого короля, был вопрос о юлих-бергском наследии, получения которого можно было ожидать со дня на день ввиду преклонного возраста курфюрста Пфальцского. С этой целью он отправил своих послов в Версаль, Вену, Ганновер. Они не добились там ничего, кроме уклончивых ответов, но Фридрих извлек и из них пользу, убедившись в том, что вести переговоры так, как это делалось раньше, никуда не годится. Неожиданная кончина императора Карла, известие о которой было получено им в Рейнсбурге 26-го числа, выносила на первый план более важный вопрос. Порядок престолонаследия в австрийских землях, утвержденный покойным императором в его «Прагматической Санкции», давал повод к спору, и баварский посланник именем своего государя уже заявил протест против дочери Карла VI, Марии Терезии, признавая за ней право лишь на великое герцогство Тосканское. Карл VI оставил наследникам свое государство в необычайно расстроенном состоянии, и дому Габсбургов предстояла тяжелая борьба. Минута, к которой Фридрих готовился, чтобы заявить свои права на несправедливо отнятую у его дома Силезию, наступила ранее, чем он того ожидал.

Обучаясь у французов риторике, он выставлял своим главным побуждением в этом случае стремление к славе; это было справедливо отчасти потому, что для человека его закала слава могла считаться капиталом, приносящим проценты; но в этот раз Фридрих ратовал и за вполне правое дело. Речь шла о герцогстве Егерндорф в Верхней Силезии и о трех герцогствах: Лигниц, Бриг и Волау в Нижней Силезии. Право на последнее, основанное на «братском договоре», было насильственно нарушено римским королем Фердинандом в 1546 году, но обстоятельства не благоприятствовали его восстановлению до наступившего времени. В 1675 году, после кончины последнего герцога, великий курфюрст настаивал на нем, но должен был, как сказано выше, удовольствоваться уступкой Швибузского округа. Но Габсбурги посредством уловки, которая обратилась теперь против них, сумели лишить и этот договор его силы, взяв с тогдашнего курфюрста тайное обещание «переуступить» обратно названный округ. Курфюрст сдержал слово и возвратил эту область, но вместе с тем наступило прежнее положение вещей: бранденбургские притязания опять вступили в силу, и одно только бессмысленное высокомерие Габсбургов могло ослеплять их до убеждения в том, что дело совершенно закончено. Фридрих II предложил императрице венгерской и богемской свою помощь для поддержания «Прагматической Санкции», но просил себе вознаграждения за опасность, которой мог подвергаться при этом, давая ясно понять, что этим вознаграждением должна быть уступка ему Силезии. Министры Фридриха Подевиль и Шверин, признавая всю правильность его притязаний, советовали ему, однако, вступить в переговоры, заручившись содействием других держав. Король доказал и здесь, что он умнее всех своих советников; он избрал вернейшую дорогу – предлагал простой торг.

Мария Терезия

Мария Терезия вступила на престол, и твердость, проявленная этой молодой, красивой, решительной и рассудительной принцессой, совершенно необоснованно отстраненной до тех пор от всякого участия в государственных делах, тотчас оживила вялый, заржавевший государственный механизм. Но она была убеждена в своих правах, как в истине вероучения, и потому сочла предложения Фридриха оскорбительными. Венский кабинет решился не обращать на них внимания. Однако новый австрийский посланник, Ботта, отправившийся в Берлин через Силезию в конце ноября, едва переехав прусскую границу, заметил, что все дороги заняты войсками, тянувшимися к югу. Во время второй аудиенции у короля (9 декабря) он услышал от него самого, что пруссаки действительно займут Силезию, а 13-го числа Фридрих отправился к своей армии, передовые колонны которой 16 декабря уже перешли границу.

На следующий день прибыл в Вену прусский посол. Он изложил свое поручение великому герцогу-супругу, который выслушал его, с трудом сдерживая негодование. На созванном тотчас же государственном совете некоторые министры высказались в пользу переговоров с королем, но Мария Терезия была решительно настроена на безусловный отказ от предложений, выраженных в оскорбительной форме какого-то торга. При том положении, в каком находились государственные дела, такое решение было естественным. Однако Фридрих не встретил никакого сопротивления в занятой им провинции: жалкое австрийское управление само заставляло жителей видеть в пруссаках не врагов, а союзников. Помимо вопроса о правах, основанных на старинных документах, Австрия нажила негативное отношение к себе силезцев своими религиозными преследованиями. Иногда вспышки фанатизма против протестантов доходили до крайностей и стихали лишь благодаря близости шведского короля, Карла XII, находившегося в Саксонии. Но и в самые спокойные промежутки времени происходили отдельные случаи, возмущавшие население, которое не могло надеяться, что положение вещей улучшится при новой государыне, находившейся, при всех своих личных достоинствах, все же в рабском подчинении у иезуитов, как и весь ее дом. С появлением прусских войск стало ясно, что власть Марии Терезии не имела прочной основы в стране и что большинство жителей видело в Фридрихе своего избавителя, а безупречная сдержанность его войск еще более поддерживала такое настроение. Пруссаки двигались вверх по Одеру, течение которого с юго-востока на северо-запад разделяет область на две половины. Фридрих ограничился одной блокадой первой силезской крепости, Глогау; главный же город области, Бреславль, сдался ему без выстрела. Этот переход в другое подданство красноречиво характеризует положение дел в Силезии: Бреславль пользовался старинной привилегией обороняться лишь с помощью своих бреславльских войск, и австрийское правительство не отнимало у него этого права. Получив теперь из Вены приказ готовиться к обороне, горожане евангелического исповедания решили воспользоваться такой автономией по-своему: их партия была правящей в городе, и когда пруссаки подошли и заняли городские предместья, город заключил с ними договор о нейтралитете, который, при данных обстоятельствах, оказывался выгодным только для Пруссии. До конца января, то есть до возвращения Фридриха в Берлин, Силезия оставалась в его руках; австрийцы держались только в трех крепостях: Глогау, Бриг и Нейссе, тоже обложенных пруссаками.

Первая Силезская война

План Фридриха состоял в том, чтобы не допустить какую-либо армию, преимущественно же австрийскую, выступить в поход ранее будущей весны. Это ему удалось. Военная организация в Австрии, как и все прочее, была в крайнем упадке со дня смерти принца Евгения (1736 г.). Австрийский генерал-фельдцейхмейстер, граф Нейперг, приступил к военным действиям с армией, насчитывающей всего лишь 20 000 человек, частью плохо подготовленных к службе. Сила его состояла лишь в многочисленной кавалерии, полезной для разведок и для прикрытия движения собственных войск. Прусские войска одержали блистательную победу 8 марта 1741 года при ночном штурме крепости Глогау, под начальством наследного принца Дессауского, Леопольда. Общее распоряжение походом было не столь удачно, хотя молодой король не щадил себя. Граф Шверин слишком растянул линию расквартирования своих войск в Верхней Силезии и вообще держался неосторожно, вследствие чего он и сам король были застигнуты врасплох, и еще таким неприятелем, перед которым, ввиду его обычной медлительности, легко было запереть все проходы. Но Нейперг, со своей стороны, не сумел воспользоваться оплошностью пруссаков; он двигался крайне медленно к Нейссе и Гроткау, так что дал время Фридриху стянуть снова свои войска и преградить австрийцам дорогу между Ортом и Бригом, у деревни Мольвитц.

Битва при Мольвитце, 1741 г.

Нейперг не подозревал о близости неприятеля, когда вдруг 10 апреля, сидя за обедом, получил известие об опасности. Пруссаки завязали бой в 2 часа дня, но Фридрих не был еще тем стратегом, каким стал впоследствии: выстраивая свои полки по определенной системе, он дал австрийцам время опомниться. Атака превосходной австрийской кавалерии на его правый фланг, причем прусские конные полки были смяты, едва не привела к катастрофе; сам король был вынужден покинуть поле сражения по настоянию Шверина. Но здесь, как и не раз в прусской военной истории, сказалась польза учебной дрессировки солдата. Приученные неустанными испытаниями на плацу к меткой стрельбе, гренадерские батальоны Фридриха остановили неприятельскую конницу: пять раз возобновляла она атаку против этих «живых бастионов», но была отбита, а с уничтожением этой главной опоры австрийской армии прусская армия покончила с неприятельской пехотой, сперва ружейным огнем, а потом штыками. Численность обеих армий, равно как и их потерь, почти уравновешивались: с обеих сторон состояло в бою около 20 000 человек; выбыло из строя по 5000 человек. Нейперг мог совершить отступление под прикрытием ночи, но победа осталась все же за не обстрелянными дотоле войсками и вождем, который научился в этом одном сражении большему, чем 56-летний Нейперг во всех своих походах против турок и французов. Опыт идет впрок не всем; так было и теперь: австрийский генерал не предпринял ничего, а только окопался под стенами Нейссе, но 4 мая Бриг сдался Фридриху, который достиг, таким образом, своей цели – добился первого военного успеха и прославил свое имя в Европе.

Переход Силезии под власть Пруссии

Но ему надо было упрочить за собой Силезию, и ближайшие средства к тому могла доставить Англия, которая видела как в Австрии, так и в Пруссии своих естественных союзниц против Франции. Министры Георга II понимали всю выгоду от разрешения конфликта между прусским королем и королевой венгерской и богемской; ганноверские советники Георга выставили даже 15 побудительных пунктов к упрочению Силезии за Фридрихом, что обратило бы его в друга Англии, обеспечив защиту государственной системы и земель Германии, в особенности Ганновер, от всякой опасности со стороны Франции. Но сам Георг II, руководствуясь тем чувством зависти и личной недоброжелательности, которое принесло столько вреда его преемникам и в нынешнем столетии, противодействовал этой политике, втайне помогая венскому двору, причем составлял даже план раздела Пруссии, приглашая на помощь себе и Россию, что вынудило Фридриха выставить у Геттина тридцатитысячный обсервационный корпус под командованием принца Ангальта. Фридрих не любил полумер, и двусмысленное поведение английского кабинета заставило его решиться на то, что было, собственно, худшим средством; но у него не было выбора, и, видя невозможность упрочить свои права на Силезию с помощью Англии или при добровольном согласии на то Австрии, он заключил в Бреславле с Францией союз (июнь 1741 г.), по условиям которого война за Силезию, Первая Силезская война, перешла в нечто более важное – войну за Австрийское наследство.

Вопрос об австрийском престолонаследии

Фридрих ясно видел невыгодные стороны этого союза. Он никогда не заблуждался насчет достоинства французской политики и самой французской нации, хотя ценил слишком высоко, быть может, французские язык и литературу, что, заметим кстати, было почти неизбежным: он был знаком только с ними благодаря своему неудовлетворительному воспитанию. Баварский курфюрст Карл Альберт (с 1726 г.) вырос в убеждении своих прав на австрийское наследие. Эти права основывались на завещании императора Фердинанда I, следовательно, были старше «Прагматической Санкции», а по этому завещанию, земли императора Фердинанда переходили к потомству его старшей дочери Анны в случае, если бы его три сына умерли, не оставив мужского потомства. Матерью Карла Альберта была Анна, а покойный Карл VI был последним мужским потомком императора Фердинанда. Но со сказанным завещанием случилось какое-то превращение; когда баварский посланник заявил в Вене о правах своего государя, то ему был представлен подлинник завещания, и указанное место гласило здесь: «какого-либо законного потомства», а не «какого-либо мужского потомства», как в баварской копии, что совершенно меняло дело, хотя оно и оставалось сомнительным. Зато другой факт был вне всякого сомнения; никто не мог запретить курфюрсту Баварскому выступить кандидатом на титул «Римского императора». Дом Виттельсбахов давно уже предусматривал такую многозначительную минуту и подготовлялся к ней разными средствами: браками, союзами, но пренебрегая запастись главнейшим, о чем подумала Пруссия, – деньгами и войском на случай нужды. Великие планы и надежды не мешали в Мюнхене заботиться прежде всего об удовольствиях, и потому удача Баварии теперь полностью зависела от французской помощи.

Нимфенбургский договор, 1741 г.

Французское правительство видело во всем этом удобный случай унизить Габсбургов, иметь в римском императоре своего ставленника, взять хорошую цену за свою вооруженную помощь в случае нужды в ней и, может быть, даже принять на себя роль третейского судьи. Понятно, что Франция преследовала здесь лишь собственные выгоды, но стоили ли они вооруженного, притом энергичного, вмешательства – на этот счет мнения в Версале разделялись. Однако нашлись и сторонники раздела, и 18 мая 1741 года в Нимфенбурге был заключен договор между Баварией и Испанией, при содействии французского графа Бельиль. Согласно этому акту курфюрст возводился в сан императора, получая притом часть германских владений, взамен чего к Испании отходили некоторые габсбургские земли. С Францией не было заключено нового договора; прежние условия признавались удовлетворительными. К этому союзу примкнула Саксония, которой должны были достаться Моравия и Сардиния, заявлявшая притязания на Ломбардию. Король Фридрих не был против участия в этом соглашении, хотя формально не вступал еще в союз. Он отвлек на себя часть австрийской армии, советуя курфюрсту решить дело смелым шагом, именно походом на Вену, сердце габсбургского могущества. В Версале преобладала в это время партия энергичного действия, и потому курфюрст решился выступить в поход и осадил Пассау (30 июля), но французские вспомогательные войска запоздали, и когда в октябре Карл Альберт двинулся снова вперед и дошел до Сент-Пёльтена, в десяти милях от Вены, то было уже поздно.

Политика Фридриха. Союзники в Праге

Прусский король вел двойную игру. Он заключил союз с Францией, когда для него не оставалось надежды на непосредственное соглашение с самой Австрией. Но едва стал известен его договор, который мог повести к совершенному падению Габсбургов и основанию династии Виттельсбахов, в Вене и Лондоне мнения изменились, и плодом тайных переговоров с Пруссией явилось перемирие или Клейн-Шнеллендорфское соглашение (Силезия), согласно которому Австрия заявляла готовность уступить Фридриху Нижнюю Силезию и Нейссе, взамен чего военные действия между Австрией и Пруссией должны были вестись только для вида. Письменных документов по этому предмету не было, и уговор должен был оставаться тайным. Но австрийское правительство нарушило это условие в надежде поссорить Фридриха с Францией. Фридриху незачем было тогда щадить Австрию. Он вступил в Нимфенбургский союз, приняв участие в баварско-саксонском договоре (1 ноября 1741 г.): стороны взаимно признавали друг за другом права на свои владения, включая Силезию для Пруссии, а для курфюрстов Саксонского и Баварского земли, уже завоеванные ими. Курфюрст Баварский, состоявший номинально главнокомандующим, но фактически бывший только орудием французов, которые не желали допустить его до вступления в Вену, направил свои войска, по их совету или приказу, против Богемии. Он соединился под стенами Праги с саксонцами в количестве 21 000 человек и взял город посредством ночного штурма (26 ноября), между тем как великий герцог Тосканский стоял всего в четырех милях далее с 30-тысячной армией. Но Австрия принимала свои меры: денежному недостатку, вечному злу земли Габсбургской, помогли на время английские субсидии. В сентябре Мария Терезия, коронованная летом (1741 г.) венгерской короной, снова посетила Венгрию, и ее появление вызвало восторг на прессбургском сейме. Она должна была, разумеется, заплатить за доброе расположение венгерцев политическими уступками, но они оказали ей действительную помощь, выставив наемников или разбойничьи шайки искателей приключений, набранные среди зависевших от Венгрии варварских или, еще худших, полуварварских народностей. Эти варасдины, пандуры и граничане заявили о себе еще при Первой Силезской войне.

Избрание императора Карла VII

Баварский курфюрст был человек, не лишенный способностей, как и все баварские принцы, но не настолько замечательный, чтобы придать своей личностью большое значение его роли. Однако он принял титул короля богемского (7 декабря); спустя две недели ему присягнула часть богемских сословных чинов; затем, по прибытии во Франкфурт, он был избран императором единогласно – богемским голосом распоряжался он сам. Избрание совершилось в капелле Св. Варфоломея 24 января 1742 года; 12 февраля он был коронован под именем Карла VII.

Но его военные дела в это время ухудшились. Великий герцог Тосканский, опоздавший на избавление Праги, занял фланговую позицию, чем отрезал франко-баварскую армию от Верхней Австрии. Пока во Франкфурте происходили коронационные празднества, австрийцы снова овладели Линцом и Пассау, находясь теперь под начальством способного и решительного графа Кевенгюлера. В феврале в Мюнхен вторгнулся грозный партизан Менцель; было еще большим счастьем, что он согласился пощадить жизнь и имущество жителей за 50 000 гульденов отступного – насколько, разумеется, его слово могло быть уважено его отрядом, уже порядочно заявившим себя по пути грабежами и насилиями. Вряд ли и в десятом столетии хозяйничали так венгры в этих местах. Главная австрийская армия прибыла вслед за партизанами и заняла все баварские крепости, за немногими исключениями. Звезда Габсбургов засияла снова. Фридрих поспешил на выручку своим союзникам. Заключив с новым императором договор на случай счастливого исхода дела, он двинул свою армию в Моравию (конец 1741 г.), выступил 5 сентября 1742 года из Ольмюца с 30 000 франко-баварского войска, осадил Иглау на богемской границе, угрожая всей Богемии, и заставил тем венский двор отозвать часть армии Кевенгюлера из Баварии, на соединение с австрийскими силами, очень значительными, но находившимися под начальством малоспособного и нерешительного зятя королевы, принца Карла Лотарингского. Австрийцы атаковали Фридриха, перешедшего из Моравии в Северную Богемию, между Хотузичем и Чаславом, на юг от Нижней Эльбы (17 мая). Главный бой происходил у деревни Хотузич, по имени которой и названо сражение. Около полудня принц был вынужден отступить. Это поражение склонило Марию Терезию к заключению мира, хотя вовсе не к примирению. Прусский уполномоченный, Подевиль, и английский, лорд Гиндфорд, выработали условия этого договора в Бреславле (11 июня). Королева венгерская и богемская уступила Пруссии Силезию, за исключением Тешена, Троппау и «территории по ту сторону Оппы»; католическое вероисповедание сохранялось в status quo, без ущерба свободе протестантской религии и правам короля. 28 июля это предварительное соглашение было утверждено в Берлине в качестве окончательного мирного договора.

Бреславльский мир, 1742 г.

Мария Терезия заключала этот мир с тайным намерением нарушить его при первом удобном случае. Избавясь теперь от своего опаснейшего врага, она продолжала вести войну против прочих, несмотря на то, что кардинал Флёри и воинственный дотоле маршал Бельиль были склонны теперь к миру, потому что французы и баварцы в Праге находились почти в отчаянном положении. Путь вспомогательному войску был отрезан; маршал Брольи успел пробраться в Саксонию лишь с частью окруженной неприятелем армии; Бельиль успел освободить 11 000 человек пехоты и 3000 человек кавалерии в ночь на 16 декабря, благодаря только тому, что австрийцы зазевались; остальная часть, около 6000 человек, капитулировала при весьма почетных условиях (25 декабря). Эта неудача была последней для французского первого министра, 90-летнего кардинала Флёри: он умер через месяц после того (29 января 1743 г.).

Англо-ганноверская политика

Война продолжалась, и роль Англии в ней была очень своеобразна. Министерство Вальполя пало в феврале 1742 года, но вмешательство Англии в континентальные дела и в защиту интересов курфюрста ганноверского, на которое так жаловалась оппозиция, не прекратилось с переменой министерства. Напротив, новый министр иностранных дел, лорд Кэртрэт, занялся еще усерднее этой, чисто личной, иностранной политикой Георга II. Этот министр пользовался особым расположением короля по простой причине: при полном незнании Георгом II английского языка Кэртрэт мог объясняться с ним по-немецки, на что не были способны прочие министры. Король руководствовался в своей политике вельфской завистью к племяннику, слава о подвигах и успехах которого уже гремела в Европе. Перед англичанами это чувство можно было выставлять в хорошем свете, потому что оно направлялось против Франции и Испании. В марте 1743 года так называемая прагматическая армия, стоявшая в Австрийских Нидерландах, в количестве 40 000 человек, и в состав которой входили английские, ганноверские и австрийские полки, двинулась к югу, и сам король Георг явился к ней в лагерь при Ашафенбурге в надежде стяжать тоже боевые лавры. Они достались ему, хотя и не по личным его заслугам: армия его одержала победу над герцогом Ноалем в битве при Деттингене, в нескольких часах езды от Ашафенбурга, между тем как по всему можно было скорее ждать ее поражения (27 июня). В тот же день баварцы заключили с Кевенгюлером договор, по которому они отделялись от французов, и армия Брольи выступила в обратный поход во Францию. Прагматическая армия перешла за Рейн, но здесь не было принца Евгения, и совместное действие «прагматиков» с войсками принца Карла не состоялось. В общей сложности год прошел счастливо для Австрии. Сардиния отпала от Нимфенбургского союза и поборола испанцев, соединясь с Австрией. Испанцы, как уже было указано выше, считали издавна Италию за какое-то поместье для младших членов своего королевского дома; но соединенная австрийско-сардинская армия разбила испанскую при Кампо-Санто в феврале того же года, а осенью 1743 года Англия, Австрия и Сардиния вступили в еще теснейший союз посредством Вормсских договоров, имевших главной целью изгнание Бурбонов из Италии. Этот союз метил втайне еще и на другое: сказанными договорами подтверждались все прежние, имевшие отношение к «Прагматической Санкции» вплоть до 1739 года; но Бреславльский мирный договор был оставлен ими в стороне.

Положение Фридриха

Фридрих узнал обо всем в подробностях лишь в феврале следующего года. Однако он не обманывался насчет истинного положения дел и не мог не догадываться, что Мария Терезия совсем не отказалась от Силезии, что она не хотела примириться с свершившимся фактом и видела в Фридрихе похитителя ее наследства, в своих правах на которое она была вполне убеждена с обычной женской безосновательностью и логикой своего габсбургского высокомерия. Подобно тому же она считала императора Карла VII, поддерживаемого Фридрихом, узурпатором, против которого она должна была выставить единственного законного и правомерного кандидата, своего супруга-герцога. Сверх того, Фридрих был в ее глазах самым опасным еретиком: по всей вероятности, вовсе не верующим в Бога. Тотчас по заключении мира и даже еще во время войны он распоряжался в уже захваченной им области по-хозяйски: в Бреславле и Глогау уже давно действовали палаты – военная и государственных имуществ, был назначен силезский губернатор, были введены налоги и, что было удивительно, новое правительство умело ладить и со своими католическими подданными; новый владетель Силезии был слишком разумен для того, чтобы вступать прямо в бой с укоренившимся верованием, преследовать личные отношения к Церкви и т. п. Австрийцы выказали, впрочем, тотчас же свою нечестность при разграничении владений: под именем Оппы пруссаки разумели весьма известную реку, протекающую к югу от Егерндорфа; но австрийцы указывали на более северную речонку того же имени и выгадали, таким образом, себе Егерндорф.

Императорская армия занимала угрожающее положение осенью 1743 года, намереваясь овладеть Эльзасом и, может быть, Лотарингией. Это было бы вознаграждением для Карла Альбрехта в том случае, если бы ему пришлось уступить Австрии что-нибудь из Баварии взамен отнятой у нее Пруссией Силезии. Но в декабре Саксония заключила с Австрией союз, по-видимому, только оборонительный и не имевший особого значения, но который мог угрожать большой опасностью, что и подтверждалось его тайными статьями.

Фридриху было необходимо сойтись теснее с Францией. Под влиянием своей новой фаворитки, герцогини Шотору, и того герцога Нояйля, верной победе которого при Деттингене помешали ошибки его генералов, французский король обнаруживал большую воинственность. Он заключил новый союз с Испанией в Фонтенбло (октябрь 1743 г.) и весной 1744 года прибыл лично к своей армии во Фландрию, где его маршал, Мориц Саксонский, побочный сын бывшего польского короля, помог ему овладеть несколькими крепостями. В июне Людовик заключил второй союз с Фридрихом II. Австрийская армия, под начальством принца Карла, перешла через Рейн в июле; Людовик поспешил туда же из Фландрии. По-видимому, что-то великое должно было совершиться в Эльзасе.

Вторая Силезская война, 1744 г.

Фридрих возобновил военные действия в эту минуту. Он сделал вид, что спешит лишь на помощь своему законному главе, императору Карлу VII, что не обмануло, разумеется, никого. Но он повел дело широко, по своему обычаю: прежде, нежели жалкий король Август успел вымолвить в Варшаве свое согласие или несогласие, прусские войска прошли через Саксонию и соединились 3 сентября с силезской армией фельдмаршала Шверина; 12-го числа гора Жижки у Праги была взята ими штурмом, а 16-го числа, после недельной осады, столица Богемии сдалась и присягнула на подданство императору.

Кончина Карла VII. Фюсенский мир, 1745 г.

Можно задаться вопросом – а разумно ли поступил Фридрих, начиная, без видимой необходимости, эту Вторую Силезскую войну? Ему изменили многие из факторов, входивших в его расчеты: счастье, Франция, император. Первым следствием его вторжения в Богемию, предвиденного заранее, было возвращение армии Карла с Рейна; французы, весьма довольные его распоряжением, не препятствовали переправе и не преследовали его тоже на остальном пути, равно как и не предпринимали ничего против Ганновера. Принц прибыл на баваро-богемскую границу 22 октября и соединился с 22 000 саксонцев, что довело состав его армии до 70 000 человек. Фридрих, имея 60 000 человек, искал сражения, но австрийские генералы уклонялись от этого, и недостаток продовольствия скоро заставил его отступить снова в Силезию. Новый, 1745 год ознаменовался для Пруссии несчастным событием: 20 января скончался в Мюнхене император Карл VII. Это отнимало у Фридриха законный повод к войне; не сбылись и его надежды при перемене министерства в Англии, т. е. при отставке Кэртрэта и замене его герцогом Ньюкэстлем: новый кабинет поддерживал неразумную политику своего короля, как делал это и прежний министр; Англия передала Марии Терезии ганноверские войска, удвоила Австрии свои субсидии и устроила Фюсенский мир между курфюрстом Баварским, Максом Иосифом, и королевой, причем курфюрст получил обратно свои владения за отказ от всех своих притязаний на Австрию и подачу своего голоса в пользу великого герцога. Увещания умиравшего отца: избегать честолюбивых замыслов, от которых не посчастливилось ему самому, запали в сердце семнадцатилетнего юноши. Фридриху не оставалось другого прибежища, кроме сомнительного союза с Францией. Воинственной фаворитки Людовика, герцогини Шатору, уже не было в живых (конец 1744 г.). Но воодушевление Франции в пользу войны еще держалось в течение некоторого времени. Маршал Саксонский, уже безнадежно больной, одержал еще победу при Фонтене (Генегау) 11 мая, разбив армию из английских, ганноверских и голландских полков, причем последние особенно способствовали поражению. Фридрих назвал это дело в шутку «победой на берегах Скамандра». Действительно, оно оказалось бесплодным, хотя маршал овладел поочередно всеми фландрскими крепостями.

Австрия. Саксония. Битва при Гогенфридберге

Окончательного решения надо было ожидать не здесь, а на немецком театре войны, и Фридрих, обладая тем мужеством, которое позволяет не обманывать себя насчет возможности всего худшего, ясно видел, что предстоит ему в случае победы австрийцев и французов. В конце мая 7000 австрийцев под командованием принца Лотарингского вступили в Силезию, где к ним примкнул герцог Вейсенфельский с 20 000 саксонцев. При такой численности нельзя было сомневаться в победе и предполагалось, что прусский король уже отступает через Штригау, Бреславль и т. д. Между тем Фридрих был ближе, нежели они думали: он стоял, не замеченный ими, с 66 000 человек за высотами между Яверником и Штригау, при Гогенфридберге; саксонцы же к северо-западу оттуда, при Пильгримсгайне. Фридрих мог видеть, как их боевые колонны спускаются в равнину. В ночь на 4 июня прусские отряды поднялись без сигнала, без сторожевых огней; в 2 часа ночи были сделаны все частные распоряжения, а в 4 часа произошла атака, сначала на саксонцев, составлявших левое крыло неприятеля, причем была разбита сперва их кавалерия, а за ней, после отчаянного сопротивления, и пехота. Австрийцы не спешили на помощь своим союзникам; все уже было кончено к утру, между 6 и 7 часами, прежде нежели они появились. Второй бой против австрийского крыла был выигран пруссаками благодаря блистательной атаке прусской кавалерии, доказавшей в этот день столь быстро приобретенное ею превосходство: решительный удар неприятелю был нанесен именно байрейтским драгунским полком, который взял у австрийской пехоты не менее 66 знамен и несколько тысяч пленных. Общая убыль австрийско-саксонской армии в этой битве при Гогенфридберге равнялась 9000 убитых и раненых, 7000 пленных; сверх того неприятелю достались 73 знамени и штандарта и 66 орудий.

Битва при Сооре

Разбитая армия удалилась из Силезии, и победе своего нового владетеля радовалась, по крайней мере, евангелическая часть населения. Но не было еще речи о мире, и союз между Австрией и Саксонией не был расторгнут. Фридрих последовал за неприятелем в Богемию, и долго держался в своей неприступной позиции у Хлума. Между тем происходили очень важные политические события: 13 сентября великий герцог Тосканский, Франц I, был провозглашен императором во Франкфурте. Фридрих расположился при Сооре, на Верхней Эльбе, с 19-тысячным корпусом в конце сентября. Он готовился сняться с позиции, когда ему донесли о появлении значительных конных отрядов за Буркерсдорфскими высотами. Не было сомнения в том, что неприятель, вопреки своему обыкновению, замышляет засаду. Фридрих воспользовался готовностью выступить, атаковал австрийцев в полдень (30 сентября) и вновь одержал победу над куда более многочисленным неприятелем. Англии наскучивала, однако, эта продолжительная континентальная война, стоившая ей таких денег и навлекшая на нее, сверх того, неожиданного врага, о котором вскоре пойдет речь. Но Австрия и Саксония решились еще на последнюю попытку. В середине ноября в Дрездене состоялось совещание, в котором принял участие первый министр саксонского курфюрста и короля, граф Брюль, и не менее важное лицо, его духовник Гварини: обсуждался смелый план прямого похода на Берлин.

Битва при Кессельсдорфе

Но Фридрих поручил принцу Леопольду Дессаускому, которого, к великой обиде последнего, держал до этого момента в тени, давая ему лишь мелкие поручения, собрать у Галле корпус, между тем как сам он поспешил в Силезию и разбил при Гросгенерсдорфе в Лаузице саксонский отряд, что вынудило принца Карла, двигавшегося на соединение с саксонцами, снова вернуться в Богемию (23 ноября). Саксония все еще не соглашалась на мир; австрийская армия, численностью в 24 000 человек успела соединиться с саксонско-австрийским корпусом саксонского генерала Рутовского, располагавшего 31 000 человек. Принц Леопольд не мог воспрепятствовать этому соединению, однако одержал полную победу над австрийцами в битве при Кессельсдорфе, между Дрезденом и Мейссеном, 15 декабря 1745 года, прежде чем успели подойти главные силы австрийцев, под начальством герцога Лотарингского. Принц Карл встретил в Дрездене уже бежавших с поля сражения и вынужден был отступить; Фридрих вступил в Дрезден 18 декабря.

Дрезденский мир, 1745 г.

Это было как раз вовремя, потому что там же находился французский посол с предложением мира, в результате которого Фридрих оказался бы в совершенно изолированном положении, лишившись своего последнего союзника, хотя и мало помогавшего ему в этом тяжелом для него году. Но неумелое ведение военных действий австрийцами послужило ему на пользу: саксонцы были справедливо ожесточены против своих союзников, а австрийцы сами желали скорее покончить дело. Из Вены было получено повеление заключить мир – необходимый особенно ввиду плохого положения Габсбургского дома в Италии. По этому миру, заключенному в Дрездене 25 декабря 1745 года, между Пруссией и Австрией, равно как Пруссией и Саксонией, подтверждались статьи Бреславльского договора и Фридрих признавал супруга Марии Терезии императором римским.

Продолжение войны за Австрийское наследство

Война в Италии и на морях продолжалась еще несколько лет. Союзник Австрии в Италии, король сардинский Карл Эммануил, потерпел большое поражение при Казале 15 сентября 1745 года, в сражении с франко-испанской армией. Высокомерие Испании возросло, но в следующем году счастье повернулось в пользу австро-сардинцев, разбивших франко-испанцев при Пиаченце (июнь 1746 г.), после чего они должны были очистить Верхнюю Италию. Генуэзская республика, присоединившаяся в предшествовавшем году к противникам Австрии, должна была теперь покориться ей. Но победы австрийцев на этом и остановились: вторжение их во французские владения не имело успеха, как то было и прежде, и впоследствии. Французы успешнее воевали на севере, снова под начальством маршала Саксонского и самого короля. При походе в 1746 году они вполне овладели Австрийскими Нидерландами. Целый ряд крепостей сдался им, и устрашенное население обратилось опять к призыву генерал-штатгальтера из Оранского дома, как к якорю спасения: принц Вильгельм IV Фризо, фрисландский штатгальтер, был сначала провозглашен генерал-штатгальтером Зеландии, но монархическое настроение народа распространялось таким неудержимым потоком по всем провинциям, что в октябре того же года (1747 г.) сан генерал-штатгальтера, генерал-капитана и великого адмирала был утвержден потомственно за домом Нассау-Оранским. В июле французский главнокомандующий одержал новую победу над союзной армией.

Англия. Принц Карл Эдуард Шотландии, 1745 г.

В 1745 году Англия подверглась новому, довольно странному вторжению. Сын Иакова, называвший себя Иаковом III, Карл Эдуард Стюарт, энергичный и честолюбивый молодой человек, решился, через 30 лет после сделанной уже до него неудачной попытки, отвоевать у курфюрста ганноверского свое отцовское наследие. Он не посвящал ни одну из великих держав в свои планы; это была просто смелая выходка, весь успех которой был рассчитан на неожиданность покушения против беспечного, распущенного правителя. У молодого человека были кое-какие деньги, запас оружия, и он высадился с несколькими друзьями, в августе 1745 года, в Инвернесшайре (Шотландия), где успел привлечь к себе старых приверженцев дома Стюартов и несколько горных кланов. Ход предприятия был замечателен: окружив себя вождями горных племен, Карл Эдуард вступил в Перт, потом в Эдинбург; его отряд начинал уже походить на настоящую армию; оправдывая поговорку: «смелым Бог владеет», он атаковал со своим полуторатысячным отрядом английского генерала Джона Копе, у которого было, приблизительно, столько же войска. Англичане не устояли перед бурным натиском горцев, не имевших ни орудий, ни конницы, но воодушевляемых своими геройскими вождями. Претендент, заняв Голейруд, старинный дворец шотландских королей, издал прокламацию против «курфюрста Ганноверского» и его парламента. Эта прокламация препятствовала ему по пути, а сам он, с 6000 человек, отважился переступить границу и дошел беспрепятственно до Дерби. Известие об этом было получено в Лондоне 6 декабря и произвело страшную панику: день этот остался надолго в памяти жителей. Но конец приключения был уже недалек. Шотландские вожди видели, что принца встречают во многих английских местностях с большим сочувствием, но нигде не замечали они вооруженного восстания в его пользу; помощь из Франции или другой страны тоже не прибывала. Поэтому они отказались идти дальше. Началось отступление, а правительство между тем успело опомниться и приняло надлежащие меры, убедясь, что самому существующему порядку не угрожает опасность. Английское войско, под начальством королевского принца, герцога Кумберлендского, преследовало шотландцев, перешло границу, подкрепясь 5000 гессенских наемников, которые высадились в Лейте в феврале 1746 года. При Кюллодене, близ Инвернеса, следовательно, далеко на севере, произошла битва (27 апреля), в которой инсургенты потерпели полное поражение. Весьма характерен для туземных военных нравов тот факт, что клан Макдональдов вовсе не сражался из-за того, что был поставлен на левом крыле, тогда как имел притязание быть на правом. Сам принц успел бежать во Францию, но все его сторонники подверглись жесточайшей каре, и победитель, герцог Кумберлендский, так отличился среди этой варварской расправы, что заслужил прозвище «палача».

Ахенский конгресс и мирный договор, 1748 г.

Поводом к заключению мира послужила смерть испанского короля Филиппа V (1747 г.). Ему наследовал Фердинанд VI (1746–1759 гг.), его сын от первого брака. Честолюбивая королева Елизавета, прибегавшая к различным средствам, чтобы доставить корону своим сыновьям, не имела уже того влияния на пасынка, каким пользовалась в отношении своего слабого супруга. Голландия, не стоявшая более в ряду великих держав, очень желала мира, и в апреле 1748 года в Ахене собрался конгресс, благодаря которому 18 октября того же года был подписан Ахенский мир, положивший конец 8-летней всеобщей войне, неправильно называемой войной за Австрийское наследие. В договоре принимали участие Австрия, Англия, Голландия, Сардиния, Франция и Испания. Его двадцатью четырьмя статьями определялись возвращаемые государствам владения: Австрия получала вновь свои Нидерланды; Сардиния, Модена, Генуя, Голландия – то, чем они владели до войны; взамен того, Австрия и Сардиния отказывались от Пармы, Пьяченцы, Гвасталы, которые получал второй из младших инфантов, Филипп. В случае его смерти бездетным или если бы он стал королем неаполитанским или испанским, Сардиния и Австрия вступали в свои прежние права. Из заокеанских земель Англия уступала обратно Франции остров Кан-Бретон в Северной Америке, а Франция Англии – Мадрас в Ост-Индии. Статьей 21 договаривающиеся державы ручались за поддержание «Прагматической Санкции»; за исключением перемен в Италии и перехода герцогства Силезии с графством Глац – к Пруссии в тех пределах, какими она владела теперь, как это подтверждалось статьей 22 указанного договора.

Глава вторая

Правление Фридриха II с 1742 по 1756 г. Европейские государства в период от Ахенского мира до начала Семилетней войны

Правление Фридриха II

Фридрих II добился своего так как он поставил себе целью достижимое. Население встретило его восторженно при его возвращении в Берлин 29 декабря 1745 года. Здесь его приветствовали впервые именем «Великого», и если титул этот дается основателям нового жизненного строя, вдохновителям нового жизненного сознания в большие людские массы, то Фридрих II заслуживает его в полной мере.

Приобретение Силезии благодаря сформированной, обученной и дисциплинированной армии было явлением немаловажным: оно придало этому государству или, вернее сказать, этим отдельным территориям, сплоченным в одно государство, известного рода удовлетворенность, сознание независимости – то чувство, которое у других народов проявляется в виде национальной гордости, а здесь сразу проявилось в виде сознания приобретенного государственного единства. Но не только приобретение Силезии и проявление качеств выдающегося государственного деятеля оправдывали данное Фридриху прозвище, а нечто иное: он был первым государем большой страны, который правил ею в духе нового времени, на разумных основах и как «просвещенный» монарх.

Одиннадцать мирных лет, 1745–1756 гг.

Одиннадцать лет царствования, прошедших в мире, не были Фридрихом потеряны даром. Первым предметом его забот была судебная реформа, которую еще Вильгельм I считал необходимой. При нем уже был назначен особый министр юстиции, и эта должность предоставлена Самуилу фон Кокцеи, человеку, занимавшему кафедру в университете и в течение 30 лет работавшему практически на службе прусского судебного ведомства. Он давно уж обдумывал ту задачу, к выполнению которой его теперь призвал Фридрих II (1746 г.). Кокцеи активно принялся за дело. Вместе с 6 помощниками он отправился в Померанию, где местное население особенно страдало от недостатков судопроизводства, что выражалось множеством накопившихся в судах нерешенных дел. В течение года он успел там установить правильно сформированные коллегиальные суды, в которых ведение дел было поручено образованным судьям, находящимся на хорошем жалованье. Сутяжничество мелкой адвокатуры было искоренено. Всюду было вменено в обязанность предлагать мировую сделку в самом начале процесса – и таким образом в течение одного года решено было 1600 старых и 400 новых процессов. Вскоре при помощи некоторых знатоков судебного дела Фридриху удалось добиться еще более благоприятного результата: суды сделаны были открытыми и судебным процессам в них придана форма «судоговорения», недоступная никаким внешним влияниям.

В том же духе, следуя по стопам отца, Фридриху удалось внести значительные улучшения и в управление страной. Строгому контролю подвергнута была деятельность чиновников, от которых требовалась неподкупная честность и ревностное исполнение обязанностей. Притом же обращено было внимание и на местные особенности в управлении отдельными провинциями. Чрезвычайно важны были при этом и личные указания самого короля, вносившие всюду новый жизненный элемент; тут, по его соображениям, необходимы были лесонасаждения, там могла бы процветать льняная промышленность, тут следовало бы устроить соляные варницы, а там – усилить густоту населения; он заботится и о поощрении овцеводства, и о введении шелководства, для которого выписывает тутовые деревья. Во время своих частых переездов он не теряет ни минуты даром; все отмечается у него в записной книге – тут, по его предположению, следует построить церковь, там – школу, а здесь – основать мануфактуру, о которой следует еще подумать…

Приобретение Ост-Фрисландии, 1744 г. Колонизация

В 1744 году владения Фридриха пополнились еще одной, небольшой, но ценной германской областью: княжеством Ост-Фрисландия, которое досталось ему по праву наследства. Но он умел и иным способом приобретать новые территории: так, обширные болотные пространства вдоль берегов Одера (от Кюстрина вниз) были осушены при помощи канала, и таким образом был получен участок земли, достаточный для поселения сначала 2000 и потом и еще 1200 семейств. Отовсюду привлекал он всевозможных переселенцев, а с ними вносил в свое государство и новые производства. 280 новых селений выросло в течение этих мирных и тихих лет, и вместе с тем общая цифра населения возросла до 5 300 000 человек, а соответственно тому возросли и доходы государственные.

Фридрих и Вольтер

Эти быстрые успехи государственной деятельности Фридриха не могли пройти незамеченными, и уже с первых лет его правления, а тем более после удачного исхода борьбы за Силезию, его жизнь и деятельность стали обращать на себя общее внимание. Для частной жизни, насколько она доступна королю, да притом еще такому, как Фридрих, он приказал построить около Постдама загородный дворец или замок, которому дал название Сан-Суси (Беззаботного), и переселился в него в 1747 году.

В некотором смысле жизнь здесь была продолжением жизни в Рейнсберге, с той, однако, разницей, что здесь «дела» давали уже возможность посвящать «музам» лишь весьма незначительную часть времени, да и женщин при этом дворе не было. Сам Фридрих жил в разлуке со своей женой, на которой женился по приказанию отца: супружество это как бы вовсе для него не существовало. В кружок Фридриха здесь вступают именитые иностранцы. Сам король, унаследовавший от отца его практицизм и трудолюбие, а от матери ее тонкий ум, работает в часы досуга над чисто литературным произведением: пишет «Histoire de mon temps» (История моего времени), собственно говоря, историю силезских войн с включением обзора истории Бранденбургского дома. Из связей Фридриха с выдающимися учеными или литературными знаменитостями его времени особенное внимание обращала на себя его связь с Вольтером. Вольтер – это было литературное имя молодого французского писателя Франсуа Мари Аруэ (род. 21 ноября 1694 г. в Париже), уже прославившегося своими сатирами и драматическими произведениями («Эдип», 1718 г.), успевшего ознакомиться и с Бастилией; да и в высшем обществе, среди которого корыстный и суетный Вольтер любил вращаться, ему не раз приходилось плохо из-за его едких острот. Довольно долгое пребывание в Англии значительно расширило его кругозор, и в связи с теми испытаниями, какие ему пришлось уже пережить в своем отечестве, он невольно обратил внимание на глубокие язвы общественной жизни и государственного быта Франции; Церковь и христианство для него, как и для весьма многих его современников (в том числе и для самого Фридриха), давно уже не существовали, и он, без сомнения, был уже значительнейшим из современных поэтов, умнейшим, красноречивейшим и влиятельнейшим из писателей современной просвещенной эпохи, когда наследный принц Прусский пожелал с ним свести знакомство. Фридрих решил, что он может дозволить себе теперь эту роскошь – приблизить Вольтера в качестве постоянного собеседника, и Вольтер, которому по многим обстоятельствам неудобно было в ту пору жить во Франции, охотно принял приглашение короля-философа, который начинал также приобретать большую известность. В июле 1750 года Вольтер явился в Сан-Суси, где и был отлично принят. «Здесь я чувствую себя во Франции» – так выразил он произведенное на него приятное впечатление. Благодаря своему тонкому уму, своему мастерскому знанию языка, своим разнообразным, хотя и не особенно глубоким сведениям, своему критическому такту Вольтер, несомненно, оказал Фридриху положительные услуги при его исторических работах и некоторое время был в восхищении от своего нового положения. Однако это продолжалось недолго. Вольтер стал добиваться возможности иметь влияние, жаждал известного рода власти и вмешивался в дела, которые его вовсе не касались; под блестящей внешностью в Вольтере скрывалась корыстолюбие, которое сложно было утолить назначенной ему весьма щедрой пенсией: вышли неприятности, которые еще более обострились благодаря злой сатире Вольтера, направленной против другого француза, принадлежавшего к приближенным Фридриха, – против Мопертюи, президента королевской академии, – и уже в марте 1753 года дело дошло до полного разрыва. Вольтер покинул Сан-Суси, да еще и на пути оттуда ему пришлось испытать крупную неприятность. У него в руках остался томик стихотворений Фридриха, содержавший в себе всякие сатирические колкости по адресу различных европейских дворов; само собой разумеется, что опубликование этого томика было более чем нежелательно, и король довольно поздно спохватился, что Вольтеру в этом отношении доверять нельзя, в особенности при том озлобленном настроении, в каком он покинул Сан-Суси. На основании этого соображения прусский резидент во Франкфурте-на-Майне потребовал от Вольтера, когда тот достиг этого города, чтобы он возвратил королю, вместе с данным ему орденом и ключом, и томик его стихотворений, и не дозволил писателю продолжать путешествие, прежде чем не прибыл в город тот сундук, из которого было добыто желаемое. С той поры сношения короля с Вольтером ограничивались перепиской, что, конечно, и для той, и для другой стороны было гораздо более удобно.

Отношение к науке, литературе и Церкви

Надо, однако, признаться, что отношение Фридриха к области духовной деятельности и духовного творчества в его государстве было довольно безучастное. Из искусств он оказывал некоторое покровительство только музыке, и то потому, что любил оперу, для которой в 1742 году даже построил особый театр. К Церкви и духовенству относился весьма равнодушно, более руководствуясь политическими соображениями, нежели какими бы то ни было духовными стремлениями. И по отношению к науке, к обучению он был не особенно щедр и внимателен. Он с почетом вернул философа Вольфа уже в самом начале своего правления, но не оказывал никакого поощрения распространению в государстве высшего образования и высших школ. Важнейшее, что было им сделано в этом направлении, было основание академии или, вернее сказать, преобразование двух ученых обществ в одну академию (1744 г.), президентом которой он избрал француза Мопертюи, человека весьма достойного.

Только философия и отчасти изящная словесность еще привлекали некоторое внимание Фридриха, и то лишь исключительно в той области современной ему литературы, к которой доступ ему был открыт французским языком, которым он владел с детства. Зарождавшаяся немецкая литература и наука были ему совершенно чужды. В 1730 году появились труды Готшеда по теории поэзии, в 1740-м – труды Брейтингера, и в тот же самый период продолжались литературные споры лейпцигских и цюрихских посредственностей; в 1748-м – Клопшток напечатал первые песни своей «Мессиады», в которых вновь истинный поэт заговорил с народом настоящим немецким языком. В том же году на сцене была поставлена первая пьеса Лессинга «Молодой ученый»… Год спустя родился Гете. И если Фридрих не удостаивал вниманием начинания немецкой литературы, то в этом нет ничего удивительного: и сама литература, и наука немецкая в то время тоже были весьма далеки от какой бы то ни было связи с государством и политикой. Любопытным доказательством тому может служить объемистая, многотомная переписка Готшеда, главного представителя немецкой литературы в течение нескольких десятилетий (с 1724 г.), стоявшего в тесной связи с важнейшими кружками своего времени. И что же? Терпеливый ученый, пересмотревший толстые фолианты этой переписки, утверждает, что кроме двух-трех мимолетных намеков он не нашел в ней ничего, касающегося политики.

Вся деятельность Фридриха главным образом сосредоточивалась на одном: на том, что он признавал важнейшим – на армии. По весьма меткому его замечанию «для него (т. е. и для Пруссии) – что ни сосед, то враг». Он не теряет ни минуты во время мира, чтобы создать грозную военную силу: около 1750 года его армия уже достигает численности 136 000 человек. В армии господствовала величайшая дисциплина, и в непрестанных служебных занятиях, в ежегодных маневрах, производимых большими отрядами войск, эта армия проходит суровую школу, причем и сам король менее всего думает о своем спокойствии. По разным признакам он приходил к убеждению, что вскоре эта армия ему понадобится.

Европейские государства, 1745–1756 гг. Южная Европа

Ни одно из европейских государств (за исключением Австрии) – если мы бросим взгляд на общее их положение в период между 1745 или 1748 и 1756 годами – не имело, само по себе, повода к нарушению благополучно восстановленного мирного положения. В Испании, как мы уже упоминали, в 1746 году Филиппу V наследовал Фердинанд VI (до 1759 г.); младшие принцы Испанского дома обеспечены были Неаполем и небольшими верхнеиталийскими герцогствами. В том же году в Дании последовала перемена правления: Фридрих V наследовал Христиану VI, и это маленькое государство при управлении графа Шиммельмана и старшего графа Бернсторффа сделало большие успехи и в области школьного образования, и в области торговли, промышленности, а также и в отношении устранения крепостничества. В 1750 году в Португалии умер Иоанн V: у его преемника, Иосифа Эммануила (до 1777 г.), советником был человек, на некоторое время сумевший придать этому маленькому и отдаленному государству всемирно-историческое значение, в том самом смысле, как оно уже его имело некогда, в XV столетии; советником этим был Иосиф Карвальхо, маркиз де Помбалль. Вступлением к его борьбе против иезуитов, которая позднее должна была его поставить во главе всемирно-исторического движения, послужила та война, которая в 1755 году положила конец существованию иезуитского государства в Парагвае. Иезуитский орден вполне завладел испанской частью Парагвая и там окончательно забрал в свои руки туземное население, которым и правил с отеческой заботливостью и полнейшим деспотизмом, подчиняя всю жизнь своих подданных строжайшей регуляризации, распределяя время на занятия полевыми работами и ремеслами, на религиозные упражнения и умеренные народные увеселения. Эта испанская часть Парагвая, на основании обменного трактата, была уступлена испанским правительством Португалии. Иезуиты воспротивились выполнению этого трактата и тем самым вызвали против себя жестокую истребительную войну, в которой возникшая культура была потоптана безжалостно, а местное население, не разбежавшееся по лесам и пустыням, обращено в рабство.

Но уже не здесь, не на Юге, находился главный центр тяжести европейской жизни и всемирной истории: кажется даже, что и само могущество папства никогда не было менее ощутимо и заметно, чем в это время. Центр тяжести явно передвинулся на Север, Северо-Восток и Северо-Запад, где Англия, Франция, Россия, Австрия и Пруссия заняли одинаково выдающееся положение великих держав.

Англия

Из всех этих государств Англия больше, чем любое другое государство, имела основание быть довольной новым положением дел. На материке появилось сильное протестантское государство, которое способно было гораздо надежнее, нежели Австрия, защитить Германскую империю и курфюршество Ганноверское от захватов со стороны Франции. Благодаря союзу с этим государством можно было в значительной степени сдерживать Францию на суше, в случае если бы Англия дошла до столкновения с ней на море. Англия была не против такого союза, хоть там и побаивались завоевательных планов и предприятий Фридриха. Вообще же говоря, эти годы никаким особым событием или законодательным мероприятием в английской истории не отмечены. Колоссальные успехи торговли и промышленной деятельности, при громадном развитии свободы, способствовали накоплению чрезвычайных, почти неисчерпаемых богатств в этой обособленной от других государств стране, что возбуждало всеобщую зависть к Англии, еще не оказывавшей на другие народы никакого непосредственного влияния. При усиленно развитой деятельности парламента, правительство в Англии не играло никакой роли, и двор английский не являлся, как во Франции и в Австрии, руководящим центром власти.

Последняя из этих держав и явилась главной зачинщицей той коалиции, которая составилась в Центральной Европе против Пруссии и ее возникающего могущества; в коалиции приняли участие и Франция, и Россия, подчиняясь политическим видам Австрии; последовала долгая семилетняя война, сопровождавшаяся усиленным кровопролитием и, в сущности, ни в чем не изменившая территориального положения держав на материке против того, каким оно было в 1745 году.

Австрия

Мария Терезия хотя и покорилась необходимости, однако не отказалась окончательно от Силезии. Мысль о возможности возвращения Силезии и об отмщении тому, кто ее отнял у Австрии, была преобладающим помыслом ее царствования, в течение которого она осуществила и множество весьма полезных реформ.

Очистив управление от бесполезных элементов, она сумела накопить сбережения, да и в администрацию внесла значительное оживление; в особенности в военном быту, по ее распоряжению, внесено было много нового генералом Кевенгюлером (единственным отличившимся в последнюю войну), который энергично трудился над устройством армии; с другой стороны, у духовенства отнято было много праздничных дней, огромным количеством которых уже и тогда объяснялась чрезвычайная отсталость католических стран сравнительно с протестантскими в области просвещения и успехах интеллигенции. Но слишком большого значения все эти попытки реформ иметь не могли, так как правительство всюду в обществе наталкивалось на апатию массы и на высокомерные притязания дворянства, не способного ни к какой деятельности. Немного было в местном обществе и людей, которые держались того мнения, что благоразумнее всего было бы поставить крест на Силезии, и даже умнейший из государственных людей императрицы-королевы, ее посол при французском дворе (1750–1752 гг.), граф Кауниц, дерзнул выразить эту позицию в меморандуме, представленном государыне. И этот же самый Кауниц, перейдя на сторону воззрений Марии Терезии, был затем (с 1753 г.) ее приближенным советником; ему-то, этому новому государственному канцлеру, и удалось весьма трудное и почти невероятное дело – призвать и Францию, и Россию к союзу с Австрией для обуздания короля прусского.

Россия

В России в течение двадцати лет, прошедших со дня смерти Петра Великого, многое успело свершиться. После краткого, почти мимолетного царствования супруги Петра, императрицы Екатерины I, на престол вступил внук Петра, Петр II Алексеевич (сын несчастного царевича Алексея Петровича), юноша, скончавшийся, даже не достигнув совершеннолетия (1730 г.). После его смерти правом на российский престол обладали трое: во-первых, дочь Петра Великого, цесаревна Елизавета Петровна; во-вторых, внук Петра Великого, сын его дочери Анны, от брака с герцогом Шлезвиг-Голштинским; в-третьих, племянница Петра Великого, Анна Иоанновна, вдовствующая герцогиня Курляндская. Вследствие интриг и происков партии Голицыных и Долгоруких, преобладавших при Петре II, престол был предложен не первым двум лицам, имевшим несравненно больше прав, а именно Анне Иоанновне, при которой преобладающая партия думала не только сохранить, но еще и усилить свое положение во главе правительства. Расчеты эти, однако, разлетелись прахом, едва только Анна Иоанновна успела утвердиться на престоле: преобладающее значение и почти неограниченная власть перешли к любимцу императрицы, Бирону, который пользовался доверием Анны Иоанновны до самой ее кончины (1740 г.) и был ею возведен в герцоги Курляндские. Незадолго до кончины императрица Анна, желая упрочить престол российский в роду своего отца, объявила наследником престола сына своей племянницы, принца Иоанна Антоновича, которому не было еще и года. Бирон на все время до совершеннолетия наследника престола был назначен регентом государства. Мать принца при помощи партии людей, недовольных Бироном, устранила его от правления и сама объявила себя правительницей на время малолетства сына. Но так как она выказала себя совершенно неспособной к управлению делами государственными, то уже в ноябре 1741 года произошел переворот в пользу дочери Петра Великого, цесаревны Елизаветы Петровны, которая и вступила на престол.

Первой заботой новой императрицы по вступлении на престол было упрочение престола за потомством Петра Великого и устранение всего потомства дяди Иоанна Алексеевича от престолонаследия. С этой целью она вызвала из-за границы в Россию сына сестры своей Анны Петровны (следовательно, родного внука Петра Великого), бывшей в замужестве за герцогом Шлезвиг-Голштинским. Четырнадцатилетний Карл Петр Ульрих по приезде в Россию принял православие (1742 г.) и под именем Петра Федоровича был объявлен наследником престола. Два года спустя, при посредстве прусского короля Фридриха II, будущий император был помолвлен с принцессой Ангальт-Цербстской Софией Августой Фредерикой, которая, по прибытии в Россию, приняла православие и под именем великой княгини Екатерины Алексеевны сочеталась браком с великим князем Петром Федоровичем, наследником российского престола.

Царствование Елизаветы началось с войны. Шведское правительство, рассчитывая на то, что быстрая перемена правления вызовет в России смуты и беспорядки, решилось воспользоваться этим переходным моментом, чтобы вернуть Швеции ту часть Финляндии, которая была завоевана Петром Великим. Но шведы ошиблись в расчетах: переворот совершился мирно, никаких смут не произошло, а когда Швеция начала войну, то оказалось, что борьба с Россией ей уже не под силу. Русские войска, вступив в Финляндию под командованием генерала Ласси, всюду разбивали и гнали шведов, и в 1743 году уже был заключен мир со Швецией (в Або), по которому к России дополнительно была присоединена значительная часть Финляндии, до реки Кюмени.

После этого нового поражения Швеции все европейские державы стали наперебой искать союза с Россией, ввиду той общеевропейской войны, которая, для всех очевидно, готова была разразиться в ближайшем будущем. При дворе Елизаветы между ее приближенными начались интриги и борьба в пользу союза, который следовало предпочесть России. Французский посол, пользовавшийся большим влиянием, старался склонить императрицу к союзу с Францией и Австрией против Пруссии. Канцлер Бестужев, руководивший нынешней политикой России, напротив, старался отговорить императрицу от этого союза, считая невыгодным для России вмешательство в предстоящую войну. Но симпатии императрицы были на стороне предлагаемого ей союза: уже в 1746 году между Россией и Австрией был заключен оборонительный союз против Пруссии, к участию в котором предполагалось привлечь и курфюрста Саксонского, и короля польского; затем, уже с 1755 года, прямые связи Берлина с Петербургом почти прекратились.

Франция

Еще более выдающимся был тот успех, которого австрийской политике удалось добиться при Версальском дворе: вопреки всем традициям далекого прошлого, Франция, всегда враждебная Габсбургскому дому, вступила с ним в союз и даже в некоторой степени приняла участие в осуществлении австрийских политических замыслов. Надо, впрочем, заметить, что это государство находилось в ту пору в каком-то странном, загадочном положении. Король Людовик XV погряз в пороках, и государство его все более и более теряло свое достоинство; порочность главы государства развязывала руки и другим представителям власти, разнуздывая их своекорыстие; решение важнейших вопросов зависело от прихоти королевской фаворитки, маркизы Помпадур, женщины самого великолепного достоинства и характера. Ближайшим к ней доверенным лицом был государственный деятель из духовных, аббат Берни, который, против всех своих убеждений, склонился на сторону политики, к которой австрийская дипломатия сумела привлечь и маркизу Помпадур, и короля Людовика XV.

Противоборство Англии и Франции

Внешним поводом к странному союзу послужила вновь вспыхнувшая морская война между Англией и Францией. В двух местах земного шара интересы этих обеих держав враждебно сталкивались между собой: в Ост-Индии и в Северной Америке.

В Ост-Индии

Англичане заняли в Ост-Индии известное положение еще с тех пор, когда в 1600 году королева Елизавета даровала частному обществу привилегию торговли в этой стране. Французы появились там для воплощения одного из замыслов Кольбера – создания французско-ост-индской компании, которой в 1664 году Людовик XIV дал привилегию на 50 лет. Эта компания в 1672 году добилась возможности приобрести самостоятельные владения, откупив у одного из индийских царьков область Пондишери. Англичанам уже принадлежали три ранее приобретенные владения: Мадрас, Бомбей и Калькутта.

И вот обе державы, пользуясь распадением царства Великого Могола, стали распространять свои владения и сферу своего влияния в направлении Дельги. Это царство было в ту пору в совершенно хаотическом состоянии и в полной зависимости от прихоти или своеволия сатрапов Могола, которые либо совсем не признавали власти своего повелителя, либо повиновались ей только с чисто формальной стороны. И первый европеец, которому с полной отчетливостью и ясностью пришла в голову мысль основать на развалинах царства моголов европейскую державу, был француз Франсуа Дюплеи, сын одного из главных откупщиков, отправленный в Ост-Индию во время преобладания финансовой системы Лоу. Сам он не был воином, но он умел заставить других за себя сражаться, и с этой стороны изучил весьма основательно индийскую политику. В 1750 году он добился своей цели: низам Деканский, по имени вассал Великого Могола в Дельги, назначил его набобом всех провинций на юг от р. Кристна, которые разумелись под общим названием Карнатики. Однако он не встретил поддержки со стороны вялого французского правительства. Англия примирилась с Францией, заключив мирный договор в Ахене, и только обе компании еще продолжали вести свою прежнюю распрю на свой страх и риск; тут-то на стороне англичан и появился положительно военный гений в лице некоего Роберта Клива, 25-летнего юноши, который еще незадолго до того времени выслан был в Мадрас своими родителями из Англии, как человек, не пригодный ни на что полезное. Он сразу так решительно повернул дело в пользу англичан, что французы должны были уступить им первенствующую роль; да к тому же и французское правительство сыграло на руку англичанам, отозвав самого Дюплеи из Ост-Индии, и в том же 1754 году между Англией и Францией состоялось соглашение, по которому обеим компаниям воспрещалось вмешательство во внутреннюю политику Индийской империи, а агентам компании – принятие должностей и почестей со стороны этих князей.

В Северной Америке

Чрезвычайно важны были также и взаимные отношения обеих держав в Северной Америке. Французы владели к северу от Великих озер, из которых вытекает река Св. Лаврентия, обширными областями, которые обозначались одним общим именем – Канада, а на юге – Луизианой, лежащей по обоим берегам Миссисипи в ее низовьях. Англичанам же принадлежала часть страны, простиравшаяся между этими двумя владениями, от побережья Атлантического океана на востоке до Аллеганских гор на западе. Английские колонии, о которых нам вскоре еще придется говорить, развивались несравненно быстрее, нежели колонии на французских территориях: их население уже и в ту пору, как предполагают, равнялось 1 200 000 душ, между тем как в Канаде оно не превосходило 80 000. Противоположность интересов была здесь ясна до чрезвычайности: для англичан была в высшей степени важна возможность распространения их владений в западном направлении; для французов – установление непосредственной связи между южными и северными владениями. Естественным путем для установления этой связи (как это ясно видно с первого взгляда на карту) должна была служить долина р. Огайо, которой французский губернатор Ля-Галиссоньер и завладел и уже начал приводить в оборонительное положение постройкой целого ряда фортов. Эта попытка, в связи с разными другими, весьма запутанными обоюдными интересами, к которым еще примешивались интересы испанские, привела к тому, что в 1755 году там опять разгорелась война. Англичане начали ее с колоссального пиратства и не обращали ни малейшего внимания на вполне справедливые жалобы французов; тогда и французы отомстили им смелым и ловко направленным ударом: в мае 1756 года герцог Ришелье захватил о. Минорку, после того как адмирал Ля-Галиссоньер вынудил к отступлению английскую эскадру, пришедшую из Гибралтара. И только тут уже обе державы формально объявили друг другу войну.

Пруссия. Вестминстерский договор

При этих условиях для англичан показалось важным обеспечить защиту Ганновера от вторжения со стороны Франции. На основании этого между Пруссией и Англией в январе 1756 года в Вестминстере подписан был трактат, которым гарантирован нейтралитет Германии: как вступлению иноземных войск в германские владения, так и переходу через них обе державы должны были воспрепятствовать соединенными силами. Заключение этого трактата не понравилось французам: 5 июля 1756 года истекал срок прусско-французского союзного договора, и тогда Франция была вольна выбирать себе союзников по желанию. Но уже 1 мая Франция, недовольная Вестминстерским трактатом, заключила союзный договор с Австрией. По одному пункту этого Версальского трактата Австрия обязывалась соблюдать строгий нейтралитет во время морской войны, и Австрийские Нидерланды обеспечивались от всяких покушений со стороны Франции; по другому, обе державы обоюдно обязывались в случае нападения на одну из них извне выставлять в поле по 24 000 вспомогательного войска. С Россией Австрия уже давно успела согласиться насчет обоюдного образа действий. Решено было действовать одновременно и совместно, как только будут окончены переговоры с Францией о том, что граф Кауниц называл «великой идеей»…

Глава третья

Семилетняя война

Положение Фридриха II

Фридрих II был не из тех, кого можно застать врасплох. Он знал людей, да и большинство тех, с кем он имел дело в области европейских дипломатических отношений, и немудрено было узнать. Уже с 1753 года он нашел возможность посредством подкупа некоторых низших дипломатических чиновников при саксонском дворе и при австрийском посольстве добыть копии с важных актов, а также переписку саксонского премьер-министра Брюля, в которой прямо шла речь о предполагаемом разделе Пруссии. В октябре 1755 года из донесения саксонского резидента при петербургском дворе Фридрих узнал о том, что «решено произвести нападение на короля прусского, не входя в дальнейшие околичности»… Тогда он решился действовать и быстротой своего натиска предупредить действия своих врагов.

В июле 1756 года Фридрих II поручил своему посланнику в Вене самым учтивым образом выяснить у австрийского правительства, не с целью ли нападения на его владения производятся передвижения войск в Богемии и Моравии? Ответ императрицы, конечно, был уклончивый; но в августе тот же прусский посланник представил венскому двору прусский меморандум, в котором излагалась вся суть австрийско-русского соглашения, на что австрийцы ответили опровержением и отрицанием чего бы то ни было подобного.

Нападение на Саксонию

Вскоре последовал приказ войскам: вступить (29 августа) тремя колоннами в Саксонию. Оказалось, что премьер-министр, пользовавшийся таким сильным влиянием на слабохарактерного короля-курфюрста, ничего подобного не предвидел. Положение сложилось вполне определенное: либо союз с Пруссией, либо утрата Саксонии на неопределенное время. Польский король и его министр не хотели и слышать о союзе; но следовало бы, по крайней мере, подумать о спасении армии – как можно быстрее вывести ее за австрийскую границу. Но вместо этого войско (около 18 000 чел.) стянули в лагерь под Пирной. Король и его министр также отправились к войску, а затем, когда пребывание там показалось им небезопасным, удалились в Кёнигштейн. Туда же следовало бы свезти и еще кое-что из драгоценностей, но наиболее драгоценное для Фридриха, тайный архив курфюрста, остался в Дрездене. 10 сентября Фридрих сам явился в Дрезден и приказал архив вскрыть. Напрасно старалась отстоять его польская королева, которая лично пыталась не допустить этого – Фридрих овладел всеми направленными против него дипломатическими нотами в оригиналах. Саксония на время войны была объявлена прусской провинцией, а на всякие запасные магазины, кассы, горные промыслы, фарфоровую фабрику и т. д. наложен был запрет… Положение Фридриха стало даже гораздо более выгодным, нежели при союзе с курфюрстом, на которого трудно было положиться. Вскоре после того лагерь у Пирны был со всех сторон окружен прусскими войсками, и окруженные стали терпеть нужду даже в самом необходимом.

Капитуляция при Пирне, 1765 г. Битва при Ловозице

Со стороны Австрии была произведена попытка выручить саксонцев из беды. 1 октября при Ловозице австрийцы под командой Броуна произвели нападение на пруссаков, но после семичасовой битвы были отброшены. Еще одна попытка совместного действия австрийцев с саксонцами, по договоренности между Броуном и саксонским генералом Рутовским, также не увенчалась успехом. Саксонцы перешли 13 сентября Эльбу и дошли до Лилиенфельдской равнины: но соединение с австрийцами оказалось невозможным; саксонцы увидели себя всюду лицом к лицу с вдвое сильнейшими прусскими силами, попали под огонь батарей, появившихся на левом берегу Эльбы, и были вынуждены капитулировать. Австрийцы поджидали саксонцев до 14 сентября и отступили, а затем из Кёнигштейна явилось полномочие – положить оружие, и 15 сентября от 15 до 18 тысяч саксонцев капитулировали. Король Август и вся его свита удалились в Польшу. Надо, однако, заметить, что все же саксонцы оказали большую услугу австрийцам тем, что на пять недель задержали Фридриха и тем дали им возможность закончить свои военные приготовления. Сдавшиеся на капитуляцию саксонцы должны были войти в состав прусского войска, но, несмотря на вынужденную присягу под знаменем, оказались плохими солдатами: при первой возможности они нарушали присягу и дезертировали. Большая же часть саксонских офицеров предпочла положение военнопленных переходу на прусскую военную службу.

Со всех сторон после этих событий поднялась целая буря обвинений против Фридриха как нарушителя мира; но Фридрих отвечал на эти обвинения опубликованием манифеста, к которому в приложении напечатаны были разоблачения, почерпнутые им из дрезденского тайного архива.

Коалиция противников сплотилась еще теснее, и в нее вошли новые члены. Так, в марте 1757 года к военному союзу присоединилась Швеция, в которой русская и французская партии, «Шапки» и «Шляпы», находились в согласии, как и обе державы, уплачивавшие влиятельным господам то, что следовало. Германия, обратившаяся еще в сентябре предыдущего года к Фридриху с «Увещанием» (Dehortatorium), также объявила ему войну за нарушение мирного договора с Саксонией. Положение дел между Францией и Россией несколько изменилось, однако тот вспомогательный корпус в 24 000 человек, который обязывалась выставить Франция, мог только умножить собой число побитых Пруссией, как это было можно предвидеть, а никак не обеспечивал победы. Вследствие этого союзными державами был заключен новый договор, в котором были подробно указаны все уступки, к которым мог быть принужден Фридрих, с предварительным определением того, кому должны были достаться отнятые у него области. Далее, численность армий, выставляемых в поле, определялась для Франции – 105 000 человек, для Австрии – 80 000 человек, по меньшей мере; Франция выплачивала Австрии ежегодно 12 миллионов гульденов субсидии, такую же сумму, совместно, Польше и Швеции; наконец, устанавливались обязанности Австрии относительно Франции в случае полной победы над Пруссией. Нельзя не удивляться той нерасчетливости, противоречившей всем французским традициям, с которой действовала Франция в этом деле: за пару городов и гаваней в Австрийских Нидерландах, отходивших к испанскому инфанту, причем тот уступал Австрии свои итальянские владения, Франция принимала условия, выгодные только для Австрии. Такая щедрость в пользу Австрии может быть объяснена лишь прихотливостью и легкомыслием, с которыми велись вообще французские дела в это время. В русско-австрийском договоре (2 февраля 1757 г.) тоже не говорилось о будущем вознаграждении России; этот пункт предоставлялось обсудить лишь по достижении главной цели. Австрии была обещана ежегодная субсидия в один миллион рублей и 80 000 человек войска. Общее количество населения всех соединившихся против Фридриха государств исчисляется в 150 миллионов; мобилизованных против него (в 1757 г.) войск – в 430 000 человек. Но понятно, что это одни арифметические выкладки. На омраченном горизонте была лишь одна светлая точка: против одного человека поднималась многоголовая коалиция. Весьма необходимой и полезной помощью Фридриху служили английские деньги: парламент утвердил бюджет на содержание 45-тысячной сухопутной армии, а Вестминстерский договор о нейтралитете был обращен в союзный договор с ежегодной уплатой Фридриху по одному миллиону фунтов стерлингов. Состав всей армии, находившейся в его непосредственном распоряжении, равнялся 150 000 человек полевых войск и 50 000 гарнизонных, что было громадным количеством для государства с населением, немного превышавшим 5 миллионов и вся доходность которого не доходила ежегодно и до 36 миллионов марок.

Битва под Прагой, 1757 г.

В 1757 году Фридрих мог ожидать вторжения с четырех сторон. Вторжение шведов казалось маловероятным, да и не представляло серьезной опасности. Гораздо более опасался Фридрих готовившегося русского вторжения в лице 100-тысячной армии. Фридрих выслал против этой армии своего старого генерала Левальда с 30-тысячным войском. Против французов, рано выступивших в поход, были выставлены английские, ганноверские, гессенские и готские полки с пятью тысячами пруссаков. Этой смешанной армией командовал английский принц, герцог Кумберлендский. Для действий против шведов оставались 4000. Австрийское вторжение, очевидно, следовало предупредить, и Фридрих, лично командуя главными силами, направился против своего опаснейшего врага. Он вступил в Богемию 18 апреля, имея 117 000 человек, которые двигались тремя колоннами: первую вел сам курфюрст саксонский, вторую Шверин, наступая из Силезии, третью – принц Брауншвейг-Беверн, следуя из Лаузица. Австрийцам пришлось отступить к Праге, предоставив продовольственные склады в Северной Богемии пруссакам, которые и забрали их один за другим. На горе Жижке, к востоку от Праги, стояла австрийская армия в числе 60 000 человек под командой Броуна и герцога Лотарингского, которому даже и теперь был поручен такой ответственный пост в силу династического непотизма… Позиция австрийцев была выгодна, и они ждали вскорости еще 30 000 человек подкрепления под начальством Дауна. Фридрих не стал откладывать дела до его прибытия, успев стянуть к себе до 6 мая 64 000 человек. Сделанная им рекогносцировка указала на возможность атаковать правое крыло неприятеля у Штербоголя, на юге возвышенности.

В наступившей кровавой битве пал 73-летний фельдмаршал Шверин, с юношеским пылом бросившийся вперед со знаменем в руке во главе своего полка; но победа осталась за Фридрихом, хотя стоила ему громадных жертв. Австрийцы потеряли в этот день 24 000 человек, по другим источникам, 13 000 человек, но и убыль пруссаков равнялась 18 000 человек или, по самому умеренному счету – 12 000 человек. Притом город все же не был взят и побежденные были только отброшены в него. Необходимо было приступить к осаде; однако, несмотря на всю поспешность, с которой велись осадные работы, они требовали известного времени, а между тем Даун усилил свою армию бежавшими с Жижки до 60-тысячного состава, и небольшой отряд Беверна, оставленный для наблюдения за ним, не мог препятствовать его дальнейшим движениям, поэтому Фридрих решил сам атаковать Дауна и этим обеспечить себе дальнейшую осаду богемской столицы.

Битва при Колине

Даун стоял близ Кутной горы, потом занял крепкую позицию слева от Эльбы, между двумя большими селами на большой дороге из Праги в Вену, Планианом (к западу от дороги) и Колином (к востоку). Фридрих атаковал его в этом месте 18 июня после полудня. План был хорошо рассчитан, но бой затянулся до вечера без перевеса в ту или другую сторону. Даун решился наконец прекратить дело и написал карандашом записку, которую послал своим генералам: «Отступление к Суходолу». Но один саксонский подполковник, лучше понимая положение вещей, позволил себе задержать эту записку; и несколько случайностей, две-три отдельные ошибки слишком поусердствовавших прусских командиров, последняя атака австрийцев на утомленное левое крыло пруссаков решили дело против Фридриха, который поздним вечером решился на отступление. Даун его не преследовал, но потери пруссаков были велики: Фридрих лишился 8000 человек своего отборнейшего войска, 45 орудий, 22 знамен и, что было ему больнее всего, видел разрушение своего грандиозного плана: покончить разом войну «ударом в самое сердце» австрийской монархии. Пришлось также снять осаду Праги; это было совершено чрезвычайно быстро, дельно и спокойно, как делалось и все в армии Фридриха. Велика была радость Австрии при этой первой действительной победе над пруссаками и их королем. Восхищенная императрица учредила даже по этому случаю новый орден «Марии Терезии», первый знак которого был возложен ею на счастливого вождя, Дауна. Германия тоже ожила. После сражения у Праги прусский полковник Майр с небольшим отрядом из 1300 человек пехоты и 200 гусар с 5 орудиями нагнал страху на всю Южную Германию, остановил даже вооружавшееся по распоряжению рейхстага в Регенсбурге «подвижное германское ополчение»: теперь и он отступал; всюду настроение изменялось. Фридрих ушел обратно к Лейтмерицу (на правом берегу Эльбы), в Северной Богемии. Обстоятельства должны были решить, откуда грозила ему наибольшая опасность и против которого из врагов требовалось ему обратить, прежде всего, свои силы.

Западный театр войны: Гастенбек

Известия с других театров войны были тоже весьма неблагоприятны. Большая французская армия, угрожавшая с запада, в количестве 110 500 человек перешла Рейн и двинулась на Везель, который даже не защищался. Но это войско шло медленно из-за недостатка продовольственных складов, передвижных средств, денег и единства в распоряжениях. Главным делом, или побочным, но возведенным в главное версальскими льстецами, было доставление высокого поста принцу Субиз, который пользовался покровительством маркизы Помпадур. Пока главная французская армия под начальством маршала д’Эстрэ, подвигалась к Вестфалии, Субизу был отделен особый корпус в 25–30 тысяч человек для вторжения в Саксонию. Д’Эстрэ встретился с герцогом Кумберлендским 26 июля 1757 года при Гастенбеке, на правом берегу Везера. Сражение было очень своеобразно: французский маршал, уже отдав приказ к отступлению, узнал, что и неприятель отступает и что, следовательно, победа за французами. В августе его сменил герцог Ришелье, царедворец и столь же неспособный начальствовать армиями, как и герцог Кумберлендский, но действия этих удивительных стратегов все же привели к заключению договора, устроенного при посредстве Дании и известного под названием Конвенции Цевенского монастыря (8 сентября). Война прекратилась; войска союзников (гессенцы, брауншвейгцы и проч.) были распущены по домам; остальные заняли Стаде или, за ненадобностью здесь, перешли на правый берег Эльбы. Но эта конвенция страдала крайней неопределенностью; в ней не обозначались сроки для выполнения известных условий и передвижений войск. Продовольствие французских войск было обеспечено, и герцог Ришелье, которому, по-видимому, была по сердцу сентиментально-человеколюбивая роль, за что он и получил похвальный рескрипт от Фридриха, остался в пределах Гальберштедтской области, не предпринимая ничего далее.

Северный театр войны: Грос-Егерндорф

Русская армия в количестве 80 000 человек двинулась в поход в мае и направлялась к Восточной Пруссии через Польшу и Литву. Мемель, который защищали 800 человек гарнизона, был вынужден капитулировать (5 июля). В августе прибыл к армии главнокомандующий Апраксин, способный и распорядительный военачальник, который, однако, не мог удержать свою легкую конницу – казаков, калмыков и татар – от весьма хищного и своевольного хозяйничанья на неприятельской территории. Престарелый генерал-фельдмаршал Левальд с 24 000 войска попытался атаковать позицию 80-тысячной русской армии при Грос-Егерндорфе, но потерпел жестокое поражение и вынужден был отступить. Все ожидали, что Апраксин будет его преследовать и двинется быстро вперед; но, к крайнему изумлению Фридриха, Апраксин тотчас после одержанной им победы, вдруг отступил в Польшу. Оказалось, что Апраксин действовал в данном случае по тайному указанию канцлера Бестужева, напуганного внезапной болезнью императрицы Елизаветы, и опасался перемены в русской политике, которая должна была неминуемо произойти в случае кончины Елизаветы, так как наследник престола (Петр III) был сильно расположен к Фридриху. Государыня, разгневанная таким самовольным способом действий канцлера Бестужева, приказала немедленно предать суду и его, и Апраксина; затем она продолжала войну с Фридрихом еще в течение целых пяти лет, и эта кампания замечательна тем, что здесь начали свое военное поприще два великих русских полководца – Румянцев и Суворов.

Имперская армия

Вследствие удачного боя при Колине было собрано и имперское войско в составе 33 000 человек, и сомнительная честь командования им была поручена австрийскому генерал-фельдмаршалу, принцу Иосифу Фридриху фон Гильдбургаузену. Задача его была скромной: он должен был соединиться у Эрфурта с 24 000 принца Субиза, которому было настойчиво внушено из Версаля – избегать сражения. Лучшей иллюстрацией этого карикатурного войска служит следующее: для одной роты в отряде Швабского округа один город поставил капитана, другой – старшего поручика, одна коронная аббатисса – второго поручика, один коронный аббат – прапорщика. Обмундировка, обувь, продовольствие соответствовали такому распорядку. Дезертирство было в большом ходу; у протестантских солдат оно было, так сказать, возведено в принцип и усиливалось по мере приближения битвы с пруссаками. Армии успели соединиться, действительно (25 августа), но при первом известии о приближении Фридриха они тотчас же отступили к Эйзенаху.

Битва при Росбахе

Австрийцы торжественно отпраздновали победу при Колине, но воспользовались ей не в полной мере. Фридрих стоял в Лейтмерице, в Верхней Богемии; разбитые при Колине войска его отступили к Лаузицу. Принц Август Вильгельм, брат короля, совершил это отступление так неловко, что Фридрих, крайне строгий в подобном отношении, сделал ему строгий выговор, вследствие которого принц вышел в отставку. Ошибки его были очень выгодны для австрийцев, но те не умели и ими воспользоваться. В наступившее лето не было уже ни одного большого сражения; единственным военным делом австрийцев была бомбардировка открытого города Циттау, после чего, укрепясь в хорошо выбранной позиции, они ждали приближения французов, русских и германской армии. Из всей военной истории этого времени видно, насколько быстрота движений, порядок, уверенность, с которыми делаются все распоряжения, словом, высшее понимание дела, пронизывающее всех, от старшего начальства до последнего ефрейтора, уравновешивает численное превосходство неприятеля. Во все это время с австрийской стороны можно отметить лишь одно смелое предприятие: движение генерала Гаддика на Берлин с какими-нибудь 4000 человек. Он подошел к Шлезвигским воротам столицы 16 октября в 11 часов утра; но, узнав о приближении принца Морица, удовольствовался сбором 180 000 рейхсталеров и вернулся с этой жиденькой добычей и двумя дюжинами перчаток для своей государыни.

В этот самый день, 12 октября, государственный стряпчий, д-р Априль, предъявил в Регенсбурге тамошнему прусскому представителю в рейхстаге, Плото, правительственный приговор с требованием явиться для его выслушивания – «citationem fiscalem», как называла это канцелярщина на своем языке – и за такое приглашение был сведен с лестницы слугами Плото, к великой потехе всей протестантской и свободомыслящей Германии. Но ее ожидала еще большая радость. К французско-имперской армии прибыло подкрепление в 15 000 человек, присланное герцогом Ришелье, и прусскому королю представился, наконец, случай к желанной им битве. В войске Субиза-Гильдбургаузена было теперь более 50 000 человек. Все, что можно было видеть на позиции Фридриха при деревне Росбах, не превышало 10 000 чел. В действительности же у него было здесь 22 000 чел., но и половины их не потребовалось для одержания победы. Без карты и специального описания трудно понять то, что произошло: соединенная армия допустила такие ошибки, основываясь на своих предварительных неверных расчетах, что сражение было выиграно прежде, чем началось. Фридрих отдал приказания в 2 часа; в 3.30 Зейдлиц атаковал правый фланг неприятеля своей кавалерией, разогнал его в какие-нибудь полчаса, между тем как артиллерия Фридриха открыла огонь с высоты Янусова холма. Правое крыло пруссаков не вступало в бой, согласно часто применяемому Фридрихом принципу «косвенного строя». В то время как артиллерия и беглый пехотный огонь заставили поколебаться неприятельский центр, Зейдлиц собрал снова свою конницу южнее, у деревни Тагевербен, и напал в тыл злополучной армии. И в течение 3–4 часов, под вечер ноябрьского дня, 7 батальонов при 38 эскадронах выиграли сражение, потеряв лишь 165 человек убитыми и 376 человек ранеными, между тем как неприятельские потери равнялись 3000 убитых и раненых и 5000 взятых в плен, между ними были 8 генералов и 300 офицеров. Знамен, пушек и вьюков было брошено больше, чем можно было подобрать. Союзной армии, в собственном значении слова, более уже не существовало; она надолго лишилась всякой способности к действию. Бедные имперцы – «бондари» (Fassbinder), как называл их в насмешку народ, – претерпели более других, и не на шутку, но происшедшее вызывало в более глубоких умах радостную, патриотическую, национально-немецкую гордость: французское высокомерие было принижено, старое превосходство германской отваги над галльской, под предводительством «настоящего» короля, было доказано. Вольтер, получив известие о деле при Росбахе, написал с досадой: «Теперь он (прусский король) добился всего, к чему стремился: понравился французам, осмеял их и поколотил их же».

Положение в Силезии. Битва при Лёйтене

Эта замечательная победа обеспечивала Фридриху безопасность со стороны Саксонии и Запада, давая ему возможность разрешить на Востоке вопрос о Силезии. Австрийцы развернули здесь все свои силы. Сражение при Герлице стоило жизни одному из лучших прусских генералов, Винтерфельду; 12 ноября, после 17-дневной осады, пал Швейдниц; герцог Беверн остановился с 28 000 человек в укрепленном лагере при Бреславле, но был разбит после долгого и упорного сопротивления 80-тысячной армией принца Карла и Дауна, а через несколько дней после этого поражения попал сам в плен к австрийцам. Бреславль был взят ими 24-го числа, и прежние служащие вновь заняли свои места в управлении. Но у Фридриха были тоже руки развязаны в эту минуту; он двинулся ускоренным маршем из Лейпцига и соединился 2 декабря с остатками армии Беверна, которые привел ему генерал Циттен, в числе 20 000 человек. Победа при Росбахе, благоприятный оборот, о чем будет речь ниже, сама необходимость поставить все на карту, усиливающая энергию мужественной души, – все это вселяло ту уверенность, которая передавалась от государя к солдату, и побудило Фридриха атаковать втрое сильнейшего неприятеля в его окопах под Бреславлем. К его большой радости, австрийцы покинули сами эту крепкую позицию, желая теперь со своей стороны открытого боя. Успехи, достигнутые ими здесь без особенного труда, внушали большую самонадеянность начальникам, и один только Даун был против движения вперед. Фридрих со своим почетным караулом, как противники называли в насмешку его малочисленное войско, прибыл в Неймаркт (4 декабря), нагрянул там на австрийскую полевую пекарню и захватил 80 000 свежих хлебных рационов для своего войска. На следующее утро, с рассветом, армия его двинулась в восточном направлении. При Борне были разбиты ею два саксонских конных полка, служившие авангардом неприятеля, который теперь, так как день уже вполне наступил, можно было видеть с высоты ближнего холма, на всем протяжении от Нипперна на севере до Загшюца на юге и с центром за деревней Лёйтен. Фридрих искусно воспользовался пересеченной местностью для сокрытия своих движений: она была знакома ему еще по маневрам. Австрийские генералы считали его отступающим к югу; между тем, достигнув деревни Лобетинца, лежавшей против левого крыла австрийцев под начальством Надасды, Фридрих счел минуту удобной для действия. Прибегнув опять к своему знаменитому «косвенному» построению, которое могло применяться удачно лишь с его полками, приученными к крайнему порядку и точности, он ударил стремительно в левый фланг неприятеля. Был час пополудни, а к двум часам Надасда отступал уже к Лёйтену, но Фридрих не дал времени австрийцам переменить позицию согласно новому положению дел; полки их скучились в Лёйтене беспорядочно и в такой тесноте, что не могли развернуться для атаки и препятствовали взаимно своему же движению. Им оставалось только обороняться в деревне, и они защищались упорно, особенно за крепкой оградой местного кладбища. С час продолжалась здесь отчаянная борьба, но неожиданный кавалерийский натиск с левого прусского крыла решил судьбу сражения. Австрийцы отступали беспорядочными массами к Лиссе; они попытались еще раз построиться, но безуспешно. Преследуемые прусской конницей, они отступали по четырем мостам через Вейстрицу. Это Лёйтенское сражение может быть названо блистательным: победа была одержана пруссаками над втрое сильнейшим неприятелем: 30 000 шли против 80–90 000 человек; результаты были громадны: 10 000 убитых и раненых, масса пленных, увеличивавшаяся с каждым часом и дошедшая, наконец, до 21 000 человек; в том числе были 15 генералов и более 700 офицеров. Было взято также 117 орудий и 59 знамен. И все это досталось Фридриху после трехчасовой битвы в зимний день и с собственной потерей лишь в 1191 убитого и 5118 раненых. Король отважился на преследование неприятеля до Лиссы в тот же вечер и захватил в местном замке несколько австрийских офицеров, которые могли бы взять в плен его самого. «Bon soir, messieurs? – сказал он, входя. – Нельзя ли и мне к вам?» Победоносная армия, следуя в ночной темноте за своим королем к Лиссе, пела хорал «Возблагодарим все Господа», кем-то затянутый в строю: факт знаменательный в армии Фридриха, не верившего ни во что. Непосредственным следствием победы было возвращение, или завоевание, всей Силезии. Капитуляция Лигницского гарнизона не замедлила; после 12-дневной осады сдался и Бреславль с 17 000 войска. Из всей своей большой 90-тысячной армии герцог Лотарингский привел обратно в Богемию не более 37 000 человек. Держался пока еще один Швейдниц.

Англия. Вильям Питт

Весть о последней победе облетела весь мир, возбудив особенный восторг в Англии, где победам Фридриха радовались, как торжеству протестантского принца над католической коалицией. Но и ранее здесь сложились обстоятельства, весьма благоприятные для Пруссии. С конца июня, и на продолжительное время, управление делами перешло в руки Вильяма Питта, высокоодаренного государственного деятеля, не уступавшего в гениальности Фридриху.

Питт родился 15 ноября 1708 года в семье состоятельной, но не принадлежавшей к высшей и богатой аристократии. На 26-м году жизни он поступил в парламент обыкновенным путем, в качестве представителя незначительного избирательного местечка, но вскоре выделился из толпы депутатов редким даром слова. Он боролся с Вельфской политикой, орудием которой служил лорд Кэртрэт, и король, ненавидевший Питта, как немецкий принц-деспот и человек ограниченный, был все же вынужден допустить его в министерство (в 1746 г. военным цальмейстером), потому что такие посредственности, как братья Пельгам и их сторонники, не могли выносить подобного человека в оппозиции. В 1755 году Питт был отставлен, но в 1756 году снова был назначен государственным секретарем. В народе его признавали за замечательнейшего между государственными деятелями в Англии, может быть даже единственно замечательного, но, вследствие новой интриги, он был вынужден опять удалиться после девятимесячной службы, именно в то время, когда враг его, герцог Кумберлендский, отправлялся в свой злополучный германский поход. Но 29 июня 1757 года, при переменах в статс-секретариате, король был принужден поручить Питту министерство иностранных дел. Он повел свое дело по совершенно иному пути, нежели прежние министры, и даже противоположно системе соперничавших с Англией держав, Франции или Испании, и именно с незнакомой им широтой взгляда. Он понимал, что истинные интересы его отечества совпадали с поддержанием протестантского господства на севере Германии, что можно было «завоевать Америку в Германии», и он восторгался, при этом, совершенно искренне великим прусским королем. Как во всех действительно великих людях, в Питте была народная жилка, и потому он так же высоко ценил Фридриха и преклонялся перед ним, как и масса английского народа, олицетворявшая в особе короля то, что вызывало ее сочувствие к делу Германии и протестантства. Причина неуспеха англо-ганноверской армии была до того очевидна, что сам английский король принял герцога Кумберлендского, прибывшего к нему в Кенсингтон, с такими словами: «Это мой сын, повергнувший меня в беду и себя обесчестивший!» Конвенция Цевенского монастыря была уничтожена; по соглашению с Фридрихом, по его выбору, военачальником был назначен герцог Фердинанд Брауншвейгский; таким образом, и на западном театре войны дела приняли иной оборот. 24 ноября герцог Фердинанд прибыл в Штаде; 13 декабря герцог Ришелье был вытеснен за Аллер и предоставил своему столь же неспособному преемнику, графу Клермону, обязанность перевести через Эмс, Везер и, наконец, Рейн утомленное и вполне деморализованное французское войско.

Западный театр войны, 1758 г.

Герцог Брауншвейгский приступил к этому походу еще в феврале 1758 года, и военные действия начались одновременно и в других местах. В этот раз опередили всех русские: 16 января их генерал Фермер перешел снова границу и вступил 22-го числа в Кенигсберг. Он заставил жителей присягнуть русской императрице, что имело свою выгоду, потому что, считаясь русским владением, страна была пощажена на некоторое время от того опустошения, которому подвергалась в предшествовавшем году. Фридрих провел три последних зимних месяца в Бреславле. Он мог надеяться, что в этом году, по крайней мере, его не потревожат французы и вообще кто-либо с Запада; договор, заключенный им с Англией и подписанный в апреле, обеспечивал ему от нее ежегодную субсидию в 670 000 фунтов стерлингов, что равнялось 4 миллионам рейхсталеров. Фридрих выступил в поле в середине марта; первые его действия были направлены против Швейдница, австрийский комендант которого капитулировал 15 апреля, хотя имел еще 4900 человек гарнизона и значительные боевые запасы. Главнокомандующим с австрийской стороны был уже не принц Карл, а фельдмаршал Даун. По австрийскому обычаю выжидать всегда, как поведет противник, он выжидал нападения пруссаков в Богемии, заняв на границе укрепленную позицию. Выбором таких позиций и умением пользоваться ими он особенно славился. Но Фридрих принял неожиданное решение: он двинулся к югу, вторгся в Моравию и осадил Ольмюц, который надеялся вскоре взять, после чего вместе с братом своим, принцем Генрихом, стоявшим в Саксонии, хотел произвести нападение на Прагу. Даун, военное искусство которого состояло, по-видимому, преимущественно в избежании новых поражений, не препятствовал непосредственно осаде Ольмюца; она и не удалась, потому что австрийцы успели перехватить большой обоз с провиантом и боевыми запасами, необходимый пруссакам для последнего штурма, и Фридрих, после пятинедельной осады города, снял ее, направляясь в Северную Богемию, где Даун снова укрепился при его приближении.

Фридрих II у Ольмюца. Победа Фердинанда при Крефельде

В то время как Фридрих II осадил Ольмюц, принц Генрих успешно препятствовал формированиям имперского ополчения, командование которым принял герцог Цвейбрюкенский. На западном театре войны принц Фердинанд со своими 33 тысячами брауншвейгцев одержал победу при Крефельде (23 июня) над 47-тысячным войском графа Клермона. В это время в Версале был уже новый военный министр, маршал Бельиль, который повел дела, однако, не лучше прежнего и не мог придать популярности этой бестолковой войне; следовательно, Фридриху нечего было тревожиться в течение некоторого времени; но северный театр войны требовал от него энергичного действия.

Северный театр войны. Шведы

Шведы почти не входили здесь в расчет. Правящие лица в Стокгольме получали свои субсидии, а 20 000 шведского войска, в сущности весьма значительного, двигались медленно, при частых совещаниях военного совета, по реке Пене, пограничной между шведской и прусской Померанией, и несколько далее за нею, потом снова возвращались назад. Эти передвижения имели значение лишь в том смысле, что вызвали у пруссаков род народного ополчения, милиционных полков, которые присоединялись к небольшим отдельным отрядам регулярных войск. Но русские, под начальством Фермера, проникли в Неймарк, дойдя до Кюстрина на правом берегу Одера, при впадении в него Варты (15 августа). Они сожгли город, но не могли взять замка и цитадели. Иррегулярные войска, входившие в состав этого отряда, хозяйничали при этом по-своему. Фридрих воспользовался тем двойным преимуществом, которое доставляли ему его собственная энергия и мужество его войск и положение его армии в центре большого круга, которым его охватывали (или хотели охватить, как и следовало бы) его враги. Он выступил (2 августа) из Богемии, хотя не было сделано ни одной серьезной попытки к вытеснению его оттуда, перебрался в Силезию, сделал там втайне все нужные распоряжения на возможные случаи, даже на случай своей смерти, изложив все в письмах к брату Генриху и к министру Финку. Около 40 000 человек под командой маркграфа Карла и генерала Фуке остались в Силезии, а сам Фридрих, с 15 000 человек, прибыл 20-го числа во Франкфурт-на-Одере, соединился 22-го числа с 14 или 15 000 человек Дона, и затем, 25-го числа, вступил в решительную битву с 50 000 русских при Цорндорфе.

Бой при Цорндорфе

Этот бой был кровавым; Фридрих разбил одно крыло русской армии, отнял у него средства к отступлению, потому что мосты в тылу их, на Мютцеле, были им уничтожены. Но когда после полудня Фридрих атаковал центр и другое крыло русских, то потерпел неудачу; русские устояли, и к 4 часам у обеих сторон почти совершенно истощились боевые припасы, но беспорядочная рукопашная схватка длилась до ночи; даже стремительные атаки кавалерии Зейдлица не приводили ни к чему. Пруссаки потеряли 11 300 человек. Фридрих, не предполагавший встретить такую стойкость русского войска, поплатился за эту неосмотрительность большим уроном: Фермор держался еще дня два в своем лагере при Клейн-Камине, где и не был атакован; потом он отступил к русским пределам, причем Дон, не преследуя его, следил только издали за его отступлением.

Саксония и битва при Гохкирхе

В то время как русские медленно отступали на восток, Фридрих двинулся в Саксонию (2 сентября), Даун вступил в нее с одной стороны, германское ополчение – с другой. Целью этого движения было снова овладеть Дрезденом, но принц Генрих хорошо подготовился к обороне. При известии о битве под Цорндорфом, кончившейся, по некоторым слухам, победой русских, Даун остановился и потом отступил к востоку от Бауцена, где снова занял укрепленную позицию. Фридрих захотел превзойти крайнюю смелость этого генерала и расположился у Гохкирха, слишком близко от неприятеля, так что один из лучших его генералов, маршал Кейт, англичанин якобитского лагеря, сказал при этом: «Если австрийцы и теперь не нападут на них, то их стоит перевешать». Действительно, произошло нечто невероятное: Даун подготовил искусно все для атаки; сигналом должен был послужить ночной бой часов (4 часа) на Гохкирской колокольне (14 октября). Едва раздался этот звук, войска тронулись; они не нашли лагерь совершенно погруженным в сон, как надеялись, но все же пруссаки не могли одержать верх, и после четырехчасовой отчаянной борьбы Фридрих дал знак к отступлению. Излишняя смелость не обошлась ему даром – он потерял 8 тысяч рядовых и 119 офицеров; в числе их был убит генерал Кейт и тяжело ранен принц Дессауский, Мориц. Неприятель захватил также 101 орудие. Потери австрийцев были тоже очень значительны, но худшее для них было в том, что Даун не воспользовался своей победой. Он надеялся, что последствием ее будет падение Нейсса в Силезии и Дрездена в Саксонии, но не случилось ни того, ни другого. Фридрих сделал еще несколько искусных передвижений в этом году: сначала он пошел в Силезию, потом, выгнав из нее австрийцев, направился снова в Саксонию. В общей сложности перевес оставался на его стороне, так как он отразил все нападения, Саксония и Силезия остались в его руках, и Даун расположился на зимние квартиры в Богемии.

Зима 1758–1759 гг.

Фридрих провел остаток зимы в Бреславле, занятый делами не меньше, чем во время активных боевых действий. У него было и свое семейное горе: умерла его сестра, принцесса Байрейтская, подруга его злополучной юности, единственный действительно сердечный друг в его семье. На мир не было еще никакой надежды. После девяти битв (Ловозиц, Прага, Колин, Гастенбек, Грос-Егерндорф, Росбах, Бреславль, Лейтен, Крефельд, Цорндорф, Гохкирх) военные посты обеих сторон тянулись громадной цепью от Рейна до Исполинских гор. Особенно упорствовала Франция, т. е. ее жалкий король, низкая женщина, властвовавшая над ним, и придворная клика, поставившая себе задачу лишь угождать им обоим и потому поддерживавшая эту бессмысленную для Франции войну. Главный министр, кардинал Берни, начинал понимать суть происходящего. Он видел, что союз с Австрией не приведет к добру, и делал слабые попытки склонить короля к миру, что дало бы возможность приступить к внутренним реформам и к сбережениям. Но единственным результатом усилий Берни была только его отставка и продолжение той же боевой политики. Король заменил павшего Берни бывшим посланником в Вене, графом Стэнвилл, принявшим теперь портфель иностранных дел под именем герцога Шуазёль. До этого времени прусская война приносила Франции только вред; на море французские дела шли не лучше, как мы увидим ниже. Австрия и Россия были тоже не в выигрыше; до раздела Пруссии было еще далеко. Но эти две державы не терпели, по крайней мере, недостатка в людях; притом обширные государства не истощаются легко и от нужды в деньгах. Но было поистине удивительно, как Фридрих, хотя и получая английские субсидии, мог содержать свою армию в 200 000 человек при ежегодном доходе лишь в 25 миллионов талеров, и мог собирать эти 25 миллионов, не прибегая к повышению прямых налогов и не делая займов, по крайней мере сколько-нибудь значительных. Без косвенных налогов дело не обошлось, разумеется, что и выразилось в возросшей дороговизне, вызванной особенно порчей разменной монеты, потому что Фридриху пришлось прибегнуть к этому плохому средству: монетный двор берлинского банкира, еврея Ефраима, выделывал из четырех миллионов чистых рейхсталеров прежней чеканки восемь миллионов новой монеты такого же номинального достоинства. Как известно, такая финансовая мера не лучше выпуска бумажных денег.

Кампания 1759 г. Французы во Франкфурте-на-Майне

Фридрих был вынужден ограничиться обороной, и первые шесть месяцев 1759 года прошли без особых событий, за исключением двух: прусский отряд из Глогау вторгся в Познань (февраль), разорил несколько русских складов и взял в плен польского магната, князя Сулковского, который вел свою, частную войну с прусским королем, оказывая тем самым услугу России. Польская республика взирала равнодушно на это, как и на проход по ее землям русских войск. Вторым событием было занятие Франкфурта-на-Майне принцем Субизом, известное из жизнеописания Гете. Этот имперский город послужил французам военным депо на юге, и герцогу Фердинанду не удалось взять его обратно боем при Бергене 13 апреля.

Битва при Кае

На этот раз Даун напрасно дожидался вторжения, а самому перейти в наступление было не в его характере, как и вообще не в традициях австрийской военной системы. В начале июля он дошел до Лиссы (Мархия), к западу от Бобра, и здесь остановился в ожидании более определенного движения русских. Наконец они вступили, под командой Салтыкова, в конце июня в Познань. Фридрих отправил против них своего генерала Дона, но тот не проявлял уже прежней энергии; русские надвигались и вошли в бранденбургские владения, надеясь найти уже здесь австрийцев: по принятому плану предполагалось поставить Фридриха между двух огней и одолеть его соединенными силами. Но до этого было еще далеко: Фридрих заменил одряхлевшего Дона более молодым генералом Веделем, вменив ему в обязанность действовать энергично и снабдив его полномочиями «почти римского диктатора». Ведель атаковал 70-тысячную русскую армию со своими 26 000 при Кае в Цюлихауской области, но был отброшен, потеряв 6000 человек убитыми, ранеными и взятыми в плен. Это было началом неудач, преследовавших Фридриха потом в течение всего остального года.

От армии Дауна, под командой способнейшего из подчиненных ему генералов, Лаудона, отряжено было 36 000 человек, и Фридрих первоначально предполагал, что они предназначены к движению на Берлин; для наблюдения за Дауном он оставил у Сагана своего брата, а сам погнался за австрийцами, которые кое-чему от него успели научиться, да притом и шли теперь под начальством хорошего командира, и не мог их нагнать. Наконец он убедился в том, что целью движения их был не Берлин, а соединение с русской армией. И действительно, 3 августа Лаудон с 18 000 человек, преимущественно конницы, достиг русской армии во Франкфурте-на-Одере, между тем как Гаддик с пехотой повернул с полпути обратно и направился к Лаузицу. Лаудон, однако, не доставил русским провианта, в котором те очень нуждались. После соединения с Лаудоном силы Салтыкова возросли до 90 000 человек, и вот эта соединенная русско-австрийская армия заняла позицию к востоку от Франкфурта, на правом берегу Одера при Кунерсдорфе.

Битва при Кунерсдорфе

Фридрих тоже соединился с Веделем и стянул к себе все силы, какие были поблизости: вообще в последние недели он потратил нечеловеческие усилия на переходы и много ночей провел без сна. Теперь под его началом было 50 000 человек, и он решился произвести нападение. У Герлица, пониже Франкфурта, он перешел через Одер и стал приближаться к русско-австрийской позиции с севера. В воскресенье, 12 августа 1759 года, в 3 часа утра, войско уже двигалось в этом направлении. В 10.30 утра на Мельничной горе он напал на левое крыло русско-австрийской армии и уже около часа получил здесь положительный перевес над неприятелем, и восемь батальонов его гренадер заняли даже высоты, называемые Мельничной горой; но успехом этим нельзя было воспользоваться, потому что остальные силы пруссаков встретили при движении неожиданные природные препятствия и не подоспели для подкрепления первого натиска. Таким образом, отброшенные с высот части русской армии успели оправиться, и битва возобновилась. Но утомленные усиленными переходами пруссаки бились вяло, а между тем Лаудон после полудня ввел в дело совсем свежие силы… Понемногу русские вновь заняли прежнюю позицию на высотах и пустили в ход свою страшную артиллерию. Все попытки пруссаков сбить русских с этой позиции оказались тщетными, и уже к 6 часам вечера началось отступление прусской армии по всей линии, обратившееся потом в поспешное бегство, во время которого пришлось покинуть не только захваченные в начале боя русские орудия, но и всю свою артиллерию. В тот же вечер с бивака Фридрих писал своему министру фон Финкенштейну, что он все считает потерянным, и делал надлежащие распоряжения. «Будь у меня еще хотя какие-нибудь ресурсы, я бы оттуда не сдвинулся», – пишет он в заключение ордера, отправленного к генералу Финку. Во время самой битвы он в высшей степени рисковал жизнью, и даже в кармане его был пузырек с ядом, из которого на этот раз – вероятно, вследствие крайнего напряжения сил и нервного раздражения – он собирался выпить содержимое…

Но он очень скоро ободрился. Потери его были громадные: 19 000 убитыми, ранеными и пленными, 165 орудий, так что под вечер этого страшного дня около Фридриха было не более 3000 регулярного нерасстроенного войска. Враги имели полнейшую возможность нанести ему последний удар, но они его не преследовали, и не потому, что потери их тоже были значительны (от 16 до 18 тыс. чел.), а скорее потому, что в действиях союзников не было ни согласия, ни единства. У Дауна не хватало предприимчивости, чтобы двинуться на Берлин или решиться на какое-нибудь смелое предприятие, а русский главнокомандующий не спешил действовать на пользу австрийцев, находя, что они уж и так слишком много загребают жара чужими руками. А между тем Фридрих, ожидавший окончательного удара, в первые дни после проигранной битвы успел оправиться и собрать вновь 30-тысячную армию; совершилось то, что он называл совершенно справедливо «чудом Бранденбургского дома» – неприятель, нанесший ему такое сокрушительное поражение, не воспользовался плодами своей победы! Единственным дурным последствием ее было то, что Дрезден был сдан без боя австрийцам, так как занимавший его прусский генерал, получив известие о Кунерсдорфском поражении, растерялся и думал, что уже все потеряно для Фридриха. Но зато русская армия, не предпринимая более никаких общих движений с австрийской, пробыла в прусских пределах недолго: 24 октября она уже двинулась в Польшу, на зимние квартиры.

Битва при Максене

Вскоре после того еще один удар был нанесен королю Фридриху: 21 ноября генерал Финк капитулировал в битве при Максене, к югу от Дрездена. Ему было поручено, с 13-тысячным отрядом, помешать отступлению главной австрийской армии, также двинувшейся на зимние квартиры в Богемию; при этом он случайно попал в такое положение, при котором был охвачен массами отступающих австрийцев и имперского войска и остался без всякой поддержки. 20 ноября прошло в отчаянной битве с далеко превосходившим его по численности неприятелем, и битва, наконец, завершилась катастрофой. 21-го числа Финк стал считать, сколько еще у него осталось людей, способных продолжать битву; оказалось, что не более 3000 пехоты, и он был вынужден капитулировать. Кажется, что Фридрих сам был виноват в несчастье, постигшем этот 12-тысячный корпус его армии, в котором числилось 540 офицеров, 9 генералов, 71 орудие и 120 значков; на представление Финка он резко отвечал: «Разве он не знает, что я терпеть не могу затруднительных положений, пусть как знает, так и выпутывается». И при этом уж чересчур положился на нераспорядительность Дауна. Но дальнейших последствий не имела и эта неудача.

Северная Америка. Англичане завладевают Квебеком

Общее внимание современников, конечно, сосредоточивалось на том театре войны, где лично действовал Фридрих. Однако в то же время важные события происходили и на других театрах войны. 1 августа герцог Брауншвейгский одержал большую победу над французской армией, которой командовали Контад и Брольи, при Миндене, и которая стоила последним 7000 убитыми, а если бы не крайняя оплошность начальника английской кавалерии, то дело окончилось бы гибельным поражением французов: о завоевании Ганновера здесь тоже не могло быть и речи. Еще более важные события происходили по ту сторону Атлантического океана. Питт нашел в Джеймсе Вольфе такого именно офицера, которому можно было поручить войну в Канаде, где целью было завоевание главного города Квебека, расположенного у самого истока р. Св. Лаврентия. Защита города была поручена превосходному французскому военачальнику маркизу де Монтекальму, одинаково опытному и в политике, и в военном деле. В ночь на 13 сентября Вольфу удалось высадиться несколько выше Квебека и овладеть высотами, на которых расположена цитадель Квебека и верхний город; последовавшая затем непродолжительная битва решила окончательно вопрос о том, кому преобладать в Северной Америке – англичанам или французам? Французы потерпели поражение; и Монтекальм, и его победитель Вольф – оба пали в битве. И в Ост-Индии счастье также не благоприятствовало французам: в феврале того же 1759 года французский военачальник Лалли вынужден был снять осаду с Мадраса и отступить в Пондишери. Но, несмотря на все эти неудачи, французы не переставалелеять весьма обширные замыслы; целое лето готовили они в Гавре большую эскадру, при посредстве которой рассчитывали произвести высадку в Англии; но 20 ноября адмирал Гаук уничтожил эту флотилию, а уцелевшие корабли захватил и увел в Англию.

Положение зимой 1759–1760 гг.

Довольно поздно разместились по зимним квартирам войска обоих противников, Фридриха и Дауна. Надежда на мир, о котором толковали и переговаривались всю осень и зиму, еще раз не осуществилась. Отчет, представленный французским министром финансов, де Силуэтом, королю в сентябре того же года был достаточно внушительным: дефицит Франции равнялся уже почти 200 000 000! Министр был смещен и заменен новым, но главное средство для поправки финансов – прекращение войны – не было принято ввиду крайнего упорства Австрии, с которой Франция была неразрывно связана. Императрица Елизавета тоже не думала о мире, и Восточная Пруссия, по всей вероятности, должна была оказаться военной добычей России, которая и Австрии должна была помочь в обратном завоевании Силезии и графства Глац. Пруссия была доведена войной до крайности и истощена в запасах и силах: армия Фридриха, пополняемая уже с трудом, еще равнялась 100 000, но он уже не мог рисковать этими последними силами и не вынес бы крупных поражений.

1760 г. Силезия, битва при Ландесгуте

25 апреля Фридрих выступил со своих зимних квартир. Он сам решился действовать в Саксонии, а его брат и генерал Фукэ – должны были защищать Силезию. Первому из них было также поручено наблюдать за движением русских, наступавших со стороны Познани. Первое сражение, при Ландесгуте, в Силезии (23 июня 1760 г.), окончилось весьма плачевно. Семь часов подряд маленькая армия в 11 000 человек билась против втрое сильнейшего неприятеля, ведомая лучшим из австрийских генералов, Лаудоном. Только 1500 пруссаков пробились сквозь ряды неприятеля, остальные же полегли на боле боя, а храбрый их начальник, раненый, попался в плен к австрийцам. Месяц спустя и Глац сдался неприятелю; тогда Фридрих, отказавшись от предложенного нападения на Дрезден, поспешил в Силезию. За ним, в некотором отдалении, тем же путем проследовали так же и две австрийские армии под начальством полководцев Дауна и Ласи. Наконец, подступив в Лигницу со своим 30-тысячным войском, Фридрих увидел себя лицом к лицу с 90-тысячной австрийской армией.

Битва при Лигнице

Отрядив часть своего войска, под командованием Циттена и Веделя (16 000 человек), против Дауна, сам Фридрих, воспользовавшись темнотой ночи, ударил по Лаудону и разбил его прежде, чем Даун и Ласи успели подоспеть на выручку. Лаудон под утро 15 августа отступил с потерей 10 000 человек убитыми, 83 пушек и 23 знамен. Русское войско, стоявшее по ту сторону Одера, не приняло участия в этом деле по причинам, еще не выясненным. И только уже в начале октября русские, под командованием Тотлебена, предприняли набег на Берлин, куда и подступили 4 октября.

Русские и австрийцы в Берлине

В Берлине было не более 14 000 человек гарнизона, который, конечно, не решился вступить в борьбу против 40-тысячной русско-австрийской армии. В ночь на 9 октября пруссаки выступили из Берлина по направлению к Шпандау. Тогда город вступил в переговоры с Тотлебеном, который обошелся с берлинцами в высшей степени гуманно и вежливо. Войска его занимали город в течение 4 дней, никого не обижая и не производя никаких насилий, и когда уплачена была городом потребованная от него контрибуция (два миллиона легковесной монетой и 200 000 рейхсталеров), русские удалились за Одер, а австрийцы направились к Торгау. Фридрих, спешивший ускоренным маршем из Силезии на выручку Берлина, услышав, что неприятель удалился, повернул против австрийцев, переправившись через Одер у Виттенберга.

Битва при Торгау

Вскоре Фридрих соединился с союзниками у Торгау (3 ноября). Под его командованием находилось 44 000 человек, у Дауна и Ласи – около 62 000, при весьма сильной артиллерии. Король повел против австрийцев фронтальную атаку с севера, между тем как Циттену велел произвести обходное движение и ударить на них с запада, в тыл. Битва была упорная; Фридриху было очень трудно держаться против австрийцев, и только уже с наступлением темноты Циттену удалось привести в исполнение задуманное Фридрихом движение и вынудить австрийцев к отступлению за Эльбу. Лишь на другое утро узнал Фридрих о том, что перевес в битве остался на стороне пруссаков; но потери в обоих войсках были громадные: пруссаки потеряли 14 000 убитыми и 4000 пленными, австрийцы – более 20 000 убитыми и пленными. Битва при Торгау была последней большой битвой в эту войну. Вскоре после нее Фридрих расположился зимовать в Лейпциге, а Даун остался в Дрездене. Борьба герцога Фердинанда на Западе, против маршала Брольи не привела ни к каким решительным результатам, и только удерживала французов вдали от главного театра войны. В то же время и в Америке, и в Ост-Индии военное счастье благоприятствовало англичанам: в Америке генерал Амгерст завершил завоевание Канады взятием Монреаля и С.-Лоренца, и таким образом овладел всем течением р. Св. Лаврентия (сентябрь, 1760 г.); в Ост-Индии (в январе 1761 г.) они захватили Пондишери – последний остаток французских владений, действуя под командой весьма талантливого военачальника, сэра Эйра Кута. Лалли, храбро защищавший Пондишери, подвергся весьма тяжкой несправедливости: в награду за свою 45-летнюю службу по возвращении во Францию он был заключен в Бастилию и в 1766 году казнен.

1761 г.

В октябре 1760 года король Георг, вскоре после этих успехов английского оружия, скончался. Его знаменитый министр, которому Англия была обязана господством на морях, оставался еще некоторое время на своем посту и при следующем короле, Георге III, правление которого должно было продлиться до 20-х годов XIX столетия. Надежда на мир опять исчезла, так как новый король испанский, Карл III (с 1759 г.), выказал желание воевать против Англии, заодно со своим родственником, королем французским. Но на материке в этом году не произошло никаких важных военных событий. Победа, одержанная Фердинандом над маршалом Брольи у Беллингаузена (близ Падерборна) в июле 1761 года, не изменила существенно положение дел; Фридрих, со своей стороны, еле-еле мог выставить в поле две армии, в 96 000 чел. Брату Генриху он поручил отстаивать Саксонию от Дауна, а сам взялся за мудреную задачу – защищать Силезию против Лаудона и русских.

Силезия. Лагерь при Бунцельвице

План Лаудона и русских заключался в том, что они должны были закончить завоевание Силезии, а оттуда двинуться на Берлин и взятием его закончить кампанию. Но русская армия соединилась с австрийской только в августе, в результате собралась грозная сила в 130 000 человек (83 000 русских и 47 000 австрийцев), которой Фридрих мог противопоставить только 50 000 человек. Но, к счастью для него, русский главнокомандующий Бутурлин не ладил с Лаудоном, и время проходило в бесплодных спорах между ними. А Фридрих между тем, не желая ничем рисковать, окопался в укрепленном лагере близ Бунцельвица и решился выжидать нападения союзников. Напрасно побуждал Лаудон своего товарища к совместному действию и нападению на лагерь: неделя проходила за неделей, и Фридрих преспокойно отсиживался за окопами. 11 сентября главные силы русской армии вдруг отделились от армии Лаудона и стали удаляться в восточном направлении, оставив при австрийском главнокомандующем только корпус Чернышева. Фридрих вздохнул свободно! Он избег без пролития крови грозившей ему страшной опасности. По этому поводу рассказывают следующий известный анекдот. В одну из самых тяжких минут этой кампании Фридрих на разные обнадеживания Циттена отвечал ироническим вопросом: «Уж нет ли у тебя какого нового союзника в запасе?» Генерал, человек очень религиозный, отвечал королю: «Союзник все Тот же, прежний – там, над нами! Тот нас не оставит!» Король, полнейший атеист, проворчал на это: «Ну, на Того нечего надеяться… Он больше не творит чудес». Но когда русские отступили и дела Фридриха приняли, благодаря этому, благоприятный оборот, Фридрих при встрече с Циттеном заметил ему: «Ну, твой союзник сдержал слово!»

Утрата Кольберга. События в Англии

Однако рисковать еще было нельзя. Воодушевленный Фридрих вздумал было вторгнуться в Богемию, чтобы вынудить Лаудона к выступлению из Силезии, но тот воспользовался этим движением короля, чтобы напасть на Швейдниц, в котором среди гарнизона было много ненадежных элементов. Около этого времени Фридрих подвергался даже весьма курьезной опасности: дворянин-протестант, некий барон Варкоч, и католический ксендз сговорились между собой и составили заговор, целью которого было овладеть особой короля и выдать его австрийцам. Выполнение этого замысла не состоялось: заговор был случайно открыт, и оба заговорщика едва успели укрыться от преследования властей, поднятых на ноги. Они заочно были осуждены за государственную измену и казнь совершена над их изображениями.

Последней неудачей этого года была утрата померанской крепости Кольберга, которая в течение этой войны была трижды осаждаема шведскими и русскими войсками и, наконец, на этот раз, после мужественной четырехмесячной обороны, сдалась на капитуляцию (16 декабря). Около того же времени и в Англии дела приняли неблагоприятный для Фридриха оборот. Государственный муж, столь смело правивший внешней политикой Англии, Вильям Питт, отказался в октябре от своего поста, не сойдясь во взглядах со своими трусливыми коллегами, которые не хотели, по его предложению, ответить на интриги Испании немедленным объявлением ей войны. Он не поладил с аристократией, да и самому королю, Георгу III, крепко не полюбился этот замечательный деятель за то, что постоянно имел в виду интересы всей нации, а не того меньшинства ее, представителями которого являлись лорды, заседавшие в парламенте. На место Питта был назначен человек самых дюжинных способностей, личный друг и любимец юного короля – шотландец, лорд Бут, и Фридрих тотчас же ощутил на себе эту перемену. Договор о субсидии, получаемой им из Англии, истекал 12 декабря 1761 года, и новый министр этого договора не возобновил: английский посланник, Митчел, большой почитатель Фридриха, пользовавшийся его доверием, вынужден был сообщить ему это неприятное известие.

Россия: кончина императрицы Елизаветы, 1762 г.

И вот Фридрих расположился на зимние квартиры в Бреславле и занялся решением совершенно неразрешимой задачи – заботами о пополнении сильно поредевших войск при крайне оскудевших материальных ресурсах. Большая часть Саксонии и Силезии была во власти австрийцев, а Померания занята была русскими… Положение было отчаянное – и вдруг судьба избавила Фридриха от самого грозного из его врагов! 5 января 1762 года императрица Елизавета Петровна скончалась, и на престол вступил ее племянник, Петр III Федорович, герцог Голштинский, объявленный наследником российского престола еще при жизни императрицы.

Император Петр III и его супруга

Новый император был человеком не только неподготовленным, но и по самой природе, и по воспитанию своему неспособный к управлению судьбами великого и могущественного государства. Страстно привязанный к своей родине, маленькой Голштинии, которая по объему своему не равнялась даже приобретениям императрицы Елизаветы на юге России (см. карту), Петр III, переселившись в Россию, никак не мог свыкнуться со своим новым отечеством. Русская жизнь и обычаи, русский народ и русский язык – все это было ему не по нутру, все нелюбо, и потому не только при своем дворе, но даже в войске он стал вводить голштинские порядки и блестящим русским гвардейцам ставил в образец жалких голштинских солдат и офицеров. При таком пристрастии к Голштинии он просто благоговел перед Фридрихом, королем прусским, и тотчас по вступлении на престол поспешил предложить ему мир, дружбу и даже помощь против его врагов.

Все русское общество и преимущественно русское войско были страшно возмущены тем, что военные действия против Пруссии приказано было прекратить как раз в то время, когда Фридрих был уже доведен до отчаяния и в исходе войны почти нельзя было сомневаться. 5 мая был заключен Петром III мирный трактат с Фридрихом, по которому Россия возвращала Пруссии все занятые ее крепости и завоеванные области. Но этого Петру III показалось еще мало: уже в июне он заключил с Фридрихом договор о союзе, оборонительном и наступательном, причем 20-тысячному корпусу Чернышева приказано было соединиться с войсками Фридриха, а также передать пруссакам все заготовленные в Померании магазины с провиантом. Сверх того, император приказал вознаградить население Померании за понесенные во время войны разорения и убытки, несмотря на то, что участие в этой войне и самой России обошлось очень дорого. Таким образом, Петр III одним росчерком пера лишил Россию всех тех выгод и преимуществ, какие она могла получить от своего участия в Семилетней войне благодаря блестящим победам русской армии.

Само собой разумеется, что такая чисто личная политика, противная русским интересам и несогласная с достоинством могущественной державы, возбудила в России общее неудовольствие против Петра III. Он сам еще более вооружал всех против себя, постоянно отдавая предпочтение иноземцам перед русскими и слишком явно выказывая свое неуважение к православию. Всеобщее недовольство, возбужденное Петром III, нашло отголосок и сочувствие в его супруге, императрице Екатерине Алексеевне, которую Петр III не любил, отдалял от себя и даже оскорблял своими выходками. Одаренная обширным государственным умом, Екатерина отлично понимала ошибки своего супруга, опасалась их последствий для России, которую искренне любила, и именно потому решилась произвести государственный переворот (28 июня 1762 г.), которым побудила своего супруга к отречению от престола. Вскоре после того император Петр III скончался, и императрица Екатерина II Алексеевна вступила в управление Российской империей за малолетством наследника престола, цесаревича Павла Петровича. Большую государственную мудрость выказала Екатерина в том, что, нарушив заключенный ее супругом договор о наступательном и оборонительном союзе с Фридрихом, она, однако, сохранила в силе мирный трактат с Пруссией, вероятно, вполне сознавая бесполезность для России ее участия в европейской коалиции против Фридриха.

Мир с Россией и Швецией

Сообразно этому новому положению дел посланы были приказания и Чернышеву, который тотчас отделился со своим корпусом от пруссаков и не принимал уже участия в том деле при Буркерсдорфе (21 июля), которое происходило между пруссаками и австрийцами, под личной командой Дауна. Месяца два спустя, 9 октября, был завоеван пруссаками Швейдниц; 29 октября принц Генрих при Фрейберге в Саксонии одержал еще победу над имперской армией. Но с той минуты, как Россия отпала от коалиции, все стало клониться к миру, и к началу ноября между Пруссией и Австрией уже заключено было перемирие до 1 марта 1763 г.

1763 г. Губертсбургский мир и Парижский мир

На Западе война вспыхнула вновь в 1762 году. 13 августа французский и испанский посланники заключили новый «pacte de famille» (семейный союз), новый домашний Бурбонский договор, по которому Испания дала тайное обязательство в том, что она еще до 1 мая 1762 года должна будет объявить войну Англии. Это, конечно, побудило даже и миролюбивого лорда Бута к тому, что он объявил войну Испании (4 января 1762 г.). Война эта велась одновременно и на море, и в Германии; испанцы попытались было возбудить против Англии и ее давнюю союзницу, Португалию, но встретили энергичный отпор со стороны одного из португальских государственных людей, с которыми нам еще придется ближе ознакомиться впоследствии. В Германии же счастье и в этом году благоприятствовало Брауншвейгскому принцу, так что ни на море, ни на суше испанцам не повезло в их военных затеях: в Вест-Индии они лишились Гаванны, в Восточной Азии – Манилы и Филиппинских островов. Наконец оба премьера – и Шуазёль, и Бут – выразили желание заключить мир. Позабыв об интересах своих союзников, и тот, и другой начали переговоры о мире, чем немало способствовали тому, чтобы и Пруссия с Австрией вступили также в переговоры.

Таким образом, 10 февраля 1763 года в Париже был заключен мир между Англией, Францией и Испанией, а 15-го – мир между Австрией и Пруссией в саксонском замке Губертсбурге (близ Торгау). По первому миру остров Минорка был возвращен англичанам; в Северной Америке Новая Шотландия (Акадия), Канада до Миссисипи, Кап-Бретон и острова в заливе Св. Лаврентия, а равно и некоторые вест-индские острова – уступлены Англии; равно и французские владения на реке Сенегале; в Африке за французами оставлена Горея, в Ост-Индии – Пондишери и status quo 1749 года; в Европе возвращен Франции о. Бельиль у берегов Бретани; испанцы уступили англичанам Флориду и взамен того получили от французов Луизиану; Куба и Филиппинские острова также были возвращены им англичанами; французские войска очистили германскую территорию; в дальнейшей войне обе державы обязались сохранять нейтралитет. Но о дальнейшей войне не могло уже быть и речи: сложная, тягостная, долгая борьба закончилась чрезвычайно немногосложным мирным договором между Австрией и Пруссией, и Пруссией и Саксонией; императрица-королева и король Фридрих взаимно гарантировали друг другу целостность и неприкосновенность их настоящих владений, причем Фридрих, в качестве курфюрста Бранденбургского, обещал подать голос на будущих имперских выборах за эрцгерцога Иосифа.

В среду 30 марта, между 8 и 9 часами вечера, король Фридрих вернулся, наконец, в Берлин. Он, по возможности, старался избегать шумно выражаемых ему всеми чувств общего расположения: он уже весь готов был предаться новой и трудной заботе – исцелению тех язв, которые долгая, тягостная война нанесла его стране, в течение семи лет напрягавшей все свои силы для того, чтобы с достоинством вынести эту борьбу.

Глава пятая

Великобритания с 1763 г. Индия и Америка. Война за независимость североамериканских колоний

Англия с 1763 г.

История внутриполитических событий, происходивших в Англии после заключения мира в 1763 году и до начала Французской революции, представляет собой полную противоположность с только что рассмотренным нами развитием в России, как на государственном уровне, так и на уровне народной жизни. В известном смысле, развитие Англии происходило также противоположно развитию других европейских государств, не ознаменовываясь, впрочем, в этот период времени никаким особым внутренним преобразованием или выдающимися законами. Конституция королевства представляла собой реальный действующий свод законов и, по-видимому, составляла предмет завистливого удивления приезжавших с материка иностранцев. Это удивление, а порой и восхищение, играло свою роль в отношениях Англии с другими государствами в течение последующих ста лет.

Во главе управления страной стоял король, ограниченный в своем произволе всевозможными конституционными, освященными историей, рамками, лично не несущий ответственности, теоретически не имеющий возможности делать зла, а на практике делавший его, по крайней мере немного. Министры назначались королем, но, в сущности, они навязывались ему тем или иным большинством Палаты общин, то есть (на основании избирательных законов) властью знатных фамилий, подразделявшихся на партии и кружки виги и тори.

Центр тяжести власти, богатства, образования, красноречия и таланта находился в этой английской палате, в которой Шотландия значила очень немного, а Ирландия не имела вообще никакого значения. В строгом смысле, члены Палаты общин вовсе не были представителями английского народа: в избрании 558 членов, составлявших палату в то время, могли законно принимать участие всего только 10 000 человек, но и это число было на деле фиктивным. Итоги всех выборов зависели от весьма ограниченного круга влиятельных лиц. Тем не менее, общественные дела обсуждались палатой открыто, с допущением жарких прений, без всякого стеснения свободы слова и на глазах всей страны, имевшей, таким образом, здесь свое, хотя неполное, но все же полезное представительство.

Наряду со своим влиянием на состав Палаты общин, аристократия имела другое, очень даже действенное, орудие в лице Верхней палаты. Здесь заседали вожди англиканской Церкви, епископы, и интересы этих глав Церкви, богатых и знатных, сливались с интересами крупных землевладельцев. Таким образом, вся политическая сила сосредоточивалась в руках аристократии, но эта последняя не образовывала касты и не была отделена пропастью от народа. Она не пользовалась самой ненавистной из привилегий – освобождением от поземельной подати, а высокое положение обязывало ее занимать государственные должности, заседать в Нижней или Верхней палатах, следовательно, так или иначе, но служить стране. Важнее всего было следующее: титул, связанный с поместьем, и владение землей, на котором основывалось величие рода, переходили всегда только к старшему сыну, между тем как младшие сыновья и дочери не участвовали непосредственно в наследии. Дочери, оставаясь без состояния, вступали часто в брак с лицами низшего положения. Сыновья назывались «комонерами», т. е. просто гражданами. Эта система держалась крепко, создавая род династии среди знати; но, вместе с тем, она служила как бы мостом, соединявшим дворянство с народом, придавала жизнеспособность аристократии, не давая ей выродиться в касту, сообщая в то же время третьему сословию аристократические элементы и поддерживая тем взаимодействие обоих классов. Английская аристократия не застаивалась; благодаря сказанному соприкосновению с народом она обновлялась через посредство медленного обмена веществ: немногие родословные знатных родов восходили за XI столетие. О настоящей демократии не было речи; даже в городских самоуправлениях имели большое значение права корпораций, привилегий, цеховые права. Однако и в этом общественном строе была часть демократического элемента. Все жители пользовались свободой слова и печати в степени, далеко превосходящей континентальные учреждения; все лица были защищены от произвольных арестов, могли принимать участие в суде присяжных, назначаемых из среды народа. Принудительной военной службы в Англии не было, и в низших слоях, вовсе не знавших настоящей свободы, одна мысль о ней, о своей принадлежности к английской нации, как бы заменяла людям действительную свободу. Та национальная гордость, которая позволяла тогда сразу отличать англичанина от континентальных жителей, имела, в сущности, свое основание, и оборотная сторона медали – полное невежество громадной массы народа, целый мир злоупотреблений, переходящих из поколения в поколение и не очищаемых рукой просвещенного деспотизма, равно как и многое другое, – вся эта мрачная сторона английской жизни должна была обнаружиться лишь впоследствии.

Парламент. Джон Уилькс

Начиная с 1763 года, приковывал к себе общее внимание в Англии некто Джон Уилькс, личность весьма недостойная. Но с именем его связывался теперь важный принцип и серьезная опасность нарушения английской конституции. Этот Уилькс поместил в газете «The North Briton» (1763 г.) статью, бесстыдно оскорбительную для короля и министров, и был арестован по их распоряжению. Но этот Уилькс состоял членом Палаты общин, благодаря влиянию одного важного лица, которому он оказывал прежде весьма двусмысленные услуги, и судьи выпустили его опять на свободу в силу его депутатской привилегии. Вместо того, чтобы примириться с этим и предоставить негодяю самому уронить себя окончательно в общественном мнении, весь официальный мир, король, правительство и самая Палата общин повели свою Семилетнюю войну против недостойного демагога, которому все дело послужило блистательной рекламой: в 1774 году он был даже выбран в лондонские лорд-мэры. Благодаря королю и министрам, парламент вступился в дело даже с крайней страстностью; так, один из епископов, заседавший в Верхней палате, сравнил Уилкса, частная жизнь которого была весьма непохвальна, с сатаной, и тотчас же попросил извинения у сатаны в том, что оскорбил его таким уподоблением. Пользуясь отлучкой Уилкса в Париж, Палата общин исключила его из своей среды и предписала новые выборы. Народ принял его сторону, и он был переизбран снова. Палата решила, что однажды исключенный ею не имел вообще уже более права заседать в парламенте, и когда жители Мидльсэкса избрали еще раз Уилкса большинством голосов (1769 г.), она дошла до того, что признала действительно избранным кандидата меньшинства, хотя и получившего всего 296 голосов против 1143. Этим закончилось все, хотя Питт, – тогда уже лорд Чэтэм (с 1766 г.), – защищал дело Уилкса, как дело попранного принципа, хотя и представляемого в данном случае недостойной личностью. Анонимный публицист повел блистательную полемику по тому же вопросу в своих «Письмах Юниуса», политической брошюре, заслужившей редкую честь войти в состав национальной литературы. Выдающиеся друзья свободы и английской конституции поступили разумно, подняв голоса против тирании, которую еще государственный ум Кромвеля заклеймил именем худшей из всех: тирании законодательного учреждения. В первый раз общественному мнению в Англии, особенно же в Лондоне, дано было понять, что важнейшее звено в государственном организме, Палата общин, страдает природным недостатком, который может разлить свой яд и на все целое этого организма.

Заокеанские английские владения. Ост-Индия

Между тем, Англии грозила уже издавна более непосредственная и грозная опасность. Англия и Франция вели между собой борьбу за морское господство, или за гегемонию в европейских заокеанских владениях. Этот спор, один из наиболее характерных в жизни XVIII столетия, был прерван Парижским миром 1763 года. Главными театрами этой борьбы были два пункта на земном шаре: Северная Америка и Ост-Индия; в обоих из них перевес был, или казался, на стороне англичан.

История британского владычества в Ост-Индии – то есть история покорения горстью европейцев страны в несколько сот миллионов жителей, притом отделенной целым полушарием от Англии, – эта история имеет весьма важное, то есть всемирно-историческое значение. Как мы уже видели, основание этому господству, выросшему постепенно из чисто меркантильного в политическое, было положено молодым торговым комиссионером, Робертом Клайвом, проявившим свои военные способности в борьбе с французами и их союзниками. Вернувшись в Англию через несколько месяцев после своей победы при Пласье (1760 г.), он отправился в 1765 году в третий раз в Индию, уже с титулом лорда и как полновластный губернатор области. Введя там гражданское устройство и организовав военные силы, он стал править по системе Великого Могола, то есть под именем туземных правителей и их ответственностью, причем Клайв выговорил себе право собирать все доходы Великого Могола в Бенгалии, Ориссе и Бегари. При своем последнем возвращении в Англию (1767 г.) он подвергся большим нападкам в Палате общин, прожил еще несколько лет, пользуясь громадными богатствами, нажитыми им в Индии, и покончил жизнь самоубийством в 1774 году. Преемником его, продолжавшим и отчасти завершившим его дело, был Варрен Гастингс, первый генерал-губернатор ост-индский (с 1773 г.) при новой организации, введенной министерством лорда Порта в управлении англо-британскими владениями.

Туземные племена и владетели, разъединенные между собой национальностью, религией, обычаями и эгоистическими раздорами, не повели национальной борьбы против англичан; единственным лицом, опасным для английского владычества, был магометанский воитель Гайдер-Али, основавший свое господство в Мисоре (с 1769 г.). Он собрал против англичан коалицию из туземных принцев, своих учителей и союзников – французов и воинственного племени Маратов (1780 г.). Благодаря осторожности, энергии и неразборчивости в средствах Гастингс сумел посеять раздор между своими врагами и скоро отклонил всякую опасность с помощью нескольких дельных военных начальников. В 1784 году он заключил мир в Мангалоре с преемником Гайдера-Али, Типпо-Саибом, который обязался возвратить все завоеванные им земли. Эта война заставила английский парламент принять во внимание управление индийскими областями. Было действительно что-то несообразное в том, что громадная страна, населенная различными племенами и последователями различных вероисповеданий, страна, в которой поднимались всевозможные вопросы о войне и мире, и всякие международные отношения разрешались независимыми и разъединенными между собой владетелями, находилась в ведении простого торгового общества, известного числа неответственных частных лиц. Красноречивые голоса доказывали, что такое царство с многомиллионным населением не может служить только доходным поместьем для монополистов, устроивших свою акционерную компанию. Лица, разбогатевшие на службе этой компании или в качестве ее пайщиков, «набобы», или «индийские принцы», были излюбленным комическим типом народных пьес, в действительности же – предметом ненависти и страха. «Их деньги, – говорил один остроумный изобразитель этого класса людей, – вызвали вздорожание всех товаров, от свежих яиц до тухлых избирательных местечек (rotten boroughs)». Вскоре после того (1788 г.), продолжительный процесс против Варрена Гастингса, дал случай великим ораторам Борку, Шеридану, Фоксу, поддерживавшим обвинение в Верхней палате, выставить на заслуженный позор все бессердечие не ответственного ни перед кем общества, помышлявшего только о наживе любыми средствами. Слуги и пособники этого общества в Индии получали вместо всяких инструкций только одну: высылать как можно больше денег в Англию. В 1784 году во главе министерства был младший Вильям Питт, сын великого Питта, 24-летний юноша. Одним из его мероприятий был индийский билль, получивший силу закона в августе того же 1784 года. Сначала было принято предварительное решение, отменявшее прежний порядок, по которому 24 директора общества, избранные собранием акционеров, имевших право голоса (то есть обладавших, по меньшей мере, двумя акциями, каждая по 500 фр.), заправляли полновластно всем в «East-India-House», на Лиденголль-стрит. Этой директорской палате была придана теперь правительственная наблюдательная комиссия, «Board of control», которая проверяла все распоряжения и отчеты компании, изменяла ее распоряжения согласно действительным нуждам, а в крайних случаях издавала и свои собственные приказы. Назначение на высшие должности, например на пост генерал-губернатора, зависело от короны.

Таким образом, в Индии, несмотря на все недостатки и даже преступность действий ее правителей, чужеземное владычество утвердилось прочно, и туземное население, столь отличное по религии, нравам и национальности от своих покорителей, вынуждено было подчиниться новому господству. Совершенно иное происходило в Северной Америке, среди английского населения, которое не отличалось от метрополии в своих обычаях, религии, законах и понятиях о правах и свободе.

Северная Америка с 1763 г.

Ко времени заключения Парижского мира здесь насчитывалось около двух миллионов европейцев, преимущественно английского происхождения, при 500 000 индейцев и негров – рабов. Все они расселялись по колониальным Штатам, которых было тринадцать: на севере – Нью-Гамптоншир, Массачусетс, Род-Айленд, Конектикут; в средней полосе – Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавар; на юге – Мэриленд, Виргиния, Северная и Южная Каролина, и последняя из колоний – Джорджия. Эти поселения, названия которых указывают отчасти на время их основания, напоминая имена царствовавших в те времена особ, существенно отличались от европейских государств по своему основному строю. Чтобы уяснить это, стоит указать на пуританскую общину «Пилигримов», удалившуюся из Англии в Голландию при гонениях, воздвигнутых на протестантов при Иакове I. Среди всевозможных трудностей, не получив от своего родного правительства никакого напутствия, кроме неопределенного обещания их не тревожить, переселенцы наняли судно «Ландыш» (1620 г.), которое и доставило первую часть общины, в числе 100 душ, в Новую Англию, где они основали колонию Нью-Плимут, у мыса Кап-Код. Проповедник Робинзон напутствовал странников пламенной речью, заклиная их «именем Господа и благоверных Его ангелов» верить ему или кому-либо, будь это новые Лютеры или Кальвины, не далее, чем идет учение самого Христа, верить одному «написанному Слову Божию» как единственному выражению истины. Эмигранты, находясь еще на «Ландыше», основали свою колонию, приняв такую форму присяги: «Именем Господа, аминь! Мы, верноподданные нашего великогого сударя, короля Иакова I, предприняв это странствие во Славу Божию, во успех веры Христовой, в честь короля и отечества нашего, и ради основания в северной части Виргинии первой колонии, соединяемся ныне, перед лицом Господнем… в гражданское общество»… Им пришлось перенести всякие лишения и опасности. При быстрой смене событий в XVII веке, эти колонии служили убежищем то роялистам, то республиканцам. В Европе была еще в полном разгаре религиозная война, а в Мэриленде, например, губернатор произносил такую присягу: «Обязуясь не притеснять, посредственно или непосредственно, всякого исповедующего христианскую веру». Эмигранты бежали сюда не из одной Англии, но и из Германии и Франции, находя здесь такую религиозную свободу, и при всем различии тех форм, в которые складывалась их жизнь в частности, они чувствовали свою солидарность при возрастании общего благосостояния и полной свободе своего самоуправления. Родина не особенно благоволила к этим колониям, по крайней мере она не оказывала им систематического покровительства. От слишком энергичного вмешательства в их дело, не свойственного, впрочем, духу германского народа, а тем более английского, спасал колонии простор океана, отделявший их от метрополий; да и сами они остерегались просить на что-либо разрешений от своих далеких правительств. Стеснительные торговые законы, ограничивавшие колониальное производство, частью делавшие его и вовсе невозможным, равно как принуждение получать некоторые предметы первой необходимости не иначе, как через посредство английского флота, способствовали лишь крайнему развитию контрабандного промысла, которому чрезвычайно благоприятствовала береговая линия длиной в 200 миль и со множеством удобных гаваней. Благодаря всем условиям такой жизни колонисты оставались одинаково привязанными к своей старой и новой родине. Так продолжалось до тех пор, пока им угрожала Франция; Англия, как мы уже видели, оказала большую услугу колониям, сломив силу этой державы, но люди проницательные предвидели неизбежные последствия этого. Маркиз Монткальм писал незадолго до своей смерти, что утешается в поражении, которое готовится Франции, полной уверенностью, что это самое поражение послужит отпадению английских колоний от Англии, и даже в весьма недалеком будущем.

Гербовый билль, 1765 г.

Это предсказание стало сбываться через немного лет после заключения мира. Лорд Бут, оставя должность премьер-министра еще в 1763 году, был замещен лордом Гренвилем. Английский государственный долг возрос при войне до 184 млн фн., – суммы чудовищной по понятиям того времени, еще не испытавшего, как легко переносится подобный долг богатым, трудолюбивым, способным к промышленности народом. Мысль о привлечении английских колоний в Америке к участию в общих расходах Великобритании под тем предлогом, что эти расходы делались и в их интересах, была не нова, и Гренвиль надеялся осуществить ее удобнейшим образом – посредством обложения колоний гербовым сбором, то есть предписав совершать все нотариальные, судебные и т. п. акты не иначе, как на гербовой бумаге известной ценности. Этот «гербовый билль» был утвержден 22 марта 1765 года и должен был вступить в законную силу 1 ноября того же года. Проект не встретил большого противоречия в парламенте, и только когда министр колоний, Тоунзенд, сказал очень неловко, в поддержку предлагаемой меры, что американские колонии насаждены и процветают благодаря только почину и дальнейшей заботе о них со стороны английского правительства, то один член возразил ему, что было бы вернее сказать, что переселенцы бежали от английских притеснений и если достигли теперь благосостояния и силы, то именно благодаря полному невниманию к ним Англии. Известие о новом законе вызвало в Америке бурю негодования. В некоторых местах, например, в Бостоне, население приготовилось к самозащите, и это движение приняло такие размеры, что новое министерство, во главе которого был лорд Рокингэм, взяло обратно скандальный билль (январь 1766 г.). При этом был поднят важный конституционный вопрос: американцы, а с ними и оппозиция, опровергали право парламента на обложение колоний, не имевших своих представителей в палате, а ни один великобританский подданный не обязывался платить налогов без согласия на то его самого или его представителей. Вильям Питт красноречиво оспаривал мнение, по которому законодательство и обложение государственными сборами различны по существу, на том основании, что уплачивание налогов подходит под понятие добровольного даяния: никто не может брать прямо из чужого кармана таких даяний, говорил он. Борк выразился еще удачнее, может быть, взяв другой пример. «Предположим, – сказал он, – что в чьем-нибудь парке находится волк. Хозяин парка имеет, может быть, право содрать с него шкуру, но еще спрашивается, как ему взяться за это»… Министерство осталось в принципе за налог, спор утих на время, но в июле 1766 года Рокингэм оставил дела, и король поручил Питту составление нового кабинета. Питт взял на себя поручение с мыслью создать правительство, чуждое всяких партий и кружковщины, но задача была уже не по силам ему, больному; он сделал громадную ошибку, только что вступив в управление, именно когда превратил себя, «великого комонера», как величал его народ, в «лорда Чэтэм», и вступил в Верхнюю палату. Потом, ради своего расшатанного здоровья, он отправился на воды, и вместо сильного правительства оказалась налицо какая-то министерская анархия. Состояние здоровья нового лорда не позволяло ему оставаться во главе дел, но он не решался оставить свой пост. Такое положение, не удовлетворявшее его и опасное для страны, было продолжительно: он удалился лишь в октябре 1768 года.

Между тем, в Америке происходили новые столкновения. Нью-Йорк отказывал в выдаче продовольствия стоявшему там английскому гарнизону. Тоунзенд, бывший при Питте лордом казначейства, успел ввести несколько новых пошлин и намеревался устроить в Бостоне королевскую таможню, служащие которой имели бы право домашнего обыска. Общее собрание в Бостоне протестовало против этой меры, побуждая к сопротивлению и другие колонии, хотя заверяло на словах о преданности к своей старой родине. Лорд Норт, вступивший в управление в 1770 году (после герцога Крафтона и бывший, следовательно, уже десятым премьер-министром в царствование Георга III), отменил пошлины Тоузенда, оставив лишь ничтожную пошлину на чай, в виде жалкого удовлетворения принципу, на котором настаивал сам король, не выходивший из круга автократических понятий континентальных правителей. Американцы ответили пассивным сопротивлением, отказавшись от употребления чая или добывая его контрабандным путем. Но в том же году в Бостоне произошла уже кровавая схватка между чернью и английским гарнизоном. Солдаты были решительно правы, народ виноват, но общее настроение было таково, что один из передовых бойцов за американскую независимость, Джон Адамс, не усомнился выступить защитником вожака бушевавшей толпы и настоял на его освобождении. Английское правительство придумало новое средство: всю чайную пошлину должна была оплачивать Ост-Индская компания, которая вознаграждала бы себя потом соответствующими ценами на чай при продаже его в Америке. Но и эта мера не удалась: три корабля с грузом чая (18 000 фн.) подверглись в ночь на 18 декабря 1773 года нападению 40 или 50 лиц, переряженных индейцами, и весь груз был выброшен в море. В Англии ответили опять на это «биллем о Бостонской гавани», в силу которого Бостонская гавань закрывалась «впредь до разрешения», и другим биллем, исправлявшим конституцию штата Массачусетс в смысле усиления власти губернатора (1774 г.). Но как бы легко ни проходили все эти постановления в Палате общин, американцы им не подчинялись. Чернь расправлялась по-своему с каждым, кто решался занять какую-либо должность, предписываемую новыми законами: счастливы были еще те, кто отделывался тем, что их раздевали донага, обмазывали дегтем, вываливали в перьях и потом гнали по улицам в таком виде. Но в сентябре того же года произошло нечто более значительное: без созыва свыше, но по собственному почину и тайному соглашению, в Филадельфии (Пенсильвания) состоялся конгресс из представителей 12 колоний; только в Джорджии одержала верх лояльная партия, а Канада вообще не участвовала в движении. Конгресс одобрил происходившее в Бостоне, требовал от короля и английского народа восстановления порядков 1763 года и издал свою декларацию прав (в числе членов собрания было много юристов, «lawyers»), которую постарался распространить в Америке и Европе вместе с другими документами, говорившими в пользу дела, поднятого колониями. Но при всем этом поддерживалась фикция неразрывности этих колоний с метрополией. Представителем их и защитником в Англии был Веньямин Франклин, превосходно разыгрывавший роль честного, правдивого человека, каким он и был, без сомнения, в своей частной жизни; но в вопросе столь многозначительном и в то же время столь сопряженном со всякими опасностями, как достижение независимости для его родины, он не считал грехом двоесловить и заявлять ложную преданность монархии. Ему удалось провести на этом самого графа Чэтэма, который задумал такой примирительный план, по которому американцы не должны были платить налогов, но только принимать участие в государственных расходах из любви к старой родине.

Восстание колоний

Но подобных добрых слов было уже теперь недостаточно. Первая кровь в настоящем бою была пролита 18 апреля 1775 года, у Лексингтона, близ Бостона, при стычке массачусетской милиции с английскими войсками, потерявшими при этом сравнительно большое число: 273 человека. Американский патриотизм придает большое значение этому сражению, хотя ни оно, ни другие подобные схватки на заслуживают, конечно, такого. Многознаменательная новая страница мировой истории начинается здесь не борьбой гигантов или героев, не романтическим эпосом: за американцев ратовало более всего громадное расстояние, отделявшее английские военные силы от их операционной базы и вспомогательных их источников, равно как растянутость местного театра войны и в особенности французская помощь, поданная в решительную минуту.

Война за независимость

Англичанам пришлось вести войну, ставшую теперь неизбежной, наемными силами. Жалкое положение Германии в это время весьма характеризуется тем, что многие из ее мелкотравчатых князей, нуждаясь в деньгах, предложили угодливо свои услуги Англии при этом случае, даже не дожидаясь ее требований. Брауншвейг, Гессен-Кассель, Гессен-Ганау, Аншпах, Вальдек, Ангальт-Цербст участвовали в такой торговле своими подданными. Некоторые из этих отцов отечества, как, например, князь Ганаусский, считали нужным говорить при этом еще такие прочувствованные слова: «…в доказательство нашей постоянной преданности королю Великобритании и для содействия ему в присущей ему заботливости о спокойствии и благоденствии его великобританских владений…» Всего было собрано 29 160 человек, т. е. около 3–4 % населения данных княжеств. Из них не вернулись 11 853 человека. Какова бы ни была такая торговля, следует заметить, однако, что большинству этих наемников так дурно жилось на родине, что они предпочитали военную службу и всякие похождения на чужбине. На втором конгрессе в Филадельфии (1776 г.) начальство, над собранной уже, равно как и над вербовавшейся еще, «армией освобождения» было поручено полковнику Джорджу Вашингтону. Вашингтон родился в 1732 году; в то время ему было 44 года. Он служил уже с юности в английских войсках, где имел чин майора и пользовался отличием, потом удалился в частную жизнь, поселясь зажиточным сельским хозяином в своем поместье, Моунт-Вернон, в Виргинии. Чуждый увлечений и страстности, он сочувствовал делу свободы, обдумывал его с медленно созревавшей, но твердой решимостью, и когда оно выросло в дело независимости и борьбу за нее, он принес в жертву своему отечеству – на что способны весьма немногие – свою счастливую семейную жизнь ради весьма неблагодарной задачи создать дисциплинированную и отважную армию из элементов, лишенных существеннейших военных свойств, – и это при одном только еще зародыше государственного устройства, когда все имели в виду цель, но не хотели подчиняться средствам к ее достижению. Последнее слово, выражавшее сознательное теперь общее движение, было уже легче произнести, и 4 июля 1776 года появился манифест «Общего конгресса представителей Соединенных Американских штатов». В этом документе штаты слагали с себя всякое подчинение британской короне, присваивали себе как государству независимому право вести войны, заключать миры и вступать в союзы. Манифест заканчивался обращением к сочувствию других наций и провозглашением таких отвлеченных истин, как равенство всех людей и неотъемлемость прав, дарованных всем Творцом. Но при горячих нападках на Георга III не упоминалось о торговле невольниками, потому что поборники свободы и равенства все же не намеревались применять свои теории к неграм.

Помощь из Франции

Деньги и припасы не замедлили прибыть из Франции, куда были посланы за этим Франклин и Ли. Первый из них пользовался громадным успехом в Версале. Это был убежденный, истый республиканец, квакер, обязанный, в силу возвышенного учения своей секты, не снимать шляпы ни перед кем и говорить каждому: «Ты». Он сумел хорошо воспользоваться идеализмом и модным увлечением высшего французского общества. В апреле 1777 года один из представителей этой восторженной молодежи, 18-летний маркиз Лафайет, отправился в Америку на своем собственном фрегате в сопровождении нескольких сочувствовавших ему офицеров. Он вез с собой военный отряд и боевые запасы; вскоре вслед за тем между штатами и Францией был заключен формальный союз, чем и была выполнена одна из задач, возложенных на Франклина.

Война в Америке

Последовавшие затем военные действия представляют сравнительно второстепенный интерес для общей истории. Вторгшиеся в Канаду в конце 1776 года, американские войска были вытеснены обратно англичанами, которые одержали верх в лежащих на севере штатах и заняли Нью-Йорк. Военачальник, который был бы посмышленее лорда Гау, переправился бы через Делавэр, чтобы овладеть и Филадельфией. Но Вашингтон сообразил прежде него, перешел реку с какими-нибудь двумя тысячами человек и несколькими орудиями, напал неожиданно на неприятельский авангард, состоящий из 1000 человек грозных гессенцев при 23 офицерах, и принудил его к сдаче. Через неделю он одержал другую победу над отдельным английским отрядом при Принстоне. Но осенью того же года, в большом сражении при р. Брендивайне, Вашингтон сам был разбит лордом Корнуэлем и гессенцами под командой Книпгаузена. В этот раз англичане заняли Филадельфию. Однако при Саратоге, к западу от Гудзона, в штате Нью-Йорк, английский генерал Бургойн, ослабивший свое войско переходами и несколькими неудачными стычками, был вынужден уступить со своими 3500 человек превосходным силам генерала Гэтса и капитулировал (16 октября) на условиях, не унизительных для англичан. Известие о приближении генерала Клинтона с юга пришло слишком поздно и большинство членов военного совета, созванного Бургойном, было того мнения, что было бы против правил чести отступать теперь от соглашения, почти уже законченного и заключенного.

Франко-английская война, 1778 г.

Весть об этой последней победе американцев заставила решиться и французское правительство. Вержен принял уже в официальной аудиенции троих американских уполномоченных: Сайласа Дин, Франклина и Ли. В феврале был заключен договор, по которому Франция признавала независимость Соединенных Штатов и вступила с ними в союз, причем ни одна из договаривающихся сторон не имела права, без согласия другой, заключить мир или перемирие с Великобританией. Конечно, целью этого союза было утверждение независимости Штатов; единственным вознаграждением для Франции, с изумительным бескорыстием не требовавшей себе более никакого возмещения за все свои жертвы, было обещание молодого государства никогда более не быть великобританской провинцией.

Война с Испанией и Нидерландами

Война приняла громадные размеры, распространилась на все берега и моря Европы, Азии и Африки, особенно после того, как Испания объявила войну Англии (июнь 1779 г.). Это растяжение театра войны было спасением для североамериканцев. Армия их находилась в таком состоянии, что, несмотря на одержанные ею победы в первой половине 1778 года, она не могла надеяться одолеть английские военные силы. Вашингтон имел, правда, с весны 1778 года превосходного помощника в лице немецкого офицера, барона Вильгельма Штейбена, ученика Фридриха Великого. Этот генерал сумел превратить плохо одетых, плохо обученных первобытных бойцов в нечто похожее на настоящих солдат, научил их маршировке, обращению с оружием, даже маневрированию, но было еще вопросом, надолго ли позволят так себя муштровать эти люди, гордившиеся тем, что они были «сыны свободы», и понимавшие под названием «свободы» нечто совершенно противоположное той солдатской дисциплине, которая одна создает настоящие боевые армии. Франция обеспечила им достижение независимости. Примирительные предложения лорда Норта в парламенте были уже бесцельны: три комиссара, отправленные с ними в Америку, тотчас вернулись назад. Война оживилась. Французский флот под командой графа д’Эстена, прибыл в американские воды; ввиду нападения англичане очистили Филадельфию и отступили к Нью-Йорку (лето 1778 г.). Американские войска совершенствовались в школе Штейбена, усваивая его метод; но еще важнее было прибытие французского 6-тысячного вспомогательного отряда под начальством графа Рошамбо (июль 1780 г.). Лафайет отправлялся нарочно во Францию за этой помощью. В том же 1780 году Англия приобрела себе нового врага в голландцах, которым она объявила войну, прежде чем они успели примкнуть к «союзу вооруженного нейтралитета», предложенному сначала Россией Дании, но к которому присоединились в 1780 году – Швеция, в 1781-м – Австрия и Пруссия, в 1782-м – Португалия. Этот союз выражал ограничение того грубого морского права, которое присваивали себе англичане, включавшие все нейтральные суда, в продолжение своих войн, в число способных им вредить; они останавливали всякое судно, идущее в порт воюющей с ними страны, подвергали его обыску и налагали запрещение на его груз по своему произволу. «Союз» издал два важных основных постановления, долженствовавшие обеспечить свободу торговли нейтральных держав. Первое из них выражалось словами: «Свободный флаг, свободный груз»; исключением считалась лишь военная контрабанда: порох, оружие и т. п., служащие непосредственно военным целям. Второе правило гласило, что блокада какого-либо порта признавалась действительной лишь в том случае, если она оправдывалась средствами; это значило, что недостаточно было лишь объявить такой-то порт блокированным, что предоставляло полный простор каперству, но что было необходимо действительно запереть вход в данную гавань достаточными на то морскими силами. Франция и Испания признали эти правила. Морская война продолжалась без особого результата, хотя, в общем, победа склонялась на сторону англичан. Выше были уже указаны события в Ост-Индии; французские колонии перешли здесь понемногу в руки англичан. Война с французами открылась морской битвой при Уэссане (Бретань), кончившейся нерешительно; надежды испанцев на возвращение себе Ямайки и Гибралтара не сбылись. Осада этого последнего пункта не подвигалась вперед. В январе 1780 года лучший из английских адмиралов того времени, сэр Джордж Родней, одержал блистательную победу над испанцами при мысе Сан-Винцент, и лишь четыре испанских судна успели спастись при этом в Кадиксе. Дела франко-испанского флота шли не лучше и в вест-индийских водах. В августе 1782 года английская эскадра сразилась с голландской в Северном море, у Доджербанка. Союзники возлагали большие надежды на последнюю попытку против Гибралтара в 1782 году. Минорка была взята французами, и перед Гибралтаром, на скалах которого у англичан было не более 7000 человек гарнизона, собралась теперь сила в 33 000 человек при 150 тяжелых орудиях. От нового изобретения француза кавалера д’Арсона – плавучих батарей, ожидали чудес. Рано утром, 13 сентября, началась атака, которую встретил спокойно комендант Гибралтара, храбрый ветеран Джордж Эллиот. Осаждающие потерпели полное поражение: плавучие батареи, осыпанные раскаленными ядрами, сделались жертвами пламени; некоторые из них попали в руки англичан, и адмирал Гау доставил новые запасы в непобедимую крепость.

Америка. Йорктаунская капитуляция

Но на главном театре войны, на американском материке, война становилась невозможной для англичан. В 1780 году военные действия подвинулись к югу, и в августе того же года лорд Корнуэльс одержал при Камдене (Южная Каролина) большую победу над американцами под начальством генерала Гэтса. Но эта победа была бесплодной, потому что вся страна стояла за восставших, и в октябре 1781 года Корнуэльс, лучший из английских генералов, был поставлен, по вине своего высшего начальника Клинтона, в такое критическое положение при Йорктауне (Виргиния), где его окружили превосходящие неприятельские силы, американцы и французы Вашингтона и Рошамбо, что он должен был капитулировать со своими 6–7 тысячами человек, из которых не более 4000 оставались в строю.

Это событие определило положение дел. Когда вмешательство Франции стало официально известным, английское национальное самолюбие воспряло снова и выразилось в знаменитой парламентской сцене 7 апреля 1778 года. Граф Чэтэм – Вильям Питт – больной, изможденный, появился в Верхней палате, как некогда слепой Аппий Клавдий перед римским Сенатом; собрав последние силы, он стал опровергать адрес, предложенный герцогом Ричмондом. С трудом находил он нужные выражения, но изредка вспыхивало еще пламя его былого красноречия, повиновавшегося прежде всем порывам его вдохновения: «Неужели мы должны преклонять колена перед домом Бурбонов?.. Да, наша нация не та уже, что была!.. Но неужели она, бывшая грозою мира семнадцать лет тому назад, упала теперь до того, что говорит своему исконному врагу: бери у нас все, только оставь нас в покое!.. Возможно ли это?..» Ричмонд отвечал возможно почтительнее, что самое великое имя графа Чэтэм не могло уже отвратить неизбежного. Питт поднялся еще для возражения ему, но упал, внезапно лишась чувств; думали, что он умирает… Действительно, через месяц его не стало. Но правительство знало уже давно, что утратит колонии: йорктаунская капитуляция решила дело: министерство Норта вышло в отставку; лорд Рокингэм составил новый кабинет, в который вступили члены оппозиции, Фокс, герцог Ричмонд и некоторые сторонники Питта (март 1782 г.). Сам король покорился необходимости, с которой так долго не хотел мириться при свойственной его дому упорной гордости. За предварительным соглашением между Англией и Америкой, правительство которой не проявило особого уважения к своим союзникам (Париж, ноябрь 1782 г.), последовал, после долгих переговоров, Версальский мир (3 сентября 1783 г.), в заключении которого участвовали теперь пять великих держав: Англия, Франция, Италия, Голландия и новое государство по ту сторону океана.

Версальский мир, 1783 г.

Согласно миру между Англией и Северной Америкой, тридцать бывших английских колоний были признаны за независимые штаты и получали выгодную для себя северную границу. Судоходство по Миссисипи было свободно для обоих государств. Мир между Англией и Францией предоставлял последней обратно различные ее области, отнятые англичанами во время войны в Ост-Индии и Вест-Индии: Пондишери, С.-Люцию, в Африке: Сенегал и Горею; Франция уступила Англии некоторые владения в Вест-Индии. Подобные же незначительные возвращения и уступки значились в договоре между Англией и Голландией. Испания сохранила за собой Минорку, а в Америке всю Флориду.

При этой войне, лишенной почти вовсе героического характера, американцы выказывали с первого и до последнего дня свою деловитость: их затраты были незначительны, между тем как английский государственный долг увеличился до 238 млн. фун.; о французских финансах будет сказано ниже. В 1785 году король Георг III принял нового посла Соединенных Штатов, Джона Адамса, в Сент-Джеймсском дворце. Он встретил его достойной речью: «Сэр, я был последним, согласившимся на отпадение колоний; теперь это уже факт совершившийся, и я первый буду искать дружбы Соединенных Штатов как государства независимого». В скором времени должно было выясниться, что Англия немного и потеряла от этой перемены.

Североамериканские Соединенные Штаты

Конституция Штатов была установлена в 1787 году. Во главе Союза, отдельные Штаты которого сохраняют независимость внутреннего управления, поставлен конгресс, состоящий из Палаты представителей и Сената. На избрание в оба учреждения имеет право каждый свободный американский гражданин, достигший для поступления в Сенат 30 лет, в Палату представителей – 25 лет. Исполнительная власть поручена президенту, избираемому на 4-летний срок; он состоит главнокомандующим армией и флотом, назначает служебных лиц, подтверждает своей подписью билли, принятые обеими палатами. Монархическое «veto» низведено для него на право отсылать законоположения палат на вторичное их обсуждение. Вступление в силу этой конституции 4 марта 1789 года совпадало с новой эпохой и в Европе, служа ей первым примером народного главенства, – того высшего политического принципа, на основании которого могло создаться новое могущественное государство на американской земле.

Книга VII

Глава первая

Война за Испанское наследство и Утрехтский мир

Кончина Карла II испанского, 1700 г. Вопрос о престолонаследии

1 ноября 1700 года настал, наконец, момент, которого с трепетом ожидали европейские государи, имевшие притязания на испанский престол. Карл II скончался всего тридцати девяти лет от роду и не оставил после себя потомства. Он вступил на престол после своего отца, Филиппа IV, в 1665 году. От природы слабый здоровьем, он и не мог быть долгожителем, и даже брак его с немецкой принцессой был бездетным. И вот вопрос о престолонаследии стал не на шутку волновать многих. У Филиппа IV было две сестры: Анна – в браке с Людовиком XIII французским, и Мария Анна – супруга императора Фердинанда III. От брака с Людовиком XIII родился Людовик XIV, а от брака с Фердинандом – Леопольд I. Из двух дочерей Филиппа, старшая, Мария Терезия, была за Людовиком XIV, а Маргарита Терезия – за Леопольдом I. Супруга французского короля, Мария Терезия, отказалась от своих прав на отцовский престол, но всему миру, в том числе и испанцам, было известно, что Людовик XIV ни на минуту не придавал ни малейшего значения этому поступку своей супруги, к тому же ее отказ не был утвержден испанскими кортесами.

Присоединение Испании к той или другой державе должно было дать последней настолько значительное преимущество перед другими, что напряжение, в каком находилась вся Европа в момент смерти Карла II испанского, вполне понятно. Вильгельм III английский, также, в силу своих добрых отношений к Людовику XIV (после Ризвикского договора), пожелал принять участие в дележе крупного наследства, которое могло выпасть и на его долю. Его послу и любимцу – Вильгельму Бентинку, герцогу Партлэндскому, удалось привести это дело к благополучному исходу: к октябрю 1698 года в Гааге состоялся договор о соучастии в испанском наследии трех государств: Франции, Генеральных Штатов и Англии. По этому договору дальнему наследнику испанского престола, сыну дочери, родившейся от брака Леопольда I и Маргариты Терезии испанской, курпринцу Иосифу Фердинанду Баварскому, должна была достаться Испания, Индия и Нидерланды. Эрцгерцогу Карлу, второму сыну императора, – Милан, а Франции – Неаполь, Сицилия и несколько местностей в Пиринеях. Самого Карла II побудили подписать завещание в пользу юного курпринца, но судьба рассудила иначе: в 1699 году Иосиф Фердинанд, в то время еще ребенок, умер от оспы. Тогда Людовик еще раз протянул руку примирения своим союзникам и в 1700 году заключил новый договор с Англией и Нидерландами: Испания и Нидерланды должны были отойти ко второму эрцгерцогу, Милан – к герцогу Лотарингскому, который зато должен был отказаться, в пользу Франции, от своих владений, Неаполь и Сицилия – к дофину Франции. Они сообща потребовали участия Австрии, но ни Австрия, ни сама Испания знать ничего не хотели об этом дележе. Как ни упало за последнее время могущество испанцев, но не только для них, а и для соседних земель было обидно, что этим государством распоряжаются так бесцеремонно, как будто оно совершенно бессильно и лишено всякого значения. Однако сами испанцы не могли не сознавать, что у них уже нет больше силы бороться с многочисленными врагами, и потому поневоле пришли к единственному, сравнительно еще сносному, выходу из затруднительного положения: признать за Францией право на испанский престол. Сам Карл II, как человек слабый и болезненный, естественно должен был предпочесть австрийскому давлению французское, как наиболее ему родное и желанное по единству духовного согласия между обоими народами: как французы, так и испанцы были католики. По просьбе самого больного, папа Иннокентий XIII утвердил собственноручной подписью права французского королевского дома на испанский престол, но с тем, однако, чтобы размеры владений оставались без изменений. Таким образом, королем испанским месяц спустя очутился ближайший по родству наследник покойного Карла II, второй сын дофина – герцог Анжуйский.

Завещание Карла II

Испанцы были весьма довольны таким разрешением грозного для них вопроса, а Людовик XIV не счел нужным предаваться долгому раздумью, поэтому, когда 10 ноября 1700 года испанский курьер прибыл в Париж с официальной бумагой от своего правительства, 12-го король уже сам поздравил своего внука, ставшего королем испанским. 23 января 1701 года новоизбранный король Филипп V был уже на границе своих новых владений, а в апреле уже торжественно вступил в Мадрид.

Всеобщее мнение было таково, что французам и испанцам не ужиться, а между тем, последние весьма миролюбиво подчинялись требованиям первых. Так, например, в Испанских Нидерландах крепости были преспокойно заняты французским гарнизоном, а штатгальтер, курфюрст Макс Эммануил Баварский, со своей стороны, даже присоединился к французам, но теперь уже в звании «рейхспринца» (имперского князя). Его примеру последовали и его брат, Иосиф Климент Кёльнский, который враждовал с императором и надеялся на помощь французов для усиления своей власти. Герцоги Вольфенбюттельские, герцог Савойский и Мантуанский также приняли сторону Франции. Со своей стороны и император собирал вокруг себя своих друзей. К нему примкнули: в Верхней Германии все мелкие государи и имперские города, в Северной Германии – Ганноверский дом и новый курфюрст Георг Людвиг. Но важнее всего было то, что самый влиятельный из всех германских владетельных государей – курфюрст Бранденбургский, также стал на сторону императора, тем более, что весть о кончине Карла II пришла в Вену 16 ноября, т. е. в тот именно день, когда было подписано условие переименования Пруссии в королевство. Но самый важный вопрос был в том, как поступят морские державы: Англия и Нидерланды.

Морские державы

В первую минуту они обе признали за Францией права на испанский престол, а равно и Филиппа V – королем Испании, но Голландия не могла не опасаться за свои интересы, когда такие могущественные державы, как Франция с Испанией, слились воедино. Король Вильгельм также не особенно был доволен таким оборотом дела: он считал, что Людовик, так сказать, нарушил свое с ним условие. Но в его государстве мнения разделились: уже не раз расходился с ним во мнениях парламент, который воспользовался даже смертью Глостера – единственного из сыновей принцессы Анны, еще остававшегося в живых, для того, чтобы еще более ослабить значение короля. На престол призвали Ганноверский дом, т. е. потомство первой «курпринцессы» Софии – дочери бывшего короля Богемии и Елизаветы Стюарт, причем непременным условием было поставлено, чтобы английский король принадлежал к англиканской вере, чтобы он никогда не оставлял своих владений без разрешения парламента, чтобы все его правительственные дела подвергались обсуждению тайного совета, чтобы низлагать судей имел право только сам парламент. Но властолюбие и слишком большая смелость парламентских властей уже возбудили против себя народ, и совсем не мирные толки стали возникать в народе. Многие из вольных землевладельцев графства Кент сообща представили даже своего рода прошение в этом духе. Это был лишь единичный случай, но Вильгельм III и его ближайший помощник Гейнциус давно уже уяснили себе грустное положение дел, вытекавшее из всеобщего недовольства действиями парламента и представителей высших привилегированных классов.

Конец правления Вильгельма III

17 сентября 1701 года скончался Иаков II в Сен-Жерменском предместье Парижа, за последние годы он пользовался там гостеприимством короля французского и предавался исключительно заботам о спасении души в кругу «Траппистов» – строжайшего общества монахов, которое было основано в 1662 году. Еще при жизни Иакова II, Людовик XIV высказывал свое намерение сделать сына своего королем английским, и, едва закрыл глаза навеки этот король-монах, как Иаков III был провозглашен королем Англии, Шотландии и Ирландии. Любопытно заметить, что в поспешности никто и не подумал, как страшно должно было теперь звучать в общем титуле выражение: «…и король французский», – один из обязательных титулов английских королей. Вильгельм III, глубоко возмущенный, распустил старый парламент и созвал новый, по счету шестой за его правление. В сентябре 1701 года состоялась в Гааге коалиция (союз, соглашение) между Англией, Голландией и императором Леопольдом I, против Франции, а в апреле Вильгельм уже хотел сам стать во главе войска в Нидерландах, но смерть воспрепятствовала ему. Он упал с лошади на охоте, отчего и скончался 8 марта 1702 года. Как водится, этот в высшей степени доблестный человек и государь получил в истории должную оценку лишь гораздо позднее. Как и все люди, которые принимают к сердцу все благое и честное, все высокое и прекрасное, Вильгельм III держался крайне независимо и, следуя своему долгу и голосу совести, мало заботился о том, как на это посмотрят. Такая жизнь подточила его здоровье, но он, уже больной, умер случайной смертью. Согласно актам 1689 года, ему наследовала вторая дочь от первого брака Иакова II – Анна (1702–1714 гг.).

Война. Королева Анна, 1702 г.

Целых двенадцать лет продолжалась война за Испанское наследство, и в ней принимала участие вся Южная и Западная Европа. За Францией было то преимущество, что ее войска были более сплочены и им приходилось испытывать менее передвижений, чем военным силам других держав. Армию ее исчисляют приблизительно в 200 000 человек, при 15 000 000 населения. Местами действий были во время этой войны то итальянские, то немецкие, то нидерландские владения. Чтобы вернее уяснить себе ход военных действий, рассмотрим их в каждой стране поочередно.

Поход 1702 г.

Военные действия французов в Италии были малоуспешны. На этот раз со стороны австрийцев был такой смелый и опытный полководец, с которым в то время никто не мог сравняться. Это был принц Евгений Савойский, особенно сильно повлиявший на победу христиан над турками. Мать Евгения – племянница знаменитого кардинала Мазарини и сам кардинал прочили его в духовные, но с детства Евгений не выказывал к тому ни малейшей наклонности. Сам король Людовик XIV отказал молодому человеку в разрешении пойти на военную службу, к которой, наоборот, у него было сильное стремление. Тогда Евгений покинул Францию и обратил на себя всеобщее внимание своими подвигами под Веной, во время нашествия на нее турок в 1683 году. Война с турками была, так сказать, для него школой, а в промежутках он служил еще в Италии (1688 г.), где в 1691 году его сделали комендантом Турина, а в 1693 году пожаловали в генерал-фельдмаршалы. Во время его победоносных наступлений на турецкие полчища герцог Карл Лотарингский представил его императору как самого несравненного полководца того столетия. Ловкость и оригинальность его военных приемов особенно замечательны в итальянском походе. Вместо того, чтобы идти, как французы, по проездным дорогам, Евгений Савойский повел свои отряды, с помощью нагорных жителей, по не проложенному еще пути и застиг врасплох французское войско, которое под начальством маршала Катина (Catinat) потерпело поражение в Веронской равнине и лишилось важной позиции при Карпи.

Катина отступил с целью удержать за собой хоть Милан, но в это время король, недовольный им, передал командование войсками Вильруа, который, по высочайшему приказанию, дал сражение принцу Савойскому. Войска сошлись при Киари (Chiari), к востоку от Адды, и французский маршал, разбитый наголову, сам был взят в плен, что, впрочем, было не особенно выгодно для победителей, так как на смену ему явился герцог Вандомский – человек очень способный и предприимчивый. Битва при Луццаре окончилась как-то неопределенно, но французам удалось удержать за собою Мантую и Милан, к австрийцам же присоединились несколько мелких владений, как, например, Модена и Мирандула.

Италия. Нидерланды

В Нидерландах война началась в 1702 году. Вильгельма сменил здесь герцог Марльборо, человек с блестящим военным дарованием, но не отличавшийся особенной преданностью Вильгельму III, при королеве же Анне он стал во главе партии вигов и пользовался полным ее доверием. С супругой его, леди Марльборо, королева была в самой тесной дружбе.

Усмирить северогерманских принцев – сторонников Франции было нетрудно, а затем и некоторые важные пункты в нидерландских владениях, каковы, например: Венло, Рермонд, Люттих, оказались во власти союзников. Соединенные войска последних (т. е. Англии, Нидерландов и Бранденбурга) равнялись в общей сложности 60 000 человек.

Германия, 1703 г.

Лишь в 1703 году начались в Германии особенно энергичные военные действия. Здесь у французов был могущественный союзник в лице курфюрста Максимилиана Эммануила Баварского, который, наряду с непомерным честолюбием, обладал и замечательными военными способностями. В мае 1703 года французское войско под предводительством Виллара соединилось с отрядами курфюрста, и оба вождя согласились между собою овладеть Тиролем и, таким образом, соединиться с французскими отрядами в Италии.

Кроме того, курфюрст еще имел в виду сохранить за собою эти земли, и французы ничего не имели бы против этого. Во главе 12-тысячного войска Максимилиан Баварский прошел вверх по Инну, на Куфштейн, Раттенберг и Инспрук. Повсюду слышались жалобы на правительство, и курфюрст, не задумываясь, обещал всем, что на его попечении жизнь для них будет лучше. Однако народным массам это было не по сердцу: курфюрста и его войска встречали враждебными криками, швыряли в них с укреплений и с городских стен каменьями. Герцогу Вандомскому был прегражден доступ в Южный Тироль; соединиться с ним курфюрст также не мог и сохранил за собою в Тироле лишь Куфштейн. Война была, таким образом, перенесена на почву Баварии. Из Швабии надвигались сильные отряды под предводительством маркграфа Людвига Баденского, но Макс Эммануил все-таки не хотел вести мирные переговоры, на которые его склоняли его собратья – остальные государи и союзники.

Одержав победу над австрийским генералом Стирумом (Styrum) при Гегштедте на Дунае, курфюрст взял Аугсбург, а маркграф снова отступил. Как тирольское население мешало его успехам в этой стране, так и самому императору помешало в его планах восстание в Венгрии, во главе которого находился некто Ракочи. Но и во Франции народные массы давали о себе знать, да еще в то самое время, когда Людовик XIV был уверен, что сила его единодержавной власти навсегда прочно установлена. Незначительная часть протестантов, еще оставшихся в горах Лангедока – Севеннах, возбудила против дворян и католиков все местное население, безжалостно отплатившее последним за те жестокости, которые приходилось от них претерпевать протестантам. Лишь в 1703 году с помощью войска удалось подавить разыгравшиеся страсти угнетенных и их сторонников.

Битва при Гёхштедте, 1704 г.

Кроме того, в 1703 году произошло еще одно очень важное событие: к коалиции присоединились, в мае, король португальский, и в октябре – герцог Савойский, а в ноябре император Леопольд I торжественно провозгласил королем Испании своего второго сына, эрцгерцога Карла, в Вене, в том же 1703 году.

Следующий год прошел для союзников особенно благополучно, несмотря на то, что начало его ознаменовалось неприятным и опасным для них событием: в январе 1704 года энергичный и неустрашимый курфюрст Баварский взял Пассау и, с помощью французских денег, поддержал венгерское восстание, которому весной явились на помощь французские вооруженные отряды в количестве 8000 человек пехоты и 2500 человек кавалерии, под предводительством Марзена. Курфюрст мог, действительно, питать большие надежды, так как в этом месте императорские оборонительные силы не могли с ним сравниться. Однако ему не суждено было восторжествовать. Императорскими войсками, которые находились под управлением двоих фельдмаршалов, главным образом руководил один из них – Евгений Савойский, ему-то и удалась настолько умная и хитрая уловка, что перевес оказался на стороне австрийцев. Герцогу Марльборо, который предводительствовал войсками в Нидерландах, удалось обмануть французов с Вилларом во главе, затем он направился на Маастрихт, Кёльн, Кобленц, как будто имея в виду осаду одного из городов при Мозеле – например, Трира, но оттуда свернул к востоку, на Неккар, Майнц, Хейльбронн, и, наконец, в июне 1704 года благополучно соединился при Гейслингене с войсками императора, которыми командовал маркграф Баденский. Первое военное сражение, где они действовали соединенными силами, произошло при укреплениях, которые возвел курфюрст Баварский на Шелленберге, близ Донаувёрта, рассчитывавший на них как на надежный оплот при нападении неприятеля. Но расчет его не оправдался: город был взят, и Людовик XIV поспешил прислать своему германскому союзнику 26 000 войска из числа своей верхнерейнской армии, под начальством маршала Таллара. Благополучно совершив переход через Шварцвальд, Таллар соединился с курфюрстом при Аугсбурге. Но и Евгений Савойский уже успел присоединить свою армию к армии Марльборо при Донаувёрте. Недолго думая, они вместе продолжили наступательные действия, результатом которых была блестящая победа при Лутцингене, Гегштедте и Бленхейме, 13 августа 1704 года. Битва эта известна под названием Гёгштедтской, или Бленхеймской, так как эти местности были одинаково близки к полю сражения. Соединенных австро-английских войск было 50 000 человек, столько же было и баварско-французских, но добрых 15 000 человек из них было взято в плен, и до 20 000 человек убито и ранено. В числе военнопленных оказался и маршал Таллар, которому не под силу была возложенная на него обязанность. Города Аугсбург, Регенсбург и Пассау подпали также под власть императора, а курфюрсту пришлось и вовсе покинуть свои земли, на которых стало распоряжаться австрийское правительство. Вместе с французами курфюрст перебрался на левый берег Рейна, а затем и в Нидерланды. Франция лишилась Ландау; ей приходилось теперь серьезно опасаться за свои собственные границы. За нападение на саму Францию стояли оба австрийских полководца, равно как и герцог Лотарингский. На их стороне оказался и сам император, преемник своего августейшего отца, Леопольда I – Иосиф I, который пожаловал победителя при Бленхейме, герцога Марльборо, высоким и редко даруемым саном «имперского князя» («Reichsfurst»).

Император Иосиф I, 1705 г.

Однако до такого решительного нападения на Францию дело не дошло. Французам удалось не только укрепить свои пограничные владения, но и усмирить протестантский бунт в Севеннах. Кроме того, герцог Баденский, пользовавшийся значительным авторитетом в Германии, был против этого плана, а герцог Марльборо, которому было поручено напасть на Виллара, расположившегося укрепленным лагерем при Зирке (Sierk, Mosel), не взялся за это дело и вернулся в Нидерланды. Да и сам император не особенно отстаивал свой прежний план, так как и в своих владениях у него было немало забот по поводу венгерского восстания, а также и с баварской неурядицей: его власти положительно не ладили с населением Баварии.

Рамильи и Турин, 1706 г.

Насколько неудачен был для союзников 1705 год, настолько успешно пошли их дела в 1706 году.

В Нидерландах Марльборо, вернувшийся с Мозеля, оттеснил французов, а в мае 1706 года Вильруа перешел через Диль (Dyle) и к северу от Намюра, при Рамильи, дал 23-го числа сражение герцогу Марльборо, который сам добивался того. Силы противников были равны: с обеих сторон было приблизительно по 60 000 человек, но Вильруа неудачно выбрал позицию и потому был разбит. Ему пришлось потерять около трети своих войск, он вынужден был отступить за Лис, в то время как главнейшие города, Мехельн, Брюссель, Гент и Брюгге, были взяты союзниками. Карл III был повсеместно объявлен королем Испании и правителем Нидерландов. В Италии также все шло как нельзя успешнее, хотя сначала и преобладали там французские войска, взявшие у Евгения Савойского (с 1703 г. – союзника императора) один за другим несколько укрепленных пунктов. Они даже осадили Турин, и в продолжение всего 1705 года принц Савойский не мог иметь успеха в борьбе с ними. Но летом 1706 года к нему подоспели подкрепления из Германии – Пфальца и Саксонии – и бранденбургские войска под предводительством князя Леопольда Дессауского, и, таким образом, со своими последними 13 000 человек герцог Савойский еще отстоял Турин. Неудачи лучшего из полководцев Людовика XIV герцога Вандомского принудили этого государя отозвать его к северным войскам, а на его место назначить в Италию принца крови, герцога Орлеанского, которому на помощь был, кроме того, послан в качестве советника полководец не особенно решительного характера – маршал Марзен. Не сопротивляясь наступлению австрийской армии, они поджидали ее в укреплениях Турина.

7 сентября 1706 года под градом пуль дважды шли на приступ, не дрогнув, прусские отряды и на третий ворвались в крепость, заставив французов отступить. Правое крыло и центр укрепления вскоре оказались во власти союзников, когда же австрийская кавалерия появилась внутри крепости, отступление французов обратилось в беспорядочное бегство. Победители забрали в плен 7000 человек, в том числе и раненого маршала Марзена. Эта блестящая победа над могущественной французской державой дала грандиозные результаты. Герцогу Савойскому были возвращены его владения, Карл III был объявлен и признан герцогом Миланским, а французские войска должны были покинуть Италию и очистить все занятые ими позиции вслед за полной генеральной капитуляцией, которая обеспечила им беспрепятственное возвращение на родину в марте 1707 года. В июле того же года значительное войско с графом Дауном во главе овладело, для Карла III, Неаполем, который и был вынужден признать его власть над собою.

Война в Испании

Сам же эрцгерцог лично уже с марта 1704 года находился на испанской территории. Здесь перевес оказывался на стороне англо-голландского флота против французско-испанского. В мае же 1702 года союзники завладели «серебряным» испанским флотом, который из Мексики вернулся в гавань Виго, в Галиции, впрочем, особых выгод эта победа не доставила австрийцам, так как груз принадлежал преимущественно немецким и голландским торговцам. Король португальский, не колеблясь, присоединился к союзникам, а в марте 1704 года на португальский берег высадились 12 000 англичан и голландцев, и затем антикороль испанский, Карлос III, появился в Лиссабоне. В августе того же года англичанам удалась весьма ловкая и выгодная хитрость: их матросы вскарабкались на выступы Гибралтарского мыса, где было удобнее всего на них взобраться, и напугали мирных прибрежных жителей, которые в ужасе не оборонялись и только читали молитвы. Все старания португальцев снова завладеть этим важным пунктом оказались тщетны. В том же 1704 году лорд Питерборо взял Барселону, что ему не стоило больших трудов, так как Филипп V слишком разыгрывал из себя кастильца, и это оскорбляло народное чувство каталонцев, которые, наравне с Арагонией и Валенсией, признали своим королем Карлоса III. Летом 1706 года из Португалии и Арагонии разом двинулись союзники на столицу Испании – Мадрид. Филипп был вынужден ее покинуть, а в июне в нее вступили португальцы, повергая народ в невообразимый ужас. Одни только кастильцы остались верны Филиппу, и с их помощью, с маршалом Бервиком (незаконным сыном Иакова II) во главе, король Филипп V снова вступил в Мадрид, к великой радости населения, которое в самом имени его уже видело залог процветания своего отечества. Английские, более дальновидные полководцы не скрывали опасений, что вряд ли притязания союзников будут иметь полный успех. Карл III мог удержаться в Барселоне, но и только: дальше этого не шли его испанские дела, а между тем, сердце испанского народа всецело принадлежало Филиппу.

Военные действия 1707 г.

Большие надежды, которые со всех сторон возлагались на будущий, 1707 год, однако, не оправдались. Английский флот и немецко-пьемонтские войска под предводительством Евгения Савойского обложили Тулон с моря и с суши, придавая особое значение этому важному пункту, от завоевания которого англичане ожидали весьма важных последствий. Однако же оказалось, что Франция с этой стороны неуязвима: соседние провинции готовились к отпору вторжения, и англичане вынуждены были отступить. Но и французам, в свою очередь, не удалось вторжение в Германию. Они думали было воспользоваться минутой, когда скончался маркграф Людвиг Баденский, и это повело к весьма характерному рассуждению о том, кого лучше назначить на его высокий пост – главнокомандующим императорской армией: католика или протестанта? Вопрос этот был решен в пользу старейшего по летам маркграфа – Байрёйтского. Однако ему не под силу было бороться с таким смелым и ловким противником, как маршал Виллар; он даже был вытеснен за так называемые «Штальгоферовы Линии» (укрепления), возведенные еще маркграфом Людвигом близ Раштадта, а все-таки французы ушли ни с чем, так как их расчет соединиться с королем шведским для совместных действий не удался.

Людовик XIV стремится к миру

Нельзя упрекнуть Людовика XIV в упрямстве: он и сам сознавал, что силы его истощаются в борьбе с союзными державами, и, желая мира, выказал расположение к переговорам. Но и союзники заметили его ослабление и спешили им воспользоваться. 1708 год довел натянутое положение французов до крайности. Людовик попытался возбудить в Шотландии движение, благоприятное юному претенденту на шотландский престол, которого он величал Иаковом III; эта попытка рухнула еще в самом своем зачатке. В Нидерландах английского полководца сильно поддержало появление самого принца Евгения, войска которого были расположены в долине Саары и Мозеля. 11 июля при Уденарде, на реке Шельде, союзники напали на северную армию французского короля, во главе которой (80 000 чел.) стояли герцог Вандомский и старший сын дофина – герцог Бургундский. Под вечер кровавого боя французы отступили с тяжкими потерями. Снова Брабант и Фландрия перешли к союзникам, французские войска и не пытались даже хоть чем-нибудь вознаградить себя за город Лиль, который в декабре капитулировал. Дорога во Францию была проложена, оставалось только воспользоваться ею, но тут Людовик XIV снова начал добиваться мирных переговоров и добился их с помощью властей города Гааги, где он (и не без оснований) надеялся найти поддержку. День ото дня положение Франции, уже и без того истощенной войнами, преследуемой призраком наступающего неурожая (зима 1708/09 гг. была особенно сурова), становилось все более и более шатким, и чтобы не довести ее до полного разорения, Людовик XIV поспешил направить все свои усилия к тому, чтобы заключить мирный договор с неутомимыми своими врагами – союзными державами. Посол его, де Торси, искусно повел это дело в Гааге, и мирное соглашение состоялось, хотя и не без ущерба для французских интересов. Соединенные испанские земли пришлось отдать австрийцам, которые потребовали, чтобы в двухмесячный срок Филипп V покинул Мадрид, в противном случае его должны были оттуда изгнать войска союзников и короля французского. За эти два месяца перемирия последний обязывался возвратить некоторые из главнейших завоеванных им городов, например, Люксембург и Страсбург. Но до этого дело не дошло. Тем временем состоялись все приготовления к вторжению во Францию с севера и со стороны Италии. Еще раз удалось маршалу Виллару отклонить эту опасность, но и битва при Мальплакэ, на Шельде, в Геннегау, 11 сентября была ими проиграна. Однако защищались французы блестящим образом, и победителям дорого досталась эта победа: они потеряли 20 000 человек, а французы 14 000 человек. Уже в 1710 году Людовик XIV был готов заключить переговоры миром, готов был на всякие уступки со своей стороны, только не соглашался принять участие в изгнании своего внука из Испании. Впрочем, в договоре, состоявшемся при Гертруиденберге, он изъявил согласие оказывать союзникам денежную помощь, что давало им возможность привести в исполнение свои планы и, таким образом, способствовало изгнанию из испанских владений Филиппа V, внука Людовика. В возмещение утерянного им могущественного престола ему отдали Силицию – жалкую подачку, которая не могла идти в сравнение с испанской властью. В июле конференция в Гертруиденберге была распущена.

Военные действия 1708 г.

Людовик XIV видел, что созданному им зданию французского могущества грозило неминуемое разрушение, и послал в Испанию особое доверенное лицо, чтобы уговорить Филиппа смириться перед настоятельной необходимостью. А между тем, союзникам особенно повезло в этом, 1708 году. Англичане взяли Порт-Магон на острове Минорке и удержали его за собой в возмещение тех сумм, которых им стоил Карл III. Летом 1710 года союзники действовали и еще того успешнее, их поход замечателен своими удачами. 27 июля австрийский генерал Штаремберг одержал победу при Альменаре (в Арагонии), а 20 августа при Сарагосе. Месяц спустя, 28 сентября 1710 года, Карл III вступил в Мадрид.

Война в Испании, 1709 и 1710 гг.

Но тут-то счастье и начало несколько изменять союзникам. Они нашли Мадрид совершенно опустелым и обезлюдевшим, лавки были заперты, дворянство, купцы и богатейшие граждане последовали за Филиппом, который удалился в Вальядолид. О католическом духовенстве и говорить нечего: оно было верно своему королю-католику и пользовалось озлоблением народных масс против «еретиков», забывая, что этим «еретикам» (протестантам) принадлежало чуть ли не полмира. Фанатизмом испанцев удачно воспользовался маршал Вандом, который собрал 20 000 человек войска и 9 декабря напал при Брихуэге на англичан, предводимых Стангопом, который и не подозревал о такой близости французов. Храбро защищались англичане, несмотря на то, что их застигли врасплох, но, в конце концов, принуждены были капитулировать. На следующий же день неутомимый герцог бросился на австрийские войска под командой Штаремберга. Последнему удалось, однако, удержать за собой поле сражения при «Вилла-Вициозе», но оставаться на этой вулканической почве, так сказать, горевшей у него под ногами, было все-таки опасно: поэтому австрийцы заклепали свои орудия и ушли, оставляя их за собою. К концу года Карл III снова был оттеснен в Барселону, а Филипп V сделался полновластным хозяином всей Каталонии и большинства главных испанских городов.

Кончина императора Иосифа I. Карл VI, 1711 г.

Несколько месяцев спустя свершилось еще более важное событие: 17 апреля 1711 года скончался бездетный император германский, Иосиф I, всего лишь на 36-м году от рождения. Прямым наследником его оказывался все тот же Карл III, которому, таким образом, предстояло соединить в своих руках всю власть Габсбургского дома. 12 октября того же года он был торжественно коронован во Франкфурте римским императором под именем Карла VI.

Переворот в Англии

Понятно, что это событие отразилось и на делах Англии, где и без того уже начиналось некоторое брожение. После воцарения в 1702 году королева Анна продолжала вести начатую Вильгельмом III политику. Как того требовал сам народ, а особенно партия вигов, она объявила Франции войну. Ее личные симпатии были, однако, на стороне тори, и потому она соединила в министерстве обе партии и их вождей: Годольфина, Сеймура, Ноттингема; на выборах же 1702 года перевес оказался на стороне тори. В чем, однако, Анна не последовала примеру своего предшественника, так это именно в его равном отношении к обеим партиям. Вильгельм же знал, что государю опасно выказывать преимущество той или другой партии, так как она не преминет забрать власть над правлением и над самим его королем.

В начале царствования Анны выдвинулся вперед и получил титул герцога полководец Марльборо, который отличался еще и при Вильгельме III своими блестящими военными и дипломатическими способностями. Первоначально он принадлежал к партии тори, но, в силу обстоятельств и своего видного положения во время войны, которую по справедливости можно было назвать «войной вигов», он очутился во главе последних и быстро поднял их влияние. Вследствие благополучного хода войны, при новых выборах в 1705 году перевес оказался на стороне вигов, и во главе правления стали: со стороны тори – Харлэ (впоследствии лорд Оксфорд) и Сен-Джон (вспоследствии лорд Болингброк), а со стороны вигов – Сендерлэнд, Галифакс и Годольфин. Последний благополучнейшим образом управлял английскими финансами, а Марльборо соединял в себе одновременно звания главного полководца и первейшего дипломата королевства и был для королевы, не отличавшейся особым умом или развитием, более, нежели простым подданным. Влиянию его на монархиню много способствовала его жена: с нею королева была настолько дружна, что в переписке они называли друг друга просто миссис Морлэ и миссис Фримэн. С 1706 по 1709 год герцог Марльборо пользовался настолько неограниченным влиянием, что возмечтал получить назначение бессмертного «генерал-капитана» (главнокомандующего) английской армией. Солдаты любили его, и потому его надежды не были лишены основания, несмотря на то, что были у него и значительные недостатки: несокрушимое честолюбие и стремление властвовать, которые он, однако, умел скрывать и облекать в приличные формы. Но нельзя сказать того же о его супруге. Такая же честолюбивая, как и герцог, герцогиня Марльборо не умела сдерживать свои порывы. Ее злость и желание первенствовать, наконец, несколько охладили любовь королевы к ней, но она еще не замечала в своей венценосной подруге никакой перемены и еще долго не заметила бы ее, если бы одна из главных фрейлин, которую герцогиня сама особенно рекомендовала Анне, не открыла глаза королевы на ее неблаговидное обращение и поступки. Немилость властолюбивых супругов еще ускорили политические и иные частные причины.

В мае 1710 года, когда наступили новые выборы, в отсутствие герцога Марльборо, партия тори одержала верх, а когда он вернулся, то немилость его уже вполне определилась: герцогиня была лишена своей высокой должности при дворе. Опираясь на решение главенствующей партии (т. е. тори), которая была против продолжения войны, правительство вступило в тайные переговоры с Францией в июле 1711 года, а в сентябре уже приступило к подготовительным действиям для заключения мира, о чем и оповестило тогда же союзников. В январе 1712 года в Лондон прибыл принц Евгений Савойский, его приняли любезно и с большим почетом, но миссия его убедить правительство в необходимости прекращения мирных переговоров с Францией так и осталась безуспешной. Тогда же, в январе 1712 года, начались переговоры держав в Утрехте и соглашение между ними состоялось по очереди: франко-английское, франко-голландское, франко-прусское, франко-савойское, испано-английское, испано-португальское, испано-савойское, в промежутке времени с 11 апреля 1713 года по 6 февраля 1715 года. Совокупность их принято обозначать общим именем «Утрехтского мира».

Утрехтский мир, 1713 г.

Основное положение всех этих условий было: не соединять под одним скипетром Францию и Испанию. Филипп V, обратившийся уже в совершенного испанца, охотно отказался для себя и для своего потомства от всяких притязаний на французский престол. Его примеру, но в отношении испанской короны, последовал Орлеанский королевский дом, к которому теперь перешли права на французский престол. Зато Филипп Анжуйский торжественно был признан королем Испании и Индии. Людовик XIV обязался срыть укрепления в Дюнкирхене и осушить гавань. Кроме того, он уступил англичанам остров Св. Христофора (Вест-Индия) и некоторые спорные владения в Северной Америке. Испанцы уступили англичанам Гибралтар и остров Минорку, с условием, что населению будет предоставлена полная свобода исповедовать католическую веру. Испания, равно как и Франция, должна была признать права Ганноверского дома на английский престол. Для Франции и для Пруссии остались в прежней силе условия Вестфальского договора, испанская же часть Обергельдерна (Obergeldern) отошла к Пруссии, и за ней было признано королевское достоинство. Испанцам пришлось отдать Сицилию Савойскому дому, к которому также должно было перейти и королевство испанское, если бы Филипп V умер бездетным, с сицилийскими же владениями был связан также и королевский сан. Соглашение, состоявшееся между Португалией и обеими державами, не имеет значения.

Раштадтский мир, 1714 г.

Император, однако, все еще продолжал вести войну сначала в союзе с Голландией, а затем и один: вскоре и голландцы заключили мир, по которому они получили «барьер», т. е. право осады в нескольких пограничных местностях и крепостях Испанских Нидерландов, по поводу которых им предстояло войти в соглашение с Австрией. Продолжать вести войну самостоятельно оказалось слишком тяжело для австрийцев, и потому им тоже пришлось вступить в мирные переговоры. Главнейшие из полководцев обеих сторон – принц Евгений Савойский и маршал Виллар – сошлись в Раштадтском замке.

Мир был подписан 7 марта 1714 года. Альтбрейзах, Фрейбург и Кель французы вернули австрийцам, французские укрепления по правую сторону Рейна были срыты, но надежда императора получить обратно Эльзас не оправдалась, и Ландау в Рейнском Палатинате отошел к Франции.

Максу Эммануилу, с которым Людовик XIV не прочь был поделиться, и Иосифу Клименту, курфюрсту Кёльнскому, не досталось ничего нового: им только вернули их собственные, отнятые у них владения. Из спорных земель испанского наследства за императором остались Испанские Нидерланды, Милан, Сардиния, Неаполь. Таким образом, результатом двенадцатилетней войны явилось то, что некогда предлагал Вильгельм III. Дальнейшие соглашения, являвшиеся как бы дополнением и заключением Раштадтского договора, произошли 7 сентября 1714 года в Бадене (в Ааргау) и подтвердили его статьи: тот же параграф Ризвикского мира, который касался условий вероисповеданий, остался неприкосновенным на возвращенных территориях.

Глава вторая

Московское государство: первые цари из дома Романовых. Начало царствования Петра I Алексеевича. Современное положение Дании, Швеции и Польши. Борьба Петра I с Карлом XII. Великая Северная война. Россия вступает в число великих европейских держав

Царствование Михаила Федоровича

В то время, когда среди развалин освобожденной от поляков Москвы со всей Земли Русской съехались выборные люди на Земский Собор и избрали юного боярина Михаила Федоровича Романова на царство, сам избранник, ничего о том не зная, жил вместе со своей матерью в глубоком уединении в костромском Ипатьевском монастыре. Туда из Москвы и было отправлено посольство, в состав которого входили представители высшего духовенства и других сословий. Прибытие в Кострому этого посольства, а также переговоры с Михаилом Федоровичем и составляют предмет нашего описания, заимствованный из «Книги об избрании на царство царя Михаила Федоровича».

Юный избранник долго отказывался от предлагаемого ему венца, и мать будущего царя не хотела благословлять сына. Но послы с твердой уверенностью убеждали, что «русские люди теперь наказались и пришли в соединение», и наконец, убедили мать-инокиню. 2 мая 1613 года юный царь въехал в опустошенную поляками Москву, а 11 июня венчался на царство.

Новому царю предстояло решить трудную задачу – он должен был закончить борьбу с внутренними врагами, в скором будущем ради поддержания чести и достоинства Московского государства ему предстояло вести войну и с внешними врагами. Все это осложнялось еще и тем, что государственная казна была пуста, земля истощена, а народ разорен настолько, что содержать войско было не на что. В это время Новгородская область была занята шведами, королевич Владислав заявлял о своих правах на московский престол, а разбойничьи шайки поляков, казаков и всякой вольницы грабили западные области Московского государства и разоряли земли, лежащие в низовьях Волги. Совершенно очевидно, что государство можно было спасти только благодаря твердости и самоотверженности русских людей, а потому немедленно был созван Земский Собор, на котором было решено послать грамоты по городам и всех просить об оказании помощи государству и деньгами, и ратными людьми. И откликнулась вся Земля Русская, помощь пошла отовсюду, внутренние враги были вскоре усмирены, истреблены и наказаны.

Затем начались внешние войны. Война со Швецией, начавшаяся в 1614 году, сложилась для русских неудачно. Шведский полководец Делагарди разбил русское войско близ Новгорода, а затем со свежими силами из Швеции прибыл сам король Густав Адольф, и война приняла для России весьма опасный оборот. К счастью, Густав Адольф не смог взять Псков и напрасно тратил на его осаду все свои знания и опыт полководца. Псковичи настолько мужественно держали осаду города, что охладили воинский пыл у молодого короля, и он сам изъявил желание заключить мир, тем более, что на Западе дела складывались так, что ему необходимо было быть там. Согласно условиям заключенного мирного договора, Швеция отказывалась от Новгорода и его области, но оставляла за собой Ям, Копорье, Иван-город и Орешек, то есть Московское государство в очередной раз было отрезано от водного пути через Балтийское море.

С Польшей царю Михаилу Федоровичу пришлось вести две войны. Первая война (в 1617–1618 гг.) была довольно неудачна для Польши, но все же закончилась перемирием (на 14 лет), довольно выгодным для нее. За Польшей остался не только Смоленск, но и вся Северная область, но зато при заключении перемирия обменялись с обеих сторон пленниками, что позволило вернуться в Москву отцу государя, митрополиту Филарету, томившемуся в тяжком плену со времени взятия Смоленска Сигизмундом.

Тотчас по прибытии в Москву возведенный в сан патриарха Филарет стал во главе правления, рядом с юным царем, и был ему добрым советником и надежным соправителем. Находясь в таком исключительном и высоком положении, патриарху Филарету удалось многое сделать по улучшению областного управления и восстановлению государственного хозяйства, разоренного долгими внутренними смутами.

При непосредственном влиянии Филарета была начата и вторая война с Польшей в 1632 году, целью которой было отвоевать Смоленск, столь необходимый для обеспечения безопасности государства со стороны Литвы.

Под стенами Смоленска русское войско потерпело жестокое поражение от короля Владислава; но и он сам, вступив в пределы России, претерпел целый ряд неудач, и, убедившись в бесполезности борьбы, которую опасно было затягивать, он заключил с Московским государством «вечный мир» и навсегда отказался от своих притязаний на московский престол, признав Михаила Федоровича «государем московским».

Последние годы царствования царя Михаила Федоровича прошли весьма мирно; Московское государство с честью смогло выйти из всех внешних и внутренних затруднений и вступило со многими иноземными государствами в самые тесные и добрые отношения: шведский король Густав Адольф превратился из врага в доброго соседа и старался даже вступить в союз с царем Михаилом. Французский король Людовик XIII, с которым Московское государство впервые обменялось посольством при царе Михаиле, приглашал московского государя к союзу против Германии. Датский король старался поддержать и упрочить свои связи с Московским государством, а персидский шах Аббас (Великий) и английский король Иаков I даже ссужали царя Михаила деньгами, во время его войны с Польшей.

Царь Алексей Михайлович

Царь Михаил Федорович – первый царь из дома Романовых – скончался 12 июля 1645 года и оставил после себя наследником сына, царевича Алексея Михайловича, который вступил на престол на шестнадцатом году жизни. Его долгое царствование (1645–1676 гг.) было преисполнено войнами с внешними врагами и внутренними смутами, которые ясно указывали на необходимость серьезных преобразований во внутреннем управлении и во многих сферах государственного устройства.

Уложение

Заботы царя о внутреннем устройстве Московского государства выразились в составлении нового «Уложения», или сборника законов, который бы соответствовал современным потребностям русской жизни и устранял, по возможности, важнейшие проблемы, тяжелее всего отзывавшиеся на простом народе. Это необычайно трудное дело было поручено доверенным лицам государя и опытным политикам и законникам – дьякам Леонтьеву и Грибоедову. По поводу составления нового «Уложения» созван был в Москве Земский Собор, и составители «Уложения» согласовывали с выборными людьми каждый пункт, прежде чем утвердить его окончательно.

Патриарх Никон. Исправление церковных книг

Во время составления «Уложения» царь Алексей Михайлович сблизился с новгородским митрополитом Никоном – человеком умным, энергичным и твердым. После смерти патриарха Иосифа царь пожелал возвести Никона в сан патриарха и с его помощью произвести целый ряд преобразований в быту духовенства и в церковном устройстве. Наибольшее внимание новый патриарх обратил на исправление священных и богословских книг, в которых, благодаря малограмотности писцов, в течение веков вкралось множество грубых ошибок, перешедших отчасти и в печатные издания. Эти ошибки в книгах были замечены уже в предшествующее царствование, но попытки их исправления встретили сильнейший отпор со стороны невежественного духовенства, а те, кто занимался исправлением, подверглись жестоким гонениям.

Однако патриарх Никон не остановился ни перед какими опасностями и препятствиями и в 1654 году поручил исправление книг надежным, знающим людям, которые сличили печатный текст с древними русскими и греческими рукописями. Прежде всего по его благословению издан был исправленный «Служебник», а затем и другие книги. Однако даже непреклонный Никон встретил ожесточенное сопротивление со стороны некоторой части русского духовенства, когда по его приказу вновь исправленные книги стали всюду рассылать и вводить, а старые – всюду отбирать и уничтожать.

Противники Никона громко порицали его крутые меры и отказались признать правильность произведенных им исправлений. Их примеру последовала во многих местах и невежественная масса народа. Многие стали утверждать, что Никон вводит какую-то новую веру, и доказывали, что молиться и читать в церкви следует только по старым (неисправленным) книгам, если не хочешь изменить «старой, истинной вере». Отсюда-то эти люди и получили название староверов, или, иначе – раскольников, потому что со времен Никона в Русской Церкви произошел раскол (или разъединение), вызванный отчасти печальными недоразумениями и невежеством массы, отчасти же слишком крутыми мерами Никона, который подверг всех противников книжного исправления жестоким наказаниям, чем и побудил многих смотреть на них, как на мучеников.

Притеснения православия в Западной и Южной Руси

В то время, когда внутри Московского государства происходили эти споры и разногласия из-за догматических религиозных тонкостей, на юго-западной окраине Русской земли велась другая, гораздо более важная борьба, вызванная теми жестокими и несправедливыми притеснениями, которые приходилось выносить православному русскому населению в польско-литовских областях и в малороссийской Украине. Особенно тяжелым было там положение народа, который находился под двойным гнетом. Его угнетали и польские паны-помещики, обратившие все крестьянство в своих рабов, и духовенство из иезуитов, которые силой заставляли православных переходить в ненавистную им униатскую Церковь. Эти притеснения побуждали народ к восстаниям, в которых самое активное участие принимали и малороссийские казаки, организованные польским правительством в регулярное войско, и вольные ватаги запорожцев. Полякам большого труда стоило усмирение этих восстаний, и подобные усмирения с их стороны обычно сопровождались неслыханными жестокостями, еще более озлоблявшими народ.

Богдан Хмельницкий

Но вот, наконец, во второй половине XVII века среди малороссийского населения появился тот грозный вождь, которому суждено было избавить Малороссию от польского гнета, – то был казацкий сотник Зиновий Богдан Хмельницкий. Известный своим умом и мужеством, он пользовался большим влиянием среди казачества. Испытав на себе лично полную бесправность русского народа под властью Польши, Хмельницкий решился избавить своих единоверцев от этого гнета. Он бежал сначала в Сечь, к запорожцам, а оттуда – в Крым. Там он поднял на войну с Польшей крымского хана и вместе с крымцами и со всей казачьей вольницей вторгся в Польшу. Два жестоких поражения, нанесенные им польским войскам, открыли Хмельницкому путь в самое сердце Польши. При этом народное восстание быстро охватило все русские области Польши. Народ поднялся против своих угнетателей и стал поголовно избивать панов-помещиков, евреев и все католическое духовенство. Борьба завязалась жестокая и кровопролитная и ознаменовалась несколькими блестящими победами Хмельницкого, которые привели к заключению выгодного для казаков Зборовского договора. Но этот договор, как оказалось вскоре, не имел никакой силы. Поляки его не соблюдали, притеснения русского населения возобновились в Малороссии с прежней силой, а между тем продолжение открытой борьбы за независимость Малороссии оказывалось невозможным. Тогда Богдан Хмельницкий убедился в том, что Малороссия может быть спасена от гибели, только приняв подданство царя Алексея Михайловича. С этой целью он неоднократно посылал доверенных людей в Москву с мольбами о помощи и о принятии несчастной страны «под царскую высокую руку».

Принятие подданства Малороссии царем Алексеем. Первая Польская война

Царь Алексей Михайлович очень хорошо понимал, что, согласившись на эти ходатайства Хмельницкого и малороссов, он будет неизбежно вовлечен в войну с Польшей, но вместе с тем он был не в силах отказать в помощи единоверному народу, страдавшему под гнетом Польши. До него уже доходили сведения о том, что если он, царь московский, не вступится за Малороссию, то все население ее уже решилось перейти в подданство турецкого султана, лишь бы не оставаться под властью Польши. Сначала царь Алексей попытался уладить дело миром и предложил королю польскому примириться с его малороссийскими подданными на основании условий Зборовского договора. И только тогда, когда польское правительство отказалось выполнять эти условия, царь Алексей Михайлович решился «принять малороссийских казаков в подданство» и объявил войну Польше.

Эта первая война с Польшей в царствование Алексея Михайловича сложилась очень удачно для России. Уже в самом ее начале поляки потерпели жестокое поражение от русского воеводы князя Черкасского, в то время как сам царь осаждал Смоленск. Все важнейшие города Литвы – Вильно, Ковно, Гродно – один за другим сдавались русским войскам. Наконец сдался царю и Смоленск, а в то же время Хмельницкий овладел Люблином.

Но эта Первая Польская война перешла в войну со Швецией, которая также задумала воспользоваться затруднительным положением Польши и присвоить себе часть ее владений. Война велась обеими сторонами безуспешно в течение пяти лет и закончилась в 1661 году миром со Швецией, по которому ни Швеция, ни Московское государство ничего не приобрели. Но этот мир был тем более необходим, что царю Алексею Михайловичу уже приходилось начинать вторую войну с Польшей в Литве и Белоруссии.

Вторая война с Польшей

Вторая Польская война сложилась настолько неудачно для русских, что в течение двух лет Московское государство потеряло все приобретенное им в Первую Польскую войну, кроме Смоленска. В 1661 году вся Литва и большая часть Белоруссии вновь были отвоеваны поляками. Обе воюющие стороны были страшно истощены тяжкой борьбой, но ни та, ни другая не думали уступать, так как и поляки, и русские хотели во что бы то ни стало удержать за собой Малороссию. Война длилась еще пять лет, и, несмотря на всякие невзгоды и страшный недостаток в деньгах, Московское государство все же одержало верх в долгой борьбе за Малороссию. В 1667 году в деревне Андрусове (между Смоленском и Мстиславлем) один из умнейших и образованнейших русских вельмож, боярин Ордин-Нащокин, заключил с Польшей перемирие на 13 1/2 лет на следующих условиях: Московское государство уступило Польше свои завоевания в Литве, но оставляло за собой Смоленск, весь Северский край (северную часть Черниговской губернии) и ту часть Малороссии, которая лежала на левом берегу Днепра. На правой стороне Днепра за Московским государством временно оставался только город Киев. Таким образом, в состав Московского государства начинали потихоньку вновь возвращаться все те области, которые на Западе и Юго-Западе составляли некогда территорию Древней Руси и захвачены были Литвой в тяжкий период татарщины.

Бунт Стеньки Разина

В последние годы царствования царя Алексея Михайловича государство было потрясено еще одной страшной смутой на восточной окраине. Здесь московскому правительству пришлось вести трудную и продолжительную борьбу с казачеством и той вольницей, которая со всей Русской земли собиралась и селилась в низовьях Дона и Волги, куда издавна уходили все недовольные суровыми условиями русской городской жизни XVII века или не желавшие подчиняться власти помещиков после того, как переход крестьян был воспрещен. У всей этой вольницы появился (в 1667 г.) удалой предводитель, атаман Стенька Разин, человек грубый, жестокий, но отчаянно храбрый. Восстание, сопровождавшееся страшными жестокостями, распространилось по всему Поволжью, до Казани и Нижнего Новгорода. К мятежным скопищам Разина пристали толпы приволжских племен: мордва, черемисы, чуваши и татары… И только четыре года спустя мятеж этот удалось подавить самыми суровыми мерами после того, как сам Разин был пойман и казнен в Москве (1671 г.).

Вскоре после того царь Алексей Михайлович скончался (29 мая 1676 г.), оставив после себя большую семью от двух браков. От первого – двоих болезненных сыновей, царевичей Федора и Иоанна, и несколько дочерей. От второго брака – сына Петра (род. 30 мая 1672 г.), которому в год смерти отца было четыре года от роду.

Царствование Федора III Алексеевича

На престол по смерти Алексея вступил Федор III Алексеевич и царствовал очень недолго (всего 6 лет). Его царствование ознаменовалось только войной с Турцией за обладание Западной Украиной (на правом берегу Днепра), которую Польша уступила турецкому султану, и еще – уничтожением «местнических счетов», которые были большим препятствием к введению в русском войске разумной и строгой дисциплины. Очень часто случалось, что храброе и мужественное русское войско терпело неудачи только потому, что в военное время на глазах у неприятеля между начальниками происходили ссоры и споры из-за старшинства и знатности их родов, и при этом более родовитые отказывались подчиняться менее родовитым (т. е. местничались с ними). По этому поводу 12 января 1682 года царь созвал Земский Собор и передал вопрос о местничестве на его рассмотрение. Большинство участников Собора высказалось в пользу окончательного уничтожения «местничества». Книги, по которым родовитые люди «местничались» (разрядные), были по приказанию царя снесены во дворец и сожжены в печи, а «местнические счеты» воспрещены под страхом смертной казни.

Несколько месяцев спустя после уничтожения местничества царь Федор Алексеевич скончался (в 1682 г.) бездетным, и вопрос о престолонаследии остался открытым.

Двоецарствие. Софья-правительница

Иоанн, старший после царя Федора, сын царя Алексея (от первого брака), был юноша болезненный, хилый и слабоумный. Передача ему престола представлялась делом невозможным. В отличие от него, десятилетний царевич Петр (сын царя Алексея Михайловича от второго брака) был крепок здоровьем, обладал быстрым умом и способностями не по летам. После долгих совещаний патриарх и бояре решили, что на престол следует возвести царевича Петра Алексеевича, и этот выбор был единогласно одобрен людьми всех сословий, собранными по приказанию патриарха на площадь.

То положение правительницы, которое предстояло занять царице Наталье, матери царевича Петра, и ее родственникам, пробудило ненависть в детях царя Алексея от первого брака и в их родственниках. Одна из дочерей царя Алексея, царевна Софья – женщина умная и энергичная – решилась не уступать мачехе и отстоять права на престол своего единоутробного брата, царевича Иоанна.

При помощи своего дяди, хитрого боярина Милославского, царевна Софья привлекла на свою сторону стрелецкие полки, стоявшие в Москве и под Москвой, и произвела в 1682 году кровавый переворот, во время которого были беспощадно убиты многие родственники царицы Натальи и ближайшие ее сторонники. Опираясь на буйных стрельцов, царевна Софья добилась того, что царевич Иоанн Алексеевич был признан царем наравне с Петром, она сама провозглашена правительницей, а царица Наталья устранена от правления.

Правление Софьи продолжалось семь лет, пока Петр не вышел из отрочества и не достиг 17-летнего возраста. Тогда уже он воспользовался первым удобным случаем, чтобы продемонстрировать свою самостоятельность и порвать с сестрой-правительницей, которая вынуждена была ему уступить после слабой попытки к борьбе – и кончила жизнь в монастыре. В первых числах октября 1689 года Петр вступил уже в самостоятельное управление государством, тогда как его брат и соправитель, царь Иоанн, до смерти своей оставался царем только номинально.

Царь Петр. Его юность. Азовские походы

Царь Петр был в полном смысле слова богатырь и телом, и духом – натура исключительная, необыкновенная… С раннего детства он проявлял энергию, силу воли и страсть к приобретению знаний, которые изумляли всех окружающих и волей-неволей заставляли их покоряться желаниям юного царя. Еще юношей он сблизился со многими иноземцами, состоявшими на русской службе, многому от них и при помощи их научился и особенно пристрастился к кораблестроению и мореплаванию, получив первые сведения о том и другом от голландца Брандта, жившего в Немецкой слободе, под Москвой.

Благодаря этому пристрастию, освободившись от опеки сестры, Петр, прежде всего, решил исполнить свою любимую мечту – построить русский флот. С этой целью в течение первых трех лет царствования Петр дважды побывал в Архангельске, ознакомился с Белым морем, устроил там верфи, начал на них постройку больших кораблей и отвлекался от построек только для участия в своих любимых воинских упражнениях с теми немногими полками, которые были уже по его желанию обучены регулярному строю. Вскоре юному царю представился случай испытать свои силы и знания в военном и морском деле – на настоящей войне.

Союзники Московского государства, король польский и император германский, известили Петра о своем намерении начать войну против Турции и крымских татар. Петр, стремившийся проложить путь России к Черному морю, обрадовался этому случаю, чтобы начать войну против Турции, заграждавшей ему выход из Дона своей крепостью, Азовом. Поэтому весной 1695 года Петр объявил войну Турции и осадил Азов.

Постройка флота. Первое путешествие за границу

Во время этой долгой осады, которая только к концу лета 1696 года закончилась взятием Азова, Петр убедился в том, что русское войско плохо обучено, не подготовлено к ведению серьезной войны, да и в самом внутреннем устройстве государства выяснились для него множество недостатков. Это навело его на мысль о необходимости радикальных преобразований в Московском государстве и сближения его, во что бы то ни стало, с Западной Европой. Еще более утвердился он в этой мысли, начав постройку флота для Азовского и Черного морей, в Воронеже. Были собраны средства для постройки кораблей, выписаны из-за границы иноземные корабельные мастера и свезены все материалы, необходимые для оснастки и вооружения кораблей. Но трудности, с которыми он столкнулся при выполнении этой работы, ясно доказали Петру, что даже мастера, выписанные из-за границы, недостаточно знакомы с кораблестроением, а потому он сам задумал ехать за границу, чтобы научиться там искусству строить корабли и вообще всем тонкостям современного европейского мореплавания.

Но кораблестроение было тут не более как одним из звеньев в той цепи, которую царь Петр стремился установить между Московским государством и Европой. И действительно, посетив Европу в 1697–1698 годах (инкогнито, под именем дворянина Петра Михайлова), Петр на собственном опыте познакомился со всеми практическими тонкостями кораблестроения в Голландии, а в Англии изучал теорию мореплавания. Помимо этого, он знакомился с жизнью, с историей и с памятниками посещаемых им стран, изучал всякие производства и ремесла, сам работал в мастерских, осматривал фабрики и заводы, учился иностранным языкам, наукам и искусствам, разыскивал и нанимал для отправки в Россию разных мастеров, ученых и мореходов. Побывав в Северной Германии, Голландии и Англии, Петр посетил Вену и собирался ехать в Венецию, которая тогда славилась своим военным флотом, но весть о новом восстании стрельцов в Москве вынудила его вернуться домой.

По прибытии в Москву он судил мятежников неумолимо и так разгромил стрелецкие полки, что и следа их не осталось. В то же время он принял меры и к преобразованию внутреннего управления государством на новый лад, по европейскому образцу. Желая всем наглядно показать, что он ни перед чем не остановится в своем стремлении изменить Россию на иноземный лад, Петр действовал чрезвычайно круто и решительно. Так, например, пренебрегая застарелыми и укоренившимися предрассудками русских людей, царь, по возвращении из-за границы, приказал всем, кроме духовенства и крестьян, обрить бороды и вместо старинной русской одежды надеть короткое платье немецкого покроя, а с тех, кто хотел носить по-прежнему русское платье и не брить бороды, предписал взимать особую и весьма значительную пошлину.

Но, прибегая к таким крайностям, Петр был очень далек от желания придать русским только внешний вид европейцев. Он совершенно искренне стремился их сблизить с лучшими сторонами европейской жизни и перенести из Европы в Россию все полезное и необходимое для общего блага. Ради достижения этой цели он готов был выдержать упорнейшую борьбу, как внутреннюю, так и внешнюю, и в этом направлении решился напрячь все силы государства для создания ближайшего морского пути в Европу, столь необходимого для прямых связей с ней. В Смутное время этот путь был отнят у России Швецией, а потому Петр решился воспользоваться первым же удобным случаем, чтобы отвоевать у Швеции и возвратить России ее исконное достояние. Но прежде чем мы приступим к описанию борьбы России со Швецией за обладание Балтийским побережьем, нам придется сказать несколько слов о том, что происходило в это время в соседних с Россией странах – Швеции, Дании и Польше.

Швеция после смерти Карла X. Карл XI, 1660 г.

После смерти Карла X ему наследовал пятилетний сын его, Карл XI (1660–1697 гг.), а потому для управления Швецией было учреждено регентство, в состав которого, кроме пяти высших сановников, входила и вдова короля Густава. Это было, в полном смысле слова, аристократическое правление, со всеми присущими ему недостатками. За это время государственный долг значительно возрос, народ роптал, возмущенный ограничением брачных союзов между дворянством и бюргерством, и особыми преимуществами, дарованными дворянству, заключавшимися в праве судопроизводства в пределах дворянских владений. Французская партия, во главе которой стоял канцлер Магнус Делагарди, втянула Швецию в войну, развязанную в 1672 году Людовиком XIV из честолюбивых соображений.

Когда Карл XI лично встал во главе страны, дела приняли иной оборот. После заключения Сен-Жерменского мира три государственных сословия – духовенство, крестьяне и бюргеры – потребовали, чтобы обещанное сокращение коронных владений было приведено в исполнение, и на сейме 1680 года было принято решение, которое значительно способствовало усилению королевской власти и обратило главный орган аристократизма, государственный совет, в совет королевский. Карл XI, расчетливый хозяин и прекрасно умевший анализировать политико-экономическую ситуацию, сумел воспользоваться и той мерой, относительно коронных земель (которая давно уже была признана необходимою и только из года в год откладывалась), и теми дополнительными властными полномочиями, которые при этом приобрел, и быстро восстановил равновесие в финансах, рассчитался с долгами, собрал значительную казну, оживил торговлю и промышленность и, незадолго до своей смерти (в 1697 г.), привел войско и флот в наилучшее состояние.

Карл XII, 1697 г.

Ему наследовал восемнадцатилетний сын его, Карл XII. Хотя по завещанию его отца ему и следовало бы некоторое время оставаться под опекой регентства, однако, благодаря интригам одной из партий, которой устранение регентства было выгодно, Карл был признан совершеннолетним и полноправным и вступил на престол как король.

Вот эта быстрая и неожиданная перемена правления, а может быть, также и слухи, проникшие в соседние страны, о беззаботном характере юного короля, упрямого и безумно смелого, проводившего все время в седле и на охоте, навели соседей на мысль о том, что для них наступило время вернуть себе то, что предшественники юного короля завоевали у соседних стран.

В основу их замыслов положен был проект ливонского дворянина Паткуля – заклятого врага Швеции, который стремился во что бы то ни стало освободить свое отечество из-под власти шведов. Проект его заключался в том, чтобы Польша, Дания и Россия заключили между собою союз и одновременно начали против Швеции войну. При этом Польша должна была добиваться присоединения к своим владениям Лифляндии и Эстляндии, Дания присоединит к своим владениям герцогство Голштин-Готторпское, состоявшее, на основании родственных связей, под покровительством Швеции, а Россия должна была отнять у Швеции Ингрию и Карелию. Проект Паткуля понравился и Саксонскому курфюрсту Августу II, который был незадолго перед тем избран польским королем, и королю датскому, Фридриху IV, которые склонили и царя Петра к заключению с ними тайного договора против Швеции.

Следует отметить, что в Дании после Копенгагенского мира 1660 года произошла важная перемена, подобная всем тем политическим изменениям, какие наблюдались повсеместно в те времена на материке Европы. Общее недовольство, вызванное финансовыми преимуществами дворянства и антипатриотическим поведением его во время последней войны, побудило духовенство и бюргерство к решительным действиям против дворянства на ближайшем собрании государственных сословий (в сентябре того же 1660 г.).

Руководимые епископом Сваном и копенгагенским бюргермейстером Нанзеном, оба эти сословия решились превратить избирательную королевскую власть в наследственную – признать короля Фридриха III, вместе с его мужским и женским потомством, наследственным королем. Таким образом, существовавшие доселе ограничения власти избирательных королей рушились сами собой. Дворянство вынуждено было согласиться на эту перемену; переворот был проведен весьма ловко и оформлен королевским законом 1665 года, который, однако же, был обнародован позднее.

Фридрих III почти против воли согласился на такое изменение власти, которая утверждалась за ним этим актом и почти полностью освобождала его от зависимости по отношению и к дворянству, и к народу. Весь переворот был осуществлен Шумахером, ловким министром и талантливым человеком, который и при новом короле, Христиане V (1670–1699 гг.), сумел преобразовать датское дворянство в графов и баронов и учредить новый орден Данеброга, чем значительно способствовал утверждению новой формы королевской власти.

В период с 1676 по 1679 год Дания вместе с Бранденбургом была вовлечена в войну против Швеции, которая в противовес их общим интересам, поддерживала герцогов Голштин-Готторпских. Они при помощи Карла X подчинили своей власти оба герцогства – Голштинское и Шлезвигское. Борьба за владение этими землями еще продолжалась, и в этом отношении новый король Фридрих IV (1699–1730 гг.), вступая в союз с Польшей и царем Петром против Швеции, действовал вполне разумно с точки зрения датской национальной политики.

Карл XII в Дании. Травендальский мир

Однако все ожидания и расчеты участников тайного союза, направленные против Швеции, были подорваны разом той энергичностью и быстротой действий, которые обнаружил юный король Карл XII. Опираясь на свои дружественные связи с Англией и Голландией, он тотчас же решился перейти в наступление и, прежде всего, устремился на ближайшего врага – на Данию. 4 августа 1700 года он высадился с войском в 5 милях от Копенгагена и, в пылу юношеского азарта, при высадке десанта на берег, первый бросился в воду с мечом в руках. Датские войска не выдержали натиска шведов и бежали. Две недели спустя, 18 августа 1700 года, Карл XII уже подписывал в Травендальском замке договор, по условиям которого зять короля, герцог Голштин-Готторпский (датские войска уже вторглись было в его владения), восстанавливался вновь во всех правах, изложенных в прежних трактатах, а король Фридрих IV отказывался от союза с Россией и Саксонией.

Карл под Нарвой

Тем временем, ничего не зная о Травендальском мире, Петр объявил войну Швеции. В конце августа 1700 года русские войска вступили в Ливонию и осадили город Нарву, занятую шведским гарнизоном. Этой осадой и началась та великая Северная война, которая длилась 21 год и окончательно сблизила Россию с остальными европейскими державами. В то время, когда русская 40-тысячная армия осаждала Нарву и осада, проводимая неправильно, с военной точки зрения, уже затянулась на целых два месяца, Карл XII решил, что именно ему следует нанести упреждающий удар по русскому царю, а потом уже обратить оружие против Августа, короля польского.

Неожиданно для всех он высадился в Перновской гавани, с 9000 отборного шведского войска, выдвинулся к Нарве и в туманное утро 19 ноября 1700 года внезапно напал на русский укрепленный лагерь, расположенный под стенами Нарвы, мощным натиском смял его и обратил в бегство. Командовавший русским войском иноземец, генерал де Кроа, а также остальные генералы и офицеры, служившие в русском войске, поспешили сдаться шведам, чем еще более усилили смятение. Только два полка, Преображенский и Семеновский, с честью выдерживали натиск шведских войск в течение целого дня так, что Карл вступил в переговоры с их командованием и дозволил им отступить с оружием и знаменами.

После такой решительной победы Карл XII вообразил, что с Россией, точно так же, как с Данией, можно покончить одним ударом. Поэтому, оставив в Ливонии только лишь небольшое количество войска, под начальством генерала Шлиппенбаха, он сам с главными силами устремился против третьего участника союза – польского короля Августа. Но он жестоко ошибся в своем противнике и не предвидел, чем обернется впоследствии его борьба с царем московским!

Карл в Польше. Избрание Станислава Лещинского

Быстро вытеснив войска короля Августа из Курляндии, Карл, не обращая внимания на протесты поляков, которые доказывали, что с Карлом воюет не Речь Посполитая, а Саксонский курфюрст Август, вторгся в Литву. Здесь, несмотря на мирные предложения, которые поспешил ему сделать Август, он издал манифест, в котором приглашал поляков свергнуть Августа II и избрать себе другого короля, а сам тем временем двинулся к Варшаве. При Клиссове, неподалеку от Кракова, в июле 1702 года он разбил саксонско-польское войско и вскоре овладел и этой второй столицей королевства.

Тщетно уговаривал Карла его министр Пипер не затягивать войну, не доводить до крайности, и принять предлагаемый ему мир. Карл, со свойственным ему упрямством, настаивал на свержении Августа. Это привело к сильнейшему волнению в Польше. Вся шляхта разделилась на две партии – саксонскую, стоявшую за Августа II, и шведскую, принявшую сторону кандидата, предложенного Карлом (воеводы Познанского, графа Станислава Лещинского). Дело затянулось на целых три года; Карлу пришлось, забыв о затеянной им войне, принимать участие в интригах, подбирать партии для своего избранника, и только в июле 1704 года после нескольких бурных сеймов Лещинский был, наконец, провозглашен королем польским, а король Август объявлен сверженным с престола. Но Август на это не соглашался, ссылался на незаконность избрания и, сам отступая перед Карлом и избегая с ним сражения, молил своего союзника, царя Петра, о помощи и защите, побуждая его к вторжению в польско-литовские пределы.

Успехи Петра и основание Петербурга

Между тем, как Карл «завяз в Польше», Петр сумел воспользоваться предоставленным ему временем.

Поражение под Нарвой только пробудило его к более активной деятельности, и он напряг все силы для обеспечения успешного ведения дальнейшей борьбы с Карлом. С этой целью он сосредоточил все свое внимание на выправке и обучении новых полков, которые готовил к борьбе с опытными шведскими войсками. Эта подготовка велась настолько энергично и настойчиво, что уже в 1701 году Петр стал тревожить шведов набегами на Ливонию, а в конце того же года Шереметев уже одержал первую победу над шведами (при м. Эрестфере). Полгода спустя Шереметев вторично разбил шведского главнокомандующего Шлиппенбаха, и русские вновь овладели почти всей Ливонией, а немного позже заняли Копорье и Яму, Дерпт и Нарву. В следующем году Петр сам вступил с сильным войском в Ингрию (Петербургскую губернию), осадил и взял шведскую крепость Нотебург (старинную новгородскую крепость Орешек) и назвал ее Шлиссельбургом, т. е. ключ-городом, потому что взятие этой крепости открывало ему путь к морю по реке Неве. Завоевав берега Невы, Петр решился на них утвердиться и с этой целью 16 мая 1703 года основал здесь новую столицу своего государства – Санкт-Петербург (город Св. Петра).

Тогда же, для защиты новой столицы с моря, на острове Котлин была заложена крепость Кронштадт. После всех этих успехов, вняв мольбам своего союзника, Августа II, Петр весной 1705 года двинул войска через Западную Двину. Русские быстро овладели большею частью Литвы и сосредоточили главные силы около города Гродно, в укрепленном лагере.

В то время, когда Петр твердой ногой становился на прибрежьях Финского залива и Балтийского моря, Карл настойчиво воплощал свой план мщения Августу II, завоевывая для своего избранника, Станислава Лещинского, польско-литовские области. Шведские войска под командованием самого короля, а иногда под командованием его генералов бились и в Познани, и в Литве, и на Волыни. Наконец, в июле 1706 года, он вступил в Саксонию, не обращая никакого внимания на отношение ее курфюрста к германскому императору. От такого поворота событий войны Август II пришел в отчаяние и, когда Карл занял Альтранштед – очень важный пункт в стратегическом отношении – Август растерялся до того, что согласился на самые постыдные условия мира, продиктованные ему Карлом. Он отрекся от польской короны, обязался не вступать ни в какие союзы против Карла и, следовательно, отказаться от союза с Петром, и даже выдал Карлу несчастного Паткуля, которого тот приказал казнить, как изменника. Мир был заключен 24 сентября 1706 года, и только тогда Карл мог обратить оружие против единственного из троих союзников, еще не побежденного им – против царя Петра, которому, таким образом, пришлось выносить на себе все тяготы борьбы с воинственным шведским королем.

Борьба с Петром. Поражение шведов у деревни Лесной

Не надеясь успешно выдержать эту борьбу, Петр предложил Карлу начать переговоры о мире. Он готов был даже согласиться на значительные уступки и довольствоваться только одной гаванью на Балтийском море. Но Карл, со свойственной ему заносчивостью, отвечал, что он «заключит мир с Петром только в Москве», и быстро двинул войска в Литву. Тогда Петр приказал своим войскам отступать к русским границам, нигде не вступая в генеральное сражение со шведами и всюду разоряя за собой страну, по которой приходилось наступать неприятелю. Такой способ войны был для Петра тем более вынужденным, что он не мог направить все свои силы на борьбу с Карлом: значительная часть их в то время находилась на Дону, где занята была подавлением весьма опасного (так называемого Булавинского) бунта – междоусобицы, вспыхнувшей между казаками и крестьянами.

Только после усмирения этого бунта Петр изменил тактику и стал стягивать все войска к Могилеву (на Днепре), зная, что здесь к войску Карла должен был присоединиться еще один корпус шведских войск под командованием Лёвенгаупта, шедший к Могилеву из Ливонии с большими припасами. Но Карл не дождался Лёвенгаупта и, неожиданно для всех, с величайшей поспешностью двинулся на юг России. Тогда Петр воспользовался ошибкой Карла и ударил всеми силами по корпусу Лёвенгаупта и нанес ему сокрушительное поражение у деревни Лесной (близ местечка Пропойска, Могилевской губ.). Шведы потеряли в этом сражении 10 000 убитыми, всю артиллерию и запасы. Эта битва была еще и тем примечательна, что здесь впервые русские сражались со шведами на равных. Лишь жалкие остатки корпуса Лёвенгаупта успели добраться до главной армии Карла, которая к тому времени терпела страшную нужду в съестных припасах и главным образом потому спешила на юг, что у нее там оказался нежданный союзник…

Торжествуя победу под Лесной, как первую «солдатскую пробу», Петр получил известие о том, что гетман малороссийских казаков, Иван Мазепа, изменил ему и перешел на сторону шведов, которых призывал в Малороссию, посулив им обильные запасы и общее восстание всех малороссийских казаков против Петра. Положение царя могло стать весьма опасным, если бы расчеты Карла оправдались, вот почему он и поспешил принять самые энергичные меры предосторожности.

Но оказалось, что примеру Мазепы последовала лишь весьма незначительная часть казаков и небольшая часть запорожцев. Остальные же малороссийские казаки с негодованием отвернулись от изменника и встретили шведов весьма враждебно. Они нападали на шведские отряды и обозы, угоняли лошадей, не давали продовольствия. Это поставило Карла с его 30-тысячным войском в очень трудное положение, которое еще более ухудшилось, когда наступила необычайно суровая зима. В войске стали распространяться болезни и развилась большая смертность. Карл искал выхода из этого положения, стремясь вступить в открытую, решительную битву с Петром; но Петр постоянно от нее уклонялся и в ожидании удобного случая берег войска, ограничиваясь только частными нападениями и мелкими схватками.

Битва при Полтаве

Наконец, весной 1709 года Карл осадил город Полтаву. Петр поспешил на выручку этому городу со всеми своими силами. И вот 27 июня 1709 года, в 4 часа утра, на правом берегу реки Ворсклы произошла знаменитая «Полтавская баталия». Заняв позицию, Петр приказал ее как можно лучше укрепить и подготовил свое войско ко всем случайностям предстоявшей ожесточенной борьбы. Шведы напали первые и думали сломить русских стремительным натиском, но встретили такое сопротивление, которое заставило их попятиться и расстроило боевой порядок. Затем перешли в наступление русские. Битва продолжалась семь часов подряд с величайшим упорством и мужеством с обеих сторон и закончилась около полудня полным поражением шведов на всех пунктах. Шведское войско обратилось в беспорядочное бегство, и сам Карл, накануне раненный в ногу, едва успел избежать плена вместе с Мазепой и несколькими приближенными. Русские упорно преследовали остатки шведской армии, отступавшие под руководством Лёвенгаупта, но Меншиков, нагнав их, вынудил сложить оружие.

Петр недаром торжественно праздновал Полтавскую победу, как событие, которое должно было иметь громадное историческое значение для России. Этой победой было окончательно и навсегда подорвано преобладающее положение Швеции в Северной Европе – на ее место встала Россия. Ближайшим последствием полтавской победы было то, что все побежденные Карлом враги Швеции сразу приободрились и вновь подняли оружие против нее. Возведенный Карлом на польский престол Станислав Лещинский был свергнут Августом II и его партией и вынужден был искать убежища во Франции. При этом и Польша, и Дания стали искать союза с Россией, а германские принцы спешили вступить в родство с Петром посредством брачных союзов. Следует отметить, что города, расположенные по Балтийскому побережью и в Карелии: Рига, Пернов, Ревель, Выборг и Кексгольм, узнав о полтавской победе, один за другим стали сдаваться Петру.

Карл в Турции. Петр на реке Прут

Тем временем Карл XII, вместе с Мазепой и другими русскими изменниками, укрылся во владениях турецкого султана и не переставал оттуда угрожать России. Гордый воитель не хотел вернуться в свое отечество побежденным, хотя его присутствие и было бы в данное время гораздо более полезно в Швеции, нежели в Турции. Но он хотел во что бы то ни стало отомстить Петру, как он отомстил Августу II, хотел видеть Петра приниженным и побежденным, а так как у него уже не хватало собственных сил для борьбы с русским царем, то он старался всеми силами склонить султана к войне с Россией. Вскоре Турция объявила войну России и двинула сильное войско к берегам Дуная.

Петр оказался не готов к этой войне и был вынужден ее вести против своего желания. Понадеявшись на союз с Августом II и на помощь единоверных русским подданных султана: сербов, черногорцев, молдаван и валахов – он выступил в поход всего с 40-тысячным войском, рассчитывая, что союзники его выставят в поле еще вдвое больше сил. Однако же на деле оказалось, что только одни черногорцы честно стали на сторону Петра и храбро бились с турками. Польский король медлил, а валахский господарь даже изменил Петру и перешел на сторону султана. Вследствие этого, Петр неожиданно очутился со своим войском перед 200-тысячной армией турок, которые и окружили его со всех сторон на берегах реки Прут. Положение Петра было безвыходное, и гибель всей его армии была бы неизбежна, если бы турки решились атаковать русских, приготовившихся к отчаянной обороне. Но визирь (турецкий главнокомандующий) предпочел вступить с Петром в переговоры, и Петр, находясь в таком угрожающем положении, был вынужден согласиться заключить мир с Турцией (12 июля 1711 г.) на самых невыгодных для России условиях. Петр обязывался возвратить Турции Азов, уничтожить вновь построенные крепости на Азовском море, отказаться от союза с Польшей и позволить Карлу беспрепятственно вернуться в Швецию через Россию.

Продолжение Северной войны. Новые успехи Петра

Но Прутская неудача была вскоре вознаграждена целым рядом успехов на севере, где Петр неутомимо продолжал воевать со Швецией. Одновременно он помогал своим союзникам, Польше и Дании, воевать со Швецией в Померании, в свою очередь вытесняя шведов с северного берега Финского залива, тогда как южный был уже давно в его руках. При этом огромную роль сыграл в этой войне российский флот, который был заложен Петром на Балтийском море, сразу после основания Петербурга. Этот юный балтийский флот всюду одолевал флот шведский. Он овладел с моря городами: Або и Гельсингфорсом. В то же время русские войска нанесли шведам поражение при Таммерфорсе и заняли почти всю Финляндию (25 июня 1714 г.). Вскоре после этого Петр одержал морскую победу над шведским флотом при Гангуте и овладел Аландскими островами. Русские войска оказались так близко от шведской столицы, что шведы стали спешно укреплять ее.

Возвращение Карла в Швецию. Его кончина. 1718 г.

В то время, когда русские войска и русский флот одерживали победу за победой над шведами, Карл XII после многих приключений вернулся в Швецию и увидел полное торжество Петра на суше и на море. Один из приближенных к Карлу министров, голштинец Герц, стал склонять шведского короля к примирению с Петром. На одном из Аландских островов были начаты даже переговоры о мире между Швецией и Россией, но вскоре они были прерваны смертью Карла, погибшего под стенами норвежской крепости Фредериксгальд (11 декабря 1718 г.).

Тогда враждебное Герцу дворянство, воспользовавшись сумятицей, наступившей после смерти Карла, обвинило Герца в государственной измене. Он был казнен, и России была вновь объявлена война. Но она не могла продлиться долго, потому что Швеция была истощена, а русские войска повсюду одерживали верх, делали смелые высадки на берега Швеции и даже подступали к стенам Стокгольма. В результате этого Швеция, наконец, начала переговоры о мире. 30 августа 1721 года русские уполномоченные, Брюс и Остерман, заключили в Ништадте мир, по условиям которого Швеция отказалась от Ливонии, Эстонии, Ингрии, части Карелии и части Финляндии. Так закончилась «Великая Северная война», длившаяся более 20 лет. Заключение Ништадтского мира, как события первостепенной важности, было ознаменовано в новой русской столице целым рядом празднеств, и по общему ходатайству всех сословий государства Петр принял титул Императора Всероссийского.

Ништадтский мир. Петр – император

Пять лет спустя (28 января 1725 г.) Петр скончался. Современники и потомство с одинаковой признательностью назвали его Великим, и он вполне заслуживает этого звания за все то, что он сделал для России. В течение всего своего долгого и изумительно деятельного царствования. Петр постоянно старался сблизить Россию с Европой, стремился пробудить в своих подданных энергию и любовь к труду, побуждал их учиться и указывал на пользу учения с тем, чтобы россияне сами могли приступить к разработке природных богатств обширной России. При этом Петр заботился о просвещении народа, искоренял господствовавшие в народе суеверия и предрассудки и обучал народ новым, полезным для него ремеслам и промыслам. Кроме того, Петр неусыпно трудился над улучшением внутреннего управления государством и над искоренением злоупотреблений в различных сферах. С этой целью Петр предпринял целый ряд преобразований в России, затронув практически все стороны русской государственной, общественной и народной жизни.

Преобразования Петра

Одним из наиболее важных преобразований в отношении внутреннего государственного строя было учреждение двух высших правительственных органов: Святейшего Синода и Правительствующего Сената.

Синоду было передано управление всей русской Церковью, и это коллегиальное учреждение заменило собой власть патриарха, так как Петр после смерти патриарха Адриана (1700 г.) не пожелал избрания нового. Синоду же вверены были заботы о распространении образования в среде духовенства и вменено в обязанность издание книг религиозно-нравственного содержания.

Прежняя Боярская Дума (высшее государственное учреждение при царях московских) и прежние приказы, ведавшие отдельными направлениями государственного управления и государственного хозяйства, были заменены Правительствующим Сенатом и коллегиями. Сенат представлял собой высший суд и высший контрольный орган, наблюдавший за общим ходом дел в государстве, за государственными доходами и расходами, а главное – за исполнением законов и царских указов во всем Российском государстве.

В административном отношении все государство было разделено на губернии, а губернии – на провинции. Каждому из сословий дано некоторое определенное устройство. Определенный образовательный ценз был признан необходимым для поступления на службу и, таким образом, являлся обязательным для всего дворянства, которому по воле Петра приходилось всю жизнь посвящать службе государственной – военной или гражданской. Этим же была вызвана необходимость и в организации школ, как начальных и образовательных, так и специальных, и только при Петре всем сословиям одинаково был открыт доступ к образованию.

Наряду с этими важными государственными преобразованиями, Петр успел создать в России сильную, постоянную армию, обученную регулярному строю, и флот, который еще при его жизни заявил о себе громкими победами. Обратив внимание на положение государственных финансов, Петр сумел увеличить государственные доходы и всеми силами старался изыскать новые источники их приобретения, заботился о развитии промышленности и торговли, поощрял частную предприимчивость, прокладывал в государстве новые пути сообщения, сухопутные и водные, сам вникал во все мелочи городского порядка, благоустройства и общественной безопасности. Важная перемена была произведена Петром и в семейной жизни русского народа – он положил конец затворничеству русской женщины и ввел ее в общество, чем в значительной степени способствовал общему смягчению нравов.

Одним словом, Петр вывел Россию на новый путь развития и сближения с Европой настолько смело и твердо, дал такой сильный толчок развитию русской жизни в этом направлении, что уже никакими усилиями нельзя было вернуть русский народ к прежним, допетровским порядкам и прежним воззрениям.

Сподвижники Петра

Немало способствовало успешному проведению в жизнь преобразований Петра Великого то обстоятельство, что он сумел окружить себя людьми, горячо ему преданными и твердо убежденными в пользе преобразовательной деятельности государя. Великий реформатор России постепенно создал вокруг себя круг сподвижников, отчасти – из тех иноземцев, которые окончательно поселились в России и всю жизнь свою посвятили своему новому отечеству. Среди этих новых людей были выдающиеся деятели, умные, талантливые, великолепно образованные. В их числе были и проповедники, и воины, и государственные деятели. Из проповедников особого внимания заслуживает Феофан Прокопович, образованнейший богослов и остроумнейший писатель, который в своих проповедях и сочинениях разъяснял важнейшие государственные мероприятия Петра. В числе сподвижников Петра, ведущих свое происхождение из старинной русской знати, первое место занимал фельдмаршал граф Борис Петрович Шереметев, братья – князья Голицыны, Дмитрий и Михаил Михайловичи, князь Куракин и знаменитый русский дипломат Бестужев. Из низших слоев общества происходили три выдающихся деятеля: Шафиров, Ягужинский и Меншиков. Первый вышел из подьячих Посольского приказа и достиг высших государственных должностей. Ягужинский происходил из торгового сословия, а впоследствии, при учреждении Сената, был первым его генерал-прокурором. Меншиков был в ранней юности простым разносчиком, затем поступил в «потешные» полки юного царя Петра, понравился ему, заслужил его доверие и быстро достиг высших почестей, княжеского достоинства и первостепенного государственного значения. Как человек умный и необычайно способный, Меншиков действовал с равным успехом и на гражданском, и на военном поприще (Петр был ему в значительной степени обязан Полтавской победой) и после кончины Екатерины I был некоторое время даже правителем государства, в период несовершеннолетия Петра II.

Семья Петра. Его наследники

В своей семье Петру довелось пережить тяжелые испытания. После развода с первой супругой еще в ранней молодости (после возвращения из первой поездки за границу) Петр не имел возможности, среди постоянных тревог и забот, заняться воспитанием сына, царевича Алексея Петровича. Люди, окружавшие царевича в юности, были враждебно настроены против Петра и сумели внушить царевичу нелюбовь к Великому Преобразователю и его деятельности. Царевич постоянно занимал по отношению к отцу пассивную оппозицию, уклонялся, по возможности, от участия в государственных делах и, наконец, решился даже вступить в открытую борьбу с отцом. Он бежал за границу, ко двору германского императора Карла VI, и отдался под его защиту. Петр сумел вернуть сына в Россию и поступил с ним чрезвычайно сурово: предал его суду, состоявшему из высших сановников государства, которыми царевич был приговорен к смертной казни, но он скончался раньше исполнения приговора от тех волнений и нравственных мучений, которые перенес во время розыска (26 июня 1718 г.).

От второго брака Петра не осталось наследников мужского пола: права наследования престола перешли сначала к его внуку, Петру II, а потом к его дочерям, Анне и Елизавете.

Том 4. Новейшая история

Книга I. Революция во Франции 1789–1799

Глава первая

Вступление на престол Людовика XVI. Прежняя система управления (ancien regime). Созыв Государственных сословий (Etats generaux)

Правление Людовика XVI с 1774 г.

10 мая 1774 года недостойному сластолюбцу Людовику XV наследовал его двадцатилетний внук, Людовик XVI, и мы проследили первые шаги юного короля, в которых проявилась безграничная добрая воля и столько ума, сколько можно было по справедливости ожидать от столь юного правителя и при такой обстановке, как та, в которой он вырос. Ход событий со времени Людовика XVI облек короля таким могуществом, сделал его настолько важной и главной персоной государства, что нужна была необыкновенная даровитость и прозорливость для верного употребления такой безграничной власти. Между тем, монархическое направление и настроение умов того времени окружило и запутало короля таким обременительным, рабским, восточным этикетом, что тем самым сделало для него недоступным все, что для правителя должно быть наиболее необходимым – возможность видеть свой народ и государство в том виде, в каком они есть в действительности. Людовик XVI был человек обыденных дарований и главное – без силы воли; очень характерны его любимые занятия, охота и слесарня, которую он приказал себе устроить и куда удалялся, чтобы усердно поработать: при том и другом занятии не остаешься праздным и немного думаешь.

По уму его жена Мария Антуанетта, дочь Марии Терезии, была несравненно выше мужа. Но она достигла своего высокого положения в семнадцать лет, была окружена со всех сторон самой изысканной лестью, и все высшее общество, во главе которого она стояла, вихрь удовольствий, правило «всегда быть веселой» (etre tiujours gaie), делавшее жизнь избранного общества похожей на постоянный бал-маскарад, пустота салонной жизни и светской представительности – не допускали ее в первые годы царствования до серьезных занятий; она не находила ни времени, ни терпения прочитать хотя бы одну серьезную книгу. Спрашивается, могла ли даже втрое сильнейшая сила воли и гораздо более ясный ум предотвратить то бедствие, которое уже давно надвигалось и проявлялось в расстройстве финансов.

Положение Франции. Финансы

Подсчитано, что во Франции при вступлении на престол Людовика XVI расходы на содержание двора составляли 880 миллионов франков в год, хотя тогда она была в ремеслах и промыслах – вчетверо, в земледелии – втрое, в торговле – вдвое беднее, чем во второй половине XIX столетия. Некоторые источники указывают на то, что в то время привыкли расходы текущего года покрывать доходами наступающего. Печальной стороной, в этом случае, было то, что плохое состояние финансов составляло не единственное зло: оно было наиболее ярким отражением и следствием крайне тяжелого состояния государства и общества.

Дворянство

Положение дворянства было самое роковое. Преимущества, которыми оно пользовалось, освобождение от уплаты податей, от рекрутчины, бесчисленные права и притязания на преимущества или пользования – все, что подразумевается под феодальным правом, бывшим некогда мерой вознаграждения за действительно трудные или связанные с опасностью для жизни услуги, за служение ленных дворян согражданам или вассалам, которых они охраняли от разбойников и хищных зверей, от нападения врагов и всякого иного насилия. Но эти времена прошли. Со времени Людовика XIV дворянство все больше и больше теряло свою самостоятельность в отношении к королю, оно теснилось при дворе и утрачивало влияние на низшие классы общества, отступая от своих обязанностей, сделавшихся излишними при новом монархическом правлении. Преимущества свои оно сохранило, но это породило понятное неудовольствие и ненависть к нему других сословий.

Духовенство

Дворянство было не единственное привилегированное сословие: оно разделяло привилегированное положение с духовенством и привилегию на ненависть к себе со стороны других сословий общества, их отношения к общей Церкви и ее видимому главе, папе, и все, что придавал им священнический сан, делало их, в известном смысле, самым привилегированным сословием во всем французском государстве. Но и это сословие делало для народа гораздо меньше, чем раньше. Высшее духовенство – архиепископы, епископы, высшие аббаты – вышедшие почти исключительно из дворянства, разделяли воззрения, увеселения и их пороки, а также охотно вели праздную, светскую жизнь; труды же, сопряженные с духовным званием, всякого рода лишения, евангельскую нищету – предоставляли нести низшему духовенству, которое, плохо оплачиваемое, бедное, было как бы бесправно по сравнению с главами иерархии.

Все те, кто не принадлежал к привилегированным кругам из духовной или светской аристократии, назывались третьим сословием, и это третье сословие было чрезвычайно разнородно по составу.

Третье сословие

Настоящее гражданское сословие сильно разбогатело в последнее пятидесятилетие, но политического значения и деятельности оно могло достичь лишь на королевской службе, и оно действительно достигало его этим путем. Поэтому очень распространена была погоня за такими должностями, которые нередко приобретались путем их покупки. Правительство содействовало этому болезненному стремлению граждан тем, что создавая все новые платные должности, обеспечивало их освобождением от податей, а также тем или иным преимуществом. Это было дальнейшее и возрастающее зло; оно создало еще один класс привилегированных – noblesse de robe, отнимало у мещанства значительное число именитых семейств и этим непосредственно подрывало влияние правительства: эти чиновники, наполняя собой городское управление, суды, податные палаты, прежде всего считали себя собственниками этих должностей, а не поверенными короля или страны. Более того, граждане страдали главным образом от давнего ограничения свободы торговли: торговля и промышленность были везде стеснены тягостными монополиями, бессмысленными таможенными границами между провинциями, тяжкими и несправедливо распределенными налогами. Тем не менее, благосостояние в этих слоях росло довольно быстро. Тем сильнее они чувствовали, с тем большей горечью воспринимали общественное унижение и пренебрежение, с которым аристократия относилась к ним, так как высокомерие ее росло по мере того, как она делалась бесполезной для общественного благосостояния.

Народ

Действительно, печальным и все более ужасным становилось положение народных масс, крестьян и тех, кто жил трудами рук своих. Подати и сборы (taille), от которых были освобождены дворянство и духовенство, ложились всей своей тяжестью на эти слои, не имевшие уже естественных защитников и заступников; по точным вычислениям известно, что простолюдин платил в пять или в восемь раз более того, что он должен был платить в конце XIX столетия; притом ему надо было постоянно опасаться повышения оценки земли, если он принимался за усовершенствование своего владения. В неурожайные годы его положение становилось просто отчаянным; голодные бунты, с короткими промежутками и в различных местностях, продолжались на протяжении всего столетия. От бедствий, которые из этого проистекали, от язвы нищенства и бродяжничества, воровства и грабежа, от грубости сборщиков податей и экзекуторов, а также жандармерии – опять-таки страдал прежде всего простолюдин; равно тяготила его и военная служба, от которой уклонялись люди побогаче, даже и не принадлежавшие к освобожденным от нее сословиям.

Добавилось еще одно обстоятельство, которое, может быть, было наиболее значимой причиной того, что старофранцузское общество пришло к разложению, то есть к революции. В большинстве провинций крестьяне сами сделались землевладельцами. Тяжелой работой, медленно, с огромными лишениями, в тысячах местностях французский крестьянин достиг своего заветного сердечного желания. Дворяне, расходовавшие огромные средства на жизнь при дворе и от изменившегося образа жизни, должны были продавать часть своих поместий, и таким образом к этому времени землевладение стало делиться на почти равные трети, на 183 тысячи крупных, 700 тысяч средних и 4 миллиона мелких имений, положение Франции до 1789 года было таково, что одна треть землевладения, раздробленная до бесконечности, находилась в руках мелких владельцев, две трети находилось в собственности у крупных помещиков или обществ из дворян, духовенства, чиновничества и денежной аристократии. Эти последние собственники обычно не сами управляли своими имениями, они не были уже естественными главами крестьянства; узы уважения, которые связывали в прежние годы крестьянина и сеньора, были порваны и во многих местностях заменились совершенно иными чувствами.

Сеньор был еще самым знатным человеком в селе, но его редко или никогда не видели, потому что дворянство все более и более отказывалось от жизни в деревне; крестьянин же должен был отбывать барщину за землю, часть которой принадлежала теперь ему, крестьянину. На каждом шагу видел он себя связанным правами и привилегиями этих господ: они и те, кому они покровительствовали, были свободны от всех тягот и податей, пригибавших крестьянина до земли. Почему? За что? И от ненавистнейшей военной службы, для которой крестьянин должен был выставлять своих лучших работников, своих сыновей, которые после долголетней службы с жалованьем в шесть су в день при плохом содержании и немногим лучшем обращении не могли выслужить более как унтер-офицерский чин, между тем как семилетний сын господина, если он обладал громким именем или большими связями, записывался на службу полковником с соответствующими правами.

Правительство

Если же гражданство и дворянство не имело политической силы, то кто же управлял тогдашней Францией? Мнение, будто бы то, что наблюдалось в нынешней Франции в конце XIX века, и то, что называется централизацией – всемогущество центрального управления, несамостоятельность и зависимость всех отдельных общин от этого центрального управления – есть создание революции и наполеоновской империи, неверно. Централизация эта существовала еще во времена старой монархии. Король и совет министров, conseil du roi, были всемогущи: в их ведении были даже иногда очень мелкие мероприятия и дела; от имени короля распоряжались тогда в провинциях королевские интенданты и их уполномоченные, как впоследствии префекты и помощники префектов в департаментах. Дворянские gouverneur de province не имели уже при них настоящей власти, а только одно почетное звание: они вмешивались в мельчайшие подробности, и так как королевское всемогущество их покрывало, то всякая другая инстанция преклонялась перед ними: даже старейшее учреждение, городское общественное устройство, должно было примириться с нарушением своих прав, ибо эти gouverneur de province завладели большей частью судебного управления. Кроме некоторых случаев, когда власть находилась в руках проницательных и благонамеренных правителей, intendant, и была благодетельна, в целом – это было большим злом, потому что инициатива отдельных частей, власть, искусство и даже стремление к самостоятельности были обессилены; все привыкли всего ожидать от правительства, короля, и возлагать на него за все ответственность, а при таком положении настоящее дело делалось поздно или не делалось вовсе.

Парламенты

Большое преимущество государств с народным представительством состоит в том, что гласное и всестороннее обсуждение государственных потребностей выясняет имеющиеся недостатки и этим уже вынуждает подумать об улучшении. Такого народного представительства не было еще в тогдашней Франции. Король был единственным представителем всего народа, и государственные чиновники, сохранившиеся в нескольких провинциях, не имели уже значения и очень односторонне отстаивали выгоды своего округа, но не всей Франции. Мы уже видели, что высший суд и парламенты представляли из себя нечто вроде народного представительства и свое право или свою обязанность вносить, enregistrer, королевские законы в свои списки старались расширить до уровня права veto или права отвергать, и парижское представительное собрание в действительности было первое стройное общество, с пятью палатами; в первой насчитывалось 10 председателей, 25 светских, 12 духовных судей, с сотнями королевских и других адвокатов и бесчисленного количества низших чиновников. Но им недоставало жизненного нерва, связи с народом, популярности: должности были продажные, и здесь, по правде, были опять-таки привилегированные, которые отстаивали свои собственные права и только от случая к случаю права и нужды народа. Людовик XVI сделал роковую ошибку, восстановив эти собрания.

Литература. Монтескье

Между тем, этому государственному собранию недоставало органа, который бы, как английский парламент или нынешние народные представительства, находился в постоянной связи с реальной жизнью и, постоянно работая, направлял бы дела политические, определяя и разделяя заботы с правительством; таким своеобразным органом, которому недоставало практического знания государственных дел, но который приобретал огромное и роковое значение, была литература. Издавна известны имена трех людей, имевших большое влияние на умы французов в отрицательном, враждебном существующему порядку духе; но, понятно, их окружало множество единомышленников и последователей: Монтескье, Вольтер и Жан-Жак Руссо. Мы уже знаем их: среди них был советник парламента Монтескье (1689–1755 гг.), который много путешествовал и черпал свои политические идеалы из Англии, самый умеренный, самый практичный, и именно потому его сочинения не так глубоко проникали в народ: его главное сочинение, тонкая сатира «Персидские письма» (1721 г.), рассуждение о причинах возвышения и падения Рима (1734 г.), «О духе законов», Esprit des lois (1749 г.), влияли непосредственно только на высшие слои общества, к которым он сам и принадлежал.

Вольтер

Истинным руководителем умов современной Франции сделался парижанин Вольтер. Человек необыкновенно даровитый, который легко усваивал все, что появлялось в самых разнообразных областях научной деятельности, он обладал своеобразной способностью все передавать ясно, умно, с неумолимой остротой и едкостью. Это был ум критический, отрицательный; эгоист, искавший денег, удобств жизни и славы. Не чистая любовь к правде, а искренняя ненависть к лживости, притеснению, неблагоразумию, к жестокости существующей власти – эти чувства делали его убедительным, точили его стрелы и насыщали тонким ядом неподражаемой французской остроты.

Жан-Жак Руссо

Но настоящим пророком и апостолом нового духа, которого мы смеем уже назвать революционером, был женевец Жан-Жак Руссо, сын ремесленника, плебей, протестант, не смотревший на жизнь с легкостью француза, слабый здоровьем, ни к труду, ни к иной деятельности не подготовленная натура. Он передал свой мечтательный идеализм народу, постоянно чувствовавшему безвыходность своего положения. Настоящих руководителей не было, народ и последовал за этим радикалом и фантазером – против желания. Руссо восхвалял природу и порицал существующее искусственное государственное и общественное устройство. Самой действенной и опасной идеей этого отшельника была его государственная теория, «Общественный договор, или государственное условие» (1762 г.), книга, в которой он с высокомерным пренебрежением к истинной истории создал государство разума, где права, закон, собственность, власть – подчинены прямому произволу соединенной или всенародной воли. Второе, столь же невероятное предположение, что эта соединенная воля всегда верна и честна. Последователей этим идеям нашлось много; удивительная ясность и чистота французского языка обусловила широкое распространение этих идей в разных кругах; светские и духовные власти совершенно свободно допускали эти рассуждения.

Иногда больше для виду, чем по убеждению, слишком смелая книга сжигалась палачом по приговору духовного суда или слишком задорный литератор исчезал на некоторое время в тюрьме по произволу королевского приказа об аресте, lettres de cachet. Вред литературы был в ее крайне опасном, философски отвлеченном и антирелигиозном характере. Эти незрелые умы, вдали от всякой политической жизни, не умели сдерживать свои мечты и взвешивать возможность их исполнения, обсуждая основные правила и государственные вопросы. Их сочинения полны радикальных идей; они даже намного опередили безумные и ложные теории социалистов девятнадцатого столетия. Так как они отвергали всю историю и находились под влиянием Вольтера, то их нападки устремлялись прежде всего на религию и христианство, и неуважение к религии сделалось господствующей и общей страстью. Они превзошли в этом отношении самого Вольтера, который проповедовал нечто вроде естественной религии, но он останавливался по крайней мере перед понятием о божестве; его точка зрения о деизме восторжествовала в этом просвещенном обществе, и быть или казаться атеистом сделалось господствующей модой. Этой моде следовала не оппозиция низших слоев общества против привилегированных, но к несчастью, сами привилегированные: высшее духовенство, высшее дворянство, придворные – все играли скептицизмом, атеизмом и подобными громкими идеями и словами радикальной литературы, как свобода, справедливость, человеческое достоинство, человеческие права. Одним из предметов разговора высшего общества была такая именно философия; даже при лакеях своих они, не стесняясь, говорили о равноправности всех людей, и те из уст своих господ узнавали, что христианская или католическая Церковь есть одно суеверие.

Положительные тенденции

В привилегированном сословии преобладало легкомыслие, ветреность, пагубная расточительность и полная безнравственность. Дворянство и духовенство не исполняло того, к чему высокое общественное положение обязывало их в прежнее время; они перестали быть вожаками, защитниками, идейными руководителями народа, хотя еще очень многие отдельные личности сознавали свои обязанности, и в каждом общественном деле, в благотворительных и других добровольных обязанностях, при общественных бедствиях они шли впереди своих сограждан. По мере того, как выяснялась необходимость коренных реформ государственного и общественного устройства, именно в кругу привилегированных лиц нашлось немало искренних, умных и самоотверженных сторонников преобразования.

1774–1789 гг. Тюрго. Некер, 1776 г.

Мы видели, что король, самый привилегированный из всех, готов был на всякие жертвы; на очень важный пост генерал-контролера финансов он назначил самого прозорливого и гениального человека из всех сочувствовавших реформам. Люди дальновидные сочли падение Тюрго несчастьем; но когда в 1777 году банкир Яков Некер, гражданин города Женевы, протестант, был назначен министром финансов, «генерал-директором финансов», то появилась новая надежда. Это был очень хороший деловой человек, но не придворный и, к несчастью, не государственный человек, не находчивая голова, как Тюрго. Пользуясь доверием, он заключил займы – с 1776 по 1780 год на сумму около 500 миллионов – на сравнительно выгодных условиях. В его правление заключен был в высшей степени популярный союз с Америкой, совершенно в духе модных идей: за демократическую республику вели войну с Англией, врагом часто опасным и всегда ненавистным. В Версале в 1776–1778 годах заметили Вениамина Франклина, истинного республиканца; высшая знать обнажила шпаги за приобретение знаменитой скрижали человеческих прав. Долги значительно увеличились, но в бюджете двора предположены были значительные сокращения; крепостные королевских имений освобождены.

В 1781 году сделан был важный шаг: опубликован compte-rendu финансового отчета; хотя сопоставлением цифр он искусно прикрывал настоящее положение дел, но проливая некоторый свет на государственное хозяйство и его нужды, призывал на помощь новую силу – гласность. Отчет тотчас навлек на себя страшнейшие нападки, как нововведение, противоречившее всем традициям, где король считался безусловным собственником государства и общественного имущества. Желая быть выше своих противников, Некер требовал своего утверждения в звании министра, места в совете, права делать доклады королю с глазу на глаз. Это было неслыханно и невероятно, чтобы разночинец, гугенот, мог предъявлять столько требований! Король оробел, и Некера уволили (1781 г.). Его отставку приписывали влиянию королевы, однако несомненно то, что возможностью действовать через нее стали злоупотреблять, так как король был добродушен и редко умел сказать «нет». Мария Антуанетта была живее, умнее короля и, наследуй она серьезный, терпеливый ум своей матери, то могла бы действовать и быть полезной; но она занималась всем поверхностно и только эпизодически вмешивалась в дела и политику. Несколько лет прошло в нерешительных действиях. В октябре 1783 года бывший intendant города Лилля, Карл Александр Калонн, был призван принять участие в управлении государством и привел дела к окончательному перелому.

Калонн, 1783 г.

Его финансовая политика была поставлена на широкую ногу. «Если мы выдаем много, то должны получить еще больше», «надо казаться богатым, чтобы занимать», «Если желание вашего величества возможно, – говорил он королеве, просившей для себя и для других разных драгоценностей, – то оно уже исполнено; если желание невозможно, то его постараются исполнить». Это остроумие обрисовывает его действия; его хвалили за то, что «теперь не прежняя ограниченная, бережливая система Неккера». Флот – гордость Франции со времени Американской войны – был усилен, дорогие государственные постройки возведены, увеселительные королевские замки куплены, и 28 миллионов пошли на уплату долгов братьев короля, графа Людовика Прованского и графа Карла д’Артуа. Первый оправдывался следующим образом: «Все брали, потому и я протянул свою шляпу». При возраставшей нужде в народе, широко распространялись злоречивые рассказы; оскорбительные вымыслы всегда бывают изобретением недовольных; яд их распространяется далеко, и известный рассказ об ожерелье всегда считался примером этого положения дел, которое было предисловием к революции и характеристикой развращенности высших кругов.

Один из знатных членов духовенства, которого король называл mon cousin, по его высокому положению, коадъютор Страсбурга, кардинал принц де Роган, впал в немилость королевы. Стараясь возвратить себе ее расположение, он сделался жертвой пустой, сумасбродной Ламотт, графини Ламотт Валуа, как она себя называла. С помощью известного плута Бальзаме, так называемого графа Калиостро, одного из тех шарлатанов, которые умеют занять временами скучающее высшее общество или пользоваться глупостью толпы, Ламотт за деньги успела опутать этого знатного безумца. Она узнала, что ювелиры Бёмер и Басенж предложили королеве купить драгоценное ожерелье за 1 100 000 ливров, и извлекла из этого пользу для себя. Она убедила кардинала купить это ожерелье для королевы, желавшей иметь его, и воспользоваться этим случаем заслужить ее расположение; деньги же королева будет выплачивать из своей шкатулки по частям. Обманом заставили кардинала подписать обязательство в уплате денег, и покупка была сделана; ожерелье осталось в руках Ламотт, которая обратила в деньги лучшие камни. Кардинала она обманула. Она устроила ему свидание с королевой в Версальском парке; роль королевы исполнила некая особа, и вовремя прерванное свидание, подстроенное ловко, не дало возможности этому знатному человеку заметить наглый обман. Вскоре продавцы ожерелья стали являться во дворец и заявлять свои требования; обстоятельства дела выяснились, и королева в благородном негодовании, желая показательного наказания кардиналу, велела его задержать во дворце и посадить в Бастилию. Этот шаг вызвал негодование могущественной семьи, к которой он принадлежал; пришлось отказаться от содеянного, и тогда-то история, не единственная, сделавшись гласной, стала распространяться всеми и всюду, пересыпанная ложью, клеветой и другими ядовитыми сплетнями.

Собрание нотаблей, 1787 г.

До 1786 года продолжали использовать систему займа и уплаты долгов новыми займами. Займы в 100 миллионов, 125 миллионов охотно вносились парламентом в роспись, капиталисты охотно выдавали деньги; игра на бирже, на повышение и понижение ценностей, имела большое значение. Однако третий заем парламенту пришлось устроить обычным образом, и, как увидим дальше, эта система имела очень важные последствия. Денежные люди были преимущественно из третьего сословия и, сделавшись кредиторами государства, интересовались способом употребления их денег и тем, как их государство управляется. Все это усилило могущество оппозиции, стремившейся ниспровергнуть старое государственное устройство, и прежде всего требовавшей надзора за финансами, для чего и предлагала представителей из народа. Калонн прекратил действие своей системы кредита и признал необходимость решительных реформ, стараясь идти путем Тюрго. Но так как созыв всех сословий государства не согласовался ни с его воззрениями, ни с практикой последнего столетия, то избрали среднее – созыв нотаблей, знати. В декабре 1786 года разосланы были приглашения дворянам, принцам, герцогам, пэрам, статс-секретарям, архиепископам, магистрам – всего ста сорока четырем приглашенным.

22 февраля 1787 года Калонн в блестящей речи, достойной государственного человека, представил собранию свой проект реформ: о распределении сословий в тех департаментах, где оно не было сделано, о поземельной подати, о свободе торговли хлебом, об уменьшении таможенных (taille) сборов и налога на соль. Но это собрание привилегированных и его легкомысленный придворный министр не в состоянии были провести и обсудить серьезно какой-нибудь план. Между ними произошел раздор, и министр был принесен в жертву знати.

Бриенн, 1787 г.

Необходимость коренных и быстрых преобразований делалась все настойчивее, и новый руководящий министр, из высшего духовенства, много раз стоявший у кормила правления, архиепископ тулузский, Ломени де Бриенн вместе с парламентом старались провести эти реформы. В июне 1787 года были обнародованы три либеральных повеления короля; хлебная торговля была освобождена от стеснений и были даны особые права провинциальным сословиям, причем определено двойное число представителей третьего сословия для этих собраний и введено поголовное голосование. Парламент охотно принял все предложения, но воспротивился новому налогу на землю, доказывая, что право налогообложения, impot perpetuels, принадлежит государственным чинам. Они выставили себя большими либералами, и правительство было вовлечено в борьбу с этой сильной корпорацией. Парламент был выслан в Труа, потом опять возвращен; дано было обещание созывать государственные сословия каждые пять лет; когда понадобился новый заем в 420 миллионов и парламент отказался внести его в роспись, то и lit de justice, и аресты не помогли, а министру пришла в голову несчастная мысль заменить парламент новой корпорацией, составленной из аристократов, cour pleniere.

Государственная тайна была плохо сохранена, и парламент сумел заслужить себе дешевую, но непреходящую славу. Он составил по английскому образцу предложение о правах или собрание мнимых прав французского народа: собрание государственных сословий дает разрешение на сбор податей, о праве подданного быть отданным под суд своему, законом определенному судье; недопущение ареста только для отправления правосудия; о несменяемости судей; установление не деспотической, а законной монархии и т. п. громкие слова. Когда же дело касалось распространения и уравнивания земельных налогов на привилегированные классы, то они не выражали ни малейшего расположения к самопожертвованию.

Мысль о созыве государственных сословий, новая, широко задуманная, раскрыла действительно обширный горизонт и воспламенила всех, даже в самых отдаленных окраинах. Восстание, питаясь разными источниками, приняло понемногу бурный характер. Привилегированные сословия воспользовались этим восстанием для введения государственной забавы, cour pleniere. Всякая оппозиция приобрела необузданный характер; множество личностей, одаренных уменьем выдвигаться, только и жили этой дешевой, но страстной оппозицией, подавить же ее правительство не имело силы. На всех дорогах встречались толпы бродячих людей, направлявшихся в Париж. Неурожай 1788 года довел народ до ужасающей степени обнищания, усилил и обострил восстание; возбужденное настроение подорвало доверие, жизненный элемент всякого работающего человека, и усилило финансовые затруднения государства. Правительство убеждалось все более, что с недовольными и мятежниками иначе справиться нельзя, как предоставить им законным образом право голоса и тем самым – путь к отступлению.

Неккер

Решительным к тому шагом был королевский указ о созыве в Версале государственных сословий на 1 мая 1789 года. Архиепископ тулузский удалился от дел, и Неккер был опять призван в министерство (август 1788 г.). Его имя было для общественного мнения символом либеральной политики; его возвращение было принято с радостью и произвело повышение ренты на 30 процентов. Поведение и настроение умов французского народа внушало мало доверия, и революция должна была неизбежно принять свой угрожающий характер ввиду страшных злоупотреблений старого режима. Чернь буйствовала повсюду, выражая этим свою радость; для усмирения ее то там, то тут вызывались войска, которые были не вполне благонадежны: они тоже были проникнуты духом равенства привилегированных и бесправных. Парламент не одобрил подобное вмешательство, что может служить примером, насколько непоследовательны были его убеждения. Между тем сам парламент потерял популярность, проявив свой реакционный характер, соглашаясь внести в реестр королевский указ с тем условием, что формы государственных штатов останутся старые, 1614 года.

Государственные штаты. Выборы

Правительство под руководством Неккера, не имевшего понятия о той опасности, в которой находилось государство, опрометчиво поддавалось всем влияниям. Спешно составленное предписание о созыве государственных сословий на 1 января было неисполнимо по краткости срока; потом собрали, совершенно напрасно, еще раз нотаблей для решения некоторых предварительных вопросов, готовившихся для предстоящего собрания; главным был вопрос о том, как считать голоса – посословно или поголовно. Только одна из шести групп стояла за поголовное голосование; между тем как весьма бурное в подобные времена общественное мнение давно решило этот вопрос – голосовать посословно.

В те времена во время предвыборной кампании главным инструментом агитации были не публичные выступления кандидатов, а литература, особенно брошюрная. К концу 1788 года насчитывалось свыше 2500 брошюр; несомненно, их можно бы насчитать и гораздо более. Из этого числа выделяется одна, необыкновенно ясно определившая суть волнения умов и задававшая вопрос: что такое третье сословие? (Qu’est-ce que le tiers etat?). Автором ее был аббат Сиэйс, ученый, ясный ум, когда дело шло о вопросах логического мышления. Он разделял взгляды низшего духовенства, но не жил его жизнью, полной лишений. Из его вычислений видно, что духовенства насчитывалось 80 000, дворянства 120 000 человек, а третьего сословия 25 миллионов! «Что такое третье сословие, каково его значение?» – «Все». «Чем оно было до сих пор?» – «Ничем». «Чего добивается оно в будущем?» – «Признания себя за нечто».

Права этих 100 000 дворян относятся ко временам завоеваний; они потомки одетых в броню франков, завладевших страной. «Нельзя ли вернуть их в леса, из которых они когда-то вышли? Нельзя ли нашим бедным согражданам открыть правду, что их происхождение от галлов и римлян, равносильно происхождению дворян от сигамбров, велхов и других дикарей, пришедших некогда из лесов и болот Германии?» – мы видим, что ядовитые стрелы были уже направлены против аристократии, но еще не против престола. В этом духе были составлены cahiers de doleance третьего сословия, в которые, по старому обычаю, вкратце записывались жалобы и требования их для сведения депутатов. Если бы монарх стоял за эту идею, то могла бы получиться монархическая революция, как в Дании в XVII столетии или в XVIII столетии произошедшая в Швеции. Самая оживленная борьба происходила в Провансе, где особенный интерес выборам придал Мирабо своим красноречием и оригинальностью; младший, но самый способный из потомков древнего рода, известного своими совершенно не похожими на других людей свойствами. Граф, Габриель Оноре Рикети, родился в 1749 году. Необузданная природа довела страстного молодого человека до безумных увлечений и подвергла его неумолимому тиранству отца. По преданиям, из их семьи выходили или необыкновенные таланты, или необычайные чудаки. После целого ряда бурных выходок, грехопадений, бегств, изгнаний, тюремных заключений – дозрела в нем могучая сила и проявился гениальный человек. Брошюра его, написанная красноречиво и полная новых идей, обратила на себя внимание. Кто хоть раз видел этого человека, геркулесовского сложения, с рябинками на некрасивом, но выразительном лице, тот никогда не забывал его! Он принадлежал к тем замечательным людям, особенно редким в грозное время, которые ясно видят причину волнения: чего ищет население, в чем оно нуждается, и почему произносит свои речи, возмущается и неистовствует. Обладая громовым голосом и страстностью прирожденного оратора, он умел поразить словами, что всегда очаровывает толпу и слепо ведет ее то верным путем, то путем заблуждений. Его изречение «привилегии не вечны, а народ вечен» передавалось из уст в уста. Сын дворянского рода, насчитывавшего за собой тысячу лет, он хлопотал о полномочии третьего сословия; в Эксе (Aix) и Марселе он был выбран и принял на себя депутатские полномочия от города Экса.

Глава вторая

Французская революция до праздника федерации, 14 июля 1790 г.

Созыв Генеральных штатов

Наступила роковая весна. Несколько сотен депутатов, всего 1118, из них дворян 270, духовных лиц 291, третьего сословия 557, собрались в Версале. 3-го числа представлялись королю, 4-го происходило церковное торжество; настоящее открытие последовало 5 мая. Анекдотом кажется теперь рассказ о кощунственной молитве на духовном торжестве: «Прими, о Боже, молитвы духовенства, обеты (voeux) дворянства и смиренные моления (les tres humbles supplications) третьего сословия». При самом открытии уже явно проявилась разница положения. Депутаты третьего сословия (messieurs du tiers etat) вошли в зал торжества в полуоткрытую боковую дверь, а привилегированные сословия – в широко распахнутую двустворчатую дверь. Король, окруженный всем блеском старой монархии, сказал речь, вызвавшую громкое одобрение; за ним говорил хранитель печати Барантэн, наконец Неккер, вступивший в новую эру, со всей близорукостью самодовольного специалиста и в эту минуту популярного, прочел длинный сухой отчет о положении королевства – множество цифр лишь утомило слушателей, не разъяснив им ничего. Узнали одно, что есть дефицит в 56 миллионов, что не соответствовало правде, так как уже были истрачены запланированные поступления целого года.

Действия правительства

На следующий день, 6 мая, каждое сословие отправилось в назначенное ему помещение, третье сословие в большой средний зал, достаточно просторный, чтобы поместить все собрание. Тотчас же проявилось неудовлетворительное состояние дел; правительство сделало самую роковую ошибку, какую только можно придумать: оно выступило не с готовым законодательным и конституционным планом, на что оно имело полное право, в чем состояла прямая его обязанность и что дало бы ему преимущество и возможность руководить собранием. Мало того, не было принято решение по самому насущному и главному вопросу: как производить голосование, посословно или поголовно? Три собрания или одно?

Разработка конституционного плана была для правительства делом возможным. Мысли и желания третьего сословия, то есть большинства народа, не были тайной: они изложены были в (cahiers) тетрадях, данных избирателями своим депутатам, и о которых докладывали обыкновенно в собрании несколько месяцев спустя. В тетрадях многих привилегированных можно было найти основные мысли и предначертания, из которых можно было составить проект конституции, или основного устава коренных законов государства. Делая обзор идей, волновавших во все времена политику Европы, нельзя не признать, что относительно идей и их разработки французский народ прав, говоря, что он идет во главе образования; именно в то время появилась возможность создать нечто прекрасное, умиротворяющее, если бы людям дана была способность достижения великих политических целей без особенно тяжелой борьбы.

Тетради (cahiers) почти единогласно признают французское государство наследственной монархией, в которой королю принадлежит вся исполнительная власть, но «агенты власти» ответственны. Народ выпускает законы с согласия короля, без которого закон не имеет силы; с другой стороны, необходимо и согласие народа для узаконивания налогов и для заключения займов. Подати могли утверждаться только на время, в период от созыва одного народного собрания до другого; государственная и частная собственность признавались неприкосновенными. Разногласия, сказавшиеся в основных мнениях, касались таких пунктов, по которым правительство с ясной и твердой волей легко могло бы прийти к соглашению с народом. Имеет ли король право издавать временные законы, когда штаты не в сборе? Кому принадлежит право распускать и собирать штаты, королю или собранию? Будет ли законодательное собрание возобновлять и закрывать свои сессии периодически, не ожидая созыва, или оно должно быть постоянным? Если они закрываются периодически, то не следует ли выделять сословную комиссию; будут ли две палаты, как в Англии, и возможно ли это при слиянии сословий? Не лучше ли из двух первых сословий образовать верхнюю палату? Уничтожить или преобразовать тайные повеления об арестах (lettres de cachet)? Признать ли ограниченную или полную свободу печати? Следует ли избирать или назначать королевских чиновников?

Третье сословие

Как некогда, в дни соборов, когда задались слишком высокой целью преобразования всего строя Церкви, так и теперь мечтали о перерождении государства (regeneration du royaume) и требовали установления новой конституции, то есть писаных, основных законов и государственных прав. Как во времена реформации в XV столетии первым вопросом было голосование, поголовное или понародное, так и теперь задавали себе вопрос: поголовно или посословно; составить ли одно общее собрание или три раздельных по сословиям; с кем будет подавляющее большинство третьего сословия, с меньшинством ли двух других сословий; или большинство дворянства и духовенства будет против меньшинства своего сословия; или против третьего сословия. Это был решающий пункт; не нужно было 272 адвокатов, которых насчитывали среди третьего сословия, чтобы понять, что оценка и мерило силы сосредоточены в этом пункте; что с этого надо было начать и в этом проявить свое могущество. Между тем правительство сделало невозможным правильное решение этого вопроса; не высказываясь явно, оно разрешило третьему сословию двойное число депутатов; оно предоставило фактам решить вопрос, что равносильно было побуждению передовой партии к революционному движению.

Национальное собрание

Первым делом собрания была проверка полномочий; каждый округ, признавший себя за законное целое, потом, вопреки логике, должен был проверять, законны ли единичные члены, из которых он состоит. Дворяне и духовенство предлагали проверку по сословиям.

Третье сословие, собравшись в большом среднем зале, решило, что проверка полномочий должна быть общая. Депутаты третьего сословия проявили при этом ясный политический взгляд: если они будут побеждены, то все остальное бессмысленно; напротив, при победе они делались распорядителями и хозяевами всего. Они стали выжидать. Проходил день за днем, слышались предложения посредничества; собирались на совещания, где дворянство проявляло мало уступчивости, и все старания правительства привести к соглашению остались без успеха. Это дало повод или предлог третьему сословию действовать энергично, по своему собственному разумению; решили больше не тянуть выполнение своей задачи, так как прошло около шести недель в бесплодных колебаниях. Сделав еще одно, последнее предложение двум первым сословиям соединиться с ними, они составили собрание, и 17 июня по предложению Сиэйса приняли знаменательное и многозначительное название: L,assemblée nationale. Тщетно предлагал Мирабо более верное, более определенное и правдивое, а потому и не столь опасное название: «представители французского народа»; он прекрасно выразился при этом, что избегает деспотизма во всем, даже в лице 600 аристократов. На что Сиэйс возражал с обычной своей отвлеченной логикой, наделавшей впоследствии много бед, что «между троном и собранием не должно быть veto, не должно существовать отрицательной силы».

Вскоре собрание приняло второе решение для успокоения и привлечения кредиторов государства. Решили, что хотя налоги и повышены без согласия народа, но должны быть утверждены, и государственный долг находится под покровительством французской лояльности. Эта смелая выходка имела следующее последствие: в то время как духовенство, при проверке полномочий 19-го числа, имело 149 против 115 голосов, двор и дворянство соединились и убеждали короля личным вступлением в seance royale овладеть руководством страны. Королева и принцы умоляли его поступить так; даже Неккер почти соглашался. По королевскому указу, заседания собрания были по этим причинам отсрочены до 22-го, и король поехал на охоту. При дворе радовались тому, что вскоре заткнут рот болтунам и демагогам.

Королевское заседание, 23 июня 1789 г.

Сопротивления ожидали, но что в этом случае делать? Президент Бальи был спокойный ученый астроном, увлеченный современным движением, гибельным для него, как и для многих людей того времени. Когда он пришел на заседание, дверь зала оказалась запертой. Пока он составлял о том протест, собрались другие депутаты; оказалось их порядочное число, шумели, обсуждали разные вопросы и решили идти в ближайший зал Жё-де-Пома – и там устроить свое заседание. Под предводительством Бальи, собрание принесло присягу не разлучаться, собираться везде, где только позволят обстоятельства, и до тех пор, пока не будет составлена конституция для Франции.

В следующий раз, 22-го, оказалось, что зал jeu-de-pomme занят принцами и заседание перенесено было в церковь Св. Людовика. 23-го состоялось, наконец, заседание короля.

Он отменил как незаконные решения третьего сословия, обещал согласиться на отрешение двух первых сословий от их привилегий, надавал ряд либеральных обещаний и подал надежду, что, при умеренности первых двух сословий, возможны будут общие заседания по вопросам, затрагивающим общие интересы. «Если при выполнении этих плодотворных начинаний я встречу новые затруднения, то я один стану трудиться на благо народа моего и буду считать себя единственным его представителем». Это были сильные слова, произнесенные робко человеком, игравшим только роль, и то довольно плохо, не обладавшим ни твердой решимостью, ни самостоятельностью убеждений. «Повелеваю вам теперь разойтись, а завтра продолжать занятия каждой группе отдельно в назначенном для нее помещении». Дворянство и часть духовенства повиновались. Депутаты третьего сословия не расходились. К ним подошел обер-церемониймейстер маркиз де Брезё: «Господа, вы слышали приказание короля?» Президент Бальи ответил коротко, что узнает мнение собрания. Тогда поднялся граф Мирабо, которого невольно собрание признавало уже своим главой. «Вы не имеет здесь ни места, ни права голоса! – крикнул он своим громовым голосом испуганному царедворцу. – Впрочем, передайте пославшему вас, что мы здесь по воле народа и что нас можно вытеснить только вооруженной силой».

Победа партии реформаторов

Другой человек побоялся бы говорить об этой силе; он сам после говорил, что рота гренадеров положила бы конец всему, но это не пришло никому в голову; присланы были рабочие убрать скамьи. Королева принимала ничего не стоившие пожелания двора и поздравления знатных дворян по случаю удавшегося lit de justice; король, слушая доклад обер-церемониймейстера о происшедшем, отвечал с беспечностью, столь роковой для него и для государства: «Eh bien, если messieurs du tiers-etat не желают уходить, то можно их и оставить».

Таким образом, совершился переворот. 24-го к собранию присоединилось большинство духовных, на следующий день меньшинство дворян; остальная часть обоих сословий примкнула через несколько дней, и Бальи председательствовал в соединенном национальном собрании. Можно было приступить к составлению конституции для Франции, но прежде всего избрали комитет для подготовительных работ.

Париж

Нужно было сильное правительство, чтобы спокойно окончить работу национального собрания; образовать его можно было только из членов самого собрания; такое руководство было бы возможно, оно даже требовалось тут более, чем во всяком ином парламентском собрании. Если Мирабо не мог выступить руководителем вследствие того, что он называл позором своей юности, то следовало заручиться, по крайней мере, его поддержкой. Он был настоящий государственный человек, смертельный враг прежнего порядка вещей и современного безначалия; он постарался сблизиться с Неккером и предлагал ему свою поддержку.

Но гордый своей добродетелью, тщеславный буржуа отклонил предложение Мирабо, и собрание было предоставлено самому себе. Оно состояло из новичков-политиков, совершенно незнакомых с порядком ведения прений; слишком многочисленное для спокойных обсуждений, не успевшее образовать партий или выдвинуть руководителей. Драгоценное время тратилось на пустяки, скучный оратор произносил заученную речь или, наоборот, под сильным впечатлением. Сотни людей разом требовали голоса, и дни проходили среди шума, волнений, театральных сцен во французском вкусе. Гораздо хуже было то обстоятельство, что громадное большинство членов было проникнуто теми же сильными, но безотчетными чувствами, как и весь народ, той же ненавистью ко всему старому, той же надеждой на новый, идеальный государственный строй; тот же смутный страх противодействия со стороны властей старого режима и более всего рабское подчинение громким эффектным фразам и отвлеченным понятиям: свобода, общественное благо, национальное достоинство, гражданская доблесть, человеческие права, народная воля и народовластие.

Этот власть имеющий народ – изобретение Ж.-Ж. Руссо – скоро дал почувствовать свою силу. Наряду с собранием и королевством существовала еще власть. Вблизи от палаты заседаний Версаля жило население государственной столицы Парижа, разросшееся до 600 000 человек, превысившее все округи Франции и гордое своим руководящим положением. Естественно, что его население принимало горячее и, по природе французов, страстное участие во всем происходившем вокруг него. Для этого им не нужно было возмутительной материальной нужды народа, ни денег герцога Орлеанского, подкупавшего руководителей этой массы. Бесследно не прошло ничего. Герцог был пустой, ничтожный, низкий человек, но был принц крови, был в родстве со двором. Его Palais-royal, сам по себе целый городок с кафе, игорными домами, ресторанами, публичными домами, очень доходное владение, сделался главным местопребыванием возбужденной толпы, ораторов, подстрекателей, которые в последнее, необыкновенно благоприятное время, постоянно там собирались. Полиция уже не имела там силы. Власть перешла к депутатам округов и к шумным собраниям Palais-royal; в их руках была возможность нарушить в любое время мирное согласие собрания и короля и, при слабости исполнительной власти, вынуждали ее вмешиваться в дела управления и, в свою очередь, попадать под влияние и владычество этой бушующей толпы. Такой случай представился по ничтожному поводу: неповиновения и ареста нескольких солдат французской гвардии, грубо нарушивших дисциплину. Толпа, или то, что называли народом, освободила их, а собрание, действуя согласно воле народа, делало вид, что ходатайствует у короля о помиловании их. Король милостиво простил, но для порядка вернул их сначала в тюрьму. Скоро должно было выясниться еще очевиднее, кто был хозяином государственного здания, связи которого, очевидно, расползались с каждым днем.

Планы королевского двора в Версале

В высших кругах нашли причину неудачи королевского заседания в том, что под рукой не было войска. Во второй половине июля в людях, близко стоявших ко двору, заметили перемену: какую-то кичливость, уверенность в победе. Опасение жителей Парижа вызывали стягивавшиеся отовсюду к городу войска, все иностранные: немецкие и швейцарские наемники. На запрос группы депутатов собрания об этом король дал уклончивый ответ, а 12-го, в воскресенье, распространилась в Париже весть об отставке Неккера и о формировании нового министерства. Заместителями прежних министров называли целый ряд людей, считавшихся противниками революции: барона де Брейтеля, маршала Брольи – грубого солдата, которого мы знаем по Семилетней войне, интенданта Фулона, которому молва совершенно несправедливо приписывала всякие бессердечные выражения относительно народных бедствий, тогда как он лично старался в своем кругу облегчить эти бедствия. Тогда обычные посетители Пале-Рояля и толпа, за ними следовавшая, собрались. Молодой оратор Камилл Дюмулен, пламенный, а быть может, и рассчитывавший на увлечение толпы, встает на стол и начинает говорить речь; из листьев он делает кокарду; все следуют его примеру; образуется шествие; впереди несут бюсты Неккера и герцога Орлеанского; встречаются с вооруженными солдатами, частью полка Royal Allemand; происходит стычка.

В подобных столкновениях бывает обычно виновна необузданная и необдуманная толпа, а не привыкшая к порядку и дисциплинированная сила. Толпа направляется по дороге к Пале-Роялю, через улицу St.-Honore к Тюильрийскому саду, и весть об этом распространяется вместе с другой вестью, что войска собираются на Марсовом поле и на площади Людовика XV. Из всех скрытых притонов стремятся на улицу все подонки, весь сброд людской, и внезапно весь громадный город оказывается на военном положении. Посреди этой сумятицы многочисленные избиратели собираются в городской ратуше. Находя минуту удобной, они приводят в исполнение план организации милиции. При явно возрастающей ненадежности войск и видимо грозящей анархии, это казалось своевременным (что предлагал национальному собранию и Мирабо), и утром 13-го, в понедельник, план был готов. С раннего утра теснилась вокруг ратуши шумная толпа; кое-где взламывали лавки с оружием, а избиратели между тем образовали постоянный комитет, в обязанности которого входила забота о доставке оружия гражданам, двумстам человекам на каждый из 48 округов Парижа.

Падение Бастилии

Известие об этих событиях достигло Версаля. Собрание также своевременно посылало к королю не одну депутацию, но все безуспешно. Ходили самые противоречивые слухи, 12-го и 13-го числа о столкновениях с войсками, о планах двора; 11-го, в 5 часов утра, возобновились заседания.

В то время, когда обсуждали, какой приказ дать войскам, изготовление бумажных денег, сбор запасов, слышались временами вдали выстрелы, и день прошел среди волнений; только в сумерки узнали достоверно, что дрались, что нападали на Бастилию, что лилась кровь. Действительно, с 5 часов пополудни Бастилия была в руках народа. С раннего утра толпы людей направлялись к этой государственной тюрьме Франции. В ораторских речах Пале-Рояля давно говорилось об этой крепости, куда в силу королевского повеления об арестах сажались на время и слишком громко говоривший писатель, и неосторожный издатель, и тому подобный неугомонный люд. Гарнизон крепости, состоявший из 32 швейцарцев и 92 инвалидов, встретил мятежные приступы, в которых, вероятно, участвовали и некоторые восставшие полки гвардии, с величайшей умеренностью и пощадой, по гуманным понятиям того времени. К 5 часам комендант де Лонэ сдал крепость после того, как со стороны «народа» дано было обещание никому не делать зла.

Жертвы деспотизма, которых там искали, не нашлись; зато вскоре принесены были первые кровавые жертвы новому деспотизму, водворившемуся на долгое время. Первой жертвой был начальник Бастилии де Лонэ, которого несколько солдат французской гвардии тщетно старались защитить от совершенно обезумевшей, яростной толпы. Когда толпа схлынула с места своей легкой победы к ратуше, где избиратели были в сборе, она показала ужасные, позорные трофеи своей победы – пряжку от галстука беззащитного, которого они по дороге убили. Еще ужаснее было то, что эти злодеи несли на пиках головы нескольких убитых; но зверство толпы еще не было насыщено. Помощник торговца Флесселя обещал утром доставить оружие, но появилось сильное подозрение, что он обманывает народ. Малодушие, кажется, побудило его употребить самую опасную военную хитрость: направить народ к месту, где не было оружия; новому властелину улицы это не понравилось; под крики толпы Флесселя потащили судить в Пале-Рояль. Народ взялся судить: несколько выстрелов продолжили счет его жертвам.

Сцены примирения. Анархия

В полночь эти вести дошли до собрания; депутация, отправленная к королю, встретила его на дороге. Один из многочисленных дворян-либералов, личный друг короля, герцог Лианкур, уговорил его отправиться в собрание без охраны. Его встретили восторженными рукоплесканиями: последовала сцена примирения в духе страны. О реакционном министерстве не было речи; несколько популярных депутатов поспешили в Париж с доброй вестью, и там президента Бальи назначили бургомистром Парижа вместо убитого Флесселя, а начальником национальной гвардии избрали Лафайета, героя американской войны за независимость. Отслужили благодарственный молебен, и король дал себя уговорить приехать в Париж. Новый мэр Бальи в изысканной приветственной речи сказал слова, оказавшиеся, к несчастью, пророческими: «Генрих IV некогда покорил этот народ; сегодня же население Парижа покорило короля своего». Вернувшись в Версаль, Людовик опять призвал Неккера, а собрание избрало президентом на место Бальи герцога Лианкура.

Взятие Бастилии, которая, в сущности, была не взята приступом, а скорее передана народу, считалось и до сих пор считается французским народом за начало нового времени, эрой свободы, и в кругах свободомыслящих всего света глядят на это с восторгом. Прежде всего это было тяжелым поражением государственной власти, сигналом к первой дикой вспышке анархии, неистовствовавшей впоследствии по всей стране. Одним из многих случаев было убийство кратковременного министра Фулона, которого толпа подхватила в Фонтенбло, притащила в Париж, повесила на фонарном столбе и отрубленную его голову носила как трофей. Также был повешен зять семидесятичетырехлетнего Бертье, хотя оба не заслужили никакого веского упрека; старый порядок вещей уничтожался среди ужасов всякого рода.

В то время как народ под впечатлением созыва государственных сословий и волновавших его честолюбцев-демагогов полон был самых преувеличенных надежд, нужда достигла страшных, угрожающих размеров, вследствие плохих урожаев 1788 года и холодных зим 1788 и 1789 годов. Всюду возбуждали народ против аристократии ораторскими речами о его неприкосновенных верховных правах и терпимых несправедливостях; следствием были анархия и преступления. Грабили замки, безнаказанно убивали, расхищали леса, нарушали права охоты. Прежние обязанности нигде не исполнялись, и хорошо еще, когда землевладельцу или монастырю удавалось откупиться от зверств, подписав бумагу об отречении от своих прав. Государственная машина переставала работать; солдаты были ненадежны, бунтовали; королевские интенданты нигде не показывались, и все относящееся к прежнему порядку вещей рухнуло. От сумасбродства этой новой жакерии не ограждали ни благородная деятельность благодетеля бедных, ни безупречная жизнь. Подобные случаи составляют отличительную черту смутных времен, что доказывается примером Германии, где это повторилось в 1848 году, хотя и в меньшем масштабе.

По всей Франции разнеслась пустая молва о вооруженных разбойничьих шайках, будто бы собиравшихся повсюду. Взбудораженный народ трепетал против разбойников, которые не являлись, да и не существовали. Вновь созданная национальная гвардия была сомнительным приобретением, так как она попала под общее несчастье этого смутного времени, когда все хотели повелевать и никто не хотел повиноваться. Положение ухудшалось с каждой неделей, так как при увеличивающейся ненадежности положения производительная деятельность ослабла, работы не было, затруднялось обращение денег и останавливалось естественное кровообращение в народном организме. Обстоятельства усложнились еще одним новым явлением, вполне естественным – эмиграцией аристократов, которые теперь нигде не были ограждены от грубого насилия. Первыми эмигрантами в страшные июльские дни были граф д’Артуа, брат короля и семейство Полиньяк, особенно близко стоявшее к королеве.

«Ночь чудес», 4 августа 1789 г.

Собрание приступило к работе 1 августа. Единственная положительная сторона последних событий – возвращение Неккера, не имела уже особенного значения. Более чем когда-либо требовалось сильное правительство, а создать его Неккеру было не под силу. Это было невозможно ввиду настроения собрания и волнения в народе. По предложению мечтателя Лафайета постановили: по теории доктринеров начать конституционную хартию декларацией прав человека и гражданина. Совещания эти были прерваны доходившими отовсюду известиями об увеличивающейся анархии в провинции. Собрание, с одной стороны опасаясь оказаться недостаточно человеколюбивым, с другой – под страхом вооруженных шаек, подкупленных демагогами, находившимися на трибунах, принялось тушить огонь маслом.

Случилось это в знаменитую ночь 4 августа, о которой французы до сих пор говорят с гордостью. На очереди стоял вопрос о смутах в провинции. Настроение собрания было возвышенное, и два знатных представителя, виконт де Нояль и герцог де Эгильон, красноречиво выразились, что этим беспорядкам может помочь только радикальное средство – немедленное уничтожение феодальных порядков. Это было собрание французов, один оратор за другим выступали против феодальных прав, горячились все более и более; привилегированные теснились, спеша складывать права свои «на престол отечества», как они говорили. Один из депутатов, не потерявший еще головы, положил перед председателем записочку: «Никто не владеет собой, закройте заседание». Никто не обратил на это внимания и с новым восторгом встречали всякое новое решение или предложение. При царившем на этом заседании беспорядке трудно было разобрать, что предлагают и что утверждают. Королю присудили титул restaurateur de la liberté française, и так, под ликующие крики собрания, в течение шести часов, в ночь на 4 августа, пало тысячелетнее старое здание государственного и общественного устройства. Уничтожены были родовые и владельческие права, все привилегии городов и провинций, права охоты, голубятен, загонов для кроликов, крепостные права, покупка должностей, десятина, судейские взятки, избавление от налога.

С 6 августа началась редакция постановлений. При этом скоро выяснились величайшие трудности, и ежели бы собрание и весь народ не были охвачены самообольщением и идеологическими увлечениями, то увидали бы всю ребяческую поспешность сделанного, заменив порядок, хотя и плохой, но все-таки порядок, – хаосом. Так именно случилось со статьями, касавшимися уничтожения или, вернее, освобождения от платежа 1/10, как это было решено. Тут проявилось враждебное настроение к церковным делам. Аббат Сиэйс, не сочувствовавший увлечениям той бурной ночи, высказал перед собранием следующие строгие слова: «Вы хотите быть свободными, а не умеете быть справедливыми». 11-го окончили редактирование постановлений, а 13-го представили их королю, принявшему предложенный ему собранием титул восстановителя свободы французов.

Конституционные вопросы. Права человека

Первым последствием постановлений было то, что тотчас и всюду, больше прежнего, все стали отказываться от выполнения всяких обязательств. Недоимки в государственном казначействе дошли до невероятного предела, путаница понятий увеличивалась. «Где бы мы были, – взывал один из депутатов, и никого не поражало его преступное безумие, – где бы мы были, Великий Боже, не будь у французской гвардии довольно разума, довольно философии, чтобы предпочесть священные права человека и гражданина мертвящим, безжизненным законам военного кодекса?» Грубое безначалие и дезертирство массами доказывали, что последователи этой философии, признавая вообще «обязанности» гражданина или человека, все более и более освобождали себя от честного исполнения прямых обязанностей каждого по должности, по званию и относительно семьи.

Когда 7 августа Неккер потребовал нового займа, тогда указали на имения духовных лиц, как ближайший способ выйти из финансового затруднения. Работа собрания подвигалась медленно и при постоянных препятствиях. Помехой было честолюбие многих членов, желавших послушать себя, и, при отсутствии привычки произносить речи, большинство прочитывало сочинения, читанные уже в салонах и на которые они глядели преимущественно как на изящное или сценическое произведение. Мешало и то, что рядом с буйной, хотя еще и небольшой радикальной партией члены правой стороны вместо того, чтобы спасать, что можно, вели себя недостойно, неприлично, следуя грустной политике – теории пессимизма «чем хуже, тем лучше». Но все это было неважно сравнительно с полным бездействием правительства, нимало не влиявшего на собрание.

Наконец дошли до «человеческих и гражданских прав», о которых рассуждали многие недели. Это вызывало всегда строгую критику практичных государственных людей, таких как Мирабо, а также практичных народов, англичан, хотя на их конституцию эти идеологи, в свою очередь, глядели с презрением. Это были правила, определения, принципы лучшего мира, причем ясно выступало глубокое влияние на все умы отвлеченно доктринерского характера литературной оппозиции. «Каждый человек имеет природное право заботиться о своем сохранении», – гласит первый параграф. Существенный смысл его можно выразить так: «Все люди свободны и равны, и только благосостояние их может быть различно; все люди имеют право противиться притеснениям; верховная власть исходит от народа, и те, кому она вверена народом, суть единственные законные властители». Все это были постановления, совершенно ненужные для государства, пережившего тысячелетия; слова непонятные или, еще хуже – полупонятные, потому в высшей степени сбивчивые и опасные для большинства народа, из 26 миллионов которого грамотных насчитывалось едва миллион. То же доктринерство господствовало в отдельных постановлениях. В угоду отвлеченной теории отвергли систему двух палат, как доказано в наше время всегда самую благоразумную и необходимую, в данном случае особенно нужную, чтобы облегчить, сгладить, сделать сколько-нибудь возможным переход от старого порядка к новому.

Вопрос о королевском veto более всех других сосредоточивал на себе внимание революционной агитации, и тут-то проявилась вся ошибочность отвлеченных понятий и незнакомства с историей. Дело шло о существовании королевства. Для вступления закона в силу признали необходимым одобрение короля; а что, ежели король откажется одобрить какой-нибудь закон? Допустит силу veto безусловную, неограниченную, как в английской и большинстве новейших конституций, или ограничит его, допуская только отсрочку решения так, чтобы закон вступал в силу без воли короля, подтвержденный только несколькими сессиями собрания. Словом, будет ли veto неограниченное (absolu) или приостанавливающее (suspensif). Опыт и изучение живых народных и государственных организмов, какими показывает их нам история, отвечает, что первое (т. е. безусловное veto) немыслимо там, где государство не призрачное, а действительное. На детское возражение, что таким образом один человек может навеки задержать развитие законодательства великой нации, возражают, что тот, кто не может выдержать противоречия, не может быть и поддержкой; чему можно случайно повредить, то не может быть полезно. Можно сослаться на пример Англии, где конституцией установлено безусловное veto, но им не пользуются уже более 200 лет. Напротив, только «приостанавливающее veto» делает народных представителей всемогущими, – как было во Франции времен национального собрания, когда всемогущей стала одна палата, придавая всему остальному характер нерешительный, непостоянный, незаконченный и настежь отворив ворота худшей из тираний – тирании большинства законодательного собрания.

Эти мечтатели ничего не предвидели; напрасно раздавались меткие и глубокомысленные слова Мирабо: «Свободе народа необходим король!» В новой конституции прежде всего старались следовать принципу contrat social. До столкновения не дошло при слабости короля, который, по-видимому, вовсе не заботился об этих подробностях. После некоторого сопротивления он утвердил постановление 4 августа вместе с предложением Неккера. Для покрытия страшного недостатка в финансах Неккер предлагал взимать четвертую часть всех доходов в виде чрезвычайного налога; собрание утвердило это под впечатлением патриотической речи Мирабо: «Банкротство стоит перед вами, банкротство во всем ужасе, оно грозит вам, грозит поглотить вашу честь, ваше достояние, а вы совещаетесь!»

5 и 6 октября 1789 г.

Общее положение дел не улучшалось; оно вращалось в заколдованном кругу; нужда вызывала волнения, смуты, останавливая торговлю и обмен, приводила к нужде; одна беда загоралась и усиливалась от другой. Безначалие развивалось все более и более, и демагогия Парижа преподала анархии в провинции еще новые заветы и указало новые жертвы. Изменниками народа считались все, кто стоял за две палаты, за непрерывность заседаний, за veto. Понять значение veto предоставлено было невежественной толпе, все более дичавшей, доведенной ложью, клеветой и нелепыми рассказами до лихорадочного бреда. Недорогого стоила и национальная гвардия; она сама избирала себе офицеров и им только повиновалась; это расшатывало и ослабляло дисциплину в армии; но все находили, что избрание себе офицеров согласовывалось с правами человека и гражданина.

Такая зараза разносилась дикой и низкой прессой, среди которой особенным влиянием пользовался «Ami du peuple»; издатель его, Поль Марат, был прежде плохим лекарем, потом занимал место ветеринара в конюшне графа д’Артуа. Наконец, дошло до отвратительных сцен 5 и 6 октября. Среди голодающего народа, ежедневно толпившегося перед ратушей, булочными и овощными рынками, – для охраны их требовалась национальная гвардия, – распространилась мысль, что нужда прекратится, если в Париже будет жить король, которого аристократы хотят увезти в Мец. Приготовились к большой демонстрации, и 5 октября огромное шествие женщин, между ними были, говорят, переодетые мужчины, двинулось к Версалю. Прибыв туда в три часа, они расположились вокруг дворца и потребовали от собрания, через своих депутатов, спросить у короля простое согласие на решенные к этому времени конституционные постановления. Поневоле и осажденный, вместе с национальным собранием, он согласился к 10 часам. В Париже среди черни и национальной гвардии, куда втерлись разные негодяи из армии, возгорелось желание следовать за шествием, и командир ее Лафайет, сначала противившийся этому, признал за лучшее согласиться и стал во главе. Он был их вождь, и потому он должен идти с ними. Дорогой он заставил их присягнуть королю и национальному собранию. Как будто это могло иметь значение! В полночь они дошли. Считая спокойствие обеспеченным, он к утру прилег. Между тем толпа черни проникла во дворец с намерением убить «австриячку». Она едва успела, полуодетая, спастись у короля, а два телохранителя, стоявшие на страже, были убиты, исполняя долг свой. Лафайет вовремя поспел и отвратил худшее; утром 6-го происходило новое примирение. Король, королева и Лафайет вышли на балкон. В приветственных криках стоявшей внизу толпы слышались приглашения в народном духе, по вежливому выражению истории, переехать в Париж, на что Людовик выразил согласие. В шествии, сопровождавшем его в добрый город Париж, было несколько храбрецов, которые несли на пиках головы убитых телохранителей. Поздно вечером 6-го прибыл он в Тюильри, а в середине октября перебралось туда и национальное собрание.

Король и собрание в Париже

Наступила слабая реакция, в смысле порядка, так что остальная часть года и первая половина следующего прошли относительно спокойно. Национальное собрание издало военный закон; герцога Орлеанского отправили в Англию, и явилась надежда на улучшение положения ввиду назначения в конце 1789 года Мирабо, секретно, советником короля. Его мысль была образовать сильное и в то же время либеральное правительство. Либерального, современного, народного начала он не находил ни в решениях и правилах, ни в направлении правительства. Мечтой его было освобождение жизни народа и государства от привилегий и монополий; свободы совести – от повелений господствующей и нетерпимой Церкви; освобождение работников от зависимости землевладельца, капитала – от монополии биржи и столицы; избавление правосудия от странного положения, в силу которого оно составляло как бы частную собственность землевладельца и сочленов судебного парламента; финансов – от непомерной и непозволительной расточительности жадных царедворцев; управления – от взяток и продажности должностей; наконец, народного единства – от внутренних таможенных пошлин и провинциальных привилегий.

Все это было полностью устранено, и главную задачу руководителя Мирабо видел в проведении и поддержке этих великих принципов. Страшная опасность была не там, где легкомысленная толпа и лицемерные честолюбцы видели ее: не в упорстве или кознях правительства следовало искать ее, но в отсутствии всякого правительства. Для восстановления правительства он думал прежде всего удалить короля из этого кипящего водоворота в самую либеральную провинцию, Нормандию, хотя бы в Руан, и оттуда, просматривая решения национального собрания, утверждать и проводить новую свободу. Надо было начать действовать решительно и выказать эту решимость тем, что, победивши разные мелкие соображения, поставить во главе правления самого гениального советника, действовать заодно с ним или через него, или предоставить дело ему. Но именно после ужасных событий, только что пережитых, слабый король не мог решиться ни на что. Мирабо постарался подойти к своей цели другим путем. Он предложил собранию дать министрам место и совещательный голос в прениях – дело понятное и обычное в наше время. Посредственность тотчас поняла, куда он метит, и повела против этого плана встречную интригу. На следующий же день внесено было одним депутатом предложение, чтобы ни один член национального собрания не мог быть министром во время этой сессии. Как будто невозможно и не в высшей степени желательно, чтобы министр одновременно пользовался доверием короля и народа. Вполне неосновательное решение это было проведено партией и котерией второстепенных талантов, Барнавом и Ламеттом. Собрание продолжало затем работу над конституцией и довело ее почти до конца. Перед наступлением ужаснейших годов ее истории, 14 июля 1790 года Франция еще отпраздновала день введения конституции, праздник федерации.

Праздник федерации, 14 июля 1790 г.

Возвышенное настроение, еще раньше 1789 года охватившее народ, черпало силу свою в гуманных понятиях века и навсегда останется чем-то прекрасным и величавым. Лучшие люди того времени проникнуты были этими гуманными убеждениями и старались, согласно с ними, переделать действительность. Это было благодатью для позднейших поколений, и никто не дерзнет отрицать, что возведение этих новых идеалов составляет непреходящую заслугу Франции перед человечеством. Такое настроение умов в течение этого великого года породило множество союзов, братств, обществ на основе новых понятий, а вместе с тем вызвало и много празднеств, самое величественное из которых готовилось теперь в Париже. По постановлению муниципалитета и национального собрания, для увенчания союза или федерации в одно соединение всех французов, на Марсовом поле построили, усердием целого населения, громадный амфитеатр на 400 000 мест. В новой Франции, признавшей человеческие права, все – братья и сестры, и мы видим работающих рядом монаха с солдатом, даму в шелку рядом с работницей в шерстяном платье. Подходят депутации со всех концов Франции, от национальной гвардии, от армии, моряков, союзов (федераций), рядом с бесчисленными, единичными, восторженными и любопытными.

Утром 14 июля отправились на место торжества король и его семейство, весь двор, национальное собрание, общинный совет Парижа, федерации из провинций, депутации с их знаменами. Дождь лил, но живой нрав, которым одарен этот народ, восторжествовал над плохой погодой, длинными переходами и плохими дорогами. Среди громадного места торжества стоял алтарь отечества: там епископ Отенский Талейран отслужил обедню с тремястами шестьюдесятью священнослужителями, одетыми в белое, опоясанными трехцветными шарфами, белым, красным, синим, сделавшимися во время одной из примирительных сцен символом нового порядка вещей. Военная музыка сопровождала это странное религиозное торжество. Епископ освятил сначала старое знамя Франции королевской, хоругвь, затем знамена 83 департаментов, на которые по решению собрания разделена была страна, вместо прежнего деления на провинции. После этого принес гражданскую присягу Лафайет как первый гражданин, за морем обнаживший свой меч на служение свободе и защите прав человека. «Мы клянемся в верности закону, нации, королю». Залп артиллерии, с криками: «Vive la nation, vive le roi», – раздался при бряцании оружия и туша всех инструментов. Затем принес присягу президент национального собрания, потом король: «Национальным собранием установленную и мною принятую конституцию честно соблюдать». В эту самую минуту солнечный луч прорвался сквозь облако, королева подняла дофина вверх, и восторг народа достиг высшей степени. Все слилось в одно чувство: не было различия вероисповеданий, сословий, провинций, солдат или духовных, знатных или третьего сословия – все это были члены одной, новой, переродившейся Франции. Торжество продолжалось еще несколько дней. Бастилия была срыта, и на том самом месте устроены танцы. Все желали представиться королю, уходили от него в восторге от приема его и празднеств. Одушевление распространилось во всех провинциях, и праздники, устроенные разными обществами, продолжались еще некоторое время.

Глава третья

Революция до осуждения короля

Партия якобинцев

После праздничных увлечений следовали рабочие дни, когда противоречия с неумолимой действительностью снова предстали во всей силе. С октября предводители умеренных, Мунье, Лалли-Толендаль и др., выбыли из национального собрания; многие члены, опасаясь угроз или напуганные чернью, уже не являлись на заседания. Эмиграция принимала все большие размеры и была для многих, особенно для офицеров, истинной и горькой необходимостью. Ни величайшее терпение, ни сдержанность не охраняли от грубости толпы и вооруженных плутов-предводителей и, при слабости и бессилия начальства, не находили защиты ни в деревне, ни в городе. С другой стороны, праздник 14 июля был бельмом на глазу радикальной партии, для которой примирение не было целью. Они начали очень зло: от их внимания не ускользнуло, что большая часть союзников горячо преданы королю, и это настроение еще более окрепло после праздника. Тон их газет и брошюр сделался, если то возможно, еще ядовитее. «Приготовьте восемьсот виселиц в Тюильрийском саду и повесьте всех предателей отечества, и гнусного Рикетти во главе всех»; в искусстве поражать словами, лгать бездоказательно, подозревать и в подобных средствах демагогии они достигли высокого совершенства. Гораздо важнее была окрепшая организация радикальной партии, пустившей корни в самых маленьких кружках и охватившей в короткое время всю Францию, в то время как государственный порядок и организация власти разлагались и распадались всюду.

То был клуб якобинцев, получивший название от своего первого помещения в Париже. Он опередил все бесчисленные свободомыслящие общества, и в нем к началу 1791 года было 1200 членов и 299 филиальных клубов в департаментах, беспрепятственно разраставшихся, к чему давно уже привыкли, и получивших свои лозунги из Парижа. Здесь первенствовали таланты, которым национальное собрание казалось слишком утонченным, и немало умеренных скорее попряталось за спину радикалов. Здесь в первый раз старое французское обращение monsieur было отвергнуто как аристократическое и заменено словом citoyen (гражданин) по новой моде. Здесь-то и рождались прошения, адреса, демонстрации, которыми толкали вперед национальное собрание. При бесчисленных мятежах в провинции, возмущениях военных в Нанси в августе 1790 года, кровавых волнениях католиков и протестантов на юге не было недостатка в материале для ораторов и демонстраций. Одно из многих зрелищ, представленных собранию, осталось бессмертным по особенному безобразию: 19 июня безумный барон, господин фон Клотц, родом из Клэва, изменивший свое немецкое имя в Анахарсис Клоотс, во главе депутации «рода человеческого», состоящей из шестидесяти нанятых бродяг, переодетых испанцами, турками, халдеями, монголами, неграми и т. п., явился перед лицом собрания, и нельзя было не оказать этим шутам должного почета в заседании. В другой раз, под давлением тех же страстей, было принято решение об уничтожении некоторых титулов; таким образом, граф Мирабо с тех пор назывался только Рикети и т. д.; гораздо более опасений внушали отношения собрания к церковным вопросам и ко всему, что с ними связывалось; они-то и послужили элементом для дальнейшего брожения и раскола.

Революция и католическая Церковь

С октября 1789 года до середины следующего года тянулось решение вопроса о церковном имуществе и, вместе с тем, о положении духовенства во вновь созидаемом государстве. При рассмотрении нужд казначейства указывали на это богатое имущество, 3 миллиарда по оценке, и в теории преобладающей партии было положено, что это имущество принадлежит народу: «Они отдаются в распоряжение народа», – было решено по представлению Мирабо, и следующее определение от 9 декабря 1789 года: «Продать имущества на 400 миллионов», – объяснило это возражение. Государство приняло на себя обязательство выдавать за это духовенству жалованье; определено было очень выгодное для низшего духовенства постановление, что оно должно получать не менее 1200 франков, при квартире и с садом. Гораздо решительнее поступала новая «Конституция для духовенства» от 29 мая 1790 года, утвержденная 12 июля, по которой было определено, чтобы в будущем избиратели каждого округа выбирали себе приходского священника; департаментские избиратели – епископа. Гражданская присяга потребовалась и от священников, как включенных в гражданскую конституцию.

Страшное столкновение последовало по этому поводу. Священники были не только граждане, и не это было их первой обязанностью. Громадное большинство их было глубоко проникнуто тем, что они принадлежат другому обществу, основание которому положено в такие времена, когда о французской нации и понятия не имели. Общине, освященной силой и верой тысячелетий, которая распространялась далеко за пределы этой страны и эпохи, и в обширном значении слова называющей себя всемирной, католической. Современные взгляды, просветительные идеи проникли и в римское духовенство, и, как водится, многие духовные деятели сделались крайними радикалами. Аббат Грегуар, один из этих пламенных, первый присягнул по-новому. Талейран из Отена был первый епископ, избранный по новому уставу; но большинство духовенства не следовало этому примеру, и вскоре возник вопрос: о священниках, отвергающих присягу, pretres refractaires, составивший важную и тяжелую задачу в искусстве управлять тогдашней Францией. Собрание, признавая с логической верностью, что всякая власть истекает из верховной воли народа, признало и духовенство слугами и поверенными этой верховной воли и предоставило им (26 января 1791 г.) выбор между присягой или потерей мест. Неприсягавших было большинство; из 131 епископа принесли присягу только 3, и эта невооруженная корпорация оказала совершенно иное противодействие, чем другие бесчисленные общества, которые так легко разбивали на части. Большинство народонаселения сочувствовало неприсягавшим священникам. Присягнувшие, поддержанные народной демагогической силой, в ту минуту властвовавшей, могли занять церкви и священнические дома, но сердца верующих, т. е. большинство собственно народа, не были с ними; наиболее опасным для хода дел было то обстоятельство, что в этом случае король выказал некоторое упорство, какого обыкновенно не выказывал. Мучимый совестью, он обратился к папе и получил оттуда ответ: не рисковать спасением души своей и народа своего, нарушая обязанности относительно Церкви, что было и его собственным искренним убеждением. Скорбя сердцем, утвердил он эти решения, когда его к тому принудили; но последнее слово не было сказано, и вопрос этот должен был найти себе точку исхода.

Смерть Мирабо, 1791 г.

2 апреля 1791 года Людовик был лишен последней возможности спасти свое королевское достоинство от поднимавшегося революционного прилива: Мирабо скончался. С начала года он получал регулярные платежи из королевской шкатулки, необходимые ему при расстроенных финансах. Советы его были бесценны; прошлое Мирабо в некотором смысле и настоящее его отвращало от него короля, но понемногу он привык к мысли о союзе с ним, надеясь, что вмешательство такой силы, в крайнем случае, даст благоприятный оборот делам, а желание многих – покончить с революцией, пришло бы ему наконец на помощь. Мирабо обладал качествами государственного человека: истинное воодушевление и идеалы, возвышавшие его над болотом пороков, верный взгляд на исполнимое, практическое, необходимое, непреодолимое мужество (в такие времена драгоценнейшее свойство), горячее красноречие и величие речи страстно чувствующего человека – все, что требовал дух его народа. Одного ему недоставало – общественное мнение старалось не замечать этого в государственном человеке – силы, которую дает сознание нравственной чистоты. Неизвестно, повредило ли бы ему в глазах народа то, что, готовясь стать во главе правления, он принимал от двора деньги; он не продавал своих убеждений и не выдавал народное дело. Известно, что в последнее время его мучило одно, что с огорчением он называл «безнравственностью своей молодости, позором юности», и горечь предчувствия близкой своей кончины усиливалась для него при мысли, что ему не удалось искупить свои грехи и заблуждения большой заслугой отечеству: он умер в возрасте 42 лет. С томительным напряжением, с затаенным дыханием проследили друзья, враги и нация ход болезни и предсмертную борьбу могучего телом и духом человека, всегда занимавшего все умы: тело его было положено в церкви Св. Женевьевы, переименованной в Пантеон.

Бегство короля

Король, окруженный теперь ничтожными людьми, пошел обычным, бесхарактерным своим путем: даже Неккер оставил его в сентябре 1790 года. Через получивших некоторое значение эмигрантов, одновременно подбадриваемый и запугиваемый, бессильный по отношению к возрастающей анархии, огорченный отношениями революции к римской Церкви, которой он предан был по глубокому чувству и горячей вере, оскорбленный в самых святых своих чувствах, склонялся он к мысли о бегстве, но не в Мец, Лион или Нормандию, как некогда задумывал Мирабо. Хотя мысль, пришедшая ему в голову при изучении истории Карла I, что отъездом своим он подает повод к междоусобной войне, мучила его; но его смущал вопрос о требовании присяги священников и обида, испытанная им при поездке в Сен-Клу 18 апреля, когда национальная гвардия и столпившийся народ остановили его, а национальное собрание на его жалобы ответило только вежливыми словами. Это не заглушило его сомнения.

Неудача

20 июня 1791 года, в час ночи, Людовик и Мария Антуанетта, переодетые, покинули дворец и на бульваре сели в экипажи с паспортом на имя баронессы Корф, со свитой, и поехали по направлению к Шалону и Монмеди, по соглашению с маршалом Булье, обещавшим обезопасить бегство войсками. Отъезд был устроен так непредусмотрительно, как только возможно; пустые вопросы этикета, несчастье этого двора, примешались сюда и произвели задержку на 24 часа, перепутавшие все прочие приготовления; но карета с эмигрантами благополучно достигла Сен-Мену. Так как лицо короля, и без того заметное, было достаточно известно по монетам и ассигнациям, то почтмейстер Друэ узнал короля, не желавшего принимать никаких мер предосторожности.

Друэ был якобинец по духу и разделял убеждение, что это бегство могло служить сигналом междоусобной войны и самого страшного бедствия – возвращения эмигрантов: проселком обогнал он королевскую карету по дороге в Варенн. Карета была остановлена. Чернь собралась, забили тревогу, улица и мост через Эну были заграждены. Драгунов Булье не было на месте, а когда маршал подъехал к баррикадам Варенна, то оказалось, что карета королевской семьи уже полтора часа как идет обратно по направлению к Парижу, и по всей стране били в набат. Доказательством дурной организации служит то, что в Париже бегство было открыто и обнаружено в то же утро после отъезда, и Лафайет, ответственный за побег, действовал теперь энергично. Они потребовали привлечь к суду министров, отрядили комиссаров к войскам, дабы привести их к присяге национальному собранию, рассылали приказы задерживать всякого, кто покидает королевство, приводя в извинение почтительную выдумку, будто бы общественные враги увезли короля силой. Конечно узнали, что в Тюильри нашли протест, в котором король оправдывал свой отъезд горькими упреками, а вечером 22-го стало известно, что карета остановлена. Напротив, monsieur, граф Прованский, поехавший в обыкновенной карете и в другом направлении, благополучно достиг границы.

Партия А. Ламета

После того, как собрание решило, что его декреты не требовали в настоящее время согласия короля, посланы были три депутата сопровождать поезд короля и занять место в его дорожной карете. Можно себе вообразить приятности этого путешествия. В Париже, куда король прибыл 25-го, после четырех ужасных дней, он был принят молчанием громадного стечения народа, привлеченного небывалым зрелищем, и караул так строго охранял его, что он действительно мог считать себя узником. Между тем радикальная партия, добивавшаяся регентства, не устояла, и к престолу приблизилась в противовес ей «партия Ламетт», желавшая сохранения королевского достоинства. Настала минута, когда из демагогов нетрудно было попасть в министры. Барнав, один из главных комиссаров, сопровождавших королевскую карету, остроумный и оживленный молодой человек, вошел в соглашение с королевой, которой понравился. Советуясь с ним, король давал разумные ответы комиссии, которая его выслушивала и допрашивала, следствием чего было возвращение королю его власти, с условием, что он будет признан отрекшимся от престола и преступившим присягу конституции, если с войском пойдет против народа или допустит, чтобы другие действовали его именем; в таком случае он будет ответствен, как простой гражданин.

Утверждение конституции

Большинство в собрании были монархисты, как и громадное большинство народа, и выказывали в отношениях своих что-то похожее на энергию. Против клуба якобинцев они выставили общество Фельан, по имени монастыря, где они собирались. Для подписи одного республиканского прошения на Марсовом поле 17 июля использовалась военная сила. Лафайет велел, наконец, стрелять в чернь, не верившую в возможность такого приказания, и действие нескольких выстрелов, названных в одной из газет «кровавая баня» радикализма, ясно показало, как неопасен был бы народ для энергичного правительства. Большинство не вполне потеряло сознание, что следует подумать об усилении королевской власти после того, как ее так унизили. В этом умеренном духе был предпринят пересмотр и второе чтение конституции. Движение в пользу монархии или авторитета не шло далеко: с одной стороны, пессимистические отношения остатков из королевской партии, с другой стороны, зависимость большинства от догматов партий и их прошлого и страх перед трибуной, вредили тому. Конституция была решена и вручена королю 60 депутатами. Он ее принял 13 сентября, дал знать о том собранию, 14-го явился в зал при оживленных кликах и принес присягу. Его речь признали похожей на речь Генриха IV и еще раз встретили его с одушевлением. По представлению Лафайета была обнародована амнистия, строгий закон против эмигрантов взят назад, и 30 сентября 1791 года последний президент Турэ объявил заседание закрытым.

Конституция 1791 г.

Клятва в зале Жё-де-Пома (jeu de paume) была таким образом исполнена. Собрание дало Франции конституцию. С революцией все кончено, и на одно мгновение во всех отдаленных кругах возрадовались тому, что цель достигнута, что наступил век свободы и общего счастья. Эта первая конституция была целой эпохой истории, и стоит на ней остановиться подробнее. Начинается она объяснением прав человеческих и гражданских торжественными словами: «В присутствии и под покровительством высшего существа… Люди рождены свободными и остаются свободными…»

Потом идет речь об устройстве государства: «Нет ни дворянства, ни пэров, ни наследственных различий, ни сословного, ни феодального управления»; церковные обеты не признаются государством; затем в семи параграфах изложены законы государства. Земля государственная разделяется на 83 департамента; гражданская присяга требует верности закону, нации и королю; брак понимается в государстве как contrat civil, что было для христианского и религиозного понятий важным и спорным законом.

Правление государством – представительное. Представителями народа служат: законодательное национальное собрание (corps legislatif) и король. Законодательное национальное собрание избирается всякий раз на два года. Первое собрание граждан назначает избирателей, а они депутатов. Избирательное право и право быть избранным соединено с ничтожным цензом. Стоившее многих споров решение о том, что депутаты не могут быть вновь избраны сразу по окончании срока их полномочий, а лишь по прошествии одного законодательного периода, и преобладание идеализма и краснобайства выказывалось, между прочим, в параграфе 3, сессия 5, статья 6, где сказано: «Вначале собрание и все депутаты вместе присягают именем французского народа – жить или умереть свободными». Министры и чиновники, получающие от короля жалованье, не могут быть сочленами национального собрания. Только собрание имеет право разрешать расход государственных денег, равно и предлагать и утверждать законы. Король может только предложить собранию рассмотреть какой-нибудь вопрос. В зал собрания его могут сопровождать только наследник престола и министры. У него только исполнительная власть: право объявлять войну и заключать мир разделяет он с законодательным собранием, которое он не может ни распускать, ни отсрочивать. Его гвардия не должна превышать 1200 человек пехоты и 600 конницы. Собранием решенные дела получают силу с согласия короля, он может остановить его, выставив причину: король рассмотрит (le roi examinera). Veto становится бессильным, если он употребил тот же прием в двух заседаниях подряд. Если и третье собрание признает закон, то он входит в силу и без его согласия. Король фактически отказывается от престола, если он не принесет конституционной присяги или откажется от нее: если, выехав из страны, не вернется в срок, назначенный ему законодательным собранием, если станет во главе вооруженной силы против нации или не воспротивится такому деянию.

Народу даны очень широкие выборные права: он сам выбирает депутатов, приходских настоятелей, духовенство, судей на шесть лет – из числа образованных или испытанных. На каждом судбище должен присутствовать королевский комиссар для охранения государственных интересов, государственного же прокурора выбирают граждане. В параграфе 4 говорится об общественной силе, т. е. о войске и национальной гвардии; она по существу должна быть послушною (essentiellement obeissante); никакой вооруженный отряд не должен рассуждать. Один параграф объясняет отношение нации к иностранным державам: «Французская нация отказывается предпринимать войны с завоевательными целями и никогда не будет употреблять свои действующие войска против свободы какого-либо народа».

Французская революция и Европа

Часть составителей конституции считала ее построенной непосредственно на человеческой природе; напротив, она целиком противоречила природе людей и не могла быть долговечной, как прежнее государство, образовавшееся согласно историческим условиям страны. Государство было перевернуто вверх дном, и никогда слова «революция», переворот не применялись так верно. Остроумные слова императрицы Всероссийской Екатерины II прекрасно характеризовали положение: «Во Франции теперь 1200 законодателей, которым никто не повинуется, кроме короля». Действительно, всякая государственная власть была низвергнута в минуту, когда всемогущество государства – всемогущество общественного блага – провозглашалось душой конституции. Верховная власть принадлежала 40 000 округов Франции.

Французы выработали теорию, которую их талантливые историки сумели распространить по всему миру, будто бы благодетельные преобразования, начатые во имя свободы, расстроились из-за вмешательства иностранных держав, обострились, приняли ядовитый, дикий характер, который привел к новому деспотизму и тем надолго унизил его во глазах всего мира. Их же более глубокомысленные люди давно опровергли это воззрение, и мы увидим, как безумным государственным правлением или безумным политическим дилетантизмом произведен был переход от отвлеченного идеализма к ужасному реализму; движение, шедшее изнутри государства, как и решение самых важных вопросов, попало в руки людей малоспособных или совершенно неподготовленных. Интерес эмигрантов, во главе которых стояли два брата короля, требовал того, чтобы вызвать за границей и у влиятельных дворов убеждение, что происшедшее в их отечестве было делом всех королей.

Древние писатели с насмешкой называли «надеждами беглецов» то, чего добивались нынешние предводители. Вмешательством вооруженной коалиции половины, или трех четвертей, или всей Европы предстояло спасти короля и возвратить себе прежние права. Вначале эмигрантам удалось найти сочувствие только при второстепенных дворах, например, в Турине, главном городе Сардинии, где был королем Виктор Амедей, тесть графа Артуа; в Мадриде, где бурбонская родня сидела на престоле, и в Стокгольме – где Густав III, в рыцарских мечтах своей романтической фантазии, особенно трогательно представлял себе личность Марии Антуанетты. Шведское посольство содействовало не удавшейся в июне попытке к бегству. На все это мало обращали внимания: надо было узнать, как отнесутся великие державы – Англия, Россия и оба немецких государства – к надеждам эмигрантов и к происшествиям со времени 1789 года.

В Англии личное мнение короля немного значило, так как известно, третий король из Ганноверского дома, Георг III, с 1788 года был помешанный. Хотя этот припадок сравнительно скоро прошел, но по дальнейшим последствиям уменьшал его монархическое влияние. Военные разделялись на две партии, и для одной из них, для вигов, первые события французской революции были сочувственны; под влиянием происшествий в Америке составилась маленькая демократическая партия под руководством доктора Прейса, желавшая открыть идеям Франции доступ и влияние на английские сословия. Этому движению французского духа, по крайней мере в первое время, симпатизировал известный государственный человек и оратор, Карл Фокс. Напротив того, тори чувствовали отвращение к этому движению. Английское государственное правление было прежде всего аристократическое, а французское движение направлялось с самого начала против аристократии; эти антипатии нашли себе красноречивого, все более и более безгранично горячего защитника в Эдмонде Бурке; вышедшие в свет в 1790 году его «Размышления о французской революции» были и остались оракулом реакционных убеждений до новейших времен. Большинство народа не разделяло ни то, ни другое воззрение; хотя дальнейшее развитие революции показало очень ясно ту глубокую пропасть, которая лежит между отвлеченным идеалом французской свободы и конкретной, сделавшейся исторической, медленно созревшей свободой Англии.

Но от возраставшей антипатии, вызванной этим сознанием, было далеко до войны в пользу старого порядка вещей Франции; война была далека от желания нации и духа ее руководителя, холодного и обдуманно все взвешивающего государственного человека, Вильяма Питта-младшего; не было забыто отпадение североамериканских колоний, состоявшееся с согласия старой королевской Франции и при ее деятельном содействии.

Не так просты были отношения к так называемым северным державам – России, Австрии и Пруссии. Внимание императрицы Екатерины II было обращено на две трудные задачи – борьбу с Турцией и Польшей – и самое благоприятное для нее было бы вовлечь Австрию и Пруссию в войну с Францией и тем обеспечить себе свободу действий в ее завоевательных планах. Она проявила себя очень ревностной защитницей монархического начала, и при немецких дворах влияние ее было довольно велико. Мнение населения не принималось в расчет. Внимание немецкого народа, т. е. его руководящего круга, было или казалось занятым внутренним развитием и расцветом литературы: вспомним, что в 1785 году «Дон-Карлос» Шиллера, в 1787 году «Ифигения» Гёте, в 1788 году «Эгмонт», в 1789 году «Духовидец» Шиллера, в 1790 году «Тассо» Гёте и отрывки из «Фауста» вышли тогда в свет. Конечно, и тут было брожение и, в известном смысле, революционное настроение в умах несомненное. О современном литературном развитии говорят, как о периоде движения и увлечения немецкой литературой; кто не чувствовал большую революционную силу в первом произведении Шиллера «Разбойники» (1781 г.) и еще более в «Коварстве и любви» (1784 г.) – сочинении, в котором не отвлеченным, а очень конкретным образом осуждается греховное и деспотическое поведение мелких князей. Сам Фридрих Великий и еще больше Иосиф II дали сильный толчок развитию понятиям о свободе, человеческом достоинстве, достигшими во Франции громадного успеха.

Первые действия революции, например, взятие Бастилии, были с торжеством приветствованы самыми талантливыми умами: Кантом, Фихте, Виландом, Клопштоком; последний оплакивал в высокопарной оде, что его народ, первый давший толчок свободе религии, лишен славы быть первым основателем политической свободы. То были одни рассуждения, впечатления, теории; способности же к политическому мышлению, не говоря уже о политических делах, были малоразвиты или их совсем не было. Иосиф II, отказавшись от своих немецких завоеваний, вступил в союз с Екатериной II для войны с турками; конечной целью союза была, несомненно, надежда на выгодные приобретения, выделенные из общего состава владений султана. Этот союз, однако же, достался австрийцам не даром: не дешево им обошлась попытка воевать с турками по-суворовски, так как сам Суворов командовал русской армией, действовавшей в Турции – небольшой по числу, но превосходной по своим высоким нравственным качествам. Он заставил австрийцев делать невероятные по быстроте переходы, проводить ночи без сна, довольствоваться скудной пищей и научал их вырывать из рук неприятеля такие победы, которые для всякого иного полководца окончились бы поражениями. Отуманив турок и изумив австрийцев своими оглушительными ударами при Фокшанах и Рымнике, он закончил кампанию беспримерным по смелости штурмом Измаила – деяниями, которые служили только провозвестием его будущих подвигов в Италии и Альпах.

В сущности, однако же, результат от участия австрийцев в войне с Турцией не оправдал ожиданий: Турция не пала еще так низко, чтобы ее можно было разделить, и прусский министр, Герцберг, ясно сознавал опасность русских замыслов. В это время в феврале 1790 года Иосиф II скончался. Его брат Леопольд, великий герцог Тосканский, был человеком другого направления. Он управлял герцогством в либеральном духе, и хорошо правил им. Хотя он был большим политиком, но не понял того, что нельзя было продолжать быть королем венгерским, богемским, императором римским, герцогом бургундским и т. д., – того, что пригодно было для маленькой, вполне однородной страны. Он тотчас приостановил политику Иосифа и с итальянской проницательностью отнесся к событиям во Франции. Они касались его политики по отношению к Бельгии, восставшей против его брата; по отношениям к сестре, имевшей несчастье быть королевой Франции. В делах Бельгии, достигшей своего значения установлением «Бельгийского союзного акта», он понял очень верно, что из двух элементов, клерикального и демократического (монахов и демократических адвокатов), действовавших при возмущении единодушно, первые были несравненно опаснее. Ему нетрудно было дружить с духовенством, бывшим всегда, до смерти Иосифа II, другом Габсбургов. В восстании против своего епископа Австрия оказала помощь главе Церкви; он усмирил жителей Люттиха, гордившихся своими историческими правами, такими же средствами, как в конце XIX века австрийские и баварские войска успокоили подданных последнего гессенского курфюрста. В отношениях к сестре он был далек от экзальтированных взглядов братского или рыцарского заступничества; он советовал ей подчиниться на время, сдаться, переждать; он не сочувствовал планам эмигрантов; их действия не могли приобрести друзей между рассудительными политиками.

Эмигранты

Эмигрантов нельзя судить слишком строго. Очень многие выехали из Франции, как некогда гугеноты, не имея иных средств к спасению своей жизни. Но в изгнании злоба их возросла, и те из них, которые, как France exterieure, находились во владениях курфюрста Трирского, в Кобленце, представляли очень неоднородное общество; порядочные и рассудительные люди тут только поняли, что такое французская революция. Все шалости и пороки дореволюционного общества выплыли; безнравственность их доставляла много неприятностей их немецким хозяевам, и в то же время они соблюдали различие сословий, смешное и иногда очень грубое, выставлявшее старые порядки на посмешище. В то время, как придумывали всякие дикие планы реставрации, строго соблюдалось, чтобы при дворе, в Кобленце, граф д’Артуа был главой и главным украшением этого общества; что драгоценное право носить красный камзол имеют рожденные дворяне, а разночинцы и простые граждане должны довольствоваться желтым. Они учредили полки, в которых не было солдат, продавали офицерские места дворянам и, по возможности, тем, кто мог указать на 16 поколений предков.

Революция и государство

Не это общество, а самые события вынудили Леопольда двинуться далее. Определением 4 августа наносился убыток некоторым князьям немецкого государства как поземельным владельцам Эльзаса и Лотарингии. Владетельные епископы трирский, майнцский и кёльнский тоже были затронуты этим новым законом. Национальное собрание признало необходимость вознаградить всех. Чем более радикальная доктрина получала власть во Франции, тем сомнительнее было вознаграждение; нельзя было ручаться даже за личную безопасность короля и его семьи. Мысль Леопольда состояла в том, чтобы нравственным давлением союза европейских держав подействовать умиротворительно на революцию во Франции.

Леопольд II

Откинув традиции своих предшественников, он был в хороших отношениях со всеми, даже с Пруссией; на конгрессе в Рейхенбахе (в Силезии, 27 июля 1790 г.) пришли к соглашению относительно дел Турции. Фридрих-Вильгельм II, занимавший с 1786 года прусский престол, был склонен к великодушной политике в пользу притесненной французской четы, в союзе с Австрией, насколько это согласовывалось с прусскими интересами. Министр его, граф Герцберг, понимавший опасность такой политики, был вскоре уволен. Из Падуи Леопольд II в виде циркуляра к европейским государям разослал заявление довольно угрожающего характера. Заключив мир со Османами в Систове, в начале августа, он освободился для действий на Западе; в конце того же месяца съехались они с Фридрихом Вильгельмом и курфюрстом Фридрихом Августом в Пильнице, в Саксонии. Здесь находились непрошеные гости: граф д’Артуа и прежний министр Калонн; состоялось объяснение в духе монархических правил; можно упрекнуть двух государей в слишком малом влиянии на бестактное поведение эмигрантов, но до войны было еще далеко, особенно Леопольд был далек от этой мысли. Революционная партия во Франции или часть партии, руководившая в ту минуту, довела дело до войны.

Законодательное собрание партий

1 октября 1791 года собралось первое, по новой конституции избранное, законодательное собрание; 745 депутатов, из них не менее 300 адвокатов, 70 литераторов и около 136, значит меньшинство, известных членов якобинского клуба. Выборы прошли при сильном и общем напряжении. Новая конституция так нелепо устроила выборы, что лучшая, т. е. работающая, часть народа, имеющая серьезную задачу и трудящаяся в поте лица, но не доросшая до своих новых гражданских обязанностей, уступала деятельность худшей части населения, всегда свободной. Кроме того, глупое или преступное решение национального собрания, по предложению адвоката Максимилиана Робеспьера, признало, что члены первого собрания не могут быть избраны во втором. Они предоставили зал собрания новой толпе парламентских новичков вместо того, чтобы воспользоваться опытностью, достигнутой прежними двумя годами.

Старая королевская партия первого собрания не нашла себе ни места, ни единомышленников. Левая партия конституционной монархии – их звали именем их клуба, фёльанами – составляла тут правую; левая состояла из сильно республиканского меньшинства; между обеими находилась, к несчастью, зависимая, нерешительная толпа, бросавшаяся туда и сюда, не принадлежавшая ни к какой партии. Собрание носило отпечаток посредственности; замечательного таланта не выступало ни с той, ни с другой стороны. В собрании посредственностей играют большую роль слова и те, кто ими владеет: такими руководителями были депутаты из Южной Франции, адвокаты из Бордо или люди из подобных кругов, как Верньо, Гуадо, Бриссо, Инар, Барбару и другие. По округу, в котором они были выбраны, их называли жирондистами. К ним присоединились люди, не принадлежавшие собранию, как Петион, один из трех комиссаров, посланных национальным собранием в Варенн: посредственность и человек простой, грубо наступающий там, где нет опасности, для бессмысленной толпы принимающий личину добродетели, между тем как пружинами его действий были жадность и простой эгоизм. Жирондисты вообще были скорее идеалисты, верили в свое красноречие, которое считали глубокомыслием. Их характеризует пустое старание превзойти вольнодумством первое национальное собрание, выказать свое расположение к народу постоянным недоверием к распорядительной власти. Одно из первых их постановлений было то, что при обращении к королю следует выпускать титул «всемилостивейший государь» и «ваше величество, Sire»; низость, которая ими на другой же день была уничтожена.

Сначала это собрание имело меньше прав, чем национальное собрание. Рядом с ними был клуб якобинцев, гораздо более могущественный, чем официальные представители французского народа. Здесь была не только вся обстановка парламентского собрания – трибуна для оратора, кресло для председателя, прения, одобрения, скандалы – и честолюбие всех, кто не был членом законодательного собрания, находило себе здесь поприще. Здесь были могущественные предводители, нечто вроде опыта и практики парламента, организованная сила, пустившая ветви по всей Франции. Независимее на первый взгляд, но одушевленный тем же духом, был клуб кордельеров, более грубый по форме. Самым замечательным предводителем клуба якобинцев был Максимилиан Робеспьер, а у кордельеров – Дантон. Оба они начали свою карьеру адвокатами третьего разряда. Первый обратил на себя мимолетное внимание и в конце сессии злоупотреблял все чаще вниманием слушателей. Вся его жизнь есть редкий пример неразборчивости общества, когда дело идет о выборе кумира во время революции.

Способности его были средние, речь совсем не увлекающая, но он был фанатик; фанатик не убеждений, а скучных фраз о свободе, добродетели, ненависти к тирании: они постоянно были у него на устах и заменяли ему истинное убеждение. Он и другие возвратились к Руссо, и его contrat social сделался их евангелием. Мирабо взглядом государственного человека указал его опасное свойство: «Я боюсь этого человека, он верит в то, что говорит». С тех пор убеждались многократно, какую силу имеет на незрелую толпу, в смутное время, постоянное повторение известных фраз; особенно если присоединяется, как тут, с одной стороны, дьявольская подозрительность, а с другой – слава незапятнанной добродетели и бескорыстия. Такими качествами он обладал и слыл добродетельным, если под этим названием признавать свободу от чувственных страстей. Новый деспот, которого называют le peuple (народ), особенно охотно принимал лесть от такого, по внешности корректного человека; его мастерство льстить народу сделало его первым придворным нового образца, созданным революцией, и влияние его возрастало благодаря этому.

Его противоположностью был грубый Дантон, человек чувственный, распутный, способный к громадным усилиям, обладавший громким голосом и геркулесовским телосложением, как Мирабо, не лишенный человеческих чувств, не мстительный (тогда как Робеспьер никогда не прощал обиды) и настолько же необдуманно смелый, насколько тот был труслив. Робеспьер управлял толпой лестью, а Дантон презирал ее и не боялся. На стороне этих людей был целый штаб подчиненных, влиятельных и талантливых людей, но, как всякая фанатическая партия, они умели употреблять в дело и ничтожества. Притом в их распоряжении была пресса, грубая, кровожадная, злословная: Гебертова газета «Пер Дюшен» и Маратова «Ami du peuple» и многие другие постоянно влияли на народ. Этим народом, подкупленной сволочью, наполнялись трибуны, где шумели и неистовствовали, нарушали прения и только с большим трудом можно было сохранить нечто похожее на парламентский порядок.

Падение короля. Министерство жирондистов

Самым большим несчастьем была полнейшая ничтожность и, нельзя этого скрыть, жалкий недостаток мужества у короля. Его политика строго держаться буквы конституции не заслуживала порицания, если бы исполнялась с твердостью; но ее трудно было провести при бунтующем народе, с одной стороны, потерявшем сознание слов: закон и обязанность, а с другой стороны – очень идеалистической, вместе с тем эгоистической партии жиронды. Два вопроса делали положение короля очень тягостным: отказ от принесения присяги священниками и эмиграция. Первые влияли на волнения в департаментах Кальвадосе, Геводане и Вандее. Декреты против них были усилены и вызывали бунты; король, не решавшийся даже слушать обедню у присягнувших священников, наложил свое конституционное veto, по которому собрание обязано было согласиться с ним. Вопрос об эмигрантах был тесно связан с вопросом о войне. Якобинцы в этом случае не были единодушны с жирондистами.

Робеспьер ненавидел войну по политическим и личным причинам, а у жирондистов было убеждение, что войной сглаживаются внутренние противоречия; их логика находила себе исход в той мысли, что опасностями войны приобретаются друзья в лице народа, освобожденного от тиранов. Бриссо, беспокойный литератор, для которого мятежи были потребностью и кружили голову, ораторствовал за войну; это необходимая война, которую надо провести; «короли ваши враги, а вы – народ; они деспоты, а вы свободные; нет чистосердечного примирения между тиранией и свободой». 30 октября 1791 года было объявлено, что граф Прованский потеряет свои права на регентство, если он не возвратится в течение двух месяцев. Всем эмигрантам грозили отнятием имущества и смертной казнью, если они будут устраивать сборища после 1 января 1792 года. Три армии были выставлены под начальством Лафайета, Рошамбо и Люкнера. 7 февраля 1792 года заключен был оборонительный союз между Австрией и Пруссией. 17 февраля король издал объяснения, в которых он выставлял свою умеренность и слухи о войне называл выдумкой якобинцев. Это дало ораторам за войну повод к нападкам на правительство, и министерство не выдержало; Людовик составил, хотя слишком поздно, министерство из большинства собрания, т. е. из жирондистов, по английскому образцу. Министерство внутреннее занял адвокат Ролан, посредственность, труженик, из низших сфер, честный, нравственный человек. Благодаря своей умной, талантливой жене он имел некоторое значение; с женским тщеславием она бросилась в политику, и гостиная ее стала сборным местом партии.

Министром иностранных дел был талантливый Дюмурье. Ученик старого режима, несговорчивый, страстный, несмотря на свои пятьдесят лет, хороший солдат, опытный интриган, честолюбивый, понимавший практическую сторону дел; ораторам жиронды он не сочувствовал, возмущался бесстыдством центрального управления демагогов, не скрывал своего сочувствия к несчастному королю и его супруге и высказывал, что король, собственно, лучший человек. На второстепенных членах не стоит останавливаться. Министерство 10 марта довело дело до близкой войны, а 1 марта 1792 года скончался миролюбивый император Леопольд II.

Смерть Леопольда II. Франц II, 1792 г.

Его 24-летний сын, Франц II, проникнутый родовым духом Габсбургов, в лице ничтожных представителей его, как Фридрих III, разделял ненависть своего советника, старого Кауница, к якобинцам и ко всем, кого он, в своем ограниченном уме, за таковых принимал; он не хотел круто отступать от политики Леопольда II. Его последняя нота, по смыслу своему, требовала возвращения французской конституции к положению королевской сессии 22 июня 1789 года. Этим не объявлялась война, но была причина для войны в глазах партии, находившейся у кормила Франции. Неохотно решился император объявить войну. Будет ли война ведена счастливо или несчастливо, во всяком случае он терял. При счастливом исходе победа была на стороне революционной, при несчастливом – недоверие и клевета приписывали бы неудачу ему или тому, что они называли «Австрийским Комитетом»; если победят иностранцы и эмигранты, то мало пользы от такой победы. Обменялись несколькими нотами; с французской стороны требовали разоружения и разрыва с Пруссией; с австрийской стороны отвечали, что все будет сделано, как скоро Франция вознаградит нарушенные права владетельных князей в Эльзасе и папу. Декретом национального собрания от 14 сентября 1791 года Авиньон и Венессен были присоединены к Франции. 20 апреля Людовик, со всеми своими министрами, явился в собрание, предлагая, согласно конституции, войну против императора Венгрии и Богемии; он был взволнован, для него это был смертный приговор; собрание с громким и восторженным ликованием приняло это известие. Возбужденное настроение не допускало совещаний; известие это, как и в ночь на 4 августа, отуманило всех. Одобрение было редактировано и принято так легко, как обыкновенный декрет управления, только семь голосов протестовали против поспешности. Декрет был вручен королю, и завязалась война, длившаяся почти два десятилетия без перерыва и изменившая всю внешность Европы.

Франция объявляет войну

Объявление войны было равносильно падению королевского дома. Жирондисты вызвали войну, боясь, что якобинцы осилят их или монархическая реакция поднимется против них внутри государства. Они и все, кто принадлежал к новой Франции, не скрывали, что начинается война не на жизнь, а на смерть. Предводители революционной партии говорили громко, что война за границей не может быть победоносной, пока враг внутренний не побежден; они подразумевали в этих словах короля, и возможно ясно, в грубых словах, пресса высказывала это ежедневно. Они и сами позаботились о том, чтобы уверение их было справедливо. В Людовике надо бы предполагать сверхъестественного человека, если бы он не искал в это время спасения во что бы то ни стало, даже при посредстве иностранных штыков. Буря забросила его с семьей на одинокую скалу, откуда прилив мог поглотить его каждую минуту; вдали виднелся корабль, суливший ему спасение; он не спрашивал, под каким флагом тот идет, так как от него ожидал спасения.

Падение министерства жирондистов

Война должна была начаться вторжением в Бельгию. Первые события нисколько не соответствовали воодушевлению, высказанному декретом собранию. 29 апреля, при Турнэ и Монсе, войска, наткнувшись на первых австрийцев, бежали без выстрела при криках: «измена!». Этот клич во все времена служит для расстроенных войск удобным оправданием их неудач или неподготовленности. Все это было возможно при недостатке дисциплины, после эмиграции старых офицеров, и главным виновником была столичная демагогия. Когда говорили о распущенности, они возражали на языке говорунов-жирондистов таким образом: «Солдаты свободы, мучимые негодяями-аристократами с двойными эполетами».

Так было и теперь. Старались уверить себя, что деморализация войска исходила от двора, и два решения собрания положили конец добрым или сносным отношениям между королем и его министрами-жирондистами. По одному из них надо было бы устроить вблизи Парижа лагерь из 20 000 местных федеративных войск; другое было направлено против священников, противящихся присяге: они должны быть судимы и изгоняемы, если 20 жителей одного кантона потребуют этого. Так как ясно было, что эти 20 000 войска были выставляемы не против иностранцев, то, во-первых, решили небольшой гвардии, предоставленной королю и втайне усиленной против дозволенного числа, противопоставить сборную гвардию против якобинцев, чем вполне передали короля в их руки. Другое постановление было совершенно против его совести и действительно такое жестокое и безумное, что сопротивление короля делало ему великую честь. Наконец, дошло до разрыва с министерством.

Министр Ролан написал королю длинное и по выражениям крайне дерзкое письмо: «Боже Праведный, или ты ослепил владык земных!» – и т. д., в котором он требовал утверждения декретов и имел наглость прочитать это еще раз в государственном совете, в присутствии короля, которому содержание было уже известно. Тогда терпение короля лопнуло, и 12 июня 1792 года Ролан и его сослуживцы: Серван, военный министр, и Клавьер, министр финансов, были уволены. Король обратился тогда к Дюмурье, который был самым способным отвратить ужасы положения. Никогда еще ни один министр не выступал в собрании так хладнокровно против героев красноречия. Он обещал королю свои услуги в том случае, если будут утверждены декреты; только тогда он мог иметь необходимую популярность и выполнить свою задачу. Его мнение было верно и умно. Он обратил внимание короля на невозможность охранить духовенство, отвергавшее присягу, и обратился к Лафайету; но тот отказался действовать с ним заодно. Он был уволен в тот самый день, 20 июня, когда король убедился по опыту, что он и королева беззащитно принесены в жертву черни и тем, кто ею распоряжается. То были не настоящие предводители и начальники, но нетерпеливые вожаки второго и третьего разрядов. Эти второстепенные люди верили, может быть, нелепости, которой не верили настоящие предводители, будто бы при начале войны способствовали военной неудаче измена, или влияние двора, или австрийские интриги, или каким бы именем ни называли этот призрак фантазии.

20 июня 1792 г.

Теперь сумели устроить демонстрацию. Собрали толпу вооруженных пиками праздношатающихся, женщин, детей, денных воришек; они пошли сначала к законодательному собранию и принудили его, наперекор закону, разрешить их сборищу продефилировать, и эта пестрая чернь, в несколько тысяч человек, прошла через всю их залу. Не обошлось без дикого юмора: пения и пляски; носили воткнутое на пику телячье сердце со зверски карнавальной подписью: «Аристократическое сердце». Распорядителем этого праздника и шествия был пивовар Сантер, одно из новейших созданий этого дня, и полупомешанный дворянин, маркиз де Сент Юрюг. Оттуда шествие повалило к плохо охраняемому Тюильри. Здесь, и при последующем, предательство играло роль, т. е. подлое вероломство тех, на которых лежала большая и ясная обязанность и ответственность, как на мэре Петьоне и начальнике национальной гвардии. Толпа ворвалась; этот грязный поток разлился по проходам, залам и лестницам. Короля спас его спокойный и истинно мужественный вид, с которым он, прижатый в углублении окна, глядел на прибывающую и убывающую толпу; выпил стакан за здравие нации (vive la nation!), предложенный ему из толпы, позволил надеть себе фригийский колпак, признак доброжелательства к революции; такое же мужество выказала и королева, окруженная своими детьми и внушившая уважение толпе своим королевским и материнским достоинством. Там находились не худшие люди, но заблуждавшиеся, обманутые, дурно исполнявшие гадкую роль; когда с надворья зазвякали мушкеты, толпа повернула назад, но это была еще пока национальная гвардия; так прошло три часа, пока пришел мэр Петьон; добрым словом уговорил он людей разойтись и потом извинялся тем, что не подозревал ничего.

Реакция. Лафайет в Париже

На этот раз дело демагогии висело на волоске и могло худо кончиться. Те, у кого осталось сознание о законе, о простом приличии, со стыдом и негодованием узнали о дерзком скандале во дворце, об открытом поругании закона и конституции в присутствии собрания, о симпатии к королю, показавшему на этот раз храбрость, достойную прославления. Во вновь им составленном кабинете находился очень способный человек, министр Терие де Монсиель; возраставшая симпатия к королю проникла даже в собрание, и несколько дней спустя якобинцы узнали со страхом, что генерал Лафайет находится в Париже. 28 июня из лагеря он явился сюда в Париж со многими разумными друзьями свободы; в прочувствованном письме к собранию объявил якобинцев истинными врагами свободы.

Национальная гвардия приняла его с восторгом, и пока партия порядка была сильнее других. Если бы в их рядах нашелся человек с сильной волей, решительный, то ничего не значили бы вооруженные пиками батальоны, которых выставил преобладавший в одной части города отброс народа; ему удалось бы расстроить клуб якобинцев и под благодетельным влиянием необходимой острастки восстановить благоустроенное правительство на конституционных началах. Но когда популярность стоит выше всего, такой человек не может спасти дело. Лафайет появился перед собранием, повторил ему содержание своего письма, умолчал, что фактически они не свободны, но, что еще хуже, перестал действовать в том духе. Он представился королю, но король и королева приняли его холодно, не желая спасения от такого человека; они были настолько малодушны, что вспомнили октябрьскую сцену 1789 года, когда он их спасал в первый раз, и что, в сущности, Лафайет был причиной неудачи их бегства. Король по своему характеру примирился с положением жертвы и пессимистического самоотречения, и совершенно ошибочно ожидал спасения из-за границы. Если бы Лафайет обладал хотя бы искрой ума Кромвеля, то, хорошо зная короля, он должен был действовать сам; но он был такой же, как и все, он поговорил, высказал добрые намерения, выставил себя, но начать с крутых мер было не к лицу такому выдающемуся поклоннику свободы, и он возвратился к армии.

Война. Манифест герцога Брауншвейгского

Жирондисты и якобинцы вздохнули свободно. Ясно, что это посещение началось и кончилось одними словами и много ухудшило положение дела. Оскорбление королевского достоинства возобновилось: «Я говорю, – декламировал жирондист Бриссо в одной из своих зажигательных речей 9 июля, – я говорю, что удар, нанесенный Тюильрийскому двору, будет ударом всем изменникам, ибо этот двор есть центр всех заговоров». Между тем к границе приближалась австрийско-прусская армия; другие державы не принимали непосредственного участия, исключая Сардинию. Из Бельгии и с Рейна должно было последовать нападение; в конце июня прусский фельдмаршал Карл Вильгельм Фердинанд, герцог Брауншвейгский, приехал в Кобленц, где собрались эмигранты. В Берлине были уверены в удаче; знатнейший из придворных, совещавшийся с Фридрихом-Вильгельмом II, фон Бишофсвердер, представил офицерам этот поход как военную прогулку. Военное превосходство пруссаков над расстроенной и плохо снабжаемой французской армией было несомненно. Герцог слишком хорошо видел закулисную сторону и не мог разделять мнение о силе, за которой не стоит здоровая государственная жизнь. Он хорошо знал настроение союзных держав и о планах Австрии – обменять Баварию на Нидерланды.

Пруссия мечтала о приобретении польской провинции, и он знал, как мало было взаимного доверия в этом союзе. Карл Фердинанд был замечательный человек, превосходный офицер и отличный регент, он берег солдат своей родины, а из семи миллионов долгов, оставленных ему, он уплатил в одиннадцать лет четыре миллиона рейхсталеров. Привыкший тщательно взвешивать всякую трудность, но не обладавший мужеством, чтобы отказаться от положения, ложность которого он понимал; напротив, дурным свойством его было, то, что он, хотя и с отвращением, способен был исполнять чужой план. Так, например, хотя эмигранты были ему донельзя противны, он подписал манифест о войне 25 июля, сочиненный одним из эмигрантов, дурно приспособленный к настроению французского народа. Угрозами и энергичными словами выраженный, он имел бы смысл, если бы смелая, всесокрушающая сила предшествовала, если возможно, или, по крайней мере, непосредственно за этим следовала, 11 августа войско перешло границу.

10 августа 1792 г.

Манифест не имел того разжигающего действия, какое ему приписывают; в основании он выяснил не более того, что знала партия якобинцев и более умеренная партия, что Франции плохо придется, если эмиграция и иностранцы победят. Восстание разжигали искусственными мерами; объявление жирондистов: «Отечество в опасности» – привело всю Францию как бы на военное положение; и у господствующей партии зародилось намерение – уничтожить королевское достоинство, которое мудрено было сохранить по перенесении войны на французскую почву. Теперь знали технику, как устроить сцену восстания. Парижскими властителями был выписан отборный корпус якобинцев, матадоров из Марселя, 500 «марсельезцев», и 10 августа 1792 года, с раннего утра, стали опять слышны сигналы, набат, тревожные выстрелы и барабанный бой; из самых центров радикализма, из предместий Сен-Антуан и Сен-Марсо, потянулась громада, и скоро увидели, что целью их нападения был Тюильри. Военные силы, охранявшие дворец, были ненадежны; храброго, достойного уважения командира национальной гвардии Мандата отвлекли хитростью с его поста и заманили в городскую ратушу.

Король был окружен изменой: так, например, сам мэр Петьон был в заговоре; синдик общины Редерер дал ему гибельный совет отправиться в законодательное собрание, между 8 и 9 часами. Ему с семьей указывают тесную ложу, место стенографов, где, проведя много часов, они были свидетелями разговоров, равнявшихся утонченной пытке. Оттуда он послал к отряду, стоявшему через улицу, во дворе Тюильри, приказ – не стрелять. Там на один только швейцарский наемный полк и можно было положиться. Но несчастье уже совершилось: 900 человек швейцарцев, единственные в этот день помнившие, что у них есть обязанность и честь, хотя бы честь наемника, честь работника, сильным залпом отбили наступавших. Когда приказ короля дошел до них, они собрались и покинули дворец; по дороге они большей частью были убиты озлобленным народом и вооруженной чернью. В неохраняемый дворец ринулась толпа, упоенная уже победой.

По предложению жирондиста Вернио, большого говоруна и, можно сказать, оратора, решено было начать новую эру: отрешение короля или, как они называли, главы исполнительной власти, собрание национального конвента, устройство чрезвычайной комиссии, составление нового министерства, назначение воспитателя дофину и содержание королевской семьи. Королю был указан Люксембургский дворец, где он был поставлен под охрану граждан и закона и стал пленником нации; вскоре его с семьей перевели в Тампль, одну из государственных тюрем. Душой нового правления был министр юстиции Дантон, человек тридцати двух лет, чувствовавший свою силу «народного министра». То была Франция, в которой даже предводители «друзей свободы 1789» не находили себе места. 20 августа Лафайет, опасаясь за свою личную безопасность, так как его армия была тоже поколеблена, покинул войска с двадцатью, не более, офицерами, преданными ему. Австрийские передовые отряды приняли их, т. е. заарестовали, и с ним случилось то, что бывает с политическими беглецами, которые имеют несчастье обратиться к великодушию Габсбургов: как военнопленный он был привезен в Ольмюц.

Упразднение королевства

Законодательное собрание не имело теперь значения и не могло справиться с восстанием в Париже. Учрежденный собранием «охранительный комитет» начал преследование неблагонадежных людей, остальное все было в распоряжении общественного совета парижской коммуны и комитетов 48 частей города. То были аристократы новых дней и новая привилегированная каста, в последующих событиях бывшая самой экзальтированной частью парижского населения и тех, кто бывал их владыками и рабами попеременно. Такими сделались Дантон и Робеспьер. Вскоре они подавили идеалистов и ораторов жиронды. С 17 августа существовал революционный трибунал, чрезвычайное судилище, куда судьи избирались, можно себе представить, какими способами. Ужасная машина для казни, гильотина, была уже в действии; это вполне современное революционное изобретение врача Гильотена, бывшего члена первого собрания, который однажды, при веселом настроении палаты, представил преимущества своей человеколюбивой машины, говоря: «В одно мгновение и без боли, je vous fais sauter la tete».

Жорж Жак Дантон

В природе такой толпы есть свойство отжить, перебеситься или продолжать неистовствовать; но остановить себя сама она не может. Пролетариат, всплывший во Франции всюду, жил в постоянном упоении. Предводители находились под страхом роялистской реакции, и этот страх усилился, когда начаты были военные действия. 23 августа брауншвейгские войска заняли Лонгви, а 2 сентября Вердён. Между тем предстояли выборы в Конвент. Самый даровитый и проницательный из всех, власть имевших, Дантон, очень хорошо понимал, что выборы должны произойти под влиянием общего увлечения и для благоприятного, по его понятиям, исхода не надо было дать толпе время образумиться. Средство было ему известно: не опасение, а ужас должен был влиять на выборы. Судя по последствиям, часто приписывают дальновидные мысли и планы стоящим у руля; обыкновенно же они действуют, как и тут, по впечатлениям и побуждениям, навязанным последними событиями. «Надо нагнать страху роялистам», – мысль, с которой Дантон явился в собрание 28 августа. Он объявил, что народ должен массою наброситься на нападающего неприятеля. «Для этого, – продолжал он, – нужно обеспечить себя от домашних врагов». Он не сказал, как это сделать, но, говоря о страхе, который надо нагнать на роялистов, он сделал недвусмысленное движение и соответственно ему приступил к страшным приготовлениям, без ненависти к личностям, но и без малейшего движения человеческого чувства, настолько хладнокровно, насколько позволяло революционное исступление.

Советник или кто-то из комиссаров спасения отечества был уполномочен делать в Париже и департаментах обыски оружия в домах; всех подозрительных обезоруживать или забирать, распуская всякого рода страшные и нелепые слухи, дабы сильнее разжечь дико блуждавшее воображение. Говорили о заговоре заключенных в связи с движением и планами враждебного лагеря; напрасно большинство жирондистов противилось в собрании чему-то ужасному, что готовилось, но не было ясно видимо. Так наступило 2 сентября 1792 года, ужаснейший между всеми ужасными днями революции, ужаснее самой Варфоломеевской ночи или другого подобного же кровавого дня в истории человечества.

Сентябрьские убийства

Между тем, как Дантон неопределенными выражениями говорил собранию, что смелость спасет Францию – три раза повторил он это слово – начата была уже «работа», т. е. избиение сидевших в тюрьмах. Набат, выстрелы, тревога, запирание застав оповещали всех посвященных в это дело о том, что должно было произойти, и запугивали всех; там и тут собиралась национальная гвардия, но, оставаясь без начальника и без дальнейших распоряжений, опять расходилась. Несколько непокорных священников, которых вели в ратушу, были настигнуты и убиты теми, кто тогда назывался народом. К полудню товарищество убийц отправилось в тюрьмы, переполненные подозреваемыми, в Лафорс, Консьержери, в Бисетр, в Аббатство, в Шателэ, в Сальпетриеру, и началась резня, продолжавшаяся три дня и три ночи. Как насмешкой был допрос жертвы, а по предписанию достаточно было удостоверить личность поименованного в тюремном списке. После этого судьи передавали их убийцам, которые их же тотчас убивали во дворе; палачи одного класса отпускали часто жертву другого класса, судьи – убийц и наоборот; время от времени им приносили за счет общинного совета вино и еду, так как всякий работник достоин своей платы.

К чему останавливаться на этих неистовствах! Достаточно повторить слова одного из этих кровопийц, Росиньоля, который пережил все эти события и впоследствии хвастал тем, что умертвил в эти ужасные дни 68 священников. В некоторых местах заключения, как, например, в тюрьме Лафорс, произошла отчаянная схватка между убийцами и их жертвами. Весь город был в ужасе. Благомыслящие люди тщетно сопротивлялись, спорили и выражали громко свое негодование. 3 сентября, когда убийства не прекращались, стало, конечно, проявляться повсюду общее неудовольствие, но все слишком давно свыклись с господством меньшинства. Не было руководителя, все было разъединено, обессилено. Законодательное собрание выказало всю свою беспомощность; оно с начала своего существования привыкло прикрывать громкими словами всякое бесстыдное нарушение прав, всякий явный проступок. Его депутаты ничего не достигали; если иногда они спасали некоторые жертвы, то это было благодаря какой-либо случайности. Так, говорят, что Дантон появлялся иногда в местах этих ужасных убийств, чтобы спасти кого-нибудь; тогда как Робеспьер с удовольствием разыскивал в списках осужденных имена своих врагов. А врагов у него было немало, так как он считал врагом всякого, кто задел чем-либо его безграничное самолюбие.

Тюрьма Тампль, где была заключена королевская семья, охранялась стражей с трехцветной кокардой. Совет общественного управления города Парижа требовал, чтобы департаменты следовали примеру столицы и письменно объявил: «Осведомившись, что толпы варваров двинулись на Францию, парижская коммуна спешит известить своих братьев во всех департаментах, что часть диких злоумышленников народа, заключенных в тюрьмы, умерщвлена». Часть «сентябристов» двинулась из Парижа, чтобы распространить террор далее. Действительно, около Версаля они встретили поезд арестованных и тотчас всех казнили. Пример этих убийств толпой нашел не многих подражателей в департаментах, хотя анархия везде господствовала и сволочь клубов везде подчиняла себе под страхом смерти и грабежа умеренные власти, учреждения, возникшие согласно постановлениям 1791 года, следовательно, тоже уже революционные.

Выборы в конвент

При таких обстоятельствах подготовлялись выборы в конвент и окончило свое существование законодательное собрание. Новейшие и основательные исследователи, из среды самих французов, рассеяли сияние славы, которым окружили людей, управлявших этим собранием, поколения, поздно воспользовавшиеся плодами великого переворота. Теперь исчез даже самый упорный и ложный из предрассудков, который восхвалял смелость их в отношении иностранных государств и ставил им в заслугу печальный исход нападения на Францию первой коалиции.

Поход в Шампань

Эта кампания была проиграна еще до своего начала. Прежде чем война началась, союзные государства рассорились из-за уплаты военных расходов. В июле новый римский император встретился с прусским королем в Майнце. Министры сошлись, чтобы определить предстоящие вознаграждения. Пруссии присудили польские области; за Австрией утвердили знаменитый баварско-бельгийский обмен; но австрийцы признали дележ неравным и потребовали, чтобы король, в придачу к баварским землям, отдал еще свои франконские владения. Тогда Пруссия с негодованием прекратила дальнейшие переговоры. При таком положении военный союз не мог выполнить даже очень немудреную задачу свою по отношению совершенно расстроенной французской армии.

Французской северной армией, в 60 000 человек, после удаления Лафайета, командовал Дюмурье (18 августа). Несколько дней спустя пали крепости Лонгви, Верден и союзников отделял от Парижа только Аргоннский лес, который впоследствии высокопарно называли Фермопилами Франции. Если бы нападающие своевременно заняли эти Фермопилы, успех похода был бы обеспечен. Но герцог Брауншвейгский не любил быстрые и смелые военные действия, и Дюмурье раньше его занял эти проходы. Франция не была, однако же, спасена этим. 13 сентября смелый и искусный генерал Клерфэ занял один из пяти проходов, Круа-о-буа, после чего невозможно было удерживать долее главную позицию французов при Гранпрэ. Смелое нападение принесло бы неисчислимые выгоды. Хороший полководец, каким мы теперь привыкли его себе воображать, должен был смело двинуться на Париж по дороге, открытой ему с очищением Гранпрэ. У герцога едва насчитывалось 40 000 человек. У противников его было 60 000 человек; но его войско состояло из опытных, хорошо обученных солдат, а у противников его была нестройная и ненадежная толпа.

Прусский король, который лично находился при своем войске, хотел, вопреки правилам методического ведения войны, дать сражение при Вальми, и казалось, 20 сентября сражение должно было состояться. Сражение началось канонадою; французские войска дрогнули, удар в штыки обещал полную победу, и прусские войска построились уже в колонны к атаке; но герцог не дал приказания к нападению. «Мы не будем сражаться здесь», – сказал он, и таким образом решительно начавшееся сражение превратилось в пустое дело, которое называют канонадою при Вальми. Французы зато могли быть очень довольны этим днем. Их юное войско не бежало и, по крайней мере, избегло опасного искушения. С этих пор наступила полная приостановка военных действий. Причиной того были частью искусный обман Дюмурье и частью известия, полученные в прусской главной квартире о намерениях России относительно Польши. Действительно, чего добивалась здесь Пруссия? Если бы она даже спасла короля в Париже и вновь водворила его там – кто отблагодарит ее за это? Зима приближалась; войска, не ободренные новой радостной победой, пали духом; отступление было решено и началось 1 октября. Утешались тем, что не неприятель, а природа, погода, время года вынуждали поступить так; при этом неприятеля обманули, продолжая переговоры с Дюмурье, пока безопасное отступление не было вполне обеспечено. Гёте, который участвовал в этом походе, рассказывает, что единственной добычей войны была свежевыбеленная амуниция солдат, для которой белила даром доставила меловая почва Шампаньи. Великий стихотворец, который, подобно большинству высокообразованных людей нашей нации того времени, на происходившие события смотрел с философско-объективной точки, сказал немногим офицерам, которые никак не могли примириться с потерей возможной победы при Вальми, следующие знаменательные слова: «Сегодня началась здесь новая эпоха в истории мира, и вы можете сказать, что вы присутствовали при этом». Несомненно, разложение старинного европейского государственного строя и отказ от победы на поле сражения в этот день дали возможность революции в том же году начать наступательные действия, а это предвещало полный переворот в ходе европейских дел.

Майнц. Жемапп

Революционные войска в трех местах перешли границу еще в последние месяцы 1792 года. 24 сентября Монтескиу напал на Савойю. Дюмурье в октябре месяце вступил в Бельгию с 80 000 солдат. В его лагере не было недостатка в волонтерах; 6 ноября он выиграл сражение при Жемаппе, в Генегау; это была первая решительная победа в открытом поле, сделанная войсками нового состава, которые воодушевляли себя только что сочиненным революционным гимном, Марсельезой. 14 ноября он вступил в Брюссель. События на Верхнем Рейне еще раз выказали жажду побед новой эры и глубокое ничтожество старого государственного устройства. Бывший маркиз Кюстин вступил еще в сентябре месяце с частью французской армии в Пфальц, занял Шпейер и Вормс и угрожал даже Майнцу, хотя войны с этим государством объявлено не было. Старый курфюрст, духовенство, дворянство поспешно обратились в бегство и подорвали этим добрые намерения остальных жителей. Против ничтожных войск Кюстина можно было отстоять крепость, несмотря на плохое состояние укреплений и недостаток орудий; недоставало только решительной воли, которая приняла бы руководство защитой, и таким образом, 21 октября 1792 года заключен был трактат, по которому Майнц передан французам. Несколько дней спустя отсюда осадили Франкфурт и сожгли его.

Конвент

Эта воинственная политика, провозгласившая себя первоначально проповедницей великих идей революции, свободы, равенства и проч., оказалась на некоторое время возможной благодаря печальному ведению войны коалицией, в корне несостоятельной и лживой; но политика эта не доставила населению Франции (по крайней мере лучшей и большей части его, измученной новым деспотизмом якобинцев) того облегчения, которого ожидали от этой войны.

Конвент собрался 21 сентября. Выборы, в которых мог участвовать всякий, достигший 21 года, исключая лакеев, не вполне соответствовали ожиданиям радикалов. Большинство осталось за умеренными жирондистами. Умеренность их была относительная. Жирондисты были отуманены новым дурманом народной власти и думали так же мало об исполнении закона, как и радикалы. Они были такие же якобинцы, рабы тщеславия и фразеры. К тому же, на горе свое и страны, совершенно неспособны были удержать случайно попавшую в их руки власть и воспользоваться ею для водворения прочного порядка и для распространения своего влияния.

Первым их делом, по предложению Колло д’Эрбуа, было уничтожение королевского сана. Сделали это, не долго рассуждая, не слишком вникая в обстоятельства. «История общеизвестных преступлений Людовика XVI представляет довольно убедительную причину для этого», – сказал один из жирондистов. Действительно, удалось выставить этого добродушнейшего из людей каким-то чудовищем. При этом случае епископ Грегуар, о котором сохранилось впоследствии воспоминание как о человеке добродушном и любимом, сказал: «Короли в нравственном мире то же, что чудовище в мире физическом». Усиленные изъявления ненависти к королевской власти, искренние или только для виду, были тогда в моде. Жирондисты скоро испытали, что мода эта была опасна не только для одного короля.

Процесс над королем

Они сделали попытку ввести во Франции хотя бы некоторый порядок и остановить повсеместные грабежи и убийства. Составленный ими отряд конвента должен был охранять их во время совещательной и законодательной деятельности от вооруженной черни города Парижа. Отвращение партии к бешеным (enrages) проявилось явно. 25-го отвратительный Марат в первый раз появился на трибуне и со свойственной ему дерзостью объявил, вынув из кармана пистолет, что он тут же размозжит себе голову, ежели обвинение против него будет принято. На него только поглядели с презрением и перешли к очередным делам. Негодовали особенно на ужасы 2 и 3 сентября. Настаивали на расследовании, и не нужно было особенного ораторства, чтобы доказать, как сентябрьские безобразия позорят благородное дело свободы. Робеспьера и Дантона бранили, а они, со своей стороны, выказали большую ловкость, ускорив процесс короля.

Жирондисты не менее других были против королевства. Они гордились своими республиканскими убеждениями, призывали тени Брута, Сцеволы и тех древних героев, с которыми знакомили их трагическая сцена и легкое чтение. Явился случай выказать искренность своих республиканских убеждений. Попробуй они противиться суду над королем, постарайся спасти его, было бы легко выставить их перед возбужденной, в эту минуту полновластной, толпой якобинцев, как врагов свободы, сообщников тирана. Опасение такого обвинения было побудительной причиной к процессу короля, чудовищному с юридической точки зрения, совершенно неосновательному в международных отношениях и первостепенному по безумству в политическом отношении. Первое нападение на короля пошло от жирондистов. Один из них, некто Валазе, дерзко обратился к несчастному узнику, со свойственной тому времени ужасающей и смешной горячностью. «Лживый человек этот – на что не был он способен! – Чудовище!» Не трудно было вывести заключение, что Людовика надо судить – Людовика Капета, как называла его толпа. Из основ общественного договора вытекало: народу возможно все, даже месть над безоружным; «а всему миру будет великий пример!» Так 3 декабря говорил Робеспьер. У него хватило честности и логики настолько, чтобы сказать: «Здесь нет процесса, нет судей, а дело идет о мерах для общественного блага, о деле народной предусмотрительности». Он предполагал осуждение без суда, политическое убийство. «Его следует судить в силу революции!». «Судить короля как гражданина, – послышались слова Сен-Жюста, – самое слово это приведет в изумление холодное потомство». Решают, что судить будет конвент и избирают комиссию из 21 члена. Жиронда чувствует, что петля на шее ее начинает затягиваться. По их мнению, следует о приговоре конвента спросить народное мнение всеобщим голосованием. 10-го делал доклад Роберт Лендэ, а другой жирондист, Барбару, читал на следующий день доклад «О преступлениях и предательствах» последнего короля французов. Тогда вытребовали короля из тюрьмы, где с начала октября он терпел оскорбления. О положении его дает понятие донос одного советника общины на другого, за то, что тот, следуя роялистским наклонностям своим, снял шляпу перед королем. Предстояло решить, как принять обвиняемого? Эту часть позорной комедии разрешило веское слово мясника Лежандра: «Испугайте его гробовым молчанием».

Председательствовал Бертран Барер, самый мерзкий из подонков, выброшенных революцией. Уроженец Прованса и тогда еще жирондист, он всегда шел за господствующей партией. Позднее – сыщик, чиновник на жалованье у Наполеона и наемный шпион нескольких дворов. Окончил он свою позорную жизнь в 1841 году, 86 лет.

Людовик вошел – вся внешность его показывала, как с ним обходились. «Людовик, садитесь», – сказал достойный гражданин, начавший свою карьеру пламенным роялистом. Людовик XVI был не Карл I, так же как это общество не имело ничего общего с пуританами 1648 года. Он вел себя достойно, говорил дельно, и это собрание французов не могло удержаться от трогательного волнения. Обвинительный акт, ложно составленный, был бы ничтожен и перед другим судилищем, Людовику легко было бы доказать его несостоятельность: до конституции он был властитель неограниченный, т. е. и не ответственный; при конституции ответственны были министры; принимая обвинительный акт, надо было к нему применить амнистию 1791 года. Жиронда настояла на его праве иметь защитника. Король назвал двух известных адвокатов; один из них, Троншэ, как «республиканец» отклонил опасное, но и несомненно почетное поручение – имя его достойно стать в потомстве среди тех, которые в 1870 году, наперекор совету французских генералов, подавали голоса против капитуляции Седана и Меца. Старик Мальзерб, министр первых времен царствования Людовика, вызвался быть адвокатом короля вместе с Троншэ. Явилось много людей, бескорыстно предлагавших свои услуги королю – единственное отрадное явление во всей цепи этих печальных и ужасных событий. Они взяли в помощники молодого человека де Сэзэ и в 14 дней просмотрели 167 весьма объемистых актов. Главную защитительную речь 26 декабря говорил де Сэзэ. Один раз услышало правду это зависимое во всех отношениях собрание. Услыхали правдивые, серьезные доводы разума и права там, где теперь господствовали ложь и пустые разглагольствования. Потрясающее впечатление произвело окончание речи, где де Сэзэ сказал как бы надгробное слово несчастному королю: «Людовик вступил на престол в 20 лет; в 20 лет на троне он подавал пример благородной нравственности; ни преступной слабости, ни безнравственной страсти. Народ желал освобождения от подати – он уничтожил ее; народ желал уничтожения крепостного права – он уничтожил его в своих владениях; народ желал свободы – он дал ее! И от имени этого самого народа требуют теперь… Граждане, я не кончаю, я замолкаю перед историей. Подумайте, она будет судить ваш приговор, а ее суд – суд столетий». Последовали прения; ясно выступил раскол в секте якобинцев; Робеспьер шел против Верньо. Спорили о том, следует ли выносить приговор по решению народа, appel au peuple. Жирондисты требовали этого, надеясь спасти этим жизнь королю; у них недоставало смелости ответить на вопрос о виновности – не виновен. В этом случае последовательнее и в своем роде честнее были члены левой – члены «Горы», как их называли по скамьям, которые они занимали в палате. «Обращение к народу привело бы к перевороту в республике, – сказал Робеспьер, – втерлись бы умеренные, фёльанты, аристократы». Действительно, народное голосование обнаружило бы настроение истинного большинства французского народа. В самом Париже ясно было обращение к республике, потому сюда потребовали марсельскую толпу, состоявшую из сброда, прошлое которого делало их пригодными на все. Все были под страхом сентябрьских ужасов, которые могли возобновиться ежеминутно, и под этим давлением началось голосование в палате 14 января 1793 года. На первый вопрос о виновности Людовика «в заговоре против свободы народа» последовал почти единогласный утвердительный ответ: «виновен». Из 683 только 13 человек отказались от голосования, под предлогом неимения полномочий; другие соглашались на голосование как законодатели, но не как судьи. Перешли к другому вопросу: подвергали приговор палаты утверждению народного голосования? Жиронда сделала попытку спасти короля, но единогласия среди нее не было: Барер и Сиэйс перешли к сильнейшим.

От имени последовательных говорил приверженец Робеспьера, Сен-Жюст, черствый фанатик, хотя по годам молодой человек. «Судить короля как гражданина! Как удивится равнодушное потомство такому выражению! Быть королем уже есть преступление и захват. Обратиться к народу, – продолжал он очень откровенно, – равносильно восстановлению трона; из спасения тирана выйдет возобновление тирании». Вопрос об оправдании отвергли большинством 423 против 292 голосов. 16-го подняли третий вопрос – о каре. Партия распределила своих агентов с обычным искусством, и когда поставили вопрос о числе голосов, необходимых для смертного приговора, жирондисты потерпели поражение. Известный своим мужеством депутат Ланжюине, поставивший себе задачей спасти короля, требовал большинства в три четверти голосов, но порешили на простом большинстве. Голосование началось в 10 часов вечера, при слабом освещении зала, продолжалось всю ночь и весь следующий день, так как из 721 депутата, подавая голос, многие говорили речи, кто дельные, а кто и вздор. Посланцы клубов, того народа, который давно терроризировал собрание, следили и теперь за голосованием. Они сидели в своей трибуне, пили и курили. Сцена была ужасная и недостойная. Один за другим депутаты подавали голоса, некоторые обращали на себя особенное внимание. «По обязанности и убеждению – за смерть», – раздался знакомый голос гражданина Филиппа Эгалите, ci-devant герцога Орлеанского, который нашел в конвенте надежное убежище и мог продолжать тут свою позорную жизнь. Голос его возбудил чувство негодования даже в этом обществе. Послышался между прочими и резкий голос Сиэйса: «Смерть!»

Оказалось, что из 721 голоса 361 – за смерть; 72 – за смерть с отсрочкой исполнения приговора; 286 – за заключение в тюрьме или изгнание до подписания мирного договора, то есть с перевесом в один голос король был осужден.

Казнь Людовика XVI

Верньо, оратор жиронды, должен был объявить результат голосования: смертный приговор. Последнее голосование 20 января кончилось в 5 часов утра: 380 голосов против 310 решили казнить Капета немедленно. Убийство, не дерзнувшее коснуться своей жертвы 5 октября 1789 года и 10 августа 1792 года, совершалось теперь при посредстве палача и аппарата всенародной позорной казни.

Произошло это 21 января, утром в 10 часов, на площади Революции, бывшей площади Людовика XV. Мы не будем останавливаться на сценах прощания, приготовлениях к последнему шествию, скажем только, ввиду лживых рассказов якобинских историков наших дней, что сам палач свидетельствовал о твердости, выказанной Людовиком в его последние минуты. Гражданин Самсон полагал, что Людовик черпал силу в своей религии, что и было справедливо. Так называемые судьи его показали остаток человечности, допустив к нему священника для духовного подкрепления, и коммуна разрешила даже отслужить мессу. Ему не была дана сильная энергия, мужественная решимость, последовательность действий, уменье овладеть революционным волнением, погубившим его. Самая чистая и искренняя вера не могла сделать из слабого и кроткого сильного и мужественного человека, какой в эти времена нужен был у власти. Вера эта могла дать и дала ему другую силу – пострадать с достоинством христианина и, следовательно, короля.

Глава пятая

Конец коалиции 1794 и 1795 гг. События на Востоке. Второй и третий разделы Польши. Мир в Базеле. Последние дни конвента

Французское войско

Французы, передавая происшествия тех дней, в разговоре или в историческом рассказе, с особенной любовью останавливаются на военных событиях того времени. В военном лагере господствовал совершенно иной дух, чем в общественном собрании и в партии, управлявшей городами и общинами. Истинный честный французский патриотизм увлек множество людей среднего сословия волонтерами на границу; эти лица искренне верили и увлекались идеями свободы, равенства и возрождения Франции, которую в то же время оскверняли тысячами преступлений. Благородное честолюбие возгоралось среди людей талантливых и образованных. Теперь была открыта дорога мужеству и другим военным добродетелям. До сих пор во Франции военное поприще было доступно только аристократам, привилегированным и знатным лицам. Смелость, с которой употребляли где нужно, все силы страны, их употребляли не желая: частые наборы, к счастью Франции, вызывали не просто слепое восстание толпы, не levee en masse – поднялась молодежь, способная к военному делу.

В то время, как в других частях управления царствовал наглый произвол и обман, военная часть была в руках Лазаря-Николая Карно, знатока дела, честного, трудящегося человека. Ему было тогда 40 лет. Против этих войск, в которых были, первоначально, все недостатки, но вскоре и все достоинства молодости, стояли войска старого закала. Пылкому честолюбию, страстному увлечению новыми началами мирового устройства, возбужденному до глубины чувства любви к отечеству и, несмотря на свое минутное разъединение, единству народа, противостояла безжизненная военная методика, малодушные предрассудки, а более всего разъединенность, взаимное недоверие коалиции, в которой не было общности интересов.

Коалиция. Англия

Мы проследили военные действия до конца 1793 года. Поход 1794 года начался при обстоятельствах, мало благоприятных для коалиции. Англия была единственным государством, не допускавшим мысли о примирении. Ее премьера, министра Питта, террористы признали за подобие дьявола. Декрет конвента от 7 августа 1793 года провозгласил, что Питт враг человечества; другое бессовестное извращение повелений, изданное под влиянием деклараций Барера, запрещало отдавать помещение всякому англичанину и ганноверцу. Повеление это, само собой понятно, никем не исполнялось. Интересы Англии не страдали от войны; правительство ее могло указать даже на успехи. Остров Сен-Доминго – главнейшая колония Франции в Вест-Индии была как бы утрачена для нее. Декретом законодательного собрания, сентября 1791 года, были объявлены права белых над краснокожими и неграми. Жители, пользуясь благоприятным случаем, соединились с неграми-рабами, постарались сорвать цепи своего рабства и требовали равноправности, что было в духе тех дней.

Революция закинула на этот остров двух комиссаров Марата, с 6000 человек, которые перенесли туда безумные идеи своего учителя; они сделались предводителями негров в преследовании негодяев-аристократов, как они выражались. За этим следовало страшное возмущение негров в Туссен-Лувертюре, избравших своим предводителем своего же чернокожего. Освобождение негров в колониях Франции не имело того влияния, которого желал конвент, так как острова Англии остались спокойными. Англичане, высадившись на острове Доминго, завладели им и другими Вест-Индскими островами в течение 1794 года. Пондишери, в Ост-Индии, попал тоже в их руки. В том же году борьба на острове Корсике обратилась в пользу английской партии и англичан, высадившихся на острове в феврале; а в мае 1794 года в морском сражении при Кессанте, у берегов Бретани, адмирал Хове одержал победу над французским начальником Виларе-Жойёзом. Такие победы дали министерству Питта, большинством голосов, средства к энергичному продолжению войны.

Пруссия, 1795 г.

Из этих средств 4 600 000 фунтов выдано было заимообразно Австрии, продолжавшей усердно войну. Ввиду внутренних, довольно затруднительных обстоятельств, было ясно, что Пруссия не могла продолжать войну. Средства ее были исчерпаны, а министр Австрии Тугут, коварно и враждебно относившийся к Пруссии, делал затруднения в выдаче ей субсидий; тогда король отозвал войска и своего генерала Мёллендорфа и хотел оставить только 200 000 человек союзного войска. Англия своевременно остановила это своим вмешательством. В Гааге 19 апреля 1794 года между Англией и Голландией, с одной стороны, и Пруссией, с другой, был заключен международный договор, обязывавший прусскую армию помогать морским державам в тех пунктах, где потребуют обстоятельства или где им будет указано. В этих переговорах прошло много времени, и оказалось, что Англия требовала похода прусских войск в Нидерланды, что заставило Пруссию призадуматься, по причинам, которые мы узнаем вскоре.

Французы располагали действительно хорошо обученными солдатами и немалым числом талантливых военачальников. Между тем коалиция не имела успеха ни на Рейне, ни в Бельгии, и видны были признаки ее военного расстройства. В Бельгии в низших чинах, под начальством Пишегрю, служили люди, впоследствии получившие громкую известность: Суам, Моро, Макдональд, Ренье. Во французской армии выработался навык к стремительным атакам, уменье командовать большими массами войск и направлять их быстро в данную минуту на известный пункт; союзное же войско со своими принцами, добросовестными рекогносцировками, осадой крепостей, с желанием удержать позиции, с правильными колоннами, которые должны аккуратно явиться в минуту, рассчитанную полководцем на бумаге, теряло все более и более почвы в сравнении с форсированными рекогносцировками и ожиданными стычками противников. После счастливой победы при Камбрэ следовала неудача при Туркуэне; кровавое сражение при Турнэ осталось без последствий, и 26 июня произошла битва при Флёрюсе, которую принц Кобургский прекратил, не предвидя победы, а потом очистил Бельгию. Крепости, завоеванные в предшествующие кампании, – Ландреси, Лекенуа, Валансьен, Конде – одна за другой вновь перешли в руки французов.

Война на Рейне

Еще менее лавров пожинали на Рейне, где разъединение и «зловредная дезорганизация», по выражению одного из генералов принца, были еще сильнее. 9 августа французы вступили в Трир. Пруссаки снова двинулись и одержали бесплодную победу еще в нескольких сражениях при Кайзерлаутерне, под начальством наследного принца Гогенлоэ; отступление на правый берег Рейна австрийцев, которыми командовал теперь генерал Клерфайт, вместо принца Кобургского, должно бы обессилить войну на Верхнем Рейне, если бы она не была парализована уже прежде. После 6 октября французы осадили Кёльн, Бонн, Кобленц, а 4 ноября пал Мастрихт, так что в руках так называемых союзников остался на левом берегу Рейна только Майнц и Люксембург. Для полноты надо еще прибавить, что в том же месяце французы перешли границу, одержали победу над испанцами и в Верхней Италии над австрийцами.

Франция и Пруссия

Самым важным событием было решение императора Вильгельма II отправить бывшего посланника в Париже, графа Гольца, в Базель, чтобы заключить перемирие, а 1 декабря начались переговоры о мире.

Положение на Востоке

На это решение события в Польше имели большое влияние и, сцеплением разных обстоятельств, давно уже отражались на войне во Франции.

Польша, 1772 г.

В то время, как Франция, посреди потоков крови, возрождалась и обновлялась, затрагивая своими переворотами жизнь всей Западной Европы, на Востоке распалось королевство, которое уже никогда не могло воскреснуть. По поводу первого раздела Польши мы уже упоминали о внутреннем положении этого королевства; мы говорили уже о том крайнем неравновесии в отношении сословном, которое нарушало государственный строй, давая слишком большое значение знати и шляхте, при бессилии верховной власти (короля и сейма); мы указывали и на страшно угнетенное положение народа, утесняемого и шляхтой, и фанатизированным духовенством, не допускавшими в пределах Польского королевства никакой иной религии, кроме католицизма. Мы же упоминали и о кровавых смутах, которые вызывались утеснением «диссидентов» и которые почти вынудили русское и прусское правительства вступиться за своих единоверцев. Мы также видели, как это заступничество привело к деятельному вмешательству трех держав во внутренние дела Польши и к первому разделу, которым они старались обезопасить себя от беспокойного соседа. Но со времен этого первого раздела прошло уже 20 лет, а брожение умов в Польше не унималось. Страна являлась открытым поприщем для внутренней борьбы партий и для политической интриги соседних держав, которые, поневоле, зорко следили за всем происходившим в Польше, и Россия не без опасения замечала, что прусское влияние начинает приобретать все более и более значения в западной половине Польского королевства. С другой стороны, все польские патриоты только и мечтали, что о восстановлении Польши в границах 1772 года, и надеялись этого достигнуть путем существенных перемен во внутреннем строе Польши и привлечением западных держав к союзу против России, в которой поляки видели своего главного и наиболее опасного врага. К этому присоединилось и еще одно немаловажное обстоятельство – французская революция нигде не нашла себе такого сочувственного отклика, как в польской интеллигентной среде, уже издавна тесно связанной с Францией, а в последнее 20-летие еще более сблизившейся с нею при посредстве польской эмиграции во Францию.

Под весьма сильным влиянием революционных веяний партия польских патриотов, во главе которой стояли весьма влиятельные люди – Игнатий Потоцкий, Станислав Малаховский и Колонтай, – задумала произвести государственный переворот, целью которого были такие существенные перемены в конституции королевства, которые должны были в значительной степени ослабить влияние России на Польшу. Партия эта действовала так ловко и так единодушно, что переворот ей удался (3 мая 1791 г.), и король Станислав-Август вынужден был дать государству новую конституцию.

В этой новой конституции, несомненно, были некоторые весьма похвальные нововведения. Католическая Церковь признана государственной, но допускается свобода вероисповедания; свободный и легкий переход из одного сословия в другое; законодательная, исполнительная и судебная власть разделены: законодательная принадлежит сейму, разделенному на двое: сенат и земское депутатское собрание с королем; одобрение и утверждение короля необходимо для узаконения решения. Исполнительная власть принадлежит королю при ответственности министров и участии сейма; всеобщая воинская повинность являлась обязанностью всех граждан и королевское достоинство признавалось наследственным. Важным преимуществом новой конституции было то, что дела на сейме положено было решать не единогласно, как прежде, а большинством голосов. Два злоупотребления остались без изменения: дворянство не платило налогов, а крестьяне оставались крепостными.

Конституция 1791 г.

Но в этой новой конституции 3 мая 1791 года был, главным образом, один пункт, крайне невыгодный для России: королевская власть признавалась не избирательной, а наследственной; а так как король Польский, Станислав-Август, был бездетен, то, по смерти его, польский престол должен был перейти к одному из немецких принцев и остаться в его роде. Таким образом, Польша, примкнув к владениям одного из германских государей, могла образовать сильное государство, а такое усиление Польши было уже, конечно, противно интересам России и для нее нежелательно. Ввиду этого Екатерина решилась не допускать введения новой конституции и приняла сторону той партии, которая была конституцией недовольна. Это было тем более удобно для Екатерины, что у нее теперь руки были развязаны для действий: война с Турцией (вторая и наиболее славная) была закончена выгодным миром в Яссах, война со Швецией – Верельским договором, и когда недовольные конституцией поляки, образовав в Тарговицах конфедерацию, обратились к России за помощью, Екатерина приказала двинуть в Литву и Польшу 100-тысячную армию (19–21 мая 1792 г.).

Тарговицкие конфедераты, ободренные помощью России, стали требовать от сейма отмены конституции, а король Станислав-Август, напуганный решительными действиями Екатерины, тотчас же поспешил перейти на сторону тарговицких конфедератов. Он даже лично приехал на сейм, собравшийся в Гродне для обсуждения новой конституции, уже подписанной им. Главным деятелем на сейме был Сиверс – тонкий дипломат, уполномоченный Екатерины в Польше. Опираясь на русскую армию, Сиверс затянул обсуждение конституции на сейме, а между тем вошел в сношения с Пруссией и дал ясно понять прусскому правительству, что Россия не допустит преобладания Пруссии в Польше и что Пруссия может рассчитывать на дальнейшие территориальные приобретения только в случае ее согласного и совместного действия с Россией, уже вступившей в вооруженную борьбу с партией новых руководителей Польского государства, которые вывели в поле 40 000 войска под начальством Иосифа Понятовского (племянника короля) и Тадеуша Костюшко, восторженного польского патриота, который уже и прежде, вместе с Вашингтоном и Лафайетом, сражался за независимость Соединенных Штатов в Америке.

Россия и Пруссия

Тогда Пруссия, сначала весьма доброжелательно относившаяся к новым веяниям в Польше и к конституции 3 мая, увидела, что ей ничего более не остается делать, как действовать заодно с Россией, и прусская армия, под командой генерала Меллендорфа, двинулась в Великую Польшу. Пруссаки заняли Данциг и Торн, чего не ожидали конфедераты. Они обратились к русскому посланнику с нотой, где жаловались на вторжение Пруссии. Посланник Сиверс и генерал Игельстром ничем их не удовлетворили. Они дали такой ответ, что вступление Пруссии совершилось с согласия государыни и потому тщетно конфедераты кричали в ответ на это, что теперь вся их надежда на великодушие Екатерины Великой. Тогда обе державы, подписавшие договор 23 января 1793 года, объявили свое решение: «не находя другого средства удержать распространяющийся якобинский дух, мы заблагорассудили ограничить права Речи Посполитой, для чего поляки должны собрать сейм». Ответом на это заявление был протест со всех сторон. Король даже рассердился и возмутился; он хотел отречься от престола, но императрица, обратившись к нему письменно, удержала его от этого шага. Вскоре после того, в марте 1793 года, в Гродне был обнародован манифест императрицы Екатерины, в котором было заявлено о необходимости второго раздела Польши для окончательного усмирения смут и для общей безопасности, которую Россия и Пруссия обязывались охранять соединенными силами.

Второй раздел Польши

Сейм собрался 17 июня 1793 года и вынужден был принять условия русской партии после многих бурных проявлений и резких выражений… «Лучше идти в Сибирь, чем подчиниться!» Но русский посланник Сиверс был властелином в стране – мягкий, вежливый, ласковый, приветливый в обращении – и благодаря ему был подписан 22 июля трактат с русскими. С Пруссией не очень-то спешили, несмотря на требование Бухгольца. Россия по этому трактату брала 4175 кв. миль и 3 миллиона душ. Число польских войск было ограничено 15 000, и король польский обязывался ни с кем не воевать и не вступать в союзы без согласия России; впредь до полного успокоения края русские войска должны были занимать Варшаву. К Пруссии отходило 1061 кв. миля с 3,5 миллиона человек. Торн и Данциг делались прусскими владениями; но зато и третья часть Прусского государства становилась славянским. Но на этом дело с Польшей не окончилось. Главные деятели конституции 3 мая – Игнатий Потоцкий, Колонтай и Тадеуш Костюшко – удалились из Польши за границу и оттуда продолжали руководить польскими тайными кружками, которые все еще мечтали о воссоздании прежней Польши.

Польское восстание

24 ноября 1793 года закрыто было заседание сейма; но настроение было неспокойное, раздраженное, как это легко себе представить. В Литве и Польше одновременно образовался обширный заговор, и в марте 1794 года вспыхнуло новое восстание – первоначально в Кракове. Один из польских военачальников, Мадалинский отправился со своими тремя тысячами солдат в Краков, сделал воззвание к молодежи, а 24 марта 1794 года подоспел Костюшко и собралась Краковская конфедерация. «Перед лицом неба и всего человеческого рода», – такими словами начиналась их жалоба на стеснения прав и свободы, и тотчас же объявлено было восстановление конституции 1791 года. Решено было немедленно действовать. Первая удачная стычка Мадалинского с Тормасовым, стоившая русским 11 пушек и 1500 человек, всем вскружила голову. Мятеж вспыхнул и в Варшаве, и в Вильне. В двух последних городах восстание сопровождалось бессмысленным и жестоким кровопролитием: и тут, и там несколько тысяч русских военных, застигнутых восстанием врасплох, были в одну ночь изменнически перебиты. Сам генерал Игельстром едва избежал гибели. Тотчас после этого предательского поступка мятежники учредили в Варшаве временное правительство, Костюшко был избран диктатором, и Польша, со свойственным ей безумием, объявила разом войну и России, и Пруссии.

Тогда Пруссия, не объявляя войны, выступила с 40-тысячной армией и пошла на Краков, одновременно с русским генералом Демидовым; превосходя громадным числом поляков, они при Равке отбросили Костюшко. Винявский, не сделав ни одного выстрела для защиты Кракова, изменнически сдал его 2000 пруссакам, не имевшим за собой даже подкрепления. Весть об измене Винявского произвела в Варшаве ужасное впечатление. Толпы бросились в тюрьмы, избивать «врагов отечества» – преимущественно дворян, преданных России. Костюшко сдерживал неистовства толпы, уговаривал, старался всеми средствами успокоить и поднять дух народа; обнадеживал вооруженной помощью Франции; утешал даже возможностью заступничества со стороны Австрии. Надежда на расположение Австрии, однако же, обманула, так как эта держава, не участвовавшая во втором разделе, уже вела переговоры с Россией. Борьба сосредоточилась около Варшавы; Костюшко собрал тут 22 000 человек, Пруссия и Россия – 66 000 человек не очень-то дружного войска, которое стояло у города. Осада и приступ не удались; восстания в городах, принадлежавших Пруссии: Серадзь, Познань, Калиш, Гнездо, отвлекали силы пруссаков, и усмирение восстания велось довольно вяло.

Суворов А. В.

Но Екатерина, в своем положении решительницы судеб Польши, знала, что предпринять: она послала в Польшу Суворова, своего самого решительного и великого военного гения, с которым мы уже знакомы по его блистательным победам в Турции. Быстро собрав армию, этот энергичный полководец явился в Крупчицах на Буге и после ожесточенной битвы положил там 10 000 поляков; Костюшко выехал из Варшавы в направлении вверх по Висле и встретил в 10 милях оттуда генерала Ферзена, прежде чем Суворов успел соединиться с ним при Мацпиовицах (10 октября 1794 г). По числу войск перевес был на стороне русских, так как польское подкрепление, на которое рассчитывали, не подошло. Конница была расстроена сильным огнем русских, и пехота не выдержала их натиска. Костюшко старался остановить бегущих и думал снова собрать их и двинуть в бой; три лошади были под ним убиты, наконец он пал тяжелораненый и попался в руки казакам Денисова. В Варшаве и на другом берегу Вислы, в Праге, собрались все, кто хотел еще драться – 20 000 солдат и ополчение.

Обе армии русских соединились, двинулись к городу, и на 4 ноября назначен был штурм Праги (предместья Варшавы). В 5 часов утра пущена была сигнальная ракета, и в 9 часов, после отчаянного сопротивления, русские овладели Прагой. По ту сторону, в Варшаве, нельзя было мечтать о долгой обороне. На следующее утро посланы были депутаты от городского магистрата к Суворову и просили о безопасности людей и имуществ. Суворов, обладая верным взглядом и мягким сердцем, прибавил от себя: «И забвения всего происшедшего». Он обещал амнистию и сдержал свое обещание, что еще дороже.

Finis Poloniae

Конец Польши – Finis Poloniae – напоминает известный рассказ о том, как Костюшко, тяжелораненый, падая с лошади, воскликнул с горем: «Настал конец Польши, ее третий раздел – раздел ее остатков!» Король Станислав подписал свой отказ от престола 25 августа и получил пенсию в 200 000 дукатов. Костюшко остался в плену, а толпа беглецов пошла по всей Европе разносить семена ненависти, принесшие впоследствии плоды.

Третий раздел Польши

Третий раздел Польши был постановлен между Австрией, Россией и Пруссией 3 января 1795 года. Пруссия присоединилась к нему 19 октября, после долгих пререканий, а 24 октября 1795 года в Петербурге он был окончательно подписан. Львиная доля досталась России – 2000 квадратных миль и город Вильна; Австрия получила очень плодородный кусок и город Краков – 834 кв. мили; а Пруссия – 1000 кв. миль и город Варшаву.

Одновременно с этим условием был подписан тайный договор в Петербурге; то был оборонительный и наступательный союз Австрии и России, явно враждебных Пруссии; если Пруссия нападет на какое-нибудь из союзных государств, то другая держава поможет не только согласно договору, но всей силой страны, как против общего врага. Известна ли была прусским министрам эта тайна, насколько они ее узнали и как быстро постигли – все это можно только предугадать, что императрица Екатерина намерена втягивать немецкие государства в войну с Франциею, не желая их допустить до вмешательства в дела Востока. Ввиду всего этого продолжение войны делалось бессмысленным для Пруссии, противным ее собственным выгодам. Само государство усиленно требовало мира, который и был заключен в Базеле 15 апреля 1795 года, между королем прусским, представителем которого был граф Гарденберг, и Французской республикой, научившейся опять вежливому обращению и дипломатическим приемам в сношениях вместо якобинских тирад. Пруссия, как отдельное государство и как государство европейское, отказывалась от продолжения войны. В соответствии с пятым параграфом этого условия прусские владения на левом берегу Рейна остались заняты французами, и окончательно соглашение по этому вопросу отложено до имперского мира. В тайном пункте, оставшемся тайным очень недолго, Пруссия обеспечила себе вознаграждение на случай, если Франция останется владетельницей на Рейне по условию общеевропейского мира.

Базельский мирный договор, 1795 г.

Вышеупомянутым договором Германия отдала левый берег Рейна; Пруссии ставят в вину то, что она допустила занятие берега; виноваты столько же те государства, которые довели до такой необходимости; в этом случае упрекали это немецкое неустановившееся государство в том, что было ошибкой всего народа и отпадавшей от него габсбургской Австрии, умевшей всегда оправдывать свои ошибки необходимостью своих разносторонних интересов. Король медлил слишком долго, он даже противился необходимости заключить договор с республиканцами. Он желал, чтобы чаша эта прошла мимо него; когда он ясно увидел, какую паутину сплели его союзники, он решился не испить чашу. 17 мая составлен был конвент, по которому подробно установлена была демаркационная линия от Эмса до Франкфурта-на-Майне, а землям, лежащим за этой линией, также Пфальцу и Франконии, обеспечен нейтралитет. Такой же мир был заключен и братом короля, великим герцогом Тосканским; затем 23 июля мир с Испанией, тоже в Базеле: Франция возвращала Испании занятые ею владения, а последняя уступала свои владения на острове Сан-Доминго. В августе присоединился ландграф Гессенский; Швеция тоже признала республику, и посланник ее был уже на пути. Французскую республику готовы были принять в число европейских держав.

Внутреннее положение во Франции

Реакция против терроризма продолжала усиливаться, о чем мы уже говорили. В Париже реакция не имела кровавого характера, но в департаментах пало несколько террористов жертвами справедливого гнева и мщения реакции. Так, весной 1795 года, 95 заключенных убиты в Лионе, ville afranchie якобинцев. Преступлениями радикализма у многих вызвано было желание такого же радикального поворота или возврата к былому, носившему роялистский оттенок. Некоторые эмигранты возвратились в Париж, немало их поселилось в департаментах, а граф д’Артуа, находившийся тогда в Эдинбурге, с обычными надеждами изгнанников, затевал вторжение. Предводители Вандеи и Шуаны, в Бретани, подчинялись республике лишь условно, а поддержать попытку вторжения обещала Англия. По собственному стремлению и по вдохновению эмигрантов, поднялась Вандея под предводительством Шаретта, шуаны – с мельником Жоржем Кадудалем во главе. В то время умер сын Людовика XVI, и граф Прованский, ближайший наследник бессмертной короны, принял имя Людовика XVII. 30 священников и 6000 эмигрантов сели на английские корабли; 28 июня высадился десант на полуострове Квиберон, на берегу Бретани. 16 июля следовал второй транспорт людей; зачинщики этого предприятия не скрывали в своих воззваниях и памфлетах, что теперь настало время наказания всех подстрекателей революционного духа, причисляя сюда и приверженцев конституции.

Их военная прозорливость была не меньше политической; против них выступил один из самых талантливых молодых людей, Гош; к сожалению, его деятельность скоро прекратилась. По рождению он происходил из низших слоев общества и был годом моложе Бонапарта. Он отбросил наступавших к Пентьеврскому форту, который занимает середину узкого полуострова. Пока главный корпус «синих» наступал спереди, замолкли внезапно пушки за ними; оказалось, что смелая республиканская толпа обошла эмигрантов и заняла форт. Эмигранты были оттиснуты к морю на глазах у английского флота; высланы были спасательные лодки; но многие попались в плен, многие спаслись личными связями, как, например, благодаря человеколюбию самого Гоша, однако же убитых было около 600 человек. Английскому министру трудно было оправдать себя перед парламентом в деле, совершенно проигранном и необдуманном с начала до конца. На свое оправдание, выраженное совершенно в английском духе, что ни одна капля английской крови не пролита, он получил знаменитое возражение оратора от оппозиции Шеридана: «Не кровь пролита, но английская честь пострадала».

Усмирение Вандеи

Между тем поднялись шуаны в Бретани, под предводительством Шаретта, а из Портсмута вышла 21 августа новая экспедиция. На этот раз очень знатный человек, принц королевского дома, граф д’Артуа, должен был – или хотел – пожертвовать своей драгоценной жизнью. Со светлыми надеждами на будущее вооружились при этом известии крестьяне и собрались к Шаретту. Но явился адъютант принца с известием, что monsieur отложил высадку на берег до более благоприятного времени; он передал Шаретту почетную саблю с надписью: «Я никогда не отступаю». Придворные боялись, что принц не может вести войну достойно своему положению и что было бы неприлично принцу участвовать в простой войне шуанов. Это известие было для Шаретта равносильно смертному приговору; только в том случае дело его могло иметь успех, если бы принц королевского дома Франции стал во главе движения. Те, которые занимались шуанским восстанием, думая делать добро, сложили свои головы за это дело; 29 марта 1795 года Шаретт был расстрелян, а граф д’Артуа спокойно вернулся в Англию.

Составление конституции

В Париже собралось постепенно немалое число эмигрантов; они держали себя вдали и прятались. Враждебность к конвенту выказывалась, напротив, явно; с его именем соединена была пролитая кровь, хотя большинство конвента само находилось под страхом террора, который действовал будто бы именем его декретов, когда производил свои оргии.

Те секции, из которых удалились приверженцы террора перед грозой, нависшей над ними, настаивали на принятии законных мер против орудий террора, действия которых вопияли о мщении. Некоторые отделы просили об очищении конвента, как не раз уже очищали его во время террора; со всех сторон подавали жалобы на комиссаров конвента или партий, правящих его именем, посланных в департаменты, по обычаю революции, с неограниченными правами. Конвент мог опасаться, что это течение унесет драгоценные приобретения, добытые шестью бурными, только что пережитыми годами; они ускорили труды по составлению конституции и льстили себя надеждой, что она положит конец революции. Такие умные люди, как Сиэйс, Дону, Буасси д’Англас, заседали в комиссии для написания конституции и не верили себе, что пережили такие ужасные дни. Буасси д’Англас представил свой доклад 23 июня, в котором он резко осуждал понятия и попытки последних лет. В августе была утверждена конвентом новая конституция и озаглавлена «Конституция директории или года III», и 23 сентября объявлена во всеобщее сведение.

Конституция директории, 1795 г.

Конституция вышла очень умеренная и, в противоположность прежней, 1791 года, казалась слишком консервативной; для нее воспользовались опытами последних лет, приобретенными такой дорогой ценой. К правам человека было прибавлено объяснение обязанностей гражданина; законодательная власть была доверена, не так, как в 1791 году, двум палатам, составлявшим вместе законодательный корпус: совет старейших 250 человек не моложе 40 лет, и совет пятисот не моложе тридцати лет; как для избирателей, так и для избираемых требовался тот же ценз. Первые выборы избирали депутатов, корпорацию избирателей; затем исполнительная власть принадлежала 5 директорам, которых предлагал совет пятисот, представляя имена 50 человек, из которых совет старейших выбирал пять человек; одна треть судей выбывала ежегодно, из директоров – один член, и заменялись тотчас по выборам; таким образом эти корпорации возобновлялись понемногу, в силу очень консервативного принципа – ради избавления страны от волнения при общих выборах.

Директория назначала министров и других государственных чиновников. Общинные чиновники избирались первоначальными избирателями, департаментские чиновники выборными, судьи тоже были выборные; так что по новой конституции не были лишены удовольствия беспрерывных выборов. Невозвратившиеся эмигранты считались изгнанными из Франции; их имущество делалось народным достоянием и закреплялось за покупателем. Объявлена была свобода слова и печати. Религиозные обеты, клубы и коллективные прошения запрещались; свобода вероисповедания признавалась, но правительство не вмешивалось и не оплачивало духовенство, к какому бы исповеданию оно ни принадлежало; само правительство не имело религии, как выражаются теперь. Кроме теории умеренности, конвент постиг еще многое. По настроению граждан в настоящую минуту можно было с уверенностью сказать, что если предоставить полную свободу выборам, то большинство будет роялистов, и что из тех, кто составляет теперь конвент, очень немногие будут выбраны в новое законодательное собрание; привязанность к республике была только в армии.

Мы помним то нелепое самоотречение национального собрания, по которому, во вред себе, оно не дозволило допускать к избранию своих членов. Совершенно иное определение давал конвент 5 и 13 фруктидора (22 и 30 августа) в своих двух дополнительных статьях, по которым две трети конвента по праву были членами национального представительного собрания. Таким образом, предстояло избрать одну треть членов и устроить соответственные выборы – следовательно, неполные выборы, а только в случае происшедших недоразумений в выборе заполнять места членами конвента. Последнее было крайне деспотическим ограничением национальных прав, о которых так много говорили и разглагольствовали; очень смелое государственное злоупотребление, которое можно оправдывать до некоторой степени страхом сильной реакции и слишком крутым поворотом; законы эти возбудили большое недовольство. Разнесся слух, что конвент собирает армию около Парижа; отделы стали высказывать в Париже самые горькие истины, и отдел Лепелетье нашел средство составить из 48 отделов центральный комитет, вроде антиреволюционного: комиссию общественной безопасности. Конвент признал это изменой, но граждане не дали себя запугать, и в то же время продолжалось народное голосование в первоначальных собраниях: ими принята была и подписана конституция с ее дополнительными статьями. Конституция получила 900 000 одобрительных и 40 000 неодобрительных голосов; дополнительные статьи – 263 000 против 93 000: в этом числе были армия и флот.

Из этих данных ясно, что по опыту всех голосований и выборов последних лет, масса народонаселения не принимала в них участия и даже обвиняла собрание в подделке чисел. Следствием этого голосования было увеличение раздражения недовольных, и отделы в Париже приготавливались к борьбе, в сущности вовсе не желая ее. Конвент назначил 11 октября для окончания выборов. Самые ярые четыре парижских отдела открыли свои собрания уже 2-го, приготовились на следующий день к борьбе и издали разжигающее воззвание к народу.

13 вендемьера III года республики (4 октября 1795 г.)

Конвент отменил 4 октября закон о подозрительных и тем самым стер одно постыдное пятно истекшего года. Генералу Мену поручено было приготовиться к усмирению готовившегося мятежа; конвент выказывал нерешительность, давал себя обманывать в переговорах. Секции стояли в полном вооружении; но напасть на конвент у них не хватало смелости. 4 октября, 13 вендемьера III года, Баррас сменил Мену, оба не великие герои; но заслуга Барраса в том, что он вовремя вспомнил о молодом Наполеоне Бонапарте, офицере не без заслуг и в эту минуту без дела. Мы узнали его в первый раз при осаде Тулона; удальство, выказанное им, сделало неизвестного юношу минутной знаменитостью. Он был не француз родом, а из Аяччио на острове Корсика, где он родился 15 августа 1769 года, через год после того, как Франция купила у Генуэзской республики этот постоянно бунтовавший остров. Положение адвоката Карла Бонапарта было не блестящее; семья состояла из пяти сыновей и трех дочерей. Наполеон, второй из сыновей, поступил в военную школу в Бриене; выдержав довольно посредственно офицерский экзамен, он служил то на родном острове, то во Франции со своим полком, не выказывая никаких особенных подвигов и ничем не давая предугадать свое будущее величие. Живя в бедности, томимый тщеславием, он принял участие в самых рискованных предприятиях Корсики, что могло повредить навек его будущности во Франции. К счастью, он поступил в свой прежний полк Лафер; в 1793 году он сумел проявить себя при осаде Тулона и поправить свое положение; но вскоре в его службе произошла полная остановка. Не имея ничего в виду, кроме повышения, он присоединился к господствующей партии и до поры до времени стал якобинцем с якобинцами, за что и был уволен со службы (май 1795 г.).

Счастье представило ему случай пойти дальше. Однажды, находясь в числе праздных жителей, глядевших на унизительные сцены перед Тюильри 20 июня 1792 года, он сказал своему товарищу: «Suivons cette canaille», видя, что толпа отхлынула оттуда. Уже тогда явилась у него мысль добыть две пушки и исполнить свою обязанность солдата: быстро смести эту сволочь с площади. Настал час его торжества: ловким приемом овладел он утром артиллерийским парком национальной гвардии; хотя в секциях было 20 000 человек, но не было настолько мужества, чтобы напасть на шесть или восемь тысяч человек Бонапарта. Более надежных людей из предместий Сен-Антуан и Сен-Марсо, так называемых санкюлотов, не было тут, и только после полудня подоспели они с улицы Сент-Онорэ к Тюильри. Полагали, что конвент начнет переговоры, зная, что в его среде есть шаткие люди и даже тайные сторонники; между гражданами и солдатами шли разговоры о том, но несколько ружейных выстрелов, сделанных по команде Бонапарта или без нее, подали знак к битве. Бонапарт воспользовался артиллерией, и секции быстро отступили. Бегство их провожали холостыми зарядами; убитых не было, но отрезвляющий страх подействовал и ускорил восстановление спокойствия; к 6 утра у монастыря des filles St. Thomas подавлено было последнее сопротивление. Несколько сот человек было убитых, преимущественно со стороны отделов секции. Опасение, что конвент возобновит систему запугивания, было неосновательно, хотя несколько следующих дней партия горы держала себя очень грозно: даже Лежандр называл 13 вендемьера днем печали, и после амнистии, довольно обширной, национальное собрание разошлось.

Конец конвента

В течение своей трехлетней деятельности собрание залило кровью всю Францию; находясь само в подчинении, оно должно было давать полномочия, пользуясь которыми, 300 000 якобинцев (и в их числе множество негодяев и преступников прежних правительств и обществ, воров, мошенников, бродяг) проливали кровь своих сограждан, а имения их прикарманивали. Насчитывают 15 414 декретов, выпущенных собранием; в числе их были несомненно прекрасные, создавшие прочное основание для будущего, но в общем они оказали неизгладимое влияние на характер народа, заметное еще теперь, спустя столько лет.

По признанию сведущих французов, изучавших это время по достоверным источникам, все, чем они прежде отличались, исчезло: нравы огрубели, браки стали одной формальностью, заключались часто на одну неделю, что в легкомысленных кружках старого режима провозглашали как нравы Отаити (les moeurs d’Otaheiti). Жажда наживы не исчезла, а возбудилась в толпе, овладевшей имениями эмигрантов, духовенства и казненных. Народ дошел до невероятного и поражающего неряшества в одежде, отвратительной грязи в домах. Историки говорят, что реакция была слабая: только парижская молодежь требовала восстановления своих прав и присущих ей безумств вместо спартанского санкюлотизма.

Успокоившись несколько после ужасных впечатлений термидора, страстью тех дней сделались танцы. Зимой 1796 года в Париже было 644 публичных бала всякого рода, с платой за вход от пяти франков до двух су. Кладбище Сен-Сюльпис, двор кармелитского монастыря, где, говорят, видны были следы крови 2 сентября 1793 года, обращены были в танцевальные залы – такими страшными воспоминаниями шутило легкомыслие! Были bals de vicime, coiffure a la vicime, salut de 1’echafaud. Танцующий приглашал свою даму наклоном головы, изображая падающую с гильотины голову. Возвращаясь с бала в 2 часа ночи, эта веселящаяся молодежь встречала голодную и дрожащую от холода толпу, осаждавшую пекарни.

Случаи голодной смерти составляли ужасную противоположность с чисто болезненной веселостью. За заставами – беспрестанные грабежи; ни одна почтовая карета не могла проехать без вооруженной охраны. Замечательно много было сумасшедших, что вовсе не удивительно; но когда имеешь письменные источники под рукой и представишь себе эти страшные три года в Париже, Лионе и Нанте, то решительно не понимаешь, как люди могли все это вынести и что они могли натворить! «Все возможное происходило тогда, даже более того».

Книга II. Консульство и Империя

Глава первая

Консульство. Маренго и Гогенлинден. Мирный договор в Люневиле. Закрытие собрания депутатов. Общий мир и новая война. Империя

Консульские постановления

Новые постановления года VIII, консульские постановления, подписанные комиссией 14 декабря, а 25 декабря 1799 года обнародованные, были смешной пародией на стремления к свободе конца XVIII столетия. Закон, в котором составитель его, Сиэйс, постановил – «доверие должно идти снизу, а власть сверху», противоречил учению Руссо, которому следовали до тех пор. В большом национальном списке стояло 500 000 имен доверенных граждан, предназначенных для занятий общественных должностей. Они выбрали 50 000 департаментских избирателей, а те, в свою очередь, 5000 национальных нотаблей, из которых правительство выбирало себе людей на должности и для народного представительства в высших правительственных учреждениях. Во главе правления стояли три консула, избранные на 10 лет. Главным консулом был первый, а другие два были его советниками. Он назначал на должности, объявлял мир или войну. Государственный совет, назначенный им, только помогал ему. Было три государственных учреждения: сенат, трибунат и законодательный корпус. Главная разница, в сущности, между ними была та, что члены сената получали содержания 25 тысяч, члены трибуната 15 тысяч, а члены законодательного корпуса 10 тысяч франков. Кроме того, в сенате было 80 членов, в трибунате 100, а в законодательном корпусе 300 членов. Влиянием пользовались, при таком человеке, как Бонапарт, только отдельные личности, в зависимости от способностей или деятельности, но целая корпорация не пользовалась особенным влиянием. Сенат, состоявший из 80 человек, выбирал из поименованных в национальном списке – консулов, комиссаров суда и счетоводства, членов трибуната и законодательного собрания – и должен был пополнять своих членов; но, по предложению первого консула, число членов сената было ограничено тремя, и они сделались вскоре вполне зависимым от консула обществом – пенсионерами, которым хорошо платили. Положение обеих законодательных палат было еще более странным. Право предлагать вопросы принадлежало правительству, а трибунат разбирал законодательные меры, но не решал; законодательный корпус решал, принимал или отвергал, но не разбирал – значит, у одного были связаны руки, а у другого замазан рот. Вопросы о законах должен был решать сенат. Одна пятая составов обеих корпораций ежегодно менялась.

Первый консул

Подобная конституция была скрытым абсолютизмом. Ее составил для себя человек, который превышал всех своим могуществом или, благодаря своему могуществу, выкроил ее себе, человек, бывший выше всех по положению. Искусный составитель, представивший этот набросок конституции генералу, Сиэйс, добровольно или нет, но удалился. Он получил в подарок поместье и был назначен председателем государственного совета, а впоследствии, когда установилась новая монархия, – графом. Кроме Бонапарта, консулами были назначены люди, способные подчиняться, второстепенные по уму: Лебрен и Камбасерес. Конституция 22 фримера вступила в силу до голосования; таким образом закончилась революция и ею изобретенный – всесильный народ. После плебисцита Бонапарт переехал в Тюильри.

Начала правления Наполеона Бонапарта

Все это было, с политической точки зрения, противоположно идеалам 1789 года, но все были довольны. Опять народом управляли и хорошо управляли. Это был человек, который понял, что стало потребностью народа в эти десять лет. Люди охотно подчиняются ясному уму, деятельности, не омраченной еще деспотизмом, и энергичной воле, еще не отуманенной безграничным самолюбием. Финансы были быстро приведены в порядок, работа полиции налажена, самая насущная потребность – дороги очищены от многочисленных разбойничьих шаек, образовавшихся при постоянной борьбе партий, смене слабых и кровавых правлений, невероятной нужде и разграблении всякой собственности. Восстановлена общественная безопасность и спокойствие, давно невиданные в стране.

Бонапарт установил управление страной, правильную организацию деятельности префектов в департаментах, помощников префектов в округах; призывал к деятельности всех порядочных и просвещенных людей; давалось прощение всякому, кто захочет подчиниться новому порядку вещей. Это не было правление одной какой-нибудь партии, а скорее, монархическое правление, в лучшем его смысле – твердая единовластная воля, поддержанная разумным советом, дает делам движение и направление, но не так, как в республике делается, что посредственности предписывают закон в силу своей равноправности. Список эмигрантов был составлен, множество поправок сделано в пользу честных людей, как, например, Карно, но туда попали и негодяи, как Барер. Ученым, преимущественно тем, кто прикладывал свои труды к математическим наукам, первый консул демонстрировал особенное благоволение, приносившее хороший доход. Сам он был крайне самостоятельного ума, быстро соображающий, неутомимый работник, со стальными нервами.

Весьма равнодушный к религиозным обязанностям, он превосходно понимал значение религии в жизни народа, для высших и для низших слоев общества. Свобода вероисповедания сделалась действительностью, и заменявшие религию вспомогательные средства, как, например, праздники и храмы Победе, Добродетели, Благодарности, Земледелию, почитанию Высшего Существа – все, с чем боролся Ларевельер-Лепо, уничтожилось само собой. Монархическое стремление проявлялось все более и более. Супруга первого консула, вдова генерала Богарне, добродушная, легкомысленная гетера, с шаткими воззрениями последних лет, дозволяла называть себя madam, и обращение со словами «гражданин», «гражданка», также и обращение «ты» незаметно исчезли сами собой. Образовался двор, и приобрело цену искусство и знание придворной жизни. Якобинцы не были в почете, но со своей стороны роялисты крайне ошиблись, принимая это монархическое направление как признак в пользу королевства. Консул ясно выражал свое мнение. Когда Людовик XVIII, безземельный король, обратился к нему по этому поводу, то он ответил: «Бурбоны возвратятся, только перейдя через 500 тысяч трупов». Прежняя роялистская область «Вандея» не могла выставить вышесказанного количества людей, тем более, что потребовалось бы убитых гораздо более 500 тысяч человек. Последнее восстание осенью 1799 года кончилось в 1800 году.

Внешняя политика. Попытки сближения

Еще один драгоценный дар, который обязан был консул дать стране – это мир, и если он тотчас не был дарован, то виноват не он один. Он уведомил короля Георга III, английского о своем избрании и в частном письме выразил пожелание об установлении дружеских отношений между двумя образованнейшими нациями. Ответ, подписанный статс-секретарем Гранвиллем, был очень груб. В нем говорилось о правлении Бурбонов, столь давнем во Франции и придавшем ей столько могущества; кроме того, такие выдающиеся люди, как Питт, Каннинг, высказались резко против новой власти или нового революционного правительства и толковали об охранении Франции от опасных для нее законоположений. Подобное же послание отправил первый консул императору Францу II. «Чуждый чувства пустого самолюбия, я прежде всего желаю остановить кровопролитие». Ответ Тугута был вежлив, но не шел далее общих выражений великих надежд. Оба государства продолжали войну, хотя Россия в действительности уже вышла из коалиции.

Военные действия 1800 г.

В Италии стоял Мелас с войском в 140 000 человек, а когда началась война, в апреле, у французов была только небольшая сила для охраны. Английская эскадра блокировала гавань; этот небольшой отряд попытался совершить то, что было выше его сил: не оценив перемену государственного правления во Франции, задумали смелый план вторжения в Южную Францию и поддержки восстания против революционного направления. В Германии находилось относительно мало войск, а победитель последних лет, эрцгерцог Карл, удалился от дел по причине расстроенного здоровья; он был обижен и огорчен теми препятствиями, которые устанавливали на пути его начинаний. Бонапарт передал главное командование над войсками Моро, который прекрасно знал все немецкие военные позиции, и, перейдя Рейн близ Келя, разбил австрийцев в целом ряде сражений – Энген, Штоках, Мёскирх, Пфулендорф, Биберах, Мемминген и оттеснил их до Ульма; в это самое время Бонапарт, воевавший в Италии, нанес там первый решительный удар.

Италия. Битва при Маренго

Бонапарт сделал вид, будто его армия собирается около Дижона, но между тем собрал 40 000 человек на юго-восточной границе и, проведя смотр войск в Лозанне, повел их в Италию через перевал Большой Сент-Бернар. Во все времена французы любили сравнивать этот переход с переходом Ганнибала в древности, но и тут высказалась еще раз практическая ловкость французского солдата и предусмотрительность их предводителя. Распоряжения были самые разумные: на лошаках везли разнообразные артиллерийские принадлежности, пушки укладывали в пустые долбленые деревья и в трудных местах втаскивали на руках; форт, замыкающий узкую долину Дора-Балтеа, обошли, пушки провезли ночью по улице деревни, устланной матрацами и навозом.

Австрийцы купились на обман. Бонапарт направился к Милану, предоставив осажденной Генуе умирать от разразившегося в городе страшного голода. 2 июня Бонапарт вступил в Милан и восстановил Цизальпийскую республику. Мелас, пожилой, но храбрый генерал, повернул назад, желая парализовать противника, угрожавшего огромному влиянию Австрии на Италию; при Маренго, между Тортоной и Александрией, 14 июня ударил он по французам. Первое действие сражения, начавшегося в девять часов утра, кончилось в два часа пополудни отступлением французской армии. Тщетно старался Бонапарт, только что явившийся на поле сражения, повернуть военное счастье в свою сторону: к пяти часам победа казалась решительно на стороне австрийцев. Французы отступали; вдруг на поле сражения появился генерал Дезэ, только что вернувшийся из Египта с пятью тысячами свежих солдат. Совершенно неожиданно для австрийцев сражение возобновилось в то время, когда их главнокомандующий, уже утомленный, удалился. Дезэ был убит; его слова: «Храните в тайне мою смерть» – не более как красивая выдумка. С другой стороны, австрийцев постигло редкое несчастье: их начальник штаба, генерал Цах, со всем штабом был взят в плен. Счастье совершенно отвернулось от них; этот день, со всеми последствиями, отступление, переходившее в бегство, стоил австрийцам почти трети всей их военной силы. 4 июня Массена в Генуе капитулировал. Австрийцы выслали парламентера с предложением консулу очистить Геную и Пьемонт, и действительно, тут было объявлено перемирие с целью начала переговоров о мире. Для Бонапарта резкое затишье было очень кстати, он тотчас же уехал в Париж; императорские войска ушли за По и Минчио.

Германия, сражение при Гогенлиндене

Вскоре, 15 июля, между Краем и Моро было заключено перемирие, и военные действия в Германии также приостановились; за это время Моро успел дойти до реки Инн. Мир не мог быть заключен так скоро, хотя перемирие было продлено. Австрия обещала Англии не заключать отдельного мира до февраля 1801 года. Англия не признала условий перемирия в отношении военных действий за морем, так как считала французов уже своими пленниками в Египте, и, собравшись с силами, обе стороны возобновили военные действия. Против армии Моро на место отозванного Края главнокомандующим был поставлен восемнадцатилетний принц императорского дома, эрцгерцог Иоанн, которому придали военного ментора в лице фельдцейхмейстера Лауера. Ни одна военная история не представляет такого множества отзывов главных начальников, как австрийская! Лауер начал свою деятельность очень неудачно; его смелый план, но плохо выполненный, довел до сражения при Гогенлиндене, селении близ Мюнхена, где Моро нанес тяжелый удар императорским войскам: австрийцы потеряли 12 000, а баварцы 5000 человек. Войско заметно убывало, французы преследовали их, и дорога на Вену была открыта. В Италии война возобновилась, и вся линия по Минчио пропала, как в Германии линия по Инну. Командование слишком поздно вновь доверило управление эрцгерцогу Карлу; он не мог посоветовать ничего лучшего, как перемирие, и в эрцгерцогстве Штирии 27 декабря заключил перемирие, бывшее собственно уже мирным договором, по которому войска поставлены были на пограничной линии в таком виде, что в случае возобновления военных действий французские войска имели выгодную позицию: большая часть наследственных земель до Инна, весь Тироль, некоторые части Штирии были отданы в их руки.

Мир в Люневиле, 1801 г.

Однако военные действия не возобновились. 9 февраля 1801 года в Лотарингии, в Люневиле, бароном Кобенцелем и Иосифом Бонапартом был подписан мир между Французской республикой и императором Францем. Французы ручались и за свои подвластные республики, а император за Германскую империю. Бонапарт указал своему брату Рейн и Этч, как пограничную линию при переговорах, что для Австрии было бы, в сущности, миром при Кампо-Формио. Весь левый берег Рейна был уступлен республике, так что вся долина Рейна, от истока в Швейцарии по течению до Голландии, должна была образовать будущую границу. Вознаграждение тем наследственным князьям, владения коих находились на левом берегу, должна была предоставить Империя.

Тогда началось трудное, грустное, для нашего самолюбия до сих пор крайне мучительное и постыдное, дело. Collectivemen, совместно, как одно целое, или как бы ни передавали это слово, государство обязывалось исполнить это вознаграждение. Кто-нибудь должен же развязать кошель, когда следует уплатить по счету; конечно, знали, кому этот убыток будет менее чувствителен и кто будет менее всех сопротивляться. При массе затруднений, затрагивавших разнообразные интересы, и при страшно медленном и тяжелом образе действий сейма в Регенсбурге, дело тянулось очень долго. В силу необходимости остановились на том, что решение о новом устройстве Германии, по случаю уступки левого берега Рейна, будет принято в Париже. В Петербурге тогда началась беготня и суетня заинтересованных; взвешивание убытков и возможных вознаграждений; подкупы, лесть, раздоры доведены были до омерзения и ясно показали, как глубоко пал цвет народа, благородное дворянство и князья, считавшие за счастье, когда бывшие якобинцы, ныне великие люди и великие дипломаты, снисходили до принятия от их посланников табакерки, наполненной луидорами. Для официального обсуждения вопроса, крайне перепутанного с конституцией и частными правами, была избрана имперская депутация, по восемь членов от Богемии, Бранденбурга, курфюршеств Майнцского и Саксонского, Баварии, Вюртемберга, Бадена, а также и от курфюршества Гессен-Кассельского (ноябрь 1801 г.). 25 февраля 1803 года выработанный под влиянием разных мнений и, в сущности, написанный под диктовку иностранцев, новый план был представлен на заключение имперского депутатского собрания, потом Регенсбургским сеймом принят, имперским главой в ратификационном декрете одобрен и 27 апреля там же, в Регенсбурге, утвержден.

Заключение имперского депутатского собрания. 1803 г.

Революция, начавшаяся в 1789 году, глубоко захватила и Германию. Старый порядок вещей был разрушен, в силу революции, совершенной князьями в свою пользу, в отношении духовных владений и их властителей. Исключая гроссмейстера немецкого ордена и Иоаннитского приорства, только один курфюрст, великий канцлер Майнцский, господин фон Дальберг, ловко и с непонятным оптимизмом примирившийся с этим тяжелым временем, удержался в своем княжеском положении и был вновь наделен всем необходимым. Остальные исчезли; они послужили материалом для вознаграждения; из имперских городов осталось только шесть; с пустыми руками ушли обездоленные имперские графы, а имперские рыцари сделались жертвами нового революционного государственного строя. Непосредственно и правами они не поплатились по заключению имперского депутатского собрания, но на деле они могли выгадать себе лишь небольшую отсрочку перед насильственными мерами того, кто был теперь здесь хозяином: за выпадением некоторых основных столбов, рухнуло и все старое здание.

Следует заметить, однако, что при секуляризациях и медиатизированиях соблюдалась умеренность и частные лица, потерпевшие при этом, не оставались без всякого покровительства. Новые территориальные владетели должны были принимать на себя точные обязательства в этом отношении. Вознаграждения княжеских домов зависели тоже от подкупов в Париже и от родственных связей с могущественными державами – так, например, баденский двор опирался на Россию – или от других причин, с которыми сообразовалась и щедрость воздаяния. Довольно позорно было то, что даже совершенно посторонние князья из габсбургской родни получали вознаграждения за счет Германского государства; так, великий герцог Тосканский получил архиепископство Зальцбург, пробство Берхтесгаден и некоторые части епископств Пассауского и Эйхштадского. В общем итоге оказалось, что самые большие и просто большие владетели ничего не потеряли; Австрия была вознаграждена тоже вполне; Пруссия, Баден, Бавария, Брауншвейг, Гессен-Дармштадт, Вюртемберг и другие получили – в большей или меньшей степени – тоже гораздо более, нежели теряли по левую сторону Рейна. Пруссия, например, потеряв 48 кв. миль со 117 000 жителей и 1,5 млн дохода, получила в вознаграждение 230 кв. миль с 500 000 жителей и 4 млн дохода. Франция поступала с расчетом, сея возможный раздор между Австрией и Пруссией, о бок с которыми находилась остальная, третья Германия, государства которой стремились оградить теперь свою независимость от них обеих, вдвойне ценную при новом порядке вещей, и должны были, как бы поневоле, искать французского протектората. Они добывали его, и лишь в конце XIX века последние из этих покровительствуемых Францией владетелей были вынуждены покинуть немецкую землю.

При этом положении, понятным образом, национальный характер государственного строя, служивший единственным политическим выражением национального единства Германии, терял всякое значение, что хорошо понимали в тех немногочисленных кругах, которые еще озабочивались государственной политикой. Германский сейм, понятным образом, совершенно изменился вследствие этой уступки левого берега Рейна и всяких секуляризации, вознаграждений, медиатизирования. Старые формалисты и знатоки прежнего государственного права были сбиты с толку уже тем, например, что совет курфюрстов состоял теперь из шести евангелических (Баден, Гессен-Кассель и Вюртемберг получили теперь титул курфюршества) и лишь четырех католических членов; в совете князей, вместо прежних 55 католических голосов против 43 протестантских, находились теперь 52 протестантских против 29 католических, а все города были сплошь протестантскими. И особенно глубокой патриотической скорби не замечалось: каждый был слишком поглощен своими личными интересами; но самое отсутствие сколько-нибудь сильной реакции патриотизма при столь резких переменах, когда само совершение их с иноземной помощью должно было бы оскорблять национальное чувство, указывает на то, что, в общем, эти перемены были спасительны; и это доказывается еще в большей степени их последствиями. Государственное сознание могло проявиться лишь в какой-либо из крупных германских единиц; Бавария, Вюртемберг, Баден, Гессен оставались все же «государствами», чем не могли считать себя какие-нибудь пробство Эльванген, или аббатство Цвифальтен, или графство Гогенберг.

Франция

Пока в Германии медленно затевалась смена ее будущего строя, во Франции быстро развивалось монархическое начало, придавая обновленному революцией государству то громадное значение, которым оно стало вскоре всецело пользоваться в Европе.

Мир с Россией

Первый консул успел заключить мир с Россией. С тем же умом или хитростью, с которыми он успел обойти тяжеловесную австрийскую дипломатию, он превратил и недавнего союзника Австрии, императора Павла I, из врага своего в союзника. Он ничего не пожалел и не упустил из вида для того, чтобы сблизиться с Россией и угодить императору Павлу. Через посредство берлинского двора ему удалось завязать отношения с петербургским двором и выказать свое уважение русскому императору тем, что он, без всякого размена, отпустил русских пленных, солдат и офицеров и предложил императору, имевшему непосредственное отношение к Мальтийскому ордену, возвратить остров Мальту, не имевший значения для Франции и во власти России совершенно безопасный. «Из уважения к царю» Наполеон согласился и на снисходительный мир с Неаполем, и император, вполне довольный Наполеоном, вступил с ним в союз и обратил свой гнев на Англию, которая грубо, и даже оскорбительно для державного повелителя, воспользовалась одним предполагаемым морским правом, чем побудила Павла возобновить в декабре 1800 года «Северный союз», основанный в 1780 году с целью охраны нейтральных государств. К этому соглашению, подтверждавшему прежние морские права наций, были привлечены Пруссия, Швеция и Дания, но император, желая сломить деспотизм Англии на море, хотел заключить союз и с победителем при Маренго, которым теперь восхищался.

Не довольствуясь этим, император Павел решился даже объявить войну Англии. При этом впервые явилась смелая мысль о возможности похода из России в Индию, чтобы нанести удар могуществу Англии в ее ост-индских владениях. Сделаны были даже некоторые приготовления к этому дальнему походу. Атаману донских казаков велено было двинуть казаков к Оренбургу, а оттуда, через среднеазиатские ханства, в Индию. Но этот план не мог осуществиться, так как спустя три месяца император внезапно скончался в ночь на 24 марта 1801 года. Старший сын Павла, император Александр I, вступив на престол, изменил направление отцовской политики. Это был любимый внук Екатерины II, при ее жизни неотлучно находившийся при ней. Он получил прекрасное и весьма тщательное воспитание, так как воспитателем его был известный писатель, швейцарец Лагарп, который внушил ему глубокое уважение к западной образованности и развил в нем сочувствие к либеральным и гуманным идеям XVIII века. Поэтому при вступлении на престол Александр поспешил заявить, что будет «управлять по законам и по сердцу Екатерины II – шествовать по ее премудрым намерениям». Первой заботой его было заключение мира с Англией (Петербург, июнь 1801 г.). Но он не намеревался воевать и с Францией, тем более, что дело умиротворения подвигалось в Германии, и сама Англия вела переговоры с Францией.

Мир с Англией. Окончание египетской экспедиции

Англия была расположена к миру. Вильям Питт, удачно боровшийся с французской заносчивостью, но безумно поощрявший также и развитие английского верховенства на море, после 17-летнего управления делами сдал государственную печать Аддингтону. Другое главное и продолжительное препятствие к установлению мира – положение дел в Египте – тоже было в этом году устранено. В конце ноября 1801 года оставшиеся еще в Египте 24 000 французов – точнее, те из них, которые еще уцелели, – возвратились на родину. Клебер, на которого Бонапарт возложил неблагодарную задачу продолжать его египетскую затею, стремился вернуться во Францию, как и большинство его войска, и заключил, еще в январе 1800 года, в Эль-Арише с сэром Сиднеем Смитом договор, согласно которому французы должны были покинуть Египет, но добровольно и со всеми воинскими почестями.

Но полномочия английского коммодора оказались сомнительными: адмирал Кейт направил ему инструкции английского правительства, по которым договор мог считаться действительным лишь при разоружении французской армии. Доблестный французский генерал ответил на такое оскорбительное предложение блестящей победой, одержанной французами 20 марта 1800 года над 80-тысячной армией турецкого великого визиря при Гелиополисе. Восстание в Каире было подавлено, и за этой победой наступило сравнительно спокойное время, в течение которого французы утвердились снова; но в тот самый день, когда Дезэ погиб при Маренго (14 июня), Клебер пал на террасе своего дома в Каире под кинжалом фанатика-мусульманина. Преемник Клебера, Абдалла Мену, снова перешедший в ислам, обладал административными способностями, но был плохим военачальником; дела изменились к худшему, и надежды на улучшение их не представлялось. Наконец 2 сентября 1801 года в Александрии, куда Мену собрал свои военные силы, не предпринимая ничего далее, был заключен окончательный договор, по которому все оставшиеся в Египте французские войска были перевезены во Францию на английских судах.

Амьенский мир, 1802 г.

Месяцем позже, 1 октября, были подписаны предварительные мирные условия между Англией и Францией; за день до этого, 29 сентября, между Францией и Португалией; затем, 4 октября, между Испанией и Россией; 6 октября, как уже сказано, между Францией и Россией; 9 октября между Францией и Портой; после чего в Амьене был созван мирный конгресс (Англия, Франция, Испания, Голландия), и Амьенский мир был заключен 27 марта 1802 года. Англичане возвратили Египет, Мальту и Минорку прежним владельцам; мыс Доброй Надежды остался также за Батавской республикой. Была признана Республика Ионических островов, созданная императором Павлом (1800 г.), острова Тринидад и Цейлон, принадлежавшие: первый Испании, второй Голландии, – остались за Англией.

Франция

Так закрылся храм Януса, и в течение года господствовал мир, утешительный, впрочем, для весьма немногих. Во Франции Бонапарт шел твердо к своей монархической цели, проявляя при этом блестящие, если не государственные, то административные способности. Он находил себе главную опору в тех, кто образует всегда и везде многочисленную партию, – именно в массе требовавших спокойствия и установленной власти, после бессмысленного нагромождения выборов, при которых и избираемые, и избиратели несли в якобинском государстве род новой барщины, вселявшей в них отвращение ко всякой политической жизни. Эта часть населения, в сущности, лучшая и наиболее трудолюбивая, при ее желании иметь над собой твердую власть, не могла не видеть, что она является особым предметом заботы для Бонапарта, который упорядочил администрацию, организовал сильнейшую полицию. Он не уступал никому в знании людей и особенно их слабостей, что доказал устройством религиозных дел в государстве: 15 августа 1801 года, после продолжительных переговоров с папой, был утвержден конкордат, которым освящалось примирение Французской республики с католической религией, бывшей, в сущности, религией большинства французов, как говорилось и в конкордате: «Правительство, признавая, что большинство населения во Франции исповедует католическую религию…» Но протестанты и евреи были признаны равноправными католикам во всех гражданских отношениях.

Священники, вступившие в брак при господстве гражданского кодекса и в продолжение революционной эпохи, были прощены папой, который вообще проявлял большую уступчивость и снисходительность, желая тем вернуть утраченную им политическую почву. Все наличные епископы должны были добровольно сложить с себя свое звание в руки папы; церковный иерархический порядок изменялся: десять французских архиепископов и пятьдесят епископов должны были отныне назначаться первым консулом, которому они и приносили присягу, после чего утверждались папой. Они уже сами назначали младших духовных чинов, но испрашивая для них утверждения правительства. Этот конкордат вызвал немаловажный протест со стороны вольномыслящей части общества. Очень многие порвали искренно с тем, что они называли старым суеверием; сверх того, было слишком поразительно, что тот самый человек, который года два назад, в Египте, корчил из себя мусульманина, теперь разыгрывал роль верующего католика. Но доводы разума и критическое отношение к предмету не могут быть никогда усвоены массами.

Попытки ввести национальную религию на основе деизма Руссо и Вольтера рухнули, как известно, но Бонапарт понимал своим ясным рассудком, что народное чувство безусловно нуждалось в каком-либо удовлетворении; вследствие этого, не отнимая прежних церковных земель от настоящих собственников, правительство приняло на себя содержание духовенства и определило праздновать официально опять воскресенье вместо десятого дня декады. После утверждения папой Пием VII (с марта 1800 г.) договора 10 сентября 1801 года и объявления полной амнистии, день Пасхи был отпразднован с прежней торжественностью (1802 г.) в соборе Парижской Богоматери, и, начиная с декабря, официальная газета «Moniteur» начала помечать свои номера обычным христианским исчислением наряду с республиканским. И не на одной этой почве частью вовсе устранялись, частью видоизменялись все учреждения якобинской эпохи. Законом того же года были преобразованы перворазрядные и второразрядные училища (народные и средние школы), и классицизм лег в основу научного образования. К этому же времени относятся подготовительные работы по составлению свода законов, того «Code Napoleon», который остался величайшим и, во всяком случае, прочнейшим созданием этого правительства; сам Наполеон принимал непосредственное личное участие в составлении этого уложения, хотя его слава при этом и преувеличивается поклонниками.

Новая монархия

Масса населения, требующая от своих правителей, прежде всего, покоя и порядка, не была встревожена возрастающим монархическим направлением. Одно выражение в договоре с Россией как бы испытывало общественное мнение, заставляя его высказать, что оно было готово вынести еще после восьмилетних республиканских грез: в этом документе, прочитанном в ноябре 1801 года перед законодательным собранием, оба правительства давали взаимное обещание не дозволять никому из своих подданных (sujets) завязывать отношения с врагами договаривающейся стороны. Неудовольствие, возбужденное превращением citoyens – в sujets, проявилось сначала даже довольно бурно, но дальнейшие пояснения и оговорки сгладили или совсем рассеяли первое впечатление. Такие истолкования, как: «Разве нельзя быть подданным республики?» – не заставили себя ждать в той сфере, в которой уже издавна черное делалось белым, и скоро настало время, в которое бывшим «citoyens» пришлось проглатывать не одни только слова. Явное расположение первого консула к прежним монархическим формам вызывало толки и пересуды; неприязнь к нему как со стороны якобинцев, так и роялистов росла, но новый порядок был прочен, неоспоримое превосходство личности повелителя выражалось столь явственно, что побежденным партиям оставалось одно: попытаться прибегнуть к убийству.

Покушения. Бонапарт – пожизненный консул

Такие покушения не заставили себя ждать: 24 декабря 1800 года Бонапарт избегнул воздействия адской машины, подложенной на его пути по улице St.-Nicaise, лишь благодаря пьяному состоянию своего кучера, а другие говорят – благодаря своей находчивости. Виновными были, несомненно, роялисты, агенты шуанского вождя Жоржа Кадудаля, хотя личное его участие в этом деле сомнительно. Но первый консул воспользовался этим случаем для принятия мер против террористов, часть которых была осуждена на ссылку. Вообще, он ожидал от роялистской партии большей уступчивости и, в чем он не ошибался, известного отвращения к преступным средствам; поэтому он продолжал осыпать милостями тех из числа множества возвращавшихся эмигрантов, которые не пренебрегали его лаской, и в его свите видно было уже немало представителей старинной французской знати. В апреле все законы против эмигрантов были уничтожены.

В мае 1802 года Бонапарт сделал дальнейший шаг. Восстановление мира требовало особого выражения народной благодарности – и послушное орудие деспотизма, сенат, внес предложение об утверждении первого консула пожизненно в этом звании, даруя ему и право назначать себе преемника. Решение по этому предложению было поставлено в зависимость от мнения нации: прозорливость Бонапарта уже издавна оценила пригодность этого средства. Это голосование, получившее название плебисцита, дало 3 570 000 голосов «да» против лишь 9000 «нет». Бонапарт принял почесть со словами: «Жизнь гражданина принадлежит отечеству», и дело завершилось изменением конституции, благодаря чему влияние трибуната и законодательного корпуса сократилось до скромных размеров, между тем как сенат, члены которого назначались консулом и который совершенно зависел от него, был объявлен высшим учреждением, что делало консула всевластным: он мог, благодаря посредству этого сената, объявлять все законным, решать и истолковывать все по своему произволу. Мастерским приемом в этом отношении было учреждение ордена Почетного Легиона, в мае того же года, с помощью чего создавался род революционного, в современном духе, нового дворянства. «Людей надо приманивать и подчинять игрушками», – сказал Наполеон по этому поводу в государственном совете. Его деспотической натуре была свойственна циничная откровенность, позволявшая ему объяснять средства, которые он считал пригодными для управления. В этот раз он был прав, как то достаточно свидетельствуется историей французского народа, а также и других наций.

Вассальные государства

Европа смотрела с изумлением и неприязнью на это быстро возрастающее, все захватывающее могущество, особенно ярко проявившееся, как мы видели, в устроении германских дел, а потом так легко превратившее, с помощью созванной в Лионе консульты, Цизальпинскую республику в Итальянскую с совершенно новой конституцией и президентом в лице Бонапарта (1802 г.). Затем, подобным же образом, при созвании швейцарских нотаблей в Париже, были изданы Медиационные акты (1803 г.), посредством которых улаживались весьма запутанные дела федерации. Но деятельность кабинетов не могла находить себе поддержку в ясном и свободном выражении общественного мнения. В одной только Англии существовала пресса, сколько-нибудь способная на такую задачу, и французскую монархию, носившую в себе признаки вырождения уже при самом своем начале, весьма характеризует тот факт, что ничто не сердило так ее представителя, как осиное жало журналистики свободного соседнего государства. Консул не имел понятия о такой свободе печати, угнетенной во Франции еще с января 1800 года. Он считал статьи английских газет делом английского правительства и унижался до того, что сам диктовал для «Монитора» официальные статьи, направленные против английских министров. Никто не доверял миру, заключенному в силу необходимости. Торговый договор с Англией, столь важный для британской торговли, не состоялся; англичане, со своей стороны, не спешили очистить Мальту, несмотря на условия мирного трактата. При открытии заседаний законодательного корпуса (февраль 1800 г.), Наполеон обронил в своей речи такие слова: «Англия не в состоянии одна побороть нас», – что звучало уже почти боевым вызовом; затем, на одном из торжественных приемов дипломатического корпуса в Тюильри, первый консул обратился к английскому послу в столь надменном и вызывающем тоне, что тот счел за лучшее промолчать, чтобы избежать еще более прискорбного продолжения такой неслыханной сцены. Через два месяца после того посол был отозван и враждебные отношения установились еще до начала войны.

1803 г. Война с Англией. Взятие Ганновера

В этой войне, в которой французские и голландские колонии были снова преданы в жертву британскому насилию, Бонапарт обеспечил себе успех дерзким вторжением в Германию, заняв Ганновер, курфюрстом которого был Георг III, король Великобритании. Нерешительность ганноверского правительства, слабый нейтралитет Пруссии и паралитическое состояние Германского государства допустили, волей или неволей, этот захват. За два года до этого, перед лицом подобной же опасности, Пруссия заняла Ганновер, но тайный совет, мирно управлявший этой страной, не решился прибегнуть снова к подобной защите, находя ее не менее угрожающей, чем неприятельское нашествие. Когда же опасность стала настоятельнее и генерал Вальмоден решился приготовиться к отражению неприятеля, ему было внушено, что следует избегать всего, способного вызвать «недоразумения и огласку»; штыки следовало пустить в дело лишь при крайней необходимости, но и то с «умеренностью». Затем совет обратился-таки за помощью к Пруссии, но прусское правительство уклонялось от всякого решительного шага, позволяя водить себя за нос бонапартовым дипломатам, которые действовали в этом случае то лестью, то угрозами. Кончилось тем, что французы, всего в числе 12 000 человек, под командой Мортье, вступили в Ганновер; ганноверская армия, стойкая и превосходившая неприятеля своей численностью, уклонилась от боя, согласно предписаниям своего правительства, что привело к самому унизительному для Германии Сулингенскому договору (3 июня 1803 г.), по которому требовался роспуск ганноверской армии и подчинение всего Ганновера французам, войска которых оставались в стране, причем обеспечивались продовольствием за местный счет. Кургафен и Лауенбург были тоже заняты французами. Германия была слишком слаба для какого-либо сопротивления; это видно из той легкости, с которой даже Пруссия примирялась с этим опасным положением дел. В этом же месяце, когда французы овладели Ганновером, другая их армия успела занять Неаполь. Англичане, со своей стороны, блокировали гавани и устья рек, так что населения несли двойные потери. Первое значительное поражение за океаном было нанесено французам в Вест-Индии, где они потеряли навсегда богатейшее из своих заморских владений, остров Сан-Доминго. При этом один из негритянских вождей, Туссен Лувертюр, был захвачен французами самым подлым обманным образом, привезен во Францию и умер там жертвой новой тирании (апрель 1803 г.). Но преемники его на острове, особенно негр Христофор, были опаснее его, а еще опаснее их была желтая лихорадка, от которой гибли европейские солдаты и генералы. Первый консул воспользовался коротким миром на море для отправки флота к Сан-Доминго, но теперь не могло уже быть и речи о новом завоевании острова, и в ноябре 1803 года остаток французской армии, под начальством Рошамбо, должен был сдаться англичанам. К концу года у французов не оставалось уже вовсе владений в Америке, потому что еще в апреле они уступили Соединенным Штатам (президент Монроэ), за 60 миллионов франков, свое владение на материке, Луизиану, которую и без того не могли бы удержать.

Убийство герцога Ангиенского, 1804 г.

Война с Англией и покушения внутри государства только ускорили установление наполеоновской монархии. В течение 1803 года в Англии составился заговор против Бонапарта. В 1804 году в Париж прибыли два значительных члена этого заговора: бывший генерал Пишегрю и отважный, хитрый шуан Жорж Кадудаль. Их не захватили, однако, тотчас, хотя существование заговора было известно полиции, и Моро, как знавший о нем, был уже арестован. Но в конце февраля был взят Пишегрю, а в марте и Кадудаль. В связи с этим ходили слухи о пребывании в Париже одного из королевских принцев. Бонапарт, в своей деспотической ярости, заподозрил в этом принце, тайно бывшем в столице, именно принца Ангиенского, или, быть может, притворился убежденным в этом просто потому, что это лицо было у него под рукой: принц проживал в нескольких часах езды от французской границы, в баденском местечке Эттенгейм. Он был захвачен с самым дерзким нарушением всякого права: в ночь на 15 марта два французских отряда переправились через Рейн; один из них занял Эттенгейм, овладел особой принца и доставил его в Страсбург; 20-го числа узник был уже в Венсене и подвергнут военному суду, состоявшему из пяти полковников. 21-го все было кончено. Принц сохранил до конца твердость, достойную славного имени Конде, перед этими слугами тирании, достойной тоже своего якобинского происхождения.

Он требовал свидания с консулом, но тот решился на преступление, желая доказать монархистам и легитимистам, на что он способен. Позднее, когда ему не было уже никакого, по крайней мере политического, повода скрывать истину, он сказал, что, повторись подобное же положение, он поступил бы опять точно так же: «Это могло быть преступлением, но не ошибкой», – так выразился он, после того как подобные преступления, превратившись в ошибки, привели его на остров Св. Елены. Приговор был произнесен обычным порядком революционных трибуналов: председательствовавший, полковник Гюлен, отъезжая в Париж для получения разрешения на отсрочку казни, мог в то же время слышать выстрелы, под которыми падал последний из рода Конде, при свете ночных фонарей, в одном из венсенских рвов… «в ста шагах от того дуба, под которым творил суд Св. Людовик», по картинному выражению легитимиста Шатобриана. Пишегрю был найден мертвым в своей постели 6 апреля; говорили, что он сам покончил с собой. Кадудаль с одиннадцатью сообщниками был казнен 25 июня; он был единственным человеком, внушавшим консулу своей энергией и стойкостью страх и потому уважение. Победитель при Гогенлиндене, в котором раболепные судьи, несмотря на все свои подвохи, не могли отыскать вины, был помилован, но лишь под условием удалиться в Америку.

Реакция иностранных государств на казнь герцога Ангиенского. Германия

Знать и самые высшие сферы были глубоко поражены убийством принца, и это впечатление было тем сильнее, что они должны были скрыть свой ужас и омерзение в эту минуту. Император и Германия не предприняли ничего против совершенного правонарушения, как не протестовали и против занятия Ганновера. Русский император Александр I и шведский король Густав III напоминали сейму о его обязанностях; оба двора наложили официальный траур по погибшему принцу, но Австрия, действуя заодно с Пруссией, постаралась замять дело. Разлагавшийся труп немецкого государства был лишен всякого чувства национальной чести, и при таком смирении со стороны наиболее затронутых злодейской расправой, французское правительство дошло в своей наглости до того, что свалило все дело на английских послов и агентов штутгартского, мюнхенского и кассельского кабинетов.

Император Наполеон

Для полного и окончательного утверждения монархии только и требовался этот заговор. 27 марта 1804 года, тотчас вслед за вступлением в силу наполеоновского кодекса «Code civil», сенат намекнул консулу, что ему следовало придать прочность совершенному им, увековечить основанную им новую эру. Бонапарт попросил сенаторов выразиться яснее… Налаженный аппарат принялся действовать энергично. Законодательное собрание приняло проект к рассмотрению, и только один из его членов, Карно, имел смелость представить свои возражения. 18 мая 1804 года, под председательством второго консула, Камбасереса, состоялось сенатское определение, по которому Наполеон Бонапарт признавался потомственным императором французов. Достойное собрание отправилось торжественно в Тюильри и вручило первому консулу этот декрет, вместе с просьбой ввести новый строй государства еще до одобрения его национальным собранием, хотя «избранник нации» и поставил условием это одобрение. Действительно, уже 20-го числа, в Троицын день, последовало провозглашение Наполеона императором; потом были приняты еще некоторые изменения в конституции; исход народного голосования, принимаемого теперь за дело второстепенное, как оно и было в действительности, был обнародован только в ноябре; 4,5 миллиона голосов сказали «да»; лишь 2569 приняли на себя напрасный труд выразить свое несогласие.

Коронация

Таким образом, революция по истечении 15 лет выродилась в монархию. В «органическом статуте», которым узаконивалось действие новой конституции (май 1804 г.), укротителю и преемнику этой революции предоставлялось право издавать новые законы даже в том случае, если сенат находил их не вполне согласованными с конституцией – до того было сильно антиреволюционное движение. Пышность, знаки отличия, декоративность – все, без чего не может, по своему мнению, обойтись двор, в особенности новый, напоминало о временах Карла Великого; Наполеон учредил шесть высших придворных должностей, назначил шестнадцать маршалов; братья и сестры его получили титул принцев и принцесс, с правом на почести, воздаваемые членам императорского дома, и на получение уделов. Исключениями были только Луциан, сохранивший свои республиканские убеждения, и баловень семьи, младший брат Наполеона, Иероним, который, будучи еще лейтенантом морской службы, женился очень прилично в Америке (1803 г.); но теперь, когда звезда Бонапарта воссияла так ярко, этот брак считался за «mesalliance». Сам император получал 25 миллионов содержания, причем все его приближенные старались сорвать что-нибудь в свою пользу – совершенно как при прежнем монархическом режиме. Особым расположением императора пользовались прежние аристократы и аристократки, которые могли быть лучшими руководителями по части церемониала при происходившей здесь комедии. Высшим сановникам было возвращено право учреждать майораты; создалось новое дворянство: бароны, графы, герцоги, лишенные только феодальных прав. В сентябре 1805 года был восстановлен и григорианский календарь. Новое время сливалось со старым, и для того, чтобы этот новый мир получил освящение от старого, в самый год основания императорского престола, последовало и коронование императорской четы – великолепное зрелище, для участия в котором был вызван Пий VII – угрозами, обещаниями, приманками, которыми его обольщали, и мечтами, которыми он сам себя обманывал. Торжество совершилось в соборе «Notre-Dame»: в ту минуту, когда папа хотел взять корону, Наполеон предупредил его и возложил ее на себя сам; он повторил то же и с короной, назначенной для императрицы. Папа был вынужден довольствоваться ролью зрителя, и единственным его успехом было то, что брак Наполеона, заключенный в 1796 году лишь гражданским порядком, по настроению того времени, получил теперь и церковное благословение. Однако священный обряд, хотя и совершенный самим папой, не предохранил впоследствии этот брак от разрыва.

Глава пятая

Новые завоевания. Наполеоновская империя 1809–1812 гг. Государственная система. Отношения с Россией

Новые насилия

За всем этим последовали еще два года нестерпимого рабства. Несмотря на Венский мир, насилия длились с короткими перерывами до 1812 года. Еще во время войны, декретом из Шенбрунна от 17 мая 1809 года, остаток Церковной области был включен в состав империи под названием департамента Рима и Тразимены. Папа Пий VII подверг Наполеона отлучению (11 июня), за что был арестован в Квиринале (5 июля). Назначенные для этого люди забрались во дворец ночью по приставным лестницам, захватили папу вместе с кардиналом Пакка, посадили обоих в карету и отвезли в Гренобль. Отсюда папа был перевезен в Савону, где ему было дозволено жить на свободе. Присоединение Церковной области к империи состоялось. Но этот акт насилия не мог считаться победой: папу не удалось склонить ни на отказ от светского владычества, ни на отмену буллы об отлучении, и протестанты, вместе с католиками, изумлялись той твердости, с которой представитель великого исторического могущества и высокого нравственного принципа противостоял силе, ломившей перед собой все. Наполеон не встречал такого сопротивления ни при одном захвате или обмене владений, которые перетасовывались особенно часто в 1810 году.

В марте было создано вышеуказанное великое герцогство Франкфурт-на-Майне; после смерти Наполеона владение переходило, как сказано выше, к пасынку императора, вице-королю Италии, которого Наполеон хотел обеспечить хорошим уделом. Великое герцогство Берг, владетель которого был сделан королем неаполитанским, было отдано пятилетнему сыну голландского короля Людовика, следовательно, собственно присоединено к Франции; оно управлялось как французская префектура. В январе 1810 года Наполеон уступил Ганновер своему брату Иерониму – не задаром, разумеется, – оставив удельные имения за собой. В июле Голландия была присоединена к Франции.

Король Людовик, человек прямодушный, сознавал свою ответственность перед вверенным ему народом и противился, по возможности, как более или менее и прочие члены императорского семейства, той жалкой роли, которую он должен был играть и которая должна была заставлять всякого, сколько-нибудь порядочного человека смотреть на самого себя с презрением. Он видел, как попираются самые существенные интересы его страны; сам он подвергался резкому выговору за малейшее противоречие, и ему намекали так ясно на средство выйти из такого положения, что он понял и отрекся от престола (1 июля 1810 г.). Голландия была присоединена к Франции, причем была еще унижена презрительным определением ее в акте лишь под именем «наносной земли французских рек», и разделена на 7 департаментов. Резиденцией французского наместника Лёбрена, бывшего сотоварища Наполеона по консульству, был Амстердам. В ноябре последовало присоединение Валлийской республики; но декабрь ознаменовался еще более невиданными в Европе событиями: без всяких предварительных о том переговоров, простым императорским декретом от 10 декабря 1810 года, ганзейские города Бремен, Гамбург, Любек, вместе с полосой от Северного до Балтийского моря и от Рейна до Эмса, Везера и Эльбы (то есть целая область в 600 кв. миль), были присоединены, без всяких условий, к Французской империи. Эта мера, которую несравненный императорский сенат должен был как-нибудь мотивировать для придания ей конституционной окраски, была названа «требуемой обстоятельствами», commandee par les circonstances.

Дальнейших оснований приводить было незачем. Но они были слишком ясны: Наполеон не ожидал от ганзейских городов особого усердия в выполнении его нелепых мер против Англии. Герцог Ольденбургский, близкий родственник русского императора, потерял, таким образом, благодаря одному взмаху пера свои владения, из которых образовались три департамента: «Ems-superieur, Weser, Bouches de l’Elbe»; и газета «Hamburger Correspondent» стала выходить под названием «Journal des Embouchures de 1’Elbe».

Швеция и Россия

Отношения Франции на севере позволяли, впрочем, приводить всякие «circonstances». Вследствие Тильзитского мира и франко-русского союза, шведский король Карл XIII, занявший место лишенного престола в 1809 году и действительно неспособного Густава IV, заключил мир с Россией 17 сентября того же года, в Фридрихсгаме. По этому договору он уступал России Финляндию и Аландские острова, всего 5474 кв. мили земли с 900 000 жителей. Король был бездетен, и шведские сословные чины избрали ему наследника, принца Христиана Августа Гольштейн-Аугустенбургского, но он умер внезапно в следующем году, и тогда на его место был избран француз, некоторым образом принадлежавший к наполеоновской «системе», маршал Жан-Батист Бернадот, командовавший прежде войсками в Ганновере и Гольштейне и потому имевший случай завязать сношения со шведскими правящими лицами. Он выторговал себе согласие Наполеона, и Швеция, примкнув к континентальной системе, объявила войну Англии в декабре того же года.

L’empire (Империя)

Таким образом, наполеоновская империя охватывала непосредственно: Францию, западную сторону Италии до Гарильяно на юге, Бельгию, Голландию, устья Эмса, Везера, Эльбы и, далее за Эльбой, еще полосу до Балтийского моря; затем всю, некогда немецкую, страну влево от Рейна, юго-западную часть Швейцарии и, по ту сторону Адриатики, Иллирийские провинции; более того, косвенно в империю входили: остальная часть Апеннинского полуострова, т. е. королевства Неаполитанское и Итальянское, далее государства Рейнского союза (5800 кв. миль с 14 миллионами населения), Испания на юго-западе Европы, герцогство Варшавское на северо-востоке. Дания и Швеция повиновались указаниям Наполеона; Австрия была унижена; Пруссия угнетена французской оккупацией и тяжкими финансовыми обязательствами. Совершенно независимыми оставались только Россия, Англия и Турция.

В 1809 году можно было еще обольщать себя надеждой на то, что все это могущество не имеет будущности: брак Наполеона с вдовой Богарне оставался бесплодным; это давно уже волновало императора, и после Венского мира он счел необходимым вступить в союз, более подобающий его сану и который ввел бы его в круг законных государей. Он сознавал нужду заручиться опорой для своего трона и задумал искать ее в династическом браке, а не в сдержанности, обуздании своего произвола и стремлении к настоящим целям достойного правителя. Императрица Жозефина, которой Наполеон предложил развод, подчинилась необходимости и удалилась в Мальмезон, после того как услужливое духовенство открыло погрешность в исполнении брачного обряда императора в 1804 году: оказывалось, что хотя присутствовал при этой церемонии сам папа, но не было местного приходского священника, как это требовалось по церковному уставу.

Новый брак довершил разрыв с революцией. Обращение Наполеона к Русскому двору, в качестве соискателя руки одной из русских великих княжон, не встретило особенного сочувствия, и тогда Наполеон решился взять в супруги австрийскую эрцгерцогиню Марию Луизу, дочь императора Франца. 2 апреля 1810 года состоялся торжественный въезд ее в Париж, и великий «выскочка» («Parvenu»), детище революции, сочетался браком с дочерью древнейшего и знатнейшего из европейских царствующих домов. 20 марта 1811 года Мария Луиза родила сына, получившего уже в колыбели пышный титул «Римского короля».

Государственная система

Но довольных новой империей было немного. Прежде всего было заметно, что недоволен был сам властелин: величие кружило ему голову. Его обращение становилось более и более резким, он не говорил иначе, как жестким, отрывистым тоном, давая чувствовать в себе господина, и господина капризного, не терпящего противоречия от самых близких лиц. Так, от него досталось его сестре Каролине, неаполитанской королеве, не желавшей занять должность обергофмейстерины при новой императрице; тому же подвергались его зять Мюрат и брат Иосиф, когда они решались проявлять какую-либо самостоятельность в управлении; он ругал их как лакеев или же, что чаще всего случалось с вестфальским королем, – и с этим наиболее заслуженно, – он прогонял их от себя, как мальчишек. Впрочем, на них он мог положиться, потому что они знали, что имеют какое-либо значение лишь как звенья «системы»; то же можно сказать о новом дворянстве, высших гражданских и военных сановниках, всех этих герцогах, князьях и графах, получивших свои титулы за дипломатические или боевые заслуги; так, Даву, Массена, Бертье получили при последней войне титулы принцев: Эгмюльского, Эслингенского, Ваграмского.

Это было показное дворянство, без каких-либо свойств настоящей аристократии. Все эти лица были полезными орудиями и награждались щедро; верность их, за малыми исключениями, исчерпывалась эгоистическим расчетом; настоящую, полную преданность Наполеон видел лишь в низших рядах своих войск как между французами, так и в войсках государств Рейнского союза; не менее того и между простонародьем, на которое действует внушительно уже сам по себе царский сан, – и еще сильнее, если он соединяется, как в данном случае, с несомненным личным величием и всем обаянием побед и всемогущества. Но вообще, как это выяснилось наглядно при последней борьбе в Австрии, «система», уравновешивая усердное и искусное рабское служение полной разнузданностью вне службы, быстро роняет пригодность людей к делу. Слияние старого французского феодального дворянства с новым военным совершалось весьма туго. Массу французского народа и даже многих из интеллигентного класса отуманивали прибытия посольств по случаю побед, различные по тому же поводу празднества, возрождение древнегалльского поклонения богу славы.

Однако понемногу все начинали сознавать, что эта слава обходится недешево. Конскрипции похищали у страны огромный капитал, предоставляемый человеческими жизнями и человеческой силой, если сами государственные финансы не терпели от этого непосредственно, благодаря тому, что за всякую победу платили побежденные. Но важнее всего было то, что среди боевого шума, вооружений, военных мероприятий, которые выступали везде на первый план, стушевывался гражданский элемент и гибла политическая свобода. Прежнее право произвольного ареста было восстановлено во Франции, только в другой форме; Наполеон писал своему министру: «Надо предпослать такому закону страницы две либеральных побудительных причин», – что и не было затруднительно. Ясно было, что его система не могла мириться с правом сходок, свободой слова и свободой печати. Наполеон понял это, когда созвал в Париже (июнь 1811 г.) французский национальный собор с целью направить его против папы. Защитники папского абсолютизма возвысили свои голоса так, что он нашел нужным закрыть съезд. Печать подлежала тоже строгому надзору, хотя сам он часто повторял, что свободомыслие первое из приобретений нашего века.

Сам он позволял себе рассуждать весьма свободно, например, о религиозных предметах; в нем оставались, в отношении набожности, лишь следы бытового корсиканского суеверия, и он был прав, утверждая, что в его государстве господствует свобода мысли: действительно, всякий мог думать, что желал, лишь бы повиновался. Но относя все к своей личности, Наполеон говорил тоже: «Я хочу знать, какие мысли и убеждения живут в головах». Подобный род эгоизма ведет всегда к противоречиям; поэтому неудивительно, если по императорскому повелению в каждом департаменте дозволялось выходить лишь одной газете и то «с разрешения и одобрения местного префекта». Деспотизм императора был щекотлив до того, что книга г-жи Сталь «L’Allemagne» (1810 г.) была запрещена и сама писательница изгнана из Франции, хотя ее сочинение касалось преимущественно литературных явлений и было пропущено цензурой.

В немецких областях империи печать подвергалась подобному же стеснению, не достигшему, однако же, своей цели здесь, как и в других местах. Известный гамбургский книготорговец Перте, обращенный последним насильственным актом Наполеона во французского подданного, рассказывает как человек, близко знакомый с делом, о всех мытарствах книги, изданной за границей и ввозимой в пределы Французской империи.

Книгопродавец должен был просить на то разрешения у парижского генерал-директора книжной торговли и книгопечатания, представив ему подлинное заглавие книги с переводом его на французский язык, именем автора, изложением содержания, обозначением года издания, формата книги и пр. Генерал-директор посылал тогда свое разрешение («Permis») в пограничную таможню; таможня отсылала тюки с книгами и это «разрешение» к префекту, под скипетром которого проживал адресат. Префект передавал присланное «инспектору» («Inspecteur»), который составлял протокол и отсылал его, вместе с книгами, к г. «контролеру» («Verificateur»). В присутствии этого последнего тюк вскрывался, содержимое в нем проверялось, пошлины – без них ничего не обходилось – взимались по весу, после чего на каждый экземпляр накладывался штемпель, и тогда только книга выпускалась в обращение. Ежемесячно отсылались в Париж списки дозволенных книг для сличения и проверки. Правительство, однако, мало выигрывало при этом, потому что вся указанная запутанная процедура давала находчивому купцу средство отводить глаза несведущему персоналу или же и подкупать его.

Но деспотизм ограничивался этим, и не было речи о насильственном введении французского языка, который привился лишь на вывесках отелей и ремесленных заведений, возвещая о каком-нибудь «Maitretailleur», «Cordonnier», «Traiteur» и пр. Не оказывал влияния и французский дух, который никогда еще не был так угнетен, как под этим тираническим управлением. Даже государства Рейнского союза оставались чужды этого влияния. Напротив того, чужеземное иго способствовало к охране последнего достояния нации, особенно возросшего в последнее время с обогащением немецкой литературы произведениями, полными совершенно иного, нового духа. Поработитель народов не знал этого, хотя удостаивал своих аудиенций Гёте, Виланда или Иоганна Миллера. Но если бы даже сказанный гнет выражался чувствительнее, нежели это могло допускаться самим естественным ходом вещей в отношении высокоразвитого народа, то все же этот гнет мало коснулся бы народных масс, в жизни которых потребность литературного чтения не играет значительной роли.

Континентальная блокада

За исключением некоторых внешних выгод в упрощении администрации и ускорении судопроизводства, наполеоновская система не представляла собой никакого заметного улучшения, но ценой этого была подавленная свобода в самой Франции и нарушенный бытовой уклад, внутренние отношения и правовые порядки в завоеванных землях. Штейн замечал справедливо: «Бонапартовская система зиждется на гнилых основах – насилии и низких правительственных уловках… во всем нет и следа человечности, величия, благородства… и все злополучия, постигающие нас, произведут, наконец, нечто совершенно противоположное тому, что он ожидает…» Эта последняя надежда основывалась на нелепости экономической части системы, именно на введении континентального запрета, благодаря которому простой народ, мало ценящий отвлеченные блага, был обречен на невольную промышленную бездеятельность и лишен даже своего скромного лакомства: кофе и сахара. Запрет был не особенно действителен, при всем этом, потому что правительства, принужденные присоединиться к нему, не выказывали крайнего сочувствия к делу, и контрабанда приняла повсюду колоссальнейшие размеры, несмотря на усиление таможенных страж. На всяком удобном пункте, например, на Гельголанде, были массы английских товаров, которые развозились потом контрабандным путем; и сам Наполеон подрывал свою систему, допуская выдачу – за деньги или по милости – пропускных свидетельств, владельцы которых могли вывозить французские товары и ввозить иностранные, необходимые для французского производства. Но если запретительные меры мало достигали своей цели, они вызывали общее раздражение и требовали обременительного надзора с целой армией надсмотрщиков, сыщиков, служа тоже поводом к столкновениям и насилиям. Наполеон любил говорить: «Дрянь надо держать в страхе!» – и потому ходили рассказы о расстрелах, о наложениях клейм за контрабанду или укрывательство, о конфискациях или сожжении английских товаров, о громадных денежных пенях.

Многие восхваляли, однако, как восхваляют даже и теперь, континентальную блокаду Наполеона за то, что она породила несколько новых отраслей промышленности, заставив изобретать суррогаты чая, кофе, сахара. Но из всякого большого вреда может возникнуть кое-какое добро, и чудовищная нелепость континентального запрета не умаляется от того, что нашлось несколько смышленых купеческих голов, сумевших выгодно наладить дело и среди этих стеснений. Невольно ставится вопрос: чего же именно хотел, какую цель преследовал всемирный завоеватель, «могущественный и хитроумный». Он пользовался несомненной популярностью среди народных масс, внушал им какое-то чувство благоговения и страха; восстановленные или вновь созданные им вассальные государи раболепно склонялись перед ним, связанные и собственным эгоистическим расчетом; некогда великие Пруссия и Австрия были порабощены им; на всем европейском материке сопротивлялся ему открыто и энергично, в 1811 году, один только Пиренейский полуостров; казалось бы, что при таком положении дел требовалась с его стороны лишь некоторая умеренность, ограничение произвола и направление деятельности на действительное, хотя бы только материальное благо народов; этого было бы достаточно для того, чтобы укрепить однажды воздвигнутый престол, для которого был теперь и наследник. Наполеон сам винил потом других в том, что они не подумали о Наполеоне II; но думал ли он сам о нем, как бы следовало? Рождение наследного принца было тяжелым ударом для рассчитывавших на то, что со смертью Наполеона падет и все им созданное. Но многие, начиная с 1810 года, то есть со времени упорной, неустанной борьбы в Испании, надеялись на иное: как старая европейская аристократия, так и люди, одушевленные любовью к свободе и национальной независимости, стали предвидеть, что он сам подготовит свое падение. Морской министр Декрэ, один из сановников Наполеона, в откровенной, дружеской беседе с маршалом Мармоном высказал: «Император помешан, положительно помешан; он погубит всех нас». Так было действительно написано в книге судеб, так можно было уже заключить из той перемены в отношениях между Францией и Россией, которая стала обозначаться с полной ясностью уже с конца 1810 года.

Прежде всего Наполеон вознегодовал на императора Александра за то, что русские войска не оказали ему надлежащего содействия во время войны Франции с Австрией в 1810 году. Действительно, хотя император Александр, согласно Тильзитскому договору, и выставил во время этой войны русские войска на австрийской границе, однако же не допустил их принимать решительное и деятельное участие в военных действиях против австрийцев. Раздосадованный такой, весьма понятной, деликатностью императора Александра по отношению к Австрии, Наполеон решился было вмешаться во внутренние дела России. Он выразил недовольство тем, что Россия ввела у себя новый тариф, благодаря которому многие французские товары были обложены высокой ввозной пошлиной; он забылся до того, что предложил императору Александру изменить новый тариф и порвать торговые отношения России даже с теми нейтральными государствами (например, Соединенными Штатами), через которые английские товары все же могли проникать в Россию. Император Александр увидел в этих новых притязаниях союзника дерзкое посягательство на свою державную волю и отвечал Наполеону, что «каждый государь сам обязан заботиться о нуждах и о благе своих подданных». В этом обмене обоюдонеприятных дипломатических нот уже слышались отдаленные раскаты грома надвигающейся исполинской борьбы…

Книга III. Война за освобождение Европы от наполеоновского ига 1812–1815

Глава первая

Поход в Россию

Взгляд в прошлое

Движение 1789 года, начатое во имя свободы, уже давно перешло в нечто ей совершенно противоположное. Революция, столь необузданная в своих первых проявлениях, быстро устремившаяся в своем лжекосмополитизме за пределы первоначального места действия, стала вскоре искать себе во внешних завоеваниях воздаяния за те кровавые деяния и те бедствия, какие, во имя нее, обрушились на Францию. Внешние войны, вызванные революцией, создали того человека, который сначала сумел положить благодетельный предел полной разнузданности в самой Франции, даже создать новый государственный строй; но, вскоре после того, отуманенный собственным величием, воспользовался завоевательными тенденциями революции и сам лично стал на место революционных принципов и идей, а космополитические мечты о свободе превратил в одно общее и суровое порабощение. Этим самым он преподал народам Европы горький, но весьма полезный урок: все должны были познать, что никакому народу свобода не может быть навязана, потому что она не есть какое-нибудь имущество или товар, а нравственное качество или принадлежность человеческого существа. Великие люди могут иногда сокращать для своего народа путь на эту высоту, но в большинстве случаев она является результатом медленной, часто прерывающейся, нередко уклоняющейся от своего пути и целей, но все же безостановочной и, в конце концов, всегда успешной работы целых поколений, работы сотен тысяч людей.

Наполеон и Александр

Та тесная связь, в которую Наполеон вступил с императором Александром I Всероссийским вначале, как казалось, приняла вид весьма тесной личной дружбы. Однако это казалось недолго. Даже и помимо всяких легитимистических или аристократических влияний, которыми был окружен Александр, он, по самому существу своему, не мог долго ужиться в мире с таким характером, как Наполеон. Этот деспот в кругах своих приближенных называл Александра «Византийцем» или же «Северным Тальмой» – по имени того знаменитого актера, который в Эрфурте играл на сцене театра перед целым партером венценосцев; но, выражая сомнение в искренности дружбы со стороны Александра, Наполеон должен был и сам сознавать, что и его дружба к Александру была не более, чем комедией, как это часто бывает между главами великих монархий, которые являются представителями интересов своих государств, выразителями нравственных стремлений и настроений, наполняющих сердца великих народов.

Александр I был проникнут гордым сознанием своего царственного величия как государь и глава громадного государства и потому уже не мог примириться со второстепенным положением – не мог ни в коем случае служить орудием для Наполеона. Притом же беспощадная жажда к приобретению и расширению владений побуждала Наполеона, никого не спрашиваясь, не дожидаясь даже согласия Александра, низводить с престола разных принцев (в том числе и близких родственников Александра) и одним росчерком пера присоединять к своему царству обширные области: и все это очень скоро изменило расположение Александра к Наполеону. Та доля вознаграждения, которая была Александру присуждена по Тильзитскому договору, за счет Турции, была все еще не получена: турки изо всех сил бились, отстаивая свои права на Дунайские княжества, и с ними приходилось вести войну, которая в 1811 году приняла не особенно благоприятный для России оборот; да и то, что происходило на западной границе Русского царства, с польской стороны, тоже не слишком было способно поддержать дружбу между Александром и Наполеоном. Недавно восстановленное великое герцогство Варшавское являлось здесь как бы поощрением польских упований, да и, очевидно, было создано в этих целях; а при заключении Венского мира большая часть Галиции была прирезана к Варшавскому герцогству, а меньшая часть уступлена России, которая, впрочем, в походе 1809 года не оказала Наполеону почти никакой помощи. Во франко-русском договоре (январь 1810 г.) было дано обязательство в том, что Польша не должна была быть восстановлена, однако же французские гарнизоны по-прежнему оставались в прусских крепостях, и войска, оказавшиеся излишними после Венского мира, вовсе не были отправлены, как можно было бы ожидать, в Испанию, а напротив – направлены на усиление позиций Наполеона на Севере Европы, по прибрежьям Немецкого и Балтийского морей.

В значительной степени обоюдному согласию между Францией и Россией препятствовала торговая политика. Континентальная система, всюду тягостная, была особенно обременительна для России, в которой местная промышленность была еще вообще малоразвита и многие английские товары ничем не могли быть заменены. И вот эта система в самом конце 1810 года была заменена в России новым тарифом, по которому французские товары были также обложены высокими пошлинами. Не улучшилось нисколько натянутое положение и от того, что Наполеон, решившийся вступить в династический брак, сначала задумал искать себе невесту среди русских великих княжoн, а Александр в вежливой форме отклонил эти искания, ссылаясь на то, что брачные союзы с великими княжнами полностью зависят от решения вдовствующей императрицы-матери.

Наполеоновские планы

Но все это еще не могло непосредственно привести к войне и не привело бы, если бы Наполеон мог себя несколько ограничить и хотя бы чем-нибудь удовольствовать. Но в том-то и дело, что в его беспокойной и непрерывно работавшей голове рождались и в это время уже самые несбыточные проекты: он уже мечтал о прокладке прямого сухопутного пути в Индию, чтобы и там поколебать основы британского могущества. И действительно, существовал временно даже такой план: побудить или вынудить Россию к войне против турок, совместно с Францией, и изгнать турок из Европы; затем перенести на год резиденцию Наполеона в Константинополь, завоевать Малую Азию и Персию, в Испагани все приготовить к походу против Ост-Индии… и сохранился даже набросок прокламации, которую предполагалось по этому случаю выпустить в свет: «Трезубец соединится с мечом, и Перун – с Марсом, для восстановления в наши дни древней Римской империи…» А сам завоеватель, в мечтах своих, не замечал того, что и современное ему Римское царство уже прискучило этими александровскими затеями: не замечал того, что и он сам все более и более отдалялся от великих организаторских умов, подобных Александру Великому, Цезарю и Карлу Великому, а, напротив того, приближался скорее к типу завоевателей-варваров – аттил и чингисханов.

Положение дел в Испании

Только полным самообольщением или даже умопомрачением можно себе объяснить решение Наполеона предпринять войну с Россией, прежде окончательного покорения и умиротворения Испании. А между тем до этого еще было очень далеко. В июле 1809 года Уэлсли с англо-португальским войском двинулся к Мадриду; битва при Талавере-де-ля-Рейна, между этим войском и войском короля Иосифа, находившимся под командой его военных опекунов, была почти проиграна французами; однако Уэлсли (к тому времени уже лорд Веллингтон) отступил перед превосходящим в силах неприятелем обратно в Португалию, и, пока эта страна не была покорена, все победы Сульта, Массены и иных военачальников в Испании оказывались совершенно бесплодными. Но здесь-то именно английский военачальник и проявил свой блестящий талант в оборонительной войне. Французское войско, под командованием Массены, проникло в глубь страны, до знаменитой опорной позиции Веллингтона, до тройного ряда окопов на линии Торрес – Ведрас с ее 386 орудиями. Шесть недель простоял Массена под этими окопами и в ноябре вынужден был отступить без всяких результатов.

А между тем, на самом крайнем юге испанской территории, в Кадиксе, собрались кортесы и постановили учредить регентство. Хоть это и не могло иметь большого значения, однако все же город мог держаться против нападений Сульта, и как ни страдала страна от такого бедственного и неопределенного положения, однако установление в ней иного, нового порядка вещей не представлялось возможным, и потому королю Иосифу его жалкая корона была уже давно в тягость. К тому же и Наполеон в 1810 году отнял у нее всякое значение, отделив от Испании все северные ее провинции и присоединив их указом от 8 февраля к Франции. В 1811 году повторилось то же, что и в 1809 году: Массена был отозван, и Веллингтон опять отступил из Испании в Португалию перед соединенной армией маршалов Мармона и Сульта, который руководил теперь всеми военными действиями в Испании. Постепенно подкрепления стали все медленнее и медленнее прибывать к французам; а Веллингтон в начале 1812 года вновь перешел в наступление: Сиудад-Родриго, Бадахос – пали; 22 июля при Саламанке произошла битва между Веллингтоном и Мармоном. Победа осталась на стороне англичан: 5000 убитыми и ранеными, 7000 пленными составляли потери французов. Вскоре после того, 12 августа, Веллингтон вступил в Мадрид, между тем как Сульт бездействовал в Андалузии, а Мармон – в Кастилии.

Но внимание всей Европы в этот период давно уже было обращено в другую сторону – сосредоточено на ином театре войны.

Накануне войны. Подготовка к военным действиям

В течение первой половины 1812 года всякие надежды на мир между Россией и Францией стали исчезать, и вскоре окончательно рассеялись: обе стороны стали уже явно готовиться к войне. О какой бы то ни было новой коалиции против Наполеона в это время, конечно, не могло быть и речи; с другой стороны, ему не трудно было вынудить и Пруссию, и Австрию к союзу с ним против России. В Австрии в данное время место графа Стадиона занял граф Клеменс Лотарь Меттерних, не проявлявший ни особенного пристрастия, ни особенной неприязни к Наполеону; он поддерживал с Пруссией дружественные отношения и даже ввиду кое-каких будущих «возможных случайностей» вступил с ней в тайное соглашение; но от всяких отчаянных попыток и чрезвычайных решений старался держаться как можно дальше. Притом же он не скрывал ни от кого плачевного состояния австрийских финансов, которое не дозволяло даже и помышлять о новой борьбе против наполеоновского могущества. Следовательно, приходилось мириться с обстоятельствами, и вот 12 марта 1812 года в Париже был подписан союзный договор: им обусловливалась помощь в размере 30 000 человек войска и 60 орудий в случае нападения, совместная защита обоюдных владений, обусловливалась неприкосновенность Турции и подтверждалась обязательность континентальной системы.

Что же касается Пруссии, то она находилась в совершенно отчаянном положении в силу столкновения двух таких держав, как Россия и наполеоновская Франция. Страна только что начинала оправляться от кризиса 1809 года; правительство (министерство Альтенштейна вступило в силу в ноябре 1808 г.) держало себя настолько осторожно, что даже сам Наполеон, при всей своей подозрительности, при самом зорком наблюдении не находил никаких поводов к разногласиям с конца 1809 года.

Двор снова переселился в Берлин. Министерство не дерзало серьезно приступить к штейновским реформам, и только уже в июне 1810 года, когда граф Гарденберг, вновь возведенный в канцлеры, стал во главе государственного управления, переустройство государственного организма вновь было пущено в ход, хотя и не без противодействия со стороны привилегированных сословий.

19 июля 1810 года и король, и вся страна понесли тяжелую утрату: скончалась королева Луиза, которая оказывала деятельную и энергичную помощь во всех бедствиях страны, во всех случаях, где требовалась поддержка, пробуждающая патриотизм. С величайшим трудом были выплачены суммы по контрибуции за последнюю кампанию; тем не менее одна и важнейшая из реформ, реформа армии, понемногу продвигалась-таки вперед. Люди призывались на службу и распускались в определенном порядке, и таким образом уже появилась возможность в самое короткое время призвать под ружье тройное количество против дозволенного трактатом 1808 года: 42-тысячного состава войска, т. е. 124 000 готовых к службе, полностью обученных воинов. Не прекращалась работа и над образованием: 15 октября 1810 года в Берлине был открыт университет, который до некоторой степени служил и залогом, и как бы символом распространявшегося в обществе нового духа: один из представителей этого нового направления, друг Шиллера, Вильгельм фон Гумбольдт, образованнейший государственный деятель и патриот, занимал уже важную должность прусского посла в Вене. А тут как раз наступил и кризис: вопрос в высшей степени важный был поставлен на разрешение государству, которое все же фактически не могло прийти к свободному решению. Нейтралитет был невозможен, или, лучше сказать, он не имел бы никакого смысла. Союз с Россией повлек бы самые тяжкие последствия на собственную страну, еще ослабленную последней войной, и в случае неблагополучного исхода войны привел бы Пруссию на край гибели.

Но страшнее всего представлялся союз с Наполеоном. И этот союз, против которого, если можно так выразиться, возмущался сам дух государственного устройства Пруссии – этот союз все же предстояло заключить во что бы то ни стало. Непременным условием его было соблюдение континентальной системы. Он и был заключен 24 февраля 1812 года. Этот союз с Францией был заключен против кого бы то ни было: особой конвенцией Пруссия обещала предоставить 20-тысячный вспомогательный корпус с 60 орудиями в случае войны с Россией и, сверх того, занять своими гарнизонами Кольберг, Грауденц, крепости в Силезии и Потсдаме. Более того, как страна союзная, Пруссия обязывалась на всем своем пространстве предоставить свободный проход войскам Наполеона, а это отозвалось так тягостно на общем положении страны, что уже три месяца спустя Пруссия не только должна была отказаться от выполнения своих обязательств 1807 года, на сумму приблизительно 40 000 000 рублей, но еще и сверх этой суммы должна была взять в долг у Франции; в возмещение этих затрат по окончании войны было обещано территориальное вознаграждение, однако в весьма неопределенной форме.

В каком именно смысле задуман был Наполеоном этот союз – можно было достаточно ясно видеть из того, что, сверх оговоренного договором количественного состава армии, никакие иные наборы или передвижения не могли быть предприняты иначе, как по соглашению с императором Наполеоном, т. е.: 20 000 пруссаков, вступавших в состав французской армии, являлись не более как заложниками неизменной верности Пруссии на время войны. Вследствие этого немалое количество офицеров, которые не могли примириться с мыслью, что придется сражаться в рядах французов, подали в отставку и большей частью поступили на русскую службу. Одним словом, Наполеон уже не только с конца 1811 года, но и гораздо раньше принимал все меры к обеспечению успеха будущей трудной и большой войны.

Впрочем, двоих важных союзников он лишился в самом начале войны, или же незадолго до ее начала: турки закончили войну с Россией 28 мая 1812 года и заключили мир в Бухаресте; Прут определен был в качестве границы между русскими и турецкими владениями, так что только восточная часть Молдавии осталась в руках России; и шведы, тоже давно не ладившие с Наполеоном, не поддались на соблазн союза. Так как бывший его подданный, новый кронпринц, человек весьма честолюбивый и высокомерный, отказался вступить в союз с Францией против России, то Наполеон в январе 1812 года двинул войска в Шведскую Померанию и, обезоружив тамошние шведские войска, вновь потребовал, чтобы Швеция заключила союз с Францией. Однако Швеция настаивала на своем и вступила в союз с Россией в апреле 1812 года, под тем условием, что по окончании войны она будет вознаграждена за утрату Финляндии присоединением к ней Норвегии.

Основные причины, приведшие к разрыву между Францией и Россией

Поводов к разрыву между Францией и Россией было много, и копились они уже давно; на некоторые из них мы уже указывали в конце второй книги этого тома. Важнейшим из поводов, несомненно, было то, что царь русский в своих отношениях с императором французов всегда придерживался собственного мнения, не спешил предупреждать желания своего гордого союзника и даже к его настоятельным представлениям относился совершенно спокойно, почти критически. Это поселило сначала холодность в отношения между Наполеоном и Александром, а затем вызвало в мстительной душе корсиканца ненависть к России, которую он задумал так же подчинить своей воле, как и остальную Европу – и исходя из этого, конечно, сам позаботился о том, чтобы найти благовидный повод для разрыва с Россией. Такими поводами были: во-первых, захват Наполеоном владений герцога Ольденбургского – дяди русского императора, – причем Наполеон не дал никакого удовлетворения на протест России по этому поводу; во-вторых, те демонстративные действия Наполеона в герцогстве Варшавском, которыми он демонстрировал намерение восстановить Польское королевство, и на все представления России отвечал весьма уклончиво; в-третьих, наконец, от внимания России не могло ускользнуть то, что уже с конца 1811 года Наполеон начал собирать у самой русской границы значительные военные силы. Ввиду таких явно неприязненных действий Наполеона, император Александр стал также принимать меры предосторожности на случай вторжения Наполеона в Россию и исподволь готовиться к войне. 25 апреля Россия и Франция обменялись последними объяснениями, и уже 9 мая Наполеон покинул Париж, чтобы стать во главе своей армии.

1812 г. Начало похода

Со времен Ксеркса не помнят в истории человечества подобных приготовлений к войне. Насчитывают до 610 000 человек при 182 111 конях в составе той громадной армии, которая двинута была, по мановению Наполеона, на Россию; при организации этой громадной массы войска, при устройстве всего, что было необходимо для снабжения ее провиантом и транспортными средствами, при изучении тех местностей, которые должны были стать театром войны, – гений великого полководца проявился в полном блеске; на «коня и всадника» и на пушки возлагал он все свои надежды. План у него был такой: правое крыло в количестве 36 000 австрийцев и саксонцев, под командой Шварценберга, двинуть против Литвы; левое, под командой маршала Макдональда, в количестве 32 000 человек (в том числе и пруссаки под командой Граверта и Йорка) направить к Риге; а самому, во главе главных сил – «Великой Армии» – составлявшей центр, продвинуться к Москве, и там, – самое позднее там, он в этом нисколько не сомневался! – вынудить Россию подписать мир.

Этот план в общих чертах был похож на все прежние планы его войн, в которых ему удавалось достичь столь блестящих успехов. И еще раз, в Дрездене, ему пришлось пережить День великого торжества: 28 мая здесь предстали пред ним все те государи, которые вынуждены были предоставить в его распоряжение все лучшие силы своих государств, дабы способствовать выполнению задуманного им громадного замысла, и принесли ему изъявления своей преданности – в их числе были и император австрийский, и король прусский. 24 июня войско Наполеона перешло в трех разных местах через Неман; за войском переправился и огромный обоз. Вся эта громадная масса войска (475 000 чел.), за исключением австрийского вспомогательного корпуса, была поделена на 10 корпусов, состоявших под командованием опытнейших вождей его школы – Даву, Удино, Нея, италийского вице-короля, Понятовского, Гувиона де Сен-Сира, Рейнье, Вандамма, Макдональда, Виктора; кавалерийским резервом командовал король неаполитанский – в числе войска более половины было немцев, поляков и итальянцев. В Вильковишках от 22 июня было обнародовано воззвание Наполеона к войску, в котором он возвещал воинам о начале Второй польской войны – так назвал он эту войну с весьма тонким расчетом. «Россия, – гласило это воззвание, – сама стремится к своей гибели, и ее судьба должна совершиться!»

Россия

А между тем эти слова скорее могли бы быть применены к его собственной судьбе… В сущности, весь этот поход, с самого начала своего, был лишь громаднейшей ошибкой, и даже те французские писатели, которые преклоняются перед гением Наполеона (например, Тьер), которые ослеплены блестящей карьерой этого завоевателя, и те согласны с высказанным нами воззрением. Громадное Российское государство имело только одно уязвимое место: Петербург и прилегающий к этой столице Остзейский край – здесь это громадное царство примыкает к морю, которое и придает ему значение великой державы. Сюда и следовало бы направить удар. Что же касается похода на Москву, то он, несомненно, оказывался совершенно бесполезным для целей завоевания, следовательно, и все победы на пути к Москве должны были оказаться победами вполне бесплодными – в этом не могло быть никакого сомнения, и это было ясно для многих из наполеоновских генералов; а через несколько недель, после переправы через Неман, стало ясно даже и для многих субалтернов. Мало того: все безумие подобного похода было с полной ясностью доказано походом Карла XII шведского в 1709 году, и пример этого похода был у Наполеона перед глазами: много раз он даже сам обсуждал эту ошибку Карла – и сам повторил ее в колоссальных размерах!

Наполеон и Польша. Восстание в Вильне

Вооруженные силы России были весьма недостаточны: на западной границе вторжению неприятельской «Великой армии» могло быть противопоставлено не более 200 000 войска, так как значительная часть русских войск в это время еще находилась в турецких владениях и, несмотря на заключенный уже мир с Турцией, не могла быть тотчас переброшена на север. Однако огромная разница в численности русских войск и войск Наполеона нимало не ослабила мужества императора Александра, который проявил достойную уважения твердость перед лицом грозившей опасности. В своем рескрипте к председателю государственного совета Александр I заявил, что он «не положит оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в моем царстве», – и сдержал слово.

28 июня под шум радостных криков и возгласов польского населения Наполеон вступил в Вильну – столицу Литвы. К этому времени польский сейм в Варшаве уже преобразовался в польскую генеральную конфедерацию и отправил к Наполеону депутацию с мольбами о восстановлении Польши. Такие быстрые мероприятия были не во вкусе Наполеона, и он, наговорив полякам множество всяких громких фраз о святости их дела, все же отпустил депутацию ни с чем. Своим приближенным он, в виде объяснения такого способа действий, сказал только, что «трудно было бы предсказать, где окончится этот пожар, если только дать ему разгореться»; иначе сказать, он и сам не знал, чего ему следует желать. 16 июля армия Наполеона выступила из Вильны и двинулась далее.

Выставленные против Наполеона в количестве около 200 000 человек русские войска были разделены на три армии: первая, под командой военного министра Барклая-де-Толли, расположена была в Виленской губ.; вторая, под начальством князя Багратиона, в Гродненской губ.; третья, под начальством графа Витгенштейна, заграждала Наполеону дорогу к Петербургу.

Для первых двух армий совершенно правильным представлялся тот план, который уже ранее (еще в 1807 г.) обсуждался со всех сторон, – план «войны Парфянской»: отступать в глубь страны и предоставить времени и пространству начать дело расчленения и истребления неприятельской армии в ожидании того момента, когда эта разрушительная работа продвинется уже настолько, что ее можно будет успешно прикончить собственными, сбереженными от разгрома, силами.

Когда же выяснился план войны, избранный Наполеоном, разъединение этих двух армий оказалось весьма неудобным: можно было опасаться, что Наполеон, пользуясь своим превосходством в силах, разгромит каждую из них порознь. Ввиду такого опасения решено было как можно скорее соединить первую и вторую армии, и пунктом соединения их назначен был Витебск. Наполеон, угадав цель движения этих двух русских армий, употребил со своей стороны все усилия для воспрепятствования этому соединению у Витебска. В течение трех дней (13, 14 и 15 июля), вследствие этого, первой русской армии пришлось выдерживать у Витебска натиск значительно превосходящего в силах неприятеля; а вторая армия в то же время выдерживала жестокие бои под Могилевом. Соединение армий осуществиться не могло, а потому оба главнокомандующих решили продолжать отступление и соединиться далее, под Смоленском. Тогда и Наполеон, в свою очередь, двинулся по пятам отступающих армий, стараясь вынудить их к генеральному сражению и охватить хотя бы одну из них…

Однако отступление обеих армий совершалось так стройно и стойко, что никакие попытки Наполеона не увенчались успехом. При этом изумительные подвиги были совершены многими русскими генералами во главе отдельных отрядов. Так, например, граф Остерман получил приказание во что бы то ни стало задержать наступление французов от Витебска; вследствие этого со своим небольшим отрядом он в течение целого дня выдерживал натиск всей наполеоновской армии и все же сохранил свою позицию до наступления ночи; когда же в пылу сражения начальники отдельных частей посылали гонцов к графу Остерману с запросом: «Что нам делать?» – Остерман спокойно отвечал: «Стоять и умирать».

Другой генерал, Неверовский, с 7-тысячным отрядом, должен был сдерживать наступление вдесятеро сильнейшего неприятеля, который хотел зайти в тыл русским войскам, раньше них занять Смоленск и таким образом отрезать обеим армиям путь к Москве. Бой длился в течение полусуток; во время него французы произвели сорок кавалерийских атак против отряда Неверовского, но все же не могли сломить его и вынудить очистить дорогу. Такое же геройство было проявлено генералами Раевским, Дохтуровым и Кановницыным в бою под стенами Смоленска, 4 и 5 августа: с весьма незначительными силами они до тех пор отбивали на подступах к Смоленску все атаки 200-тысячной армии французов, пока обе русские армии не успели соединиться и в полном порядке отступить по Дорогобужской дороге. Смоленск был уже почти разрушен артиллерийским огнем французов и пылал во многих местах, когда под вечер 5 августа Дохтуров покинул этот город, представлявший груду развалин, заваленных трупами. Отчаянная оборона Смоленска, стоившая Наполеону громадных потерь (от 12–20 000 человек убитыми и ранеными), до такой степени поразила Наполеона, что он сделал даже некоторую попытку вступить в переговоры с Александром… Но не был удостоен ответа.

В то время, как русские войска бились с французскими у Смоленска, император Александр уже назначил нового главнокомандующего для всей русской армии: выбор его пал на Кутузова, только что возвратившегося с театра Турецкой войны, и все с радостью узнали о новом назначении. 17 августа 1812 года Кутузов приехал в село Царево-Займище (Смоленской губ., Вяземского уезда), где находилась главная квартира русской действующей армии. Приняв главное командование над армией, Кутузов решился дать Наполеону генеральное сражение, которого давно уже желали и народ и войско, уже роптавшее на излишнюю осторожность Барклая-де-Толли. С этой целью новый главнокомандующий выбрал весьма удобную позицию у села Бородина, в 108 верстах от Москвы. Здесь он остановил свою армию на обширном поле Бородинском, воздвигнул сильные укрепления в центре и на флангах русской армии и стал поджидать наступления французов.

В то время, как Кутузов и главные силы русской регулярной армии готовились к решительным действиям, весь русский народ принимал самое активное участие в борьбе с Наполеоном. Всюду собирались народные ополчения ратников; отовсюду стекались в казну щедрые пожертвования. Смоленское дворянство выставило на свой счет 20 000 ратников; московское – 80 000 ратников и пожертвовало 3 000 000 рублей на военные издержки; московское купечество собрало для той же цели 10 000 000 рублей; донские казаки поднялись поголовно; вообще же вся Россия добровольно выставила до 300 000 ратников и доставила государю до 100 000 000 рублей на военные нужды. Воодушевление охватило все слои общества; особенно трогательно было то самопожертвование, с которым народ выжигал свои дома, имущество и запасы, лишь бы только все это не досталось неприятелю и не послужило ему на пользу. И эта самоотверженность возрастала все более и более, по мере приближения неприятеля к Москве и ее святыням, дорогим для каждого русского.

Наконец 26 августа, в 6 часов утра, обе армии сошлись на битву на поле Бородинском. Со стороны русских в битве участвовало немного более 100 000 человек, при 600 орудиях; со стороны французов 130 000 и почти столько же орудий. С обеих сторон битвы ожидали с нетерпением: русским хотелось помериться силами с врагом в открытом поле, а французы, утомленные дальним и трудным походом, надеялись быстрой победой добиться мира и закончить кампанию, поначалу не обещавшую ничего доброго. Сам Наполеон весьма самоуверенно желал и добивался битвы: «Над нами встает солнце Аустерлица!» – сказал он, обращаясь к окружающим и указав им перед началом битвы на окутанное туманом солнце. Но битва оказалась беспримерной по упорству сражающихся и по своей чрезмерной кровопролитности: она продолжалась 12 часов подряд и вырвала из строя сражающихся около 70 000 храбрых воинов! Главные силы французов были устремлены против центра русской армии и против его левого крыла, которым командовал Багратион. Но все искусство Наполеона, все усилия французов, направленные к тому, чтобы прорвать центр русской армии, оказались тщетными. Целые полки полегли в этом месте битвы с той и другой стороны; укрепления по шесть раз переходили из рук в руки, но ничто не могло вынудить русских уступить врагу поле битвы. Только на мгновение французы взяли верх на левом крыле, где Багратион был смертельно ранен. Но в то время, когда Наполеон собирался направить сюда стремительный удар, Кутузов отвлек его внимание ложной атакой, которую произвел в тылу французов небольшой русский отряд, посланный в обход. Вследствие этого Наполеон не успел вовремя послать подкрепления на левый фланг: французы здесь были отбиты, и русская армия всюду удержала свои позиции на поле битвы.

По окончании битвы оказалось, что вследствие громадных потерь, понесенных в тот день, все части русской армии настолько расстроены (во многих полках оставалось в живых по несколько десятков человек), что их необходимо было привести в порядок и пополнить новыми подкреплениями, прежде чем вступать в дальнейшую борьбу с французами; а потому решено было в ту же ночь отступить далее, по Московской дороге. Все еще верили в то, что русские войска еще раз сразятся с врагом под стенами Москвы, но четыре дня спустя, на военном совете в деревне Фили (под Москвой) решено было, что древняя столица будет уступлена французам без боя. И действительно, 2 сентября русские войска стали проходить через Москву, направляясь на Рязанскую дорогу, а за ними, почти по пятам их, вступили в Москву французы – и нашли город опустевшим и покинутым жителями.

Наполеон в Москве

Наполеон, долго любовавшийся с ближайших высот на Москву, блиставшую вдали золотыми куполами своих храмов, поспешил в нее въехать, окруженный блестящей свитой и уверенный в том, что в Москве все население встретит его так же торжественно и раболепно, как встречали его в других европейских столицах, когда он в них въезжал победителем. И вдруг, к величайшему изумлению, ему донесли, что Москва покинута жителями, что казенное имущество и важнейшие драгоценности из Москвы вывезены, а запасы уничтожены. Сумрачный сошел он с коня в Кремле и остановился в царском дворце.

Пожар в Москве

Но здесь ему пришлось оставаться недолго. Уже на другой день опустевшая Москва запылала – сначала в одном конце города, потом в другом. Французы задумали тушить пожары, но оказалось, что пожарные инструменты из города увезены, а русские сами поджигают город в разных местах. На следующий день пожар усилился, и уже 4 сентября вся Москва была так объята пламенем, что самому Наполеону пришлось переселиться в загородный дворец (Петровский) и оттуда следить за быстрым и разрушительным действием всепожирающего пламени. Не прошло и 5–6 дней, как уже от всей громадной столицы уцелела только 1/10 часть ее.

Начало народной войны

Гораздо страшнее этого московского пожара было то, в сущности, совершенно безвыходное положение, в котором оказалась наполеоновская армия. Для всех становилось вполне ясным, что русские и не помышляют о мире, а между тем продолжать с Россией войну было невозможно. Нельзя было также и оставаться на зимовку в Москве, совершенно выжженной, и притом не имея запасов; а самый подвоз запасов в Москву к концу сентября оказался не только чрезвычайно затруднительным, но даже почти невозможным, так как в подмосковных губерниях всюду поднялся народ и началась народная война против французов, вызванная манифестами государя, изданными в Москве и призывавшими весь народ к ополчению против общего врага. И это была война грозная, беспощадная, – война насмерть! Жители бросали жилища, укрывались со своим имуществом и семьями в лесах, истребляя все, что не могли захватить с собой. Затем, вооружившись чем попало, – вилами, топорами, дубьем, – они выходили из лесов, нападали на курьеров и на мародеров, а впоследствии, сплотившись в целые шайки, стали нападать уже на небольшие отряды и транспорты. И это народное восстание все росло и крепло, и обратилось наконец в весьма грозную силу, действовавшую чрезвычайно стойко и дружно, при более или менее правильной организации, под руководством помещиков, старшин, даже священников и женщин. Имена многих из таких вождей народного ополчения – Энгельгарда и Шубина, Богуславского, Нахимова, Храповицкого, Семичева, Иоанна Скобеева, Герасима Курина, старостихи Василисы – сделались историческими и сохранились в памяти потомства.

Партизанские отряды

В помощь народу появились и правильно организованные партизанские отряды под командой опытных офицеров – Дениса Давыдова, Сеславина и Фигнера; эти отряды, явившиеся в период времени между битвой при Бородине и битвой при Тарутине, мало-помалу разрастаясь, охватили наконец все расположение французов в Москве, с севера и юга. Чрезвычайно удачные, быстрые и притом почти неуловимые действия первых партизанских отрядов побудили Кутузова к тому, что, заняв на юго-западе от Москвы тарутинскую позицию, он обратился к партизанским действиям, как к одному из главных средств для борьбы с Наполеоном, засевшим в Москве. И вот у первых предводителей партизанских отрядов явились достойные подражатели и продолжатели их дела: князь Вадбольский, фон Визин, генерал Дорохов, князь Кудашев, полковники Ефремов и Фиглев, и многие другие.

Овладев всеми дорогами в тылу неприятеля, производя беспрестанно набеги, появляясь неожиданно то тут, то там, они не давали покоя французам, отбивая обозы с припасами, уничтожая разъезды и нападая на отдельные отряды фуражиров. Между партизанскими отрядами и шайками народного восстания установилось величайшее единение и даже некоторого рода солидарность в действиях. Партизаны, быстро передвигаясь с места на место, поддерживали одушевление в народе, снабжали его порохом и оружием, отбитыми у неприятеля, а народ доставлял партизанам припасы, проводников и поддерживал их действия всюду, где то было нужно. Таким образом, из партизанских отрядов и народных шаек мало-помалу образовалось вокруг Москвы двойное кольцо, державшее французов в тесной блокаде.

Такое положение французов в Москве становилось совершенно невыносимым, тем более, что потери, понесенные ими во время 5-недельного пребывания в Москве, были чрезвычайно велики; о них можем судить по следующим достоверным цифрам: французская армия вступила в Москву 2 сентября в числе около 100 000, получила во время стоянки в Москве около 30 000 подкрепления и все же выступила из Москвы в начале октября в числе 107 000 человек. Следовательно, общая убыль французской армии за этот период, причиненная исключительно партизанами и народными шайками, доходила почти до 25 000 человек!

Мирные предложения со стороны Наполеона

Наполеон видел, что армия его находится в положении бедственном и даже более того – в положении опасном; но он все еще льстил себя надеждой на то, что со стороны императора Александра последуют мирные предложения. Однако время шло, а ни о каких предложениях мира с русской стороны не было и помина; но вот после трехнедельного пребывания в Москве Наполеон сам решился сделать мирные предложения Александру – и отправил с этими предложениями к Кутузову генерала Лористона. Кутузов не принял предложений, ссылаясь на то, что не имеет на этот предмет полномочий, и весьма энергично добавил от себя: «На меня обрушилось бы проклятие потомства, если бы можно было предположить, что я подал повод к какому бы то ни было примирению: таково в настоящее время настроение всего нашего народа».

При этом, однако, хитрый Кутузов, желая все же продлить еще на некоторое время пребывание Наполеона в Москве, отвечал Лористону, что донесет обо всем государю; но наотрез отказал в перемирии, которое предлагал Наполеон, впредь до получения ответа из Петербурга.

План императора Александра I

Само собой разумеется, что о перемирии не могло быть и речи, так как в это время император Александр, уже вполне уверенный в торжестве над врагом, составлял план совокупного действия всех русских армий, направленного к тому, чтобы окончательно преградить Наполеону выход из России. План этот уже был доставлен Кутузову вместе с настоятельным требованием перехода к наступлению, которое и сам Кутузов считал необходимым, ввиду того положения, в какое приведена была его армия, щедро наполненная резервами, в изобилии снабженная всем необходимым и вполне успевшая отдохнуть от перенесенных ею боев и тягостей похода.

Бой под Тарутином

Целью наступления был избран выдвинутый Наполеоном из Москвы авангард, под начальством Мюрата, отдалившийся от главных сил почти на 60 верст в том же юго-западном направлении, в каком избрана была и Кутузовым его Тарутинская позиция. Войска Мюрата стояли так беспечно, что представлялось возможным отрезать их от главных сил и уничтожить, подавив значительным перевесом в силах. Но план, хорошо задуманный, был очень сложным, выполнение его было затруднено движением по дорогам, испорченным осенней распутицей, и вместо одновременного нападения с разных сторон, это нападение произведено было преждевременно одним из отрядов, который опрокинул три французских полка и захватил у неприятеля 38 орудий. Напуганный этим нападением, Мюрат понял опасность своего положения и поспешил отступить, чем и избавился от приготовленной ему западни.

Выступление Наполеона из Москвы и его план

Известие о Тарутинском бое, полученное Наполеоном, побудило его тотчас же сделать все необходимые распоряжения к общему выступлению армии из Москвы. Это выступление началось еще 6 октября вечером. С авангардом Мюрата и корпусом Жюно, находившимся в Можайске, в армии Наполеона было в это время еще 107 000 человек; но артиллерийские и кавалерийские лошади были страшно изнурены, и армия была затруднена в движении огромными обозами и множеством экипажей, нагруженных награбленной в Москве добычей.

План отступления, избранный Наполеоном, был чрезвычайно ловко придуман. Наполеон предположил обойти русскую армию с левого фланга, по новой Калужской дороге (с этой целью он еще раз отправил некоторые части войск к селу Фоминскому), и сам хотел двинуться с главными силами сначала по старой Калужской дороге, соединиться с авангардом Мюрата, а потом, перейдя на новую Калужскую дорогу, выйти на путь, ведущий от Калуги к Смоленску. Другими словами, Наполеон имел в виду отбросить нашу армию на юг, чтобы очистить себе путь для свободного отступления на запад. По заключению одного военного авторитета (и весьма справедливому!), в этом сложном движении Наполеон, быть может, «преследовал еще и побочную цель: он желал придать своему отступлению форму наступления против русской армии и таким образом на время прикрыть в глазах своей армии начало этого отступления».

Кутузов разгадывает план Наполеона

Итак, отступление было начато; но простая случайность разрушила все планы, так прекрасно обдуманные Наполеоном. В то время, когда появление французских отрядов у Фоминского было сочтено за частную попытку наступления с их стороны, и против них был двинут незначительный корпус Дохтурова, партизан Сеславин донес, что в Фоминском видел самого Наполеона и что вся французская армия двигается к Малоярославцу. Эти важные сведения, полученные вовремя, спасли корпус Дохтурова и дали возможность нашей армии своевременно перейти из Тарутинского лагеря на новую Калужскую дорогу, где она и заслонила путь Наполеону на юг у Малоярославца.

Наступление русских

При Малоярославце 12 октября произошел ожесточенный бой между передовыми частями обеих армий, длившийся 18 часов сряду. Во время боя Малоярославец восемь раз переходил из рук в руки и, хотя наконец остался за французами, но пробиться на юге Наполеону не удалось; притом он встретил такой отпор от русской армии, что понял бесполезность дальнейших попыток в том же направлении и, после некоторого колебания, двинулся к Боровску.

К концу боя под Малоярославцем вся русская армия в полном составе была сосредоточена в 2,5 версты от этого города. Эта армия в данную минуту представляла грозную силу, по сравнению с главными силами Наполеона, стянутыми под Малоярославцем: у Наполеона здесь было всего 63 000 при 360 орудиях, с весьма слабыми и изнуренными запряжками; у Кутузова – 97 000 при 600 орудиях и 20 000 казаков. Этот громадный перевес в силах побуждал многих в армии Кутузова подавать голос в пользу решительных действий и необходимости дать генеральное сражение. Но благоразумный и осторожный Кутузов предпочел воздержаться от этого соблазна, отлично понимая, что армия Наполеона и сама по себе уже начинает разрушаться. К чему же было торопиться и рисковать, жертвуя людьми? «Tout cela fondra sans moi» (все это и без меня рухнет само собой), – говорил Кутузов, охлаждая пыл своих молодых соратников, и после боя под Малоярославцем продолжал придерживаться той же системы действий. Прикрывая путь на Калугу, где собраны были большие запасы, он не пошел по пятам Наполеона, а предпочел так называемое «параллельное преследование», при котором постоянно угрожал ему обходом в каждой данной точке; это вынуждало неприятеля, из опасения быть отрезанным, идти безостановочно, усиленными переходами, что должно было неминуемо привести армию Наполеона в полное расстройство и истомить ее до крайности, тем более, что переход (в 260 верст) от Можайска до Смоленска приходилось совершать по дороге, совершенно разоренной, без всяких средств к продовольствию армии. Напротив того, русская армия двигалась южнее армии Наполеона, шла по окраине нетронутых войной областей и получала продовольствие легко и в изобилии.

Хотя Наполеон и избегал вступать с Кутузовым в битву, однако он был вынужден пробивать себе в некоторых пунктах дорогу, которую пытались у него отрезать русские. Новые упорные битвы последовали, таким образом, под Вязьмой и под Красным, где они длились даже четыре дня сряду и привели в окончательное расстройство наполеоновскую армию.

Отступление Наполеона к Березине

После всех этих сражений армия Наполеона, вынужденная переносить страшные лишения и от голода, и от суровых холодов, наступивших очень рано, стала отступать поспешно и в беспорядке. Бедствия, претерпеваемые в течение этого отступления, были совершенно невыносимы: люди гибли во множестве; дисциплина и связь между отдельными частями были окончательно нарушены – каждый думал только о себе и о своей безопасности. Эти бедствия были уже столько раз передаваемы в исторических сочинениях со слов современников и очевидцев, случайно избегнувших гибели в этом несчастном походе, что мы уже не станем повторять давно известное. Достаточно будет сказать, что берегов Березины из всей армии Наполеона достигла едва ли десятая часть: около 36 000 пехоты (конница уже не существовала более). Но и здесь ожидало отступающих страшное бедствие: три русские армии, с трех разных сторон, спешили преградить им путь при переправе. Если бы задуманный план был выполнен в точности, то ни один неприятель не мог бы выйти из пределов России! Но, вследствие несогласия между лицами, приближенными к главнокомандующему, произошло замешательство в распоряжении отдельными отрядами войск, и французам удалось прорваться к переправе. По двум наведенным мостам в течение трех дней безостановочно двигалась беспорядочная масса войск всех родов оружия, повозок, обозных телег, зарядных ящиков и всякого сброда, следовавшего за армией. Бедствия при этой переправе были тоже неописуемые; русским досталось все – обозы и артиллерия неприятеля, и вся громадная добыча, награбленная разноплеменной армией Наполеона в Москве. Около 20 000 человек погибли при переправе, попали в плен или пали в битве с русскими. За Березиной началось уже не отступление, а беспорядочное и нестройное бегство «Великой Армии», которую по пятам преследовали казаки и губили жестокие морозы. Только гвардия Наполеона, в количестве около 10 000 чел., перешла русскую границу в стройном порядке. Это был единственный остаток громадных полчищ Наполеона, за полгода перед тем так грозно вторгнувшихся в пределы России! Вслед за ним границу перешли нестройные толпы несчастных, оборванных, голодных и искалеченных воинов, о которых верное понятие дает нам одна из современных гравюр. Трудно было бы с полной точностью исчислить все то количество человеческих жертв, которые были поглощены этим безрассудным предприятием! Но даже и отдельные цифры, сохраненные на память потомству вполне достоверными свидетелями и источниками, способны привести в ужас каждого, хотя бы и весьма равнодушного человека. Так, например, мы знаем что на пространстве одной только Смоленской губернии было сожжено и зарыто 169 000 трупов человеческих и 110 000 убитых лошадей… И едва ли одна двадцатая часть всей «Великой Армии» (включая в то число и возвратившихся из плена) уцелела от страшного погрома. Только те корпуса, которые составляли крылья Великой Армии и состояли, как нам уже известно, из австрийцев и пруссаков, пострадали очень мало, так как вообще мало участвовали в действии.

Наполеон в Париже

Наполеона давно уже при армии не было, так как он видел, что все потеряно. Он уже давно сознавал, что ему пора вернуться во Францию, в центр его империи. Еще 6 ноября, под Смоленском, он получил известие о странном происшествии 23 октября в Париже. В этот день один из арестованных по политическим соображениям, полусумасшедший республиканский генерал Малэ успел как-то ускользнуть из своей тюрьмы, распустил слух о смерти Наполеона и в сообществе с несколькими другими сумасбродами и легковерными людьми напал на министерство юстиции и арестовал самого министра, герцога де Ровиго. Несколько часов спустя эта пустая затея была уничтожена, и Малэ опять в заточении; а восемь дней спустя он был казнен с 13 своими сообщниками. И хотя эта безумная попытка была подавлена прежде даже, нежели о ней успел узнать весь Париж, однако известие о ней произвело на Наполеона неприятное впечатление. В особенности же оскорбляло его то, что никто, по-видимому, и не вспомнил, что, в случае смерти Наполеона I, его наследником являлся Наполеон II. При этом он очень хорошо понимал, что его последняя неудача должна была произвести сильнейшее впечатление на умы в Германии и что следует ожидать здесь важных последствий этого впечатления, как о том его, впрочем, и предупреждали его приближенные – маршал Даву и несчастный король вестфальский. Он все же не сознавал еще, как велика была грозившая ему опасность, не сознавал и того, что возбудил против себя такие нравственные силы, о которые должно было неминуемо разбиться его могущество.

Как бы то ни было, но он покинул армию, и инкогнито переехав через всю Европу, 19 декабря уже был в Париже. За два дня перед тем был обнародован его бюллетень. Он ничем не отличался от предыдущих: в нем упоминалось, что лошади падали тысячами, но о других потерях говорилось очень неопределенно и, между прочим, вскользь, о тысячах пленников, захваченных в том или другом сражении. В заключение бюллетеня было сказано: «Здоровье его величества никогда не было лучше нынешнего».

Глава третья (отрывок)

Битва народов под Лейпцигом

18 октября. Битва под Лейпцигом

Наступило утро 18 октября 1813 года. Все монархи съехались и лично пожелали присутствовать при предстоящей решительной битве. Наполеон несколько придвинул войска свои к Лейпцигу. Его позиция обозначалась деревнями: Конневиц на Плейссe и затем правее – Пёсниц, Штёттериц, Пробстгейда, Шёнфельд на Парте. В 7 часов утра союзники двинулись в атаку тремя колоннами с юга: наследный принц Гессен-Гамбургский против Мерклеберга, Дёлица и Дёзена; Барклай-де-Толли – против Пробстгейды; Беннигсен – против Цукельгаузена, Гольцгаузена, Баальсдорфа; между Гольцгаузеном и Партой занял позицию шведский кронпринц, которому Блюхер придал русские части своей армии, корпуса Ланжерона и Сен-При; остальная часть силезской армии заняла пространство между Партой и Эльстером.

Атаки союзников были произведены не одновременно и довольно бессвязно. Между 9 и 4 часами все силы их уже были введены в боевую линию. Но Наполеон и здесь проявил свое несравненное искусство в руководстве общим ходом битвы, и хотя она становилась все более и более неравной, французы продемонстрировали замечательное умение пользоваться всякого рода прикрытиями, чтобы тем самым усилить возможности обороны. Сильнее всего бой кипел у Пробстгейды. Среди множества эпизодов и отдельных боев этого дня следует отметить переход саксонцев – при Паунсдорфе – в количестве 3000 человек с 19 орудиями и вюртембергской кавалерии, около 600 человек, под командованием генерала Нормана, на сторону союзников. Само собой разумеется, что на ход битвы, в которой принимали участие сотни тысяч сражающихся при тысячной массе орудий, такое приращение армии союзников не могло оказать никакого, сколько-нибудь существенного, влияния, и битва, конечно, продолжалась по-прежнему и постепенно приближалась к своему неизбежному исходу.

В результате битвы 18 октября получилось следующее: при Конневице, Лёзнице, Пробстгейде все атаки богемской армии были отбиты, и главным образом последняя из трех этих деревень, составлявшая ключ ко всей позиции, осталась в руках французов, между тем как в восточной части громадного поля сражения союзники в течение дня овладели деревнями: Цукельгаузен, Цвейнау, Мёлькау, Штюнц, Паунсдорф, Селерсгаузен и Шёнфельд; они твердо были уверены в том, что завтра победа, несомненно, будет на их стороне. Но эти предположения оказались излишними: дело шло уже не о победе. Наполеон пустил в ход уже все свои резервы, а в распоряжении союзников оставалось еще 100 000 совсем свежего войска. Он также сильно нуждался в боеприпасах и мог опасаться того, что отступление ему будет отрезано или преследование при отступлении пойдет настолько энергично, что приведет всю его армию в полное расстройство.

Однако на военном совете, собранном в тот же вечер под председательством князя Шварценберга, поднялись споры. Одни предлагали прибегнуть к обходному маневру и действительно сделать отступление Наполеону невозможным, другие опасливо советовали «не доводить разбитого врага до крайности»; в конце концов пришли к такому выводу, что следует просто продвигаться к Лейпцигу и занять его. Напрасно настаивал Блюхер на том, что если ему из огромной союзной кавалерии выделят 20 000 человек, он берется отрезать Наполеону отступление! В этом поддерживал его и император Александр. С ним не согласились, и он по собственному почину выслал вперед корпус Йорка к Галле и Мерзебургу.

Отступление Наполеона

При наступлении темноты Наполеон двинул авангард своей отступающей армии через Лейпциг – корпуса маршалов Виктора и Ожеро, остатки пяти кавалерийских корпусов, гвардию. Корпус Бертрана, который бился при Линденау и 18-го числа не подвергался никакому новому нападению, послан уже был вперед. Мармон, Ней, Лористон должны были следовать за авангардом; позади всех назначено было идти Макдональду с остатками его корпуса, к которому примкнули остатки корпуса Ренье (саксонцы) и также сильно пострадавшие в эти дни части польских войск, под командованием Понятовского. Им было предписано как можно дольше держаться в предместьях, и эти предместья были, ввиду возможности подобной обороны, укреплены, между тем как шум отступающей армии слышен был в течение всей ночи. Сам город был переполнен ранеными, умирающими, больными, и едва ли приходится говорить о том, что они в течение этих дней испытывали страшную муку.

19 октября 1813 г. Вступление союзников в Лейпциг

В стане союзников не было заметно никакой спешки. Когда рассеялся осенний утренний туман, яркое солнце 19 октября осветило обширное поле битвы и вдали – башни и шпили Лейпцига. Стройные боевые линии предыдущего дня исчезли – следовательно, новое сражение оказалось ненужным.

Войско двинулось; сформированы были штурмовые колонны. Вслед за штурмом должен был произойти торжественный въезд в Лейпциг трех монархов, которые были все налицо, при армии. Наполеон со своей стороны, как и всегда, весьма разумно принял все меры предосторожности для прикрытия своего отступления: одно только было непонятно, почему он не позаботился на всякий случай о наведении еще одного моста через Эльстер.

Город представлял собой выгодные позиции для обороны, подступы к предместьям были заграждены, в садовых оградах кое-где пробиты бойницы. В 10 часов утра, в то время, когда уже вновь завязались под стенами города бои, Наполеон, проведший эту ночь в гостинице (Hotel de Prusse), отправился к королю саксонскому, от которого он сумел до того момента скрыть истинное положение дел, и простился с этим своим верным вассалом и жертвой его политики. Более часа пришлось ему пробираться среди массы отступающих и беглецов к выезду на Ранштэдское шоссе: неприятельские пули уже начинали долетать в эту часть города…

Между 9 и 10 часами Беннигсен с юга (против Петровских ворот) открыл канонаду. Гриммайские ворота (на восточной стороне города) были взяты штурмом войсками Бюлова, и кёнигсбергский ландвер раньше всех проник в город. Особенно упорно защищали поляки и дивизия Дюрютта северный форштадт Лейпцига. Здесь лично присутствовал и ободрял нападающих сам Блюхер. Петровские ворота также были взяты штурмом и отбиты русскими у сильно поредевших польских войск под командованием Понятовского, отчаянно бившихся здесь против своих давних врагов.

Около 12 часов Наполеон перешел через каменный мост на Эльстере, перед Ранштэдскими воротами. Им отдано было приказание – взорвать этот мост, как только отступление по нему войск будет закончено. Но при общей сумятице отступления и битвы, кипевшей под стенами города, распоряжение о взрыве моста было исполнено не вовремя: русские егеря в смелом натиске своем продвинулись настолько, что стали обстреливать массы, двигавшиеся по мосту. Тот, которому поручена была охрана моста в этот момент, предположил, что теперь уже все войска из города вышли, и поджег запал мины… Мост был взорван; последовала ужасная сцена: те, кто еще находился по эту сторону Эльстера, отчасти попрыгали в реку, чтобы перебраться через нее вплавь… Многие перебрались, и в том числе Макдональд, но многие и погибли – утонул в реке Понятовский… Вся же остальная часть французского войска, которая не успела перейти через мост, около 15 000 человек, должна была сдаться союзникам. Весть об этом страшном эпизоде быстро распространилась повсюду – и всякое сопротивление постепенно прекратилось. В это самое время, или немного позже, трое монархов въезжали в Лейпциг под восторженные крики населения, которое понимало, что с этим въездом заканчиваются их бедствия.

Тут только можно было подвести итоги этой победы. Во французском войске выбыло из строя 15 000 человек убитыми, 15 000 ранеными, столько же захвачено в плен с оружием в руках и среди них 3000 офицеров, 27 генералов, 300 орудий, 900 повозок достались победителям. Среди пленных оказался и саксонский король, Фридрих Август, который и был отправлен в Берлин под военным конвоем. Потери победителей, по количеству убитых и раненых, были не меньше, чем у французов. Насчитывают до 45 775 убитых и раненых, в том числе 2000 офицеров. Бедствия в Лейпциге достигли крайних пределов потому, что никакого человеческого сострадания и никакой врачебной помощи не хватало на всю громадную массу нуждавшихся в ней, и таким образом многие сотни и тысячи людей, обойденные смертью в 4-дневном бою, погибли здесь только потому, что помощь им не могла быть оказана вовремя. Каковы были разрушительные силы, действовавшие здесь, это видно из сопоставления первых попавшихся под руку цифр: так, например, оказывается, что французская армия в бою 16 октября выпустила 84 000, а в бою 18-го – 95 000 орудийных зарядов, всего же за последние пять дней под Лейпцигом произведено было 220 000 пушечных выстрелов, на которые союзники ответили, вероятно, не менее, чем полумиллионом выстрелов, не считая многих миллионов ружейных выстрелов, которыми обменялись обе воюющие стороны в тех бесчисленных отдельных боях, из которых состояла эта великая «битва народов».

Глава четвертая

Военные действия во Франции. Первый Парижский мир. Возвращение Наполеона с острова Эльбы и «Сто дней». Ватерлоо. Остров Святой Елены. Второй Парижский мир

Последствия

Раньше очень была распространена легенда (и ей верили), будто три государя, одержав победу, преклонили колена – указывают даже «холм государей», на котором это произошло – и благодарили Бога за одержанную победу. Легенда эта очень верно выразила господствовавшее тогда всеобщее убеждение, что здесь свершился суд Божий над великим грешником и безумцем и что тут Европа возвратила себе свободу. Народы вполне сознавали, что эта борьба народного духа со злоупотреблением гения была священной войной, делом, угодным Господу. Везде, где только мыслили, господствовало убеждение, что война должна окончиться полным поражением Наполеона, лишением престола или иным подобным образом. Это убеждение разделяли наиболее выдающиеся как по уму, так и по высокой нравственности своей люди, имевшие влияние на общественное мнение; и это было единственно верное, разумное, можно сказать, само собой понятное мнение. Точно так же сама по себе понятна, даже неизбежна, при любых обстоятельствах, была необходимость извлечь из только что одержанной победы возможные выгоды, неутомимо преследовать разбитого неприятеля и, что было уже нетрудно, поставить его в невозможность сопротивляться.

Мы убедимся, к сожалению, что случилось совершенно обратное. Эта часть войны блистательным образом подтверждает слова опытного шведского канцлера Оксенстиерна, что в управлении миром менее всего участвует мудрость. Единственная правильная развязка этого мирового события – низвержение Наполеона – была достигнута вовсе не мудростью опытных государственных мужей, стоявших во главе коалиции, и эта многоглавая мудрость, наоборот, совершала одну непростительную ошибку за другой. Такое развитие событий произошло только вследствие безграничного упорства, безумной самонадеянности Наполеона. Он сам сделал невозможной какую-либо иную развязку и таким образом привел дело к сравнительно благоприятному концу для всех, кроме него.

Отступление Наполеона. Вреде при Ганау

В результате этой победы Германия была освобождена вплоть до самого Рейна. Кроме потерь, понесенных им в сражении, Наполеон лишился содействия всех гарнизонов в крепостях, которые в общем составляли значительную силу. Началось с того, что Сен-Сир с 35 000 войска в Дрездене вынужден был капитулировать 11 ноября; затем сдались Штетин, Замосцье, Модлин, Торгау. 1 января 1814 года Рапп капитулировал в Данциге с 25 000 человек; затем Виттенберг, Глогау, Кюстрин, Вюрцбург; полагают, что в сумме это составило до 190 000 человек, со значительными запасами различных военных материалов. Преследование разбитой армии было организовано более чем слабо: 50 000 конницы, которыми располагали союзники, вовсе не задействовались.

Блюхер двинулся уже 19-го, остальные последовали за ним очень медленно, а так как Блюхера вскоре ошибочно направили в другую сторону, то Наполеону понемногу удалось привести опять в порядок остатки своего войска, доходившие, однако, до 100 000 человек, и направить их через Вейсенфельс, Наумбург, Кэзен, Веймар, Эрфурт к Майну. Здесь, при Ганау, он опять едва не погиб. Бывший его почитатель, граф Вреде, загородил ему путь с 50 000 баварцев и австрийцев; 30 и 31 октября происходила упорная битва на берегах Кинцига. Вреде желал доказать свою верность новым союзникам и стойко выдерживал напор более многочисленного неприятеля. Он был, однако, разбит, понес большие потери, и французы двинулись далее, на Франкфурт, а затем перешли Рейн при Майнце, в количестве 70 000 человек, но так как войско это в течение нескольких месяцев терпело невероятные лишения и напряжение сил, то в нем свирепствовали уже болезни.

Фульдский договор

Власть Наполеона в Германии пала теперь окончательно; только в Гамбурге она сохранялась до полного его падения. 26 октября в Касселе было объявлено, что король, ввиду совершившихся событий, временно покидает свои владения. 2 ноября вюртембергский деспот в Фульде заключил мир с Австрией и присоединился к союзникам. Он обещал выставить 12 000 войска, а ему за это обеспечивали неприкосновенность его владения и целостность столицы. В Дармштадте и Карлсруэ принято то же решение; Рейнский союз распался, и каждый спешил возвратить себе свои владения. В Ганновер возвратилось прежнее правительство; в Брауншвейг – герцог, предводитель «черных»; в Кассель – курфюрст Фридрих Вильгельм, и добродушные подданные сами впряглись в карету, в которой 21 ноября въехал в свою столицу этот родоначальник целого поколения безжалостных тиранов. С этого момента он начал предпринимать шаги к тому, чтобы полностью вернуть положение вещей, которое было на 1806 год; он сделал исключение только для новых налогов и добавочных податей, которые этот скаредный скупец признал очень полезными.

По мере того, как число союзников увеличивалось, война все более меняла свой характер. В начале года в Калише и Бреславле старались восторженными речами призвать народ к охране его драгоценнейших прав; а теперь Фридрих Вюртембергский поучал своих подданных, что «в интересах общественного блага, всякое вмешательство в распоряжения правительства будет признано за преступление». Центральный правительственный совет, в начале войны устроенный для местностей, которые постепенно отвоевывались, вынужден был все более ограничивать свою деятельность. Грозные распоряжения местных властителей, князей Рейнского союза, стесняли его во всем; так, например, во «владениях» Вюртембергского короля власти не смели принимать в лазарет никаких солдат, кроме вюртембергских.

Франкфуртские мирные предложения

Тем временем главная квартира расположилась во Франкфурте-на-Майне, и предстояло решить: как действовать далее? Теперь только убедились окончательно в необходимости перейти через Рейн и довести войну до низложения Наполеона. Если эту мысль не решались смело высказывать до сражения при Лейпциге и выяснения его последствий, то теперь она сама собой выступала на первый план. Возражения, сделанные против этого проекта военачальниками, были признаны неосновательными, так как положение дел французов в Испании изменилось во вред им, да и в Италии готовились большие перемены. Препятствия возникли теперь со стороны дипломатов, и именно со стороны Австрии, которая предъявила при этом свое старинное право стоять во главе германского народа.

Меттерних и его шайка не сознавали унижений, которые с 1797 и до 1813 года этот человек и этот народ им наносили. Они видели, или им казалось, что непосредственная опасность на несколько лет миновала, может быть, даже на целое десятилетие; левый берег Рейна не входил в состав австрийских владений, а был только составной частью Германии; а потому им было совершенно все равно: владеет ли им Наполеон или нет? Австрия была уверена в том, что все се владения будут ей возвращены. А то, что в кругах патриотов мечтали о возвращении Эльзаса и Лотарингии, что об этом писали книги, как Арндтова «Рейн, немецкая река, но не граница Германии», что эти книги читали, все это отзывалось весьма опасным коренным переустройством Германии, чего именно Австрия и ее новые союзники вовсе не желали. Прусский король был человек осторожный, без увлечений, характером похожий на курфюрста саксонского Иоганна Фридриха (в старости). Может быть, он, подобно австрийцам, опасался возрастающего влияния русского императора, и люди, вроде Штейна, были ему неудобны. Государственные люди Англии, лорд Абердин, человек очень посредственного ума, и лорд Кастельрэ, статс-секретарь иностранных дел, тоже не желали вмешиваться во внутренние дела Франции.

Таким образом дошли до постыдного решения, первого в целом ряду непостижимых действий! При преследовании неприятеля захватили французского дипломата Сент-Эньяна. Под влиянием окружения Меттерниха составили проект мирного договора с Наполеоном; проект, который после всех событий прошедших двадцати лет, был постыдным; пленному дипломату поручили доставить его Наполеону. Судя по тому, что в проекте этом признавали за естественные границы Франции, она сохранила бы Рейн, Альпы, Пиренеи; Голландия, Италия, Испания должны были быть независимыми государствами. Ясно, что если бы мир этот состоялся, Наполеон через несколько лет явился бы снова владыкой Европы, и вся кровь пролита была бы напрасно. Понятно, что ввиду такого оборота дела барон фон Штейн заговорил о низости дипломатов.

Естественно также, что, имея перед собой таких противников, Наполеон, которому 15 ноября вручили этот документ, только утвердился в своем высокомерии и не обратил внимания на предостережение, сделанное ему Меттернихом, чтобы он «ни одного дня не медлил в принятии условий мира». Между тем предостережение это было совершенно разумным: каждый день промедления укреплял партию, которая требовала продолжения войны и во главе которой стоял русский государь, а из пруссаков – только Блюхер и Гнейзенау. Вследствие всего этого, 1 декабря решено было продолжать войну и вступить в пределы Франции. Впрочем, издан был манифест, который возвестил, что война ведется не против Франции; обещали не касаться ее границ; обещали сделать ее могущественнее, чем она была при своих королях; сражались против насилия, которое Наполеон распространил за пределы страны. Это решение уже состоялось, когда Наполеон дал Коленкуру полномочие, слишком позднее, изъявить согласие на франкфуртский проект мира.

Французские вооруженные силы

«Вы не можете себе представить, как много может выдержать народ!» – сказал однажды один из уполномоченных Наполеона, когда власть его была на высоте величия и выказывала себя давлением на жителей Пруссии. Пришло время, когда справедливость этого легкомысленного заключения должна была испытать на себе сама Франция. Действительно, невероятно, что население может вытерпеть, не только в отношении материальных страданий, но и сколько несправедливостей оно в состоянии вынести от власти, раз установившейся. Уже 9 октября сенат объявил набор в 280 000 человек; при этом восполнялись недоборы рекрутов вплоть до 1803 года. Затем, 15 ноября (император 9-го только возвратился), потребовали вновь доставления 300 000 рекрутов, и, вместе с тем, значительно повысили все налоги. Хотя народ был очень мрачно настроен и, как выразился Тьер, с таким же отвращением относился теперь к войне, как некогда к гильотине, Наполеон смотрел на происходящее весьма самоуверенно. Он слепо, фаталистически и как эгоист, верил в то, что он сам и окружавшие его льстецы называли то его гением, то его счастливой звездой; он упрямо верил и в свою систему, которая столько лет сряду доставляла ему такие блестящие успехи. В последнем случае он был до некоторой степени прав. Централизация власти в этой огромной империи делала возможным необычайно быстрое и сильное напряжение и перемещение ее громадных сил (во Франции и в странах, непосредственно соединенных с нею, население доходило до 42 миллионов); ими с изумительной военной точностью управляли министерства, префектуры, подпрефектуры, канцелярии и толпа чиновников, вышколенных в бюрократически-военной школе. Один из новейших историков Франции сравнивает эту наполеоновскую систему управления с огромной казармой, выстроенной безусловно симметрически. Множество отдельных комнат ее соединены проводами с помещением в центре казармы и отсюда получают все приказания. Все основано на расчете, исполнительности, точности; свободы никакой. У казармы этой есть только одно достоинство – все эти комнаты, широкие лестницы, все помещения, одинаково доступны каждому дворянину, мещанину и простолюдину; там каждый может сделаться герцогом, сенатором, и при счастье даже королем. Устройство это постепенно сделалось в тягость тем многим, которые жили вне казармы и которыми управляли из этой казармы. В законодательном учреждении, открытом 19 декабря, обнаружилась оппозиция. Один из депутатов, Ленэ, выразился так: «Последние два года у нас собирают жатву по три раза в год… варварская война поглощает всю молодежь, которую отрывают от школ, торговли, земледелия и ремесел!» 30-го большинством четырех пятых всех голосов одобрено было очень серьезное прошение на имя императора. Оппозицию легко заставили умолкнуть. На приеме 1 января император повторил опять по-своему программу цесарства: «Вы не представители народа, вы только посланные департаментов! Я один представитель народа! Что такое трон? – кусок дерева, обтянутый бархатом! Я сам трон!» – и так он говорил несколько времени, высказывая правду и неправду, все то, во что он верил и что высказывал, как заведомую ложь. Он заключил речь грозными словами: «Впрочем, Франция более нуждается во мне, нежели я в ней!»

Положение Наполеона

В то мгновение он нуждался во Франции, потому что у него не было ничего, кроме нее; а со всех сторон надвигалась вражеская сила. И в Испании положение дел совершенно изменилось во вред ему; из Италии он не мог также подтянуть себе подкрепление. Мы не станем описывать военных событий в Испании с 1812 года; в течение ужасной зимы 1812–1813 года военных действий там не было. Когда весной 1813 года начался поход, оказалось, что и здесь дни французского господства были сочтены. Исполняя настойчивую просьбу Иосифа, Наполеон вызвал оттуда маршала Сульта, человека несносного, грабителя, но трудно заменимого как военачальник. 18 марта 1813 года он выехал из своей столицы; в половине мая Веллингтон перешел через испанскую границу со стороны Португалии; 15 июня он переправился через Эбро, а 21 июля Иосиф потерпел сильное поражение при Виттории, в северной части Старой Кастилии, следовательно уже на границах Пиренеев. Он потерял при этом 8000 пленными, 120 орудий. Тщетно Наполеон послал опять Сульта в Испанию: и тот не мог поправить проигранное дело; он также был разбит Веллингтоном после трехдневной битвы, которую называют битвой «при Пиренеях». 31 августа пал Сан-Себастиано, 31 октября – Пампелуна, и еще до лейпцигского сражения, 7 октября, английское войско перешло Бидассоа и вступило на французскую землю. То, что подготавливалось в Италии, было важно не само по себе, а как предзнаменование. Король неаполитанский Иоахим вел переговоры с Австрией о своем участии в войне против Наполеона.

Поход во Францию, 1814 г.

Таким образом, всему свету, ополчившемуся против него, Наполеон мог противопоставить только свое единовластие, свою привычку повелевать, свой гений военачальника и не более 150 000 человек войска. Болезни, распространившиеся в армии во время неудачной войны 1813 года, искалечили и погубили лучших его солдат. 25 января он выехал к войскам своим, назначив Марию Луизу регентшей. Еще два месяца боролся он со своей судьбой и вел войну с неравными силами. Она продемонстрировала во всем блеске его военную славу, превосходство его умственных сил и была возможна только по причине политических замешательств союзников, вследствие которых фельдмаршал князь Шварценберг назначен или, вернее, осужден был оставаться главнокомандующим; только это обстоятельство не дозволяет поставить Шварценберга рядом с Маком.

Силезская армия перешла 1 января Рейн, частью при Мангейме, частью при Каубе и Кобленце, и дошла до Нанси, не встретив нигде сопротивления. В это же время (17 января) главная армия выдвинулась на юге, со стороны Швейцарии, при Лангрэ, на плоскую возвышенность, которой воинская методика главной квартиры приписывала важное стратегическое значение; значение это выказалось прежде всего тем, что задержало армию на пять дней. Наполеон обратился из Шалона на Марне, 25 января, против Блюхера. 29 января при Бриэнне произошло первое сражение. Так как богемская армия не поддержала его, Блюхер должен был отступить к Бару, расположенному южнее, на Обе. После трех часов движения, видя, что его не преследуют, он остановился, усилил свою армию до 50–60 тысяч человек за счет богемской армии и пошел опять вперед. Три дня спустя, 1 февраля, при ла-Ротьере, между Баром на Обе и Бриэнном на правом берегу Обы, произошло второе сражение, при котором Шварценберг бескорыстно передал, по желанию императора Александра, главное начальство войсками Блюхеру.

Сражение окончилось вечером полной победой; захвачено было 3000 пленных, 75 пушек. Так как сражение это ясно показало, что военная сила Наполеона еще недостаточно окрепла, то полагали, что настойчивое преследование может в несколько дней покончить войну. Это не согласовалось, однако же, с тем, что Блюхер называл «сто проектов дипломатиков», и вследствие того пришли к более чем странному решению, по которому Блюхер, получив подкрепление в 50–60 тысяч войск, должен был на свой страх двинуться к Парижу; главная же армия решилась в течение этого времени оставаться в покое. Наполеон узнал своевременно это безумное решение разделить на части силу, которая была сплочена, и воспользовался им. Корпус Йорка достиг предместий Шалона на Марне. Померанцы разыскали там в погребах белое пиво – они назвали так шампанское вино – и признали его очень вкусным.

Прежде чем Блюхер успел собрать различные части своего войска и составить из них одно целое, которое по численности своей было бы равно силе Наполеона, тот воспользовался разбросанностью войск противника. Этому энергичному и почти единственному опасному своему противнику, в целом ряде сражений на левом берегу средней части Марны, при Шампобере и Монтмирайле 10-го и 11-го, при Шато-Тьерри 12-го, при Этоже и Фошане 14 февраля, нанес такие потери, которые равнялись урону большого проигранного сражения, и нравственное действие их было очень тягостно. Самоуверенность Наполеона тотчас воскресла; настроение войск его и даже населения сделалось гораздо тверже. Он мечтал уже о народной войне, хотя время для нее было упущено. При таком положении дел нисколько не удивительно, что мирное настроение главной квартиры еще более усилилось. Император русский при первых известиях настоял, чтобы для облегчения Блюхера сделана была слабая диверсия в сторону Сены. Казаки проникли до Фонтенбло и распространили ужас до самой столицы, расположенной в нескольких часах оттуда.

В результате этих действий армия Блюхера на некоторое время перестала представлять опасность для Наполеона, и он направил свои войска против богемской армии; 18 февраля он отбросил назад, при Монтро, передовые войска Шварценберга, которыми командовал кронпринц Вюртембергский. Этого было достаточно, чтобы Шварценберг предложил своему противнику заключить перемирие; решено было отступить к Труа; Блюхеру приказали присоединиться к главной армии. Блюхер ответил 21 февраля, что он стоит при Мери и приготовился к сражению; на это не обратили никакого внимания; мирное настроение усиливалось все более, хотя теперь располагали силой вдвое большей, чем Наполеон. Надо было придумать выход из этого положения, и 23 февраля Блюхер во второй раз получил дозволение самостоятельно двинуться на Париж, притянув к себе корпус Бюлова, подвигавшийся с севера, и корпус Винцингероде. Он был в восторге и писал императору Александру: «Я пройду до Парижа и не боюсь ни Наполеона, ни его маршалов!»

«Жалкие люди! При первой неудаче они падают на колени!» – писал Наполеон брату своему Иосифу, когда Шварценберг перед сражением при Монтро предлагал ему перемирие. Счастье, что он увлекся этими кичливыми мыслями, а не занялся примирением с врагами. Военные события можно до некоторой степени разъяснить себе, изучая эти попытки к примирению; источником их были действительно разные недостойные стремления; но во всяком случае, никак не трусость и неспособность генералов и войска.

Мирный конгресс в Шатильоне

14 января переговоры о мире возобновились вследствие ноты Меттерниха. Наполеон послал своего министра иностранных дел Коленкура в Шатильон в Бургундии, и 5 февраля там состоялась первая конференция мирного конгресса. Союзники соглашались уже на границы 1790 года, то есть границы старой Франции, но Наполеон упорно требовал условий прежних франкфуртских переговоров, которые он тогда отвергнул. Со смелостью и бесцеремонностью, вполне свойственными этому беззастенчивому деспоту, Наполеон утверждал, что он опозорит себя, если оставит после себя Францию меньшей, чем принял ее в 1799 году; точно его собственная честь и честь его страны были выше чести других стран, у которых он отнимал по трети и половине их владений. «Что отвечу я республиканцам, когда они потребуют от меня своих Рейнских границ?» Коленкуру предписано было затягивать переговоры, и только одно мгновение повелитель его склонялся дать ему безусловное полномочие. Теперь, под впечатлением неудач Блюхера, значение которых сторонники примирения сознательно или бессознательно преувеличивали, представлялся последний случай быстро заключить мир, на условии границ 1792 года. Но и он преувеличивал значение своих недавних успехов. Печать проклятия деспотов давно уже лежала на нем! С открытыми глазами он ничего не видел; как истый льстец, он сам перетолковывал себе все события так, как они были выгоднее для него. Австрийцы, тесть его, Меттерних, Шварценберг были в глазах действительно теми imbeciles, какими можно было признать их, судя о них по ведению ими войны. При этом он дозволил себе такую грубую хитрость, что в письме к императору Францу старался уверить его, будто, предлагая условия франкфуртских переговоров, он устраивает своим противникам золотой мост, дозволяя им выход из затруднительного положения (21 февраля).

Опасность гнилого мира повторилась впоследствии еще раз; а гнилым можно было признать мир даже на условии границ 1790 и 1792 годов – коль скоро Наполеон оставался на престоле. 24 февраля в Люзиньи перемирие было «принципиально» принято союзниками; но Наполеон потребовал, чтобы в условиях предстоящего мирного договора Бельгия оставлена была за Францией. Это показало, что он неисправим, и положило конец всяким мирным переговорам. Попытка рассорить союзников не удалась. Император Александр, который более прочих обладал чувством мужественного и царственного достоинства, объявил, что он впредь ни с Наполеоном, ни с кем-либо из членов его семьи никаких переговоров вести не будет. Едва не рассыпавшийся союз закрепили вновь 1 марта в Шомоне, договором обязательным на следующие 20 лет и по которому четыре великие державы, Англия, Россия, Австрия и Пруссия, обязались выставить армию в 150 000 человек при всяком будущем нападении французов и содержать такое войско всегда наготове.

В связи с этим стало необходимостью поддержать моральное состояние войск удачно проведенным сражением. Главнокомандующий дозволил одержать победу в Бар-сюр-Обе; сомневаться в успехе на этот раз нельзя было, так как на стороне союзников было численное превосходство трех против одного.

Краон, Лаон

За день до этой битвы Наполеон получил известие, которое частично рассеяло в нем самообман, полностью овладевший им: Блюхер перешел в наступление и находился в нескольких милях от столицы. Действительно, в первых числах марта на берегах Эны к Блюхеру присоединился Бюлов, который перед тем удачно очистил Голландию от французских войск, оставшихся только в нескольких крепостях. Закончив свое дело в Голландии, он немедля двинулся во Францию. Наполеон решился остановить эту «силезскую армию», которая не стала уклоняться от сражения и заняла позицию на крутой возвышенности при Краоне, на севере от Эны. Жестокая схватка произошла 7-го и кончилась отступлением к Лаону; но потери французов были гораздо значительнее, чем в русско-прусском войске; особенное значение этим потерям придавало то, что французам уже нечем было пополнить их.

При Лаоне Блюхер вновь укрепился, и здесь 9 и 10 марта, в сущности, Наполеон погубил окончательно свои силы в бесполезных стычках. На второй день битвы, вечером, к Наполеону подошел из Реймса Мармон с 16 000 человек; но они уже не могли исправить положения, а после ночного нападения войск Йорка и Клейста они оставили в руках пруссаков 2500 пленных и 45 пушек. Общие потери французов за эти дни, при Краоне и Лаоне, достигали 17 000 человек. Наполеон погиб бы, если бы преследование было так же настойчиво, как ему надлежало быть, и так упорно, как пруссаки отражали перед тем нападение. Но счастье еще раз улыбнулось ему: силезская главная квартира была не в обычных своих условиях, у нее не было главнокомандующего; Блюхер был болен, а Гнейзенау, у которого не было никаких полномочий, не решился действовать самостоятельно. Два дня спустя, на юге английские войска под началом Бересфорда заняли город Бордо.

Арсис-сюр-Об

Получив известие об этой победе, богемская армия, страдавшая от двоевластия, сделала также шаг вперед. Но Наполеон с поразительной быстротой бросился на русский отряд Сент-При, 13 марта напал на него врасплох при Реймсе, разбил наголову и загладил этим удачным ударом тяжелое впечатление своего поражения при Лаоне. Затем он обратился на Шварценберга. Теперь этот «маршал отступления» решился сам напасть на Наполеона; он собрал большую часть своего войска, и 20 марта в 2 часа пополудни началось сражение при Арсис-сюр-Обе. При нападении 90 000 на 30 000 сомневаться в победе было нельзя. Однако вместо того, чтобы 21-го полностью уничтожить врага, союзники замешкались и дали Наполеону возможность, на глазах у втрое сильнейшего противника, в открытом поле, произвести организованное отступление.

После последней неудачной попытки Меттерниха разъяснить французскому императору его положение всякие мирные переговоры были окончательно прерваны. В день сражения при Арсисе, 20 марта, Коленкур покинул Шатильон; он со своей стороны также тщетно старался образумить ослепленного Наполеона. Движение к Парижу было теперь решено и именно в том виде, в каком Гнейзенау предлагал его с самого начала.

Наступление на Париж

Вместо того, чтобы спешить на помощь своей столице, Наполеон задумал отчаянный маневр; он отошел на запад, 23-го достиг Сент-Дизье и решил напасть на союзников с тыла. Он надеялся этим отвлечь их от столицы. Союзники оставили его в этом заблуждении и послали вслед за ним сильный кавалерийский отряд Винцингероде с 8000 всадников. Между тем союзные войска собирались; 25-го массы тронулись. Оба маршала, Мармон и Мортье, направившиеся на соединение с императором с 25 000 человек, 25-го были разбиты при Фер-Шампенаузе. Они едва успели укрыться в Париже, потеряв 5000 человек убитыми и ранеными, 4000 пленными. Известие о наступлении на Париж Наполеон получил 28-го числа в Витри. В тот же день он двинулся через Труа к Парижу, но спасти город уже было невозможно. Императрица и трехлетний римский король покинули столицу по совету Талейрана, который, в принципе, давно уже примирился с возвращением Бурбонов.

Утром 30-го с разных сторон показались перед столицей войска союзников; силезская армия шла на правом фланге. Началась битва против последних защитников – войск Мармона и Мортье. Сражения на западе и на севере, сражения русских и пруссаков при Ромэнвиле, Пантсне, Монмартре, всю последнюю битву этой ужасной войны можно назвать «битвой при Париже». Король Иосиф послал, однако, около полудня маршалам полномочие для переговоров, и в 3 часа пополудни они признали своевременным воспользоваться этими полномочиями. Военные действия были приостановлены, а ночью была подписана капитуляция, по которой французские войска должны были уйти из города на следующий день, к 7 часам утра.

Вступление в Париж. Последний план Наполеона

Между тем как победители большим полукругом расположились вокруг города, Наполеон спешил на помощь своим. С уединенной возвышенности, на севере от Фонтенбло, при почтовой станции в Жювизи, он увидел костры союзных войск. 31 марта император всероссийский и король прусский вступили в Париж во главе своей гвардии. Радостные крики приветствовали их как освободителей; из многих окон, густо усаженных зрителями, на них сыпался дождь лилий; восстановление Бурбонов уже было решено. Переворот в Париже готовился уже давно и был вполне естественным, а при таких обстоятельствах всегда появляется народ или толпа, которая приветствует победителя. Войска, которые Йорк и Блюхер привели с берегов Немана на Сену, не участвовали в торжестве вступления. Одежда этих воинов, которые более других вынесли на себе тяжесть и пыль грозной войны, была чересчур неприглядна.

Отречение Наполеона от престола

Судьба Наполеона была решена. «Республика невозможна!» – выразился Талейран при переговорах с главами победоносных союзников. «Регентство и Бернадот, – по словам Талейрана, – не более чем интрига; только Бурбоны представляют собою принцип». Наполеон ухватился за последнее средство; он надеялся, что, отказавшись на известных условиях добровольно от престола, он спасет себя и свою династию. Около него собралось до 50 000 войск в Фонтенбло, и солдаты были готовы вновь драться, но у предводителей – и они были правы – не было к тому желания. Побуждаемый ими, он подписал 11 апреля безусловное отречение от престола, за себя и членов своей семьи; попытка его отравиться, в ночь на 12 апреля, оказалась безуспешной. Относительно его дальнейшей судьбы состоялось престранное решение. Ему назначили 2 000 000 франков ренты и предложили удалиться на остров Эльбу, отданный ему во владение, с титулом императора и 400 человек гвардии. Он простился 20 апреля в Фонтенбло со своей гвардией. Хотя Наполеон Бонапарт вполне достоин был своей судьбы, однако же нельзя отрицать сильного впечатления, произведенного этой сценой. Сопровождаемый несколькими комиссарами союзников, он отправился на юг. Во время этого путешествия со стороны возбужденного и раздраженного населения он услышал немало оскорблений. Ему пришлось переодеваться в мундир своих победителей, разыгрывать из себя русского или австрийского офицера, чтобы спасти себя от действительной или воображаемой опасности.

Младший брат Людовика XVI, граф д’Артуа, прибыл 12 апреля в Париж. Именем Людовика XVIII он объявил себя главным наместником. Руководитель всей интриги – ведь с одним принципом далеко не уйдешь – Талейран, как глава выборного комитета и вице-президент сената, обладавший до некоторой степени законными правами, собрал поспешно человек тридцать сенаторов. Они наскоро составили несколько основных постановлений, нечто вроде конституции, которую законодательное учреждение, в лице находившихся тогда в Париже членов своих, утвердило 6 апреля. Согласно этому документу, принц Людовик Станислав Ксаверий возвращался нации. Это было растение, быстро выросшее и быстро увядшее. Король, этот самый принц Людовик Станислав Ксаверий, объявил это необдуманным творением и не утвердил основных положений. Не в силу этой конституции, но на основании права, данного ему от рождения, Людовик XVIII, Божьей милостью король Франции и Наварры, 4 мая торжественно возвратился в город свой Париж. Фердинанд VII 14 мая возвратился в Мадрид, а 20-го – Виктор Эммануил в Турин.

Первый Парижский мир

30 мая был, наконец, подписан мир – первый Парижский мирный договор – между четырьмя государствами и Францией. Казалось, действительно вели войну только с Наполеоном; Франция сохранила границы 1 июня 1792 года (они были описаны в ст. 3 договора), ей даже прибавили еще 150 кв. миль; а в 18-й статье союзники великодушно отказались от всех сумм, которые они с 1792 года могли потребовать. Статья 32 созывала уполномоченных всех государств, участвовавших в войне, на конгресс в Вену. Там предлагали определить новое устройство европейских государств, которое революция и империя совершенно исковеркали. Особой статьей указано, что Франция не должна принимать в этом участие.

Венский конгресс

3 ноября в Вене открылся этот конгресс государей и уполномоченных; собрание, какого не бывало несколько столетий, со времен больших сеймов Римско-Германской империи времен Гогенштауфенов. Само собой понятно, что после тяжких военных трудов здесь вполне наслаждались жизнью. Все ничтожные и шумные удовольствия придворной и барской жизни, со всеми присущими им блеском и легкомыслием, были к услугам знатного общества, которому не приходилось уже преклоняться перед саном какого-нибудь адвоката, ни угождать его министрам и камердинерам. Достаточно было и серьезной работы: материал был беспредельный; все возможные интересы, все лица, пострадавшие при потрясениях последнего времени, или которым хотелось провести какое-либо важное дело – члены уничтоженных монашеских орденов, знатные вельможи, рыцари, католическое духовенство, книжная торговля с законом о перепечатках, владетельный дом Турн и Таксис, хлопотавший о своей почтовой привилегии, фамилия Паппенгейм с ее наследственным правом государственного маршальства, адвокаты и прокуроры старинного имперского суда, добивавшиеся вознаграждения, – все, малые и великие, являлись в собрание: скромно и с угрозами, умоляя, выпрашивая, нищенствуя, с памятными записками, выписками из законов и всякого рода документами.

Участники Венского конгресса 1815 года.

1). Веллингтон (Англия). 2). Граф Лобо (Португалия). 3). Сальдана (тоже). 4). Граф Лёвенгиельм (Швеция). 5). Граф Алексис де Ноайль (Франция). 6). Князь Меттерних (Австрия). 7). Граф Де-Ла-Тур-Дюпен (Франция). 8). Граф Нессельроде (Россия). 9). Граф Пальмельда (Португалия). 10). Виконт Кастельрэ (Англия). 11). Герцог Дальберг (Франция). 12). Барон Вессенберг (Австрия). 13). Граф Разумовский (Россия). 14). Лорд Стюарт (Англия). 15). Гомез Лабрадор (Испания). 16). Граф Клэнкарти (Англия). 17). Вакен (?). 18). Гентц – генерал-секретарь конгресса. 19). Вильгельм фон Гумбольдт (Пруссия). 20). Генерал Каткарт (Англия). 21). Князь Гарденберг (Пруссия). 22). Князь Талейран (Франция). 23). Граф Штакельберг (Россия).

Среди многих вопросов, какие при помощи труда и терпения удалось постепенно разрешить, было два, которые представляли собой новую серьезную опасность: польский и саксонский, а за ними стоял еще более обширный и в ближайшем будущем вообще неразрешимый вопрос об устройстве Германии. При обсуждении первых двух Россия и Пруссия были солидарны; требование России, чтобы ей отдали всю Польшу, Пруссия поддерживала более, чем это было благоразумно с ее стороны. Против них восставали Англия и Австрия. Главный министр ее, теперь князь Меттерних, опасаясь грозного преобладания России, защищал интересы своего государства, может быть, и справедливо, но такими средствами, которых он, правда, не стыдился всю свою дальнейшую жизнь, такими интригами и ложью, которые, однако, в частной жизни безусловно были бы признаны бесчестными. К этим двум державам присоединилась Франция; несмотря на известную тайную статью, она сумела приобрести здесь влияние и нашла себе достойного представителя в Талейране. Он, министр революции и империи, придал определенный образ и силу мало определенному понятию государственного или народного права, назвав его удобным словом законности (legitimite); защитником ее он явился в ноте от 19 декабря.

Как известно, король саксонский не покинул Наполеона даже в самую трудную минуту; когда Лейпциг был завоеван, он был просто взят в плен и лишен возможности оставаться союзником Наполеона. Страна отдана была в управление центральному совету; 8 ноября управление ею приняла на себя Пруссия. Возможно, что во время войны Пруссия могла бы при удобном случае выговорить себе Саксонию, как прекрасное вознаграждение; но теперь сделать это было трудно, и препятствия возникали со всех сторон. Высказывали, что саксонский король все же есть законный государь. «Жестоко свергнуть государя с престола!» – говорил император Франц.

В начале понятие о законности было окружено большой неопределенностью и лицемерием; но в сущности и за ним скрывалась вражда к Пруссии со стороны Австрии, всегда существовавшая, а теперь с каждым десятилетием усиливавшаяся; точно так же, как соперничество среднегерманских государств Баварии, Вюртемберга, государи которых по народному праву были несколько менее, а по законам нравственности точно так же виновны, как король саксонский. Перехвачено было письмо вюртембергского короля к Наполеону, в котором этот образцовый немецкий государь выражал надежду, что он скоро станет опять под победоносные знамена Наполеона. Наконец, сознательно или бессознательно, саксонский вопрос все более и более соединяли с вопросом о польском вознаграждении России, а недоверие Англии к России выразилось недовольством ее в отношение Пруссии. Дошло до того, что Англия, Австрия и Франция 3 января 1815 года заключили союз – союз для охраны «от недавно заявленных притязаний».

Положение дел во Франции

Ситуация, сложившаяся во Франции, могла бы заставить руководителей других могущественных держав серьезно задуматься над происходящим. Вновь водворенная на французский престол династия Бурбонов оказалась полностью неспособной управлять страной. Бурбоны и их ближайшее окружение вернулись с теми же самыми убеждениями и мировоззрением, которые у них были в 1789 году, совершенно не понимая, что это другая страна. За истекшие 20 лет произошло столько событий, столько потрясений, что старый мир оказался полностью разрушенным и на его развалинах уже зародился другой, совершенно отличный от прежнего, а Бурбоны, со своими архаичными уже на тот момент убеждениями, выглядели как пришельцы с того света. В этот момент им были крайне необходимы разум, кротость, твердая нравственная сила, которыми обладают очень немногие люди, для того, чтобы установить во Франции мир и согласие, – что было необычайно сложной задачей, особенно если принять во внимание необузданное природное высокомерие этого народа, которое еще, вдобавок ко всему, в течение нескольких десятков лет сознательно подпитывалось и развивалось.

Террриториальные притязания Австрии и Пруссии на Венском конгрессе

Сознание возможности новой катастрофы в этой необузданной стране, необходимость предотвратить ее, прежде чем она разразится, заставили конгресс составить по этому затруднительному делу взаимное соглашение. Прусский министр Гарденберг представил 8 февраля новый проект компенсации военных издержек для Пруссии, по которому у Саксонии отрезалось в пользу Пруссии 850 000 жителей, и кроме того Пруссия соглашалась принять предложенные ей Австрией в разных местах вознаграждения по Рейну; Австрия изъявила согласие на этот проект 10 февраля. После этого легче было разрешить остальные вопросы, и работа была в полном разгаре, когда 7 марта, после продолжительного заседания конференции, князь Меттерних получил депешу из Генуи; на ней была надпись: «Весьма нужное». Открыв ее, он прочитал, что Наполеон исчез с острова Эльбы.

Необыкновенная драма, казалось, подходившая к концу, видимо, нуждалась еще в эффектном эпилоге.

Наполеон покидает Эльбу

Утром прибыли курьеры, подтверждавшие неожиданное известие. Наполеон 26 февраля отплыл с острова Эльбы, с ним было 900 человек; 1 марта он высадился на берег недалеко от Канна, и с каждым днем в его ряды становилось все больше и больше людей. Войска, направленные против него, перешли на его сторону, увлеченные его именем и обаянием славных воспоминаний. В парижских газетах 28 февраля было объявлено, что корсиканец покинул остров Эльбу; 7 марта, что Бонапарт пристал к берегам Прованса, а 11-го, что генерал Бонапарт вступил в Гренобль; 17-го, что императора принимали в Лионе, а 20-го, что уже ожидают прибытия его императорского величества в Тюильрийский дворец.

Это произошло так: бурбонский двор бежал; людей этих как будто и не бывало. Предлогов для этой дерзкой выходки Наполеон нашел достаточно. Обязательства договора в Фонтенбло не исполнялись; притом он был государь острова Эльбы, а это очень нехорошая тюрьма для такого узника, да он и не отказывался никогда от права начать новую войну. Он возлагал большие надежды на разногласия, господствовавшие на конгрессе, о ходе которого его конечно извещали, а также надеялся расположить к себе население Франции либеральными обещаниями, а народы Европы успокаивал обещаниями мира.

Но Наполеон ошибся по всем трем статьям. В Вене известие о его появлении опять сплотило членов коалиции. 13 марта державы обнародовали воззвание (он сам тому их научил) против врага и нарушителя спокойствия в мире; все его требования были отклонены без всякого рассмотрения и обсуждения. Он не встретил большого воодушевления и во Франции, исключая войска, и то на уровне низших чинов. Либеральные люди и законы, которые он выдвинул, добавочные статьи к конституции империи и торжественное объявление их на площади 1 июня никого не обманули. Настоящее положение дел было бы несовместимо с конституционным правлением. Ни один мыслящий человек, даже он сам, не мог бы себя убедить, что Наполеон может когда-либо быть конституционным правителем.

Наполеон в Париже

Вопрос можно было разрешить только одним путем – оружием; и в этом отношении положение дел было гораздо лучше, чем весной прошлого года. Гарнизоны крепостей, многочисленные пленные успели вернуться на родину; больные и раненые выздоровели или умерли. У него было под рукой около 270 000 человек войска и один союзник. Безумный неаполитанский король Иоахим, оскорбленный тем, что ничего не добился своей изменой Наполеону и что его все-таки лишили престола, вновь перешел на другую сторону и двинул свои войска в Северную Италию. Утверждают, что Наполеону гораздо выгоднее было оставаться во Франции и защищаться оттуда. Это было во всяком случае не в его духе; он решил сделать нападение на правый фланг союзников, прежде чем подавляющему превосходству сил, которое конечно соберется скоро со всех сторон, удастся отразить его своей массой. Правый фланг составляли две армии, расположенные в Нидерландах и состоявшие под командованием герцога Веллингтона и Блюхера, нового князя фон Вальштадта; в первой было 95 000, а во второй 130 000 войска.

Битва при Линьи

В действительности же этому правому флангу пришлось одному сражаться в эпилоге великой войны. 12 июня Наполеон выехал из Парижа; 14-го его армия стояла при Шарлёруа, готовая к бою. Он предполагал не допустить соединения двух своих противников и надеялся разбить каждого отдельно; мысль его с военной стороны была, как всегда, проста и хорошо задумана, но здоровье его было уже не то, и его обвиняют, что он не воспользовался одним из основных орудий победы – временем. Из Шарлёруа на север и северо-восток идут две дороги: одна, восточная, на Намюр и Люттих, другая, западная, в Брюссель. На первой стоял Блюхер, на второй Веллингтон. Линия соединения их, строго с востока на запад, обозначается Сомбреффом (восток) и трактиром Четырех рук (Quatre bras).

16-го Ней двинулся на запад по брюссельской дороге, наткнулся у трактира Quatre bras на войска Веллингтона и завязал с ними ожесточенное сражение. Наполеон вел, между тем, при Линьи главную битву против Блюхера. Нападение началось поздно, между 2 и 3 часами пополудни; к ночи он одержал победу, после жестокого боя – пруссаки потеряли 12 000 человек и 21 орудие; Блюхер был ранен. Наполеон преувеличивал свой успех и не преследовал неприятеля. Пруссаки двинулись не по дороге к Намюру, а направились к северо-западу. К полудню 17-го, или к вечеру, Блюхер успел собрать в Ваврэ два из трех корпусов, участвовавших в сражении, и ожидал Бюлова, который еще не подошел. Блюхер известил Веллингтона, что 18-го он двинется к нему на помощь. Союзники как нельзя лучше воспользовались днем 17-го, тогда как Наполеона можно упрекнуть, что он ничего не сделал в этот роковой день.

Битва при Ватерлоо

В сложившихся обстоятельствах Веллингтон решился принять сражение и ожидать нападения Наполеона. Он расположил на высотах Сент-Жан, к югу от Брюсселя, 67 000 человек своего войска, состоявшего из 24 000 англичан, испытанных воинов под командованием опытных военачальников, 30 000 немцев – ганноверцев, нассаусцев на английской службе, брауншвейгцев и 14 000 нидерландцев. Наполеон радовался возможности разбить отдельно и этого противника. Против Блюхера он послал своего маршала Груши, который ошибочно искал неприятеля на пути к Намюру.

В этот день шел дождь, почва размякла, и Наполеон мог начать нападение лишь незадолго до полудня. Пришлось еще промедлить, так как вдали показались войска – это были пруссаки Бюлова. Атаки следовали одна за другой все время после полудня; кавалерия и пехота нападали поочередно; горячие атаки отражались хладнокровно. Между 5 и 6 часами французы заняли важную позицию Ла-Ге-Сэнт, поселок, расположенный напротив центра Веллингтона; вопрос был в том, смогут ли войска герцога, ослабленные тяжким пятичасовым боем, выдержать еще одно нападение? «Наш план очень простой, – объяснял Веллингтон, – Блюхер или ночь».

Пруссаки были недалеко, корпус Бюлова, выступивший первым, шел впереди, но плохие дороги замедляли их движение. К половине пятого пополудни загремели на высоте Фришемона первые прусские пушки против правого фланга французов. Постепенно подходили полки, огонь боевой линии усиливался. Наполеон выслал против них корпус графа Лобау, который, однако же, отступил после сражения, продолжавшегося не более часа, к селению Плансенуа, лежавшему за центром французов, и тут произошел жаркий бой. Полуразрушенное пруссаками селение снова перешло, около 7 часов, в руки французов.

Свежих войск у Наполеона было всего 5000 человек гвардии. На приход Груши он не мог рассчитывать, так как он послан был против Блюхера. Положение было настолько опасное, что благоразумный полководец прекратил бы сражение. Но Наполеон решился послать против позиции Веллингтона, между 7 и 8 часами, последний резерв свой, подготовив его атаку шквальным картечным огнем из Ла-Ге. Еще раз в этот день французы отбросили поредевшую передовую линию. Сам Веллингтон повел несколько немецких батальонов во встречную атаку, а когда под предводительством Нея подошла часть гвардии, 4 батальона, то главнокомандующий крикнул первому гвардейскому полку англичан, бросившихся на землю: «Встать, гвардейцы, готовься!» – за их залпом почти в упор последовал удар в штыки, и атака французов не удалась, таким образом, по всей линии.

В этот день с таким результатом сражение могло бы завершиться, если бы в то же время пруссаки не завладели селом Плансенуа, что окончательно определило поражение Наполеона; не он побил обе враждебные армии, а скорее они окружили его соединенными силами. Вблизи селения, за центром французской позиции, у мызы «La belle alliance» сошлись оба победоносных главнокомандующих. Оба были того мнения, что надо немедля идти к Парижу.

Для Наполеона вся эта кампания была потеряна поражением при Ватерлоо (английское название селения), где находилась главная квартира герцога. Преследование врага, которое предпринял и вел Гнейзенау весьма энергично, не давая покоя бегущему врагу, расстроило окончательно его армию. У победителей были громадные потери. Британская часть войск, выдерживавшая большую половину дня непрерывный артиллерийский огонь и атаки, насчитывала около 11 000 человек, пруссаки, бившиеся в тылу французов за решающее обладание селом, около 7000 ранеными и убитыми; французы потеряли, вероятно, половину своих 72 000 пленными, ранеными, без вести пропавшими, и где и как соберутся оставшиеся – трудно было предсказать. Сам Наполеон потерял присутствие духа. Он понял, что его дело потеряно. Гвардейские конные егеря окружили его и вынесли из свалки, но карета его была захвачена прусскими преследователями.

Действительно, история Бонапартов была закончена. Она продолжалась всего восемнадцать лет, со времен итальянской войны 1796 года, и никогда еще в истории человечества не бывало примера, чтобы в такое короткое время один человек мог причинить столько несчастий и погубить столько человеческих жизней. А между тем эта губительная жизнь продолжалась только сорок пять лет; теперь он был безопасен на весь остаток своих дней.

Холодно принятый в Париже, враждебно встреченный противниками, прихрабрившимися за последнее время, всеми покинутый, Наполеон должен был подписать во второй раз свое отречение 22 июня в Елисейском дворце, четыре дня спустя после сражения. «Моя политическая жизнь кончена, и я назначаю императором французов моего сына, под именем Наполеона II». Но он уже потерял всякое значение. 7 июля Блюхер уже был в Париже, 8-го вернулся в Тюильри и Бурбон. Наполеон медлил покинуть французскую территорию, и когда он приехал в Рошфор, думая бежать в Америку, то гавань была заперта английскими судами. 13-го он написал письмо принцу-регенту английскому, в котором говорил, что он, подобно Фемистоклу, садится к очагу британского народа и отдает себя покровительству его законов. Сравнение оказалось неверным; письмо было неточно адресовано, так как регент не мог действовать без своего парламента и без своих союзников. Капитан корабля, на который он вступил, объявил ему, что теперь уже он не свободен в решениях своих и что он смеет принять его только как военнопленного. Английское правительство, с согласия своих союзников, назначило ему местом заключения остров Святой Елены, самый уединенный в Атлантическом океане, и 18 октября, через два года после Лейпцигского сражения, в Джемстоунской бухте бросил якорь корабль «Беллерофон», который доставил туда Наполеона.

Книга IV. Реставрация и Июльское королевство 1815–1848

Глава первая

Венский конгресс и его постановления. Священный союз. Германские государства, Скандинавские страны, Англия, Германия с 1815 по 1830 г.

Заключительный акт Венского конгресса

Эпилог великой трагедии еще раз сильно взволновал все умы, и вообще 1815 год, важный по событиям, составляет начало совершенно иного времени, не похожего на бурные десятилетия, следовавшие за 1789 годом. Заседания Венского конгресса окончились в это знаменательное лето заключительным договором от 9 июня 1815 года; его дополнили и изменили в нескольких пунктах при заключении Второго Парижского мира, 20 ноября, между вторично восстановленным королем Франции и четырьмя державами. Мир этот наложил на побежденную страну, кроме нескольких важных земельных уступок, уплату 700 000 000 франков военных издержек и оккупацию 150-тысячным союзным войском на пять лет.

Раздел территорий. Великие державы

В 107 из 121 параграфа Венского договора определялись прежде всего территориальные условия Европы: дело это, с трудом доведенное до конца, как всегда бывает в подобных случаях, никого полностью не удовлетворившее, все же доставило Европе полстолетия мира. В переделанной карте Европы было пять великих держав и около них известное число государств различной величины. Неприкосновенна в новом распределении осталась только Оттоманская империя, некогда в тяжелые дни втиснувшаяся в число европейских держав, но остававшаяся чуждой им и своеобразной. Из пяти великих держав – России, Англии, Франции, Австрии и Пруссии – более всех выиграла Россия. Еще при Наполеоне она присоединила Финляндию, как мы уже говорили, и этим улучшила свое слабое морское положение. Теперь она получила герцогство Варшавское, за исключением западной части, Познани, и образовала из него «царство Польское». В первый раз выступила она как великая европейская держава во всей силе огромной страны, населенной в то время 40 000 000 жителей; она была до некоторой степени связана огромным пространством, плохими путями сообщений, сильно ощущавшимся недостатком выхода к морю, крепостной зависимостью массы населения.

Совершенную противоположность ей составляла Великобритания, колониальное королевство, распространявшееся на все части света и составлявшее центр с единственным положением среди морей и океана. Море, отделявшее остров от всех народов, в то же время и соединяло его со всеми. Из своих завоеваний в последнее десятилетие Англия удержала Лапландию и хлопчатобумажные округа Нидерландской Гвинеи; острова Табаго и Лукайские в Западной Индии и Иль-де-Франс на востоке от Мадагаскара. В Европе она получила Гибралтар, Мальту, Ионические острова, а с этим и господствующее положение на Средиземном море. Могущество, богатство, свобода соединялись в этом государстве, которому так часто завидовали; но была и у него глубокая рана, больное место у самого сердца – Ирландия.

Франция вышла из войны побежденная, но в существенных жизненных условиях не ослабленная. Парижане сумели польстить самому влиятельному из государей, императору Александру, и новый мир наложил на них ничтожные земельные уступки; Филиппвиль и Мариенбург передали новому государству – Соединенным Нидерландам; Саарлуи, Ландау и окрестности – Германии; Савойя и Ницца – Сардинии; ей оставили все ее завоевания и приобретения до 1790 года; а природа, положение страны предоставляли трудолюбивому, хозяйственному, предприимчивому народу плодородную почву, прекрасный климат, выгодное положение на двух морях; к тому же дух единства в населении, твердо сплоченный народ, в то время насчитывавший 23 миллиона человек; ввиду всего этого, Франция имела преимущество перед всеми другими державами. В числе всех этих миллионов подданных не было ни одного, который пожелал бы не быть французом. В этом она составляла противоположность двум немецким державам – Австрии и Пруссии.

Из этих держав Австрия больше получила от мирных договоров и постановлений конгрессов. Франц I мог похвалиться приращением населения в 2 миллиона человек по сравнению с 1792 годом. Взамен Нидерландов и юго-западных немецких земель, не имевших цены и составлявших, как и Бельгия, тягость, Австрия получила Тироль с Зальцбургом и в Италии две превосходные провинции – Ломбардию и Венецию. Двадцативосьмимиллионное население этих земель было очень разнородно и состояло из немцев, итальянцев, мадьяр, славян; но в то время этого не опасались – одно чувство национальности никогда не победило бы Наполеона. Империя составляла прекрасно округленное целое, в 12 000 кв. миль; семь восьмых населения были римско-католического вероисповедания, следовательно, в этом отношении наблюдалось некоторое единство. Члены конгресса, собравшиеся в Вене, принесли эти земли, с их жителями, даже при поверхностном взгляде не оставлявшие желать ничего лучшего, в дар гостеприимному двору и государственному человеку, которому немало стоило угощение этого знатного общества.

Но поверхностным взглядом видно было затруднительное положение поддержанной и восстановленной Пруссии. Она была меньшей из великих держав: 5000 кв. миль и 10 000 000 жителей, а эти 5000 кв. миль состояли из большей – восточной, и меньшей – западной – частей, не только не смежных, но еще разделенных соперническими, враждебными средними и мелкими государствами. Из 10 000 000 жителей более половины было вновь присоединенных, частично, как 845 000 отделенных от Саксонии (главного приобретения Пруссии на востоке), крайне враждебных. Третья часть присоединенных жителей были католики, и большая часть этих католиков жили в западной части, в Вестфалии и в Прирейнской области по соседству с католическими странами, Бельгией и Францией. Маленькое разнородное государство имело к тому же неблагоприятные границы. На востоке, не обращая внимания на границы с Австрией и Швецией, она граничила с Россией, громадным государством, с населением вчетверо большим, на западе – с Францией, твердо сплоченным единым государством в 23 миллиона жителей. Границы Пруссии не имели ни естественных укреплений, ни оборонительных сооружений, и кроме того оборона не облегчалась, а затруднялась тем, что Пруссии приходилось и на Мемеле, и на Рейне защищать целостность Германии одновременно со своей собственной. В этом была и хорошая сторона, быть может лучшая доля, выпадающая сильному человеку, как и соединению сильных людей, – тяжелая, но ясная, исполнимая нравственная задача и назначение: ее интересы и судьба были связаны с судьбой и интересами Германии.

Остальные государства

Испания и Португалия остались в прежних границах; Швеция вознаграждена за отошедшую к России Финляндию в 1808 году Норвегией, но так, что у обоих государств был только общий государь, династия. В убытке была Дания, искупавшая таким образом упорную преданность Наполеону. Часть Шведской Померании, составлявшей ее вознаграждение за Норвегию, она предоставила Пруссии за герцогство Лауенбургское и денежную доплату. У нее оставалось еще в германских владениях герцогство Голштейн и населенный преимущественно немцами, хотя и не принадлежащий к Германии, Шлезвиг.

Италия, Швейцария, Германия

Особенно затруднительны и своеобразны были задачи конгресса относительно Нидерландов, Италии, Швейцарии – стран, составлявших Германскую империю, хотя бы номинально, а теперь называвшихся Германией. На северной границе Франции эта политика создала с виду сильное и, при поддержке Англии, способное к самозащите государство. Собраны были под одним Оранским скипетром старинные бургундские земли, Голландия и Бельгия; северные, говорящие по-немецки, в большинстве протестантские провинции, и южные, Валлонские, католические, под общим название королевства Соединенных Нидерландов.

Несчастный жребий выпал на долю Италии – страны, которой Наполеон, кроме благодеяний в управлении и в правительстве, оставил великое, знаменательное имя «королевства Италии». Об этом теперь не было и речи; полуостров, самой природой предназначенный к единству, принято было называть Италией, но только как собирательное название средних и мелких, а также отчужденных провинций; австрийские провинции – Венеция и Ломбардия – названы были Ломбардо-Венецианским королевством; в королевстве Сардинии и на юге, в королевстве обеих Сицилий, восстановлены Бурбоны; великое герцогство Тосканское, герцогство Пармское, герцогство Моденское и самое невозможное из всех государств – Церковная область, находились под управлением главы хорошо организованной, корыстолюбивой Римской Церкви, этой всемирной державы, влияние которой распространялось на всю вселенную. Одно то, что область эта занимала середину полуострова, делало невозможным всякое политическое единство Италии.

Для Германии и Швейцарии приходилось изыскивать какую-нибудь форму правления, в которой выражалась бы и признавалась политическая общность отдельных частей этой древней федерации. Прения, споры и конституционная путаница привели Швейцарию к очень шаткой федерации из 22 кантонов различной величины, причем центр тяжести находился в отдельных кантонах, а об общем союзе, законодательстве и внешней политике не было и речи. В Германии затруднительно было установление границ; но с этим справились, и Германия 1815 года представляла из себя нечто менее безобразное, чем прежняя Германская или Римская империя, состоявшая примерно из 300 владельческих территорий.

Новая Германия, политические основы которой изложены были в германском союзном договоре, от 8 июня 1815 года, состояла всего из 33 государств всяких величин. Четыре государства – Австрия, Пруссия, Дания и Нидерланды – принадлежали к союзу только частью владений своих. Членами «чисто немецкими» были королевства: Баварское, Ганноверское, Саксонское и Вюртембергское, курфюршество Гессенское, шесть великих герцогств, 14 герцогств и княжеств; некоторые из них равнялись всего нескольким квадратным милям. Из целого ряда некогда могущественных имперских городов оставалось только четыре: Франкфурт-на-Майне, Бремен, Гамбург и Любек. Смелые патриотические надежды на восстановление настоящей немецкой национальной империи не оправдались. Цель Союза была самая скромная: «Сохранение внешней и внутренней безопасности Германии и независимость и неприкосновенность отдельных немецких государств».

Священный союз

Конгрессу удалось, таким образом, восстановить внешний порядок в делах Европы. О немногих общих постановлениях, как то: отмене торговли неграми, установлении свободы плавания по рекам, протекающим в различных государствах, не стоит и говорить, да, в сущности, от такого собрания нельзя было и ожидать большего. Конечно, велика была разница между настроением и надеждами, возбужденными последней войной, и более чем скромной действительностью. Самые могущественные чувствовали это: подписанный и обнародованный 26 сентября 1815 года акт, названный договором и подписанный императорами России и Австрии и королем Пруссии, в трех параграфах заключал обязательства и обещания этих государей, представителей трех главных христианских религий: быть братьями, управлять своими народами и войсками в духе братства, как отцы семействами; народам советовали ежедневно упражняться и укрепляться в обязанностях христианина и приглашали остальных государей примкнуть к этому союзу, названному кратко – Священным союзом.

В сущности, это был пустой разговор, так как сам руководитель конгресса, Меттерних, втайне относился к договору непочтительно, называя его пустословием (verbiage). Надо помнить, что значение в мире действительности этих слов о христианстве и братстве было то же, что «братство, свобода и права человека» в якобинском государстве. Примечательно то, что трое государей, один римско-католик, один греко-православный и один протестант – заявили о своей принадлежности к такому христианскому братству, тогда как папа не участвовал в нем вовсе и даже протестовал, впрочем, безуспешно, против такого умиротворения Европы, при котором не могли не санкционировать старинные утраты римской Церкви. Большого значения не имело и это, так как евангельская свобода и христианская терпимость проникают в сердца не сверху, не от великих мира, не по предложению властей духовных или светских, но постепенно зреют в душе и сердце массы и таким образом распространяются в мире.

Прогресс последнего периода войн

Из всего этого была одна прямая выгода: мир – время для мирных занятий, столь необходимое всюду, после двух десятилетий непрерывных войн, истощивших целую часть света. Для этой работы начинания последних десятилетий не пропали, и скоро выяснилась огромная перемена, началом которой служил 1789 год. Выяснился тот высокий принцип, что народ должен сам определять политический порядок, при котором он желает жить, и что необходимо выработать такую форму правления, при которой народная воля могла бы проявляться и высказываться.

Новое современное открытие – народ-правитель, le peuple souverain, не только был в состоянии разрушить прежний строй во Франции, совершить разные бесчинства и ужасы; он сумел также выказать себя на войне выше прежнего уровня, выше императоров, королей, принцев и великих мира. Добрая доля этого прежнего строя, с худшими его злоупотреблениями и нелепостями, пропала навеки, сделалась невозможной. Но революция вышла из берегов, перешла границы: она захотела дать свободу народам вообще и в частности; она стала действительно или прикидывалась космополитичной. В этом ей не посчастливилось, и дальнейшие события научили европейские народы совершенно иному. Во Франции из хаоса вышел военный деспотизм. Деспот сделался тираном целой Европы. Сам не имея отечества, он оскорблял и унижал национальный дух с неслыханной жестокостью. В борьбе против него различные народы – испанцы, австрийцы, русские, пруссаки – вполне сознали свои народные особенности и права и ясно поняли, что ту свободу, которую сулил 1789 год, нельзя получить готовой из-за границы, что всякий народ должен вырастить ее на родной почве и что началом ее служит национальная независимость. В этом смысле справедливо называли последние войны за независимость – войнами за свободу.

Борьба за независимость окончилась, можно было приняться за работу освобождения. Всякий народ должен совершить это по-своему и хорошо, что идеи национальные так окрепли в последние войны. Рядом с неизбежно односторонним национальным чувством приобретало все большее значение сознание общности интересов европейских, и оба понятия эти росли и крепли рядом во все девятнадцатое столетие: единство национальное и общность интересов европейских. Последним словом времени этого и до сего дня была – свобода. Главный интерес истории этого времени (до некоторой степени это главный интерес всей истории человечества) составляет борьба народов для достижения благ свободы, в сущности очень сложной; любопытство проследить за прогрессом его и задержками, за теми силами, которые способствуют прогрессу или останавливают его, узнать истины и заблуждения, доблести и ошибки, отношения, при этом стремлении к свободе, отдельных личностей, целых обществ и поколений.

Скандинавские государства

Можно разделить период с 1815 года и до конца XIX века большим кризисом, разразившимся в середине столетия (1848–1852 гг.) на две совершенно различные части, и мы проследим судьбы народов до этого кризиса, введением к которому послужил переворот во Франции. Руководящей или путеводной нитью мы примем старинное этнографическое деление народов на романское, германское и славянское племена, хотя в нашем Старом Свете народонаселение является очень смешанным; так, например, даже Австрию мы вынуждены признавать государством германским, несмотря на то, что в состав ее входят три главные народности и еще несколько их разветвлений.

Подразделение

Из германских государств сравнительно незначительны составляющие скандинавскую группу: Швеция, Норвегия, Дания. Норвежцы противились соединению с Данией не особенно упорно; они согласились признать общим королем Карла XIII, ввиду чрезвычайно либеральной конституции, предоставлявшей им самостоятельность и независимость их страны. У короля был норвежский совет в Стокгольме, а относительно постановлений законодательного корпуса ему предоставлено было только отрицающее veto. 4 ноября 1814 года Карла провозгласили королем Норвегии. Шведская конституция носила отпечаток менее демократический. В отдельных собраниях рейхстага шли нескладные совещания обособленных собраний дворянства, духовенства, мещан и крестьян. Во все долговременное правление Дания прожила без писаной конституции и не имея даже потребности в ней (1808–1839 гг.). Так как в состав владений датского короля входили Гольштейн и Лауенбург, то он был членом Германского союза.

Англия

В Англии давно уже тори находились у кормила правления, и с 1812 года премьером был лорд Ливерпуль. Так как Георг III снова страдал душевной болезнью с 1811 года, обязанности королевского представительства лежали на регенте, принце Валлийском. Двадцать лет британская аристократия вела ожесточенную борьбу против французской революции, во всех ее проявлениях, и во все это время устарелая конституция, с ее злоупотреблениями и безобразиями, оставалась неприкосновенной; весь ход революции служил скорее к тому, чтобы настроить умы правящих классов еще консервативнее. Идеи французской революции имели глубокое влияние и здесь, тем более, что в цветущих теперь бывших североамериканских колониях они проявили свою силу и в то же время совместимость с мирным течением дел. На английской почве образовалась демократическая партия, находившая достаточно предметов для критики в этом государстве, не испытавшем, подобно континентальным, систематических реформ, исходящих от просвещенного деспотического правительства.

Основная цель и программа деятельности этой партии была ясная: необходимость реформ для Нижней палаты, следовательно для самой влиятельной, решающей корпорации государства. Мы упоминали о возмутительных злоупотреблениях, вследствие которых так называемое народное представительство превратилось в представительство нескольких тысяч привилегированных. Примерно половиной мест располагало правительство и ограниченное число богатых и знатных людей; но вопиющей несправедливостью было с незапамятных времен продолжающееся право так называемых гнилых местечек (rotten boroughs) избирать своих представителей по-старому, тогда как большие города, с 100-тысячным населением, как Лидс, Манчестер, Бирмингем, лишены были возможности иметь своих представителей на том основании, что избирательный закон старой Англии явился ранее, нежели они достигли своего цветущего состояния. Особенную силу и вес придало партии, требовавшей парламентских реформ, то, что следствием мира явилась материальная нужда, вместо ожидавшегося избытка.

Заготовлено было громадное количество товаров в надежде на усиленный спрос на материке, однако спроса не было, при всеобщей бедности, вследствие долгой войны, и, таким образом, работа и заработок остановились внезапно. Число рабочих, оставшихся без дела, еще увеличилось отпущенными со службы солдатами и матросами. Лето 1816 года было неурожайное; привоз зерна из-за границы несколько уменьшил бы нужду, но, охраняя интересы землевладельцев, ввоз иностранного зерна затрудняли охранительными зерновыми законами. Раздражение и отчаяние выражались в бунтах и буйствах. При открытии парламента в январе 1817 года раздраженная толпа грозила самому регенту, и правительство усмиряло эти бунты, усиливавшие требования реформ, исключительными законами, охотно принимаемыми парламентом, несмотря на непоколебимо, казалось, установившиеся свободу слова и свободу собраний. В роковой для свободы 1819 год прошел запретительный билль на пять лет, по которому всякие публичные собрания, без разрешения полиции, а также «безбожные и мятежные сочинения», по усмотрению правящих классов, подвергались тяжким наказаниям.

Георг IV, 1820–1830 гг.

Георг III скончался 29 января 1820 года, и регент вступил на престол под именем Георга IV (1820–1830 гг.). Правление его началось скандальным бракоразводным процессом с женой, брауншвейгской принцессой, от которой он хотел освободиться во что бы то ни стало; сам будучи человеком низким и развратным, он, через наемных негодяев и заранее подготовленных лжесвидетелей, возвел на нее всевозможные обвинения. Подобное унижение королевского достоинства публично веденным процессом имело бы пагубное влияние на всякий другой народ, но здесь этого не было: король оставался королем, даже когда правительство вынуждено было отвергнуть билль о разводе вследствие решимости королевы подать встречное обвинение. Хотя к личности короля относились хорошо, но в этой стране король не имел решительного влияния.

В 1822 году выдающийся человек кабинета тори, лорд Кастельре, покончил жизнь самоубийством; и при таком недостойном короле дела вел человек в высшей степени даровитый, с самыми чистыми намерениями, Джордж Каннинг, с осени 1822 года до августа 1827 года. Он был руководителем департамента иностранной политики: можно смело сказать, что разум, мудрость его относительно реакционеров, равно как радикалов, уменье, с которым он располагал силами своей страны, оказали благодетельное и серьезное влияние как на Англию, так и на весь мир. Он боялся войны, которая при тогдашних условиях могла превратиться «в страшную войну, войну из-за убеждений», столкновение великих, волнующих мир противоречий, и он сумел искусно избегнуть войны, так что Англия испытала благодетельное влияние мира. Вопрос о парламентской и других реформах сильно занимал умы, тем более, что избирательные скандалы не прекращались. Страна быстро развивалась на пути материальных интересов. В правительстве участвовали рядом с Каннингом люди таких просвещенных торгово-политических взглядов, как Робинзон, Хускиссон и человек с такой будущностью, как Роберт Пиль. Узкую систему покровительственных пошлин, исключавшую всякую конкуренцию, люди эти постепенно заменили облегчением взаимных сношений и перешли к свободе торговли.

Важнейшим делом этого министерства была смена направления в ирландском вопросе, этой вечной болячке многих столетий. После усмирения опасного восстания в 1798 году казалось, что остров несколько сблизится со своей метрополией при посредстве соединения парламентов, унии – Ирландия отныне могла посылать 100 представителей в Нижнюю палату. Государственный ум младшего Питта вел к примирительной политике. Но церковная нетерпимость короля и правящих классов требовала признания англиканского исповедания необходимым условием избираемости в парламент, и, таким образом, разгорелась, сильнее чем когда-либо, ненависть, исходившая из противоположностей кельта и германца, обездоленного и завоевателя, католика и протестанта.

Ирландский народ нашел себе трибуна и борца за свои законные права в лице дублинского адвоката Даниэля О’Коннеля. Он родился в 1775 году и, принадлежа к ирландскому народу по рождению и языку, остроумный, увлекающийся, красноречивый, он был при этом знатоком английской государственной жизни, общества и умел достигать своих целей. Он выступил главой существовавшей с 1823 года «католической ассоциации», разветвлявшейся по всем классам общества, дал ясную программу «Repeal», движению, направленному к уничтожению унии, и одновременно сумел сдержать в границах законности и порядка народ, который добровольно обложил себя податью для дела ассоциации и оказывал безусловное повиновение своим вожакам, какое всегда католическое меньшинство оказывает относительно протестантского большинства. Своим ясным умом Каннинг понимал, что такой образ действий был гораздо опаснее прежних бунтов и мятежей, но ему суждено было только возбудить, а не разрешить вопрос об эмансипации католиков. Он умер в августе 1827 года, незадолго перед тем получив звание премьера. Без него либеральный оборот дел, подготовленный им, не состоялся.

В новом министерстве, составленном самым уважаемым членом партии тори, герцогом Веллингтоном, более талантливому, чем сам герцог, сэру Роберту Пилю, поручено было министерство внутренних дел, а также важное в английской конституции председательство в Палате общин. Этому кабинету тори и выпала честь провести эмансипацию католиков. Началом послужила отмена закона 1673 года, вынуждавшего всякого чиновника отречься (testacte) от догмата пресуществления. Летом того же года, при возобновлении выборов, О’Коннель выставил свою кандидатуру в графстве Клер, и избрание его состоялось без всяких смут, весьма внушительно выказав силу ассоциации. Правительство, состоявшее из истинно государственных людей, приняло свое решение; 5 марта 1829 года Пиль внес билль «об облегчениях католикам», оправдывая его длинной речью. В верхней палате герцог сделал это кратко; без особенных затруднений билль прошел все конституционные стадии и стал законом. Вскоре 8 католических лордов заняли места в Верхней палате, не занятые в течение трех веков, а О’Коннель, вторично избранный, вступил в Палату общин. Не исполнились, однако, ни опасения, ни надежды, возлагавшиеся на эту меру. Вскоре после того скончался король, после десятилетнего царствования (26 июня 1830 г.). В пятнадцать мирных лет страна сделала значительные и видимые успехи. Ручной труд заменялся постепенно машинным; уголовное право, школа, полиция возбуждали в народе беспокойства и волнения, которыми начинается в этой стране всякая реформа. Здесь впервые проявилась могучая сила, возбудившая сначала удивление, постепенно понятая и вызвавшая подражания: с 1820 года паровая сила стала служить сначала для перевозки грузов, а затем и путешественников.

После установления мира Англия продолжала начатую работу, основания которой положены были давно; в Германии, после 1815 года, приходилось начинать сызнова.

Германия

Несомненно большая перемена произошла в области умонастроений. Великое дело, начатое в шестнадцатом столетии, дало результат в виде целого ряда высокоодаренных людей. Руководящие круги народа охвачены были новым просвещением, выражавшимся в богатой литературе. Появилась литература национальная, стоявшая вне различия племен и вероисповеданий. Это единство, засвидетельствованное уже во время «войн за независимость», полностью сложилось к этому времени. Движение в интеллектуальной области не могло, конечно, создать политического единства – государства в смысле политическом. Здесь истинные силы и слабости на первый раз остались победителями. Германия, какой создал ее Венский конгресс, состояла из слабого союза государств всякой величины – простого соединения правительственных обществ с очень ограниченной целью и носивших даже неправильное название – Германского союза.

Германский союз

Условия союза были изложены в союзном договоре от 8 июня 1815 года: собрание уполномоченных от отдельных членов союза, союзный сейм, собирался во Франкфурте-на-Майне. Сказать об этом высшем союзном сейме пока нечего. Существовал для текущих дел малый совет из 17 голосов; из них 11 принадлежали большим государствам, каждому по одному голосу, шесть разделены были между остальными, соответственно их величине. Для более важных дел, как то: война или мир, союзные законы, случайные новые займы, существовал Plenum (общий состав), с 69 голосами. В органических переменах требовалось единогласие для законности постановления; председательство и право союзного председательского голоса принадлежало Австрии; все остальные голоса были равны, т. е. сила решала в более важных делах, когда они представлялись, так как члены действовали исключительно по инструкциям своих правительств и сами по себе ничего не значили. Государи, члены союза, гарантировали друг другу взаимную неприкосновенность союзных земель, и споры между ними не могли решаться войной. Таким образом, все ограничивалось жалким земельным мирным союзом, в котором народ не принимал непосредственного участия.

Утешали себя надеждой на дальнейшую, более правильную деятельность союзного собрания, которому указывали различные важные вопросы, свободу печати, торговые отношения, союзное военное дело, и находились сангвиники, все еще надеявшиеся на постепенное развитие этого учреждения. Об этом нечего было и думать: об общем развитии Германии посредством этой конструкции и этого собрания не могло быть и речи. Лучшее в ней было то, что она соответствовала действительности. Германский народ многими ложными путями должен был прежде дойти до познания самого себя; политическая жизнь сосредоточивалась пока в отдельных немецких государствах, у которых хотя и были общие черты, но они все же еще не могли составить одно целое.

Союзные договоры. Народная конституция

В союзном договоре, вообще мало занимавшемся правами народонаселения, находился параграф (13): «Во всех немецких государствах устанавливается конституция земских чинов». Это была пустая фраза, и под австрийским влиянием нарочно избрали такой, ничего не значащий оборот: продолжение патриархального абсолютизма сделалось невозможно в прежнем его виде, а достижение, восстановление, усовершенствование такой конституции было первой серьезной политической работой в освобожденных землях. Обещания параграфа 13-го исполнялись различно, смотря по стране: в Веймаре, например, при взаимном доверии просвещенного государя и разумного народа, все шло хорошо и согласно; некоторые довольствовались восстановлением прежних земских чинов, с незначительными изменениями: так было в обоих Мекленбургах, Ганновере, Саксонии; в Кургессене завершение конституции затянулось по несговорчивости возвратившегося курфюрста, тогда как в великом герцогстве Гессенском, в Баварии, Бадене, Нассау все совершилось без больших затруднений.

Продолжительный, для политического состояния не только этой страны, характерный и с точки зрения государственного права велся спор в Вюртемберге, где старая конституция страны была кассирована плохим союзником Наполеона, королем Фридрихом. Этот дурной, но умный человек велел быстро выработать конституцию, содержащую главные основы конституционного правления – свободу совещаний для сословий и необходимое одобрение их в законодательстве и налогах. Однако созванное им в столицу Лудвигсбург собрание не спешило с принятием этой конституции. Люди выдающиеся требовали, напротив, восстановления прежней конституции, которую благороднейший поэт, Лудвиг Уланд, своими песнями «о добром старом праве» обессмертил далеко не по заслугам. Относительно люди эти были правы, требуя прежде всего восстановления древних законных прав страны. Недоразумения эти уладились при наследнике его, короле Вильгельме (с 30 октября 1816 г.). Около того же времени окончились волнения более или менее благоприятным образом и в других государствах. Равноправность для всех, участие народа через своих представителей в законодательстве и обложении налогами, право гражданства без различия вероисповедания были основами этих конституций, предоставлявших первенствующую власть князю и очень значительную – дворянству. Для привилегированных были места не только в Верхней палате, но и в народной, Нижней.

Австрия после 1815 г.

Конституционная жизнь в первые пятнадцать лет вообще не процветала. Величественный и внушительный характер был невозможен при ничтожности государств и при ограничениях общественных отношений, какие существовали, например, в Ганновере или Саксонии; государства эти были слишком слабы. Две великие немецкие державы относились к новому принципу по-разному: одна – полностью, другая – полувраждебно. В Австрии царствовал король Франц I, черствый эгоист под маской добродушной прямоты. Подобно жалкому предку своему в пятнадцатом столетии, Фридриху III, никогда сердце его не тронул никакой идеал. Эту последнюю черту можно применить и к его советнику, Клеменсу Лотару Меттерниху, которого он, вечером 1813 года, после лейпцигского сражения, возвел в княжеское достоинство. Совершенная противоположность барона фон Штейна, которого он ненавидел так же, как тот презирал его, – человек без благородных убеждений, без творческих идей, он никогда серьезно не потрудился ни над каким знанием, исключая некоторого дилетантизма в естествоведении.

Неудобный по могуществу своему Наполеон, которому он льстил, пока это было нужно, был теперь устранен, и все устроилось по-новому, очень удобно для князя и ему подобных. Таким образом, началом и концом той жалкой мудрости, при помощи которой этот ничтожный ум хозяйничал целых тридцать лет, был девиз: «поддерживать существующее». Развивать существующее, создавать новое, пробуждать силы и направлять их – об этом не хотели ни слышать, ни знать. Система эта держалась временно, вследствие всеобщего утомления от волнений последних десятилетий. Мы увидим, какова оказалась она на деле в Италии, Венгрии, Польше. В немецких землях ей содействовала вялость населения, тупое высокомерие и желание удобств в дворянстве, узкий образ мыслей и боязнь всякого света у римско-католического духовенства. Можно было обойтись и без точного исполнения 13-го параграфа союзного договора, сохранив, восстановив или устроив вполне ничтожные старинные сословные представительства. Решительные успехи, как материальные, так и умственные, вполне возможны и без парламентского шума, к которому мы привыкли в наши дни; но и этого не было: всюду оставалось по-старому, или, как, например, в финансах, постепенно все ухудшалось.

Пруссия после 1815 г.

В другой немецкой великой державе, в Пруссии, дела шли иначе. Королевским приказом от 22 мая 1815 года обещано было представительное правление и земское представительство, так как государственные чины всегда входили в основу планов Штейна и Гарденберга. Король Фридрих-Вильгельм III был человеком, у которого процесс мышления совершался медлительно, притом весьма уклончивым по природе; оживленные препирательства талантливых людей, окружавших его, еще более способствовали развитию в нем осмотрительности, вместо того, чтобы побуждать его к действию. Нельзя отрицать, что для государства, составленного наполовину из новых подданных, было много задач важных и настоятельных. Король был до некоторой степени прав, когда во время путешествия его по вновь приобретенным Рейнским провинциям (1817), сам решил назначить время, когда он выскажет свое одобрение государственной конституции. Первое, необходимейшее – внесение единства управления для государства, составленного из таких разнородных частей, удалось вполне, благодаря способности к делу немецкого чиновничества: все внутренние таможни уничтожены, и таможенная линия отодвинута к границам; свобода торговли расширена, и рядом с материальными интересами заботились и об интересах духовных, в чисто протестантском духе.

В 1818 году, 26 мая, законом провозглашалась свобода торговли, и в тот же день в католических рейнских провинциях открыт был университет в Бонне. Важное приобретение в великий кризис 1807–1815 годов, обязательную воинскую повинность, это лучшее средство единения, удержали, несмотря на нападки реакционеров. Она дала государству твердую основу, возлагая на всех без исключения высшую гражданскую обязанность и придавая войску характер вполне национальной армии; в то же время это была и школа для народа – высшие классы научились самоотвержению и закалялись, а низшие приобретали развитие, и все проникались общей идеей служения отечеству.

Карлсбадские постановления, 1819 г.

Король подчинялся, более чем следовало, политической мудрости Меттерниха и давал опутать себя в мелочах. Патриотические надежды, пламенные, хотя и не вполне ясные, утвердились, понятно, более всего среди молодежи, а также в мире университетских профессоров. В 1815 году составился союз, очень распространенный, под именем «товариществ» (Burschenschaft). В статутах товарищества говорилось прямо: «Ввиду того, что из немецкой молодежи должен составиться немецкий народ». В молодежи этой было много здоровой силы и благородного одушевления, и легко было сдержать их в должных границах, но их раздражали придирки прислуживающихся чиновников, а также плачевный ход германских дел после возобновления заседаний Франкфуртского союзного сейма 5 ноября 1816 года. Юношескому нетерпению, не ограничивавшемуся студенческими кругами, трудно было сдержаться, когда на такие важные вопросы, как военная организация, постановлялся «комитет для разработки подготовительного мнения, для дальнейших совещаний о предмете».

По приглашению из Иены собрались в Эйзенахе, у подошвы Вартбурга, 18 октября 1817 года 500 студентов и профессоров и депутаты от большинства немецких университетов, по случаю празднования трехсотлетнего юбилея реформации, в день лейпцигского сражения. Праздник прошел очень спокойно, в рыцарском зале, а вечером, на близлежащих высотах, произошла веселая, но, в сущности, совершенно невинная студенческая демонстрация: зажгли «октябрьский огонь», в который бросали реакционные сочинения, австрийскую капральскую палку, гессенскую косу, прусскую гвардейскую шнуровку и другие подобные символы, а пламенный оратор «товарищества» сравнивал это с сожжением Лютером папской буллы в 1520 году. Высшие дипломаты и бюргеры во всей Германии придали этой шутке важное значение, и конгрессу великих держав, собравшемуся в Ахене в 1818 году, предложена была записка, в которой говорилось о современном состоянии Германии и «о революционном духе германских университетов». Немного спустя, человек того же направления, не пользовавшийся в немецкой литературе особенно лестной славой, статский советник русской службы Коцебу, пал от руки полупомешанного студента Карла Занда, и этому убийству был придан политический характер. Вскоре после того в том же году совершено было еще более нелепое покушение на нассауского государственного советника фон Ибеля. Вследствие этих событий начались преследования демагогов, и австрийское правительство решилось на крутые меры, орудием которых послужил ей союзный совет, отличавшийся до тех пор только бездействием. В августе 1819 года собрались уполномоченные от немецких правительств под председательством Меттерниха в богемском курорте Карлсбаде. Они выработали несколько предложений, которые австрийский посланник внес в союзный сейм 20 сентября, а безличное собрание их узаконило, несмотря на натяжки в голосовании, превышение власти и обход законов, – в одно заседание.

Карлсбадские постановления определяли порядок приведения в действие постановлений Союза, касающихся поддержания порядка и безопасности Союза; они ставили университеты под строгий надзор установлением особой должности правительственного комиссара, который обязывался следить за студентами и профессорами. Для профессора, удаленного из университета вследствие вредного влияния, или студента, исключенного по той же причине, все немецкие университеты были закрыты. Печать зависела всецело от варварского произвола, и все союзные государства обязаны были не допускать нападок на управление и конституцию союзного государства, а союзное собрание имело право уничтожать сочинения, вредные для спокойствия, достоинства и безопасности Союза или одного из союзных государств. Введена строгая цензура для всех книг и периодических изданий, объемом менее 20 листов; установлен чрезвычайный суд из семи членов против предполагавшихся происков демагогов: центральная следственная комиссия начала в Майнце свою деловую волокиту.

Принятые постановления дополнились венцом всего законодательства – Венским заключительным актом в 65 параграфах, определявшим деятельность и компетентность союзного собрания и помеченным 15 мая 1820 года. Договор был еще растяжимее Карлсбадских постановлений, делая подданных вполне бесправными относительно своего государя. «Так как союз заключен государями, – гласит параграф 57 этого документа, – то верховная правительственная власть должна сосредоточиваться в лице главы государства; только относительно известных прав требуется обращение к содействию сословий. При исполнении своих обязанностей относительно Союза государь не может быть стеснен или ограничен никакой земской конституцией.

Последствия

Это была победа австрийской политики прежде всего над слабыми поползновениями палат к свободе, а затем и над южными государствами, оказывавшими сопротивление покровительству великих держав. Бавария, Вюртемберг, даже Гессен и несколько меньших государств не сдавались; в особенности неудобен был на сейме вюртембергский посланник, кобургский уроженец фон Вангенгейм, поднимавший такие вопросы, как покупка гессенских государственных имуществ, с точки зрения права и разума. Это было одно из тех дел, над которыми могло задумываться только это собрание. Дело шло о гессенских подданных, приобретавших покупкой имения во времена Вестфальского королевства. Возвратившийся тиран, отвергая все сделанное во время французского владычества, отнял имения, не возвращая и покупной цены. Как будто ход всяких дел должен останавливаться, когда государь вынужден покинуть свою страну, и жители, против воли, подчиняются новым порядкам.

Австрийская реакция без труда совладала с оппозицией, довольно слабой, и основанием которой служили эгоистические побуждения. Следовавшие затем годы были самыми плачевными в истории Германии. Живая, на взаимном доверии основанная, совместная деятельность народа, народных представителей и правительства – то, что называется конституционной жизнью, не прививалась даже там, где конституция была выработана и где она была разумна. В Ганновере и Саксонии дела оставались в том же положении, как и в 1815 году, хотя образование сословий в Ганновере и доведено было до конца. В Кургессене наследовал в 1821 году второй из трех безнравственных тиранов, мучивших в течение нашего столетия эту немецкую страну, пока наконец третий и ужаснейший из всех не получил заслуженную кару. Правление его отличалось позорными эпизодами в частной жизни и грубым произволом, против которого смело протестовали суды. В Баварии, Бадене, Вюртемберге за многообещающими начинаниями следовали бесплодные годы, а в Вюртемберге правительство оказалось гораздо либеральнее и с меньшими предрассудками, чем сами народные представители или народ: король Вильгельм уступил давлению великих держав только тогда, когда в 1823 году Австрия, Пруссия и Россия отозвали своих посланников из Штутгарта. О процветании австрийских немецких провинций не могло быть и речи, но и в странах, где основы были лучше, в Дармштадте и Бадене, отношения между народными представителями и правительством изменились к худшему в двадцатых годах.

Реакция в Пруссии

И Пруссия также поддалась политике Карлсбадских постановлений; пятном на памяти Фридриха-Вильгельма III останется его участие в грубом нарушении прав 1819 года и его равнодушие к варварским мерам строгости против юношества, лишь несколько эксцентричного или дурно руководимого. Гражданское мужество выказал только Вильгельм Гумбольд, решившийся противоречить реакционерам и призывавший к суду тех, кто предавал иностранному суду прусских подданных и выдавал их майнцской следственной комиссии.

Реакция везде оставалась победительницей: люди независимых убеждений, как военный министр Бойен и сам Гумбольд, – покинули свои посты; остались одни посредственные деятели, к числу которых принадлежал и сам король. О будущих государственных сословиях было дано еще одно «объяснение» 17 января 1820 года: без их согласия нельзя было сделать нового займа сверх признанной, умеренной суммы в 543 000 000 марок. Конституционный комитет продолжал свою работу; но единственным плодом продолжительных прений явился закон от 5 июня 1823 года о введении государственных сословий в отдельных провинциях, не подвигавший дела вперед. Надо было очень много оптимизма, чтобы надеяться на успех дела государственного единства от распределения провинциального представительства, в котором сохранено было посословное деление на дворян, граждан и крестьян, и дворянству предоставлялась львиная доля; оно, напротив, скорее содействовало провинциальному сепаратизму и без противодействия государственных чинов и государственной конституции могло сделаться опасным.

Прогрессивные моменты

В таком безотрадном положении находились дела Германии в двадцатых годах; к счастью, еще в шестнадцатом столетии пробужденная склонность и влечение к прогрессу ожили с новой силой под влиянием великих литературных деятелей второй половины восемнадцатого столетия и всего направления царствований Фридриха II и Иосифа II. Прежде всего занялись исцелением ран и ущербов материальных, нанесенных войнами и чужеземным владычеством; благодаря трудолюбию и более чем скромному образу жизни народа скоро стало заметно улучшение. Духовная жизнь, не остановившаяся в худшие дни вражеского нашествия, и теперь шла вперед, принося новые плоды, и даже во времена реакции усердно и разумно поощрялась, особенно в Пруссии. Всюду открывались новые гимназии, старые освобождались от чуждых элементов и возрождались к новой жизни. Различие вероисповеданий, служившее впоследствии предметом такого раздора для Германии, в это первое время независимости, к счастью, совсем не играло никакой роли.

Католическая Церковь сильно пострадала в революционную эпоху и медленно оправлялась. Кроме того, общие симпатии, не исключая протестантов, возбуждало ежели не само папство, то, по крайней мере, личность папы как мученика павшего деспота. Романтическое направление в науках и поэзии, с любовью погружавшейся в средние века, сближало все умы. Соглашение с курией привело дела к окончанию в 1821 году, и первым епископом немецким в Кёльне назначен граф Иосиф Антон Шпигель фон Дезенберг, человек свободный от всяких предрассудков. Попытка его друга Георга Гермеса, боннского профессора богословия, на научных основах оправдать и объяснить церковное учение показала благотворное влияние на юное поколение католиков-богословов. На протестантской почве духовное развитие шло еще свободнее. В 1818 году в Берлине началась деятельность Георга Фридриха Вильгельма Гегеля, ученика тюбингенской евангелической семинарии, заведения, оказавшего громадное влияние на область философских наук. С другой стороны, под влиянием богослова Фридриха Эрнста Даниила Шлейермахера и в 1799 году появившегося его сочинения «Речи о религии, обращенные к образованным ее непочитателям» перешли от сухого рационализма последнего поколения к более живому, мечтательному, верующему отношению к идее христианства. Под влиянием воспоминаний о великом духовном подвиге 1517 года Фридрих Вильгельм Гегель воззванием от 27 сентября 1817 года сделал важный шаг к слиянию двух главных сект протестантизма: лютеран и реформаторов. Мысль эта о единении (унии) начинала преуспевать как мысль своевременная, здравая и явившаяся без всякого стороннего давления. С 1830 года в Пруссии признавалась одна евангелическая Церковь и то же направление постепенно развивалось в некоторых других германских государствах.

Первое тягостное десятилетие после установления мира пережили, и по удивительным путям Провидения неразумное преследование еще слабых идей свободы и единства, со стороны Австрии предало действительную мощь этим начинаниям. Между тем явления ближайших лет уже указывали на нарождающуюся новую силу. Такова была, например, перемена правления в большем из второстепенных государств Германии, в Баварии. 13 октября 1825 года умер добродушный старик Макс Иосиф и ему наследовал сын его, Лудвиг I – чудак, воодушевленный немецким искусством, мечтавший о «германском существе» (deutsches Wesen), оригинал и талант на таком посту, где привыкли видеть гладкую посредственность и филистерство. Он перевел университет в Мюнхен, призвал талантливых учителей, начал те замечательные постройки, которые составляют не только украшение столицы, но скоро сделались достоянием целого народа. Он воздвиг в 1830 году по собственному плану храм славы немецким героям, Валгаллу, близ Регенсбурга, а сам выступил поэтом и писателем; он позволял себе подобные и иные вольности.

Ребяческое тщеславие, с которым в Баварии напирали на противоположное тому, что делалось в Пруссии, перешло постепенно в более благородное соревнование – в желание отличить свою страну и свою столицу каким-нибудь особенным приобретением, выделиться в области умственной или материальной. В настоящем, а также и в ближайшем будущем народная жизнь должна была сосредоточиваться в отдельных государствах, в членах, а не в целом, еще не определившемся; и жизнь эта развивалась постепенно, крепла, и рядом с непроизводительными, отрицательными сторонами, сознанием, что от союзного сейма нечего ожидать, развивались и положительные стороны. В главном из государств Германского союза, в Пруссии, прежде всего сознали, что в важнейшей области национальной жизни, в торговых сношениях, успех возможен только на пути добровольного единения отдельных государств, и первым плодом этого сознания был германский таможенный союз. Сознание это составляет заслугу высшего прусского чиновничества и тогдашнего министра финансов фон Моса, понявшего всю политическую важность и великую будущность этого единства.

Таможенный союз

Ангальт Кётен еще долгое время вел против более могущественного государства процесс неосновательный и к собственному вреду перед союзным сеймом, самым жалким из высших судилищ. Несмотря на это, в марте 1828 года таможенный союз между Пруссией и мелкими государствами, входившими в сферу ее влияния, распространился еще на Гессен-Дармштадт, что означало уже решительный прогресс: к Пруссии присоединялось все более государств, несмотря на образовавшийся в том же году и грозивший ей соперничеством среднегерманский таможенный союз, в который вошли Саксония, Ганновер, Кургессен, Ольденбург, Бремен, Франкфурт. Это внутреннее единство, которое естественно вело к единству политическому, закончено было в мае 1829 года, когда таможенный союз, с 1827 года существовавший между Баварией, Вюртембергом и окружающими гогенцоллернскими княжествами, слился с прусским союзом. Таким образом уничтожены были внутренние границы, 18 000 000 немцев соединились в один таможенный союз и в своих внешних отношениях представляли теперь одно торгово-политическое целое.

Застой в Австрии

В этих весьма важных для будущего мероприятиях Австрия не принимала участия. Трудно представить себе правительство более ничтожное, нежели Франц I и его канцлер. Ничто там не улучшалось – ни управление, ни судопроизводство, ни военное ведомство, ни финансы, ни народное просвещение. Некоторая изобретательность выказывалась только в наименованиях, при посредстве которых старые долги покрывались новыми и приписывались нули при уравнении счетов. Воображаемая забота о материальных нуждах не имела существенного значения; не говоря уже о том, что без умственного развития не мыслилось развитие и материальное, оно во всяком случае при таких условиях не прочно и не имеет цены. Меттерних впоследствии, в период своего падения, сам произнес себе приговор, сказав, что он «иногда управлял Европой, но никогда не управлял Австрией». Что же касается его управления Европой, то мы увидим, как после нескольких кратковременных удач оно закончилось катастрофой.

Первую пробу правление это должно было выдержать в Италии и других романских землях. Отсюда, прежде всего в Испании, началось распадение установленного в 1815 году нового порядка дел в Европе.

Глава четвертая

Июльская революция

Священный союз

В греческом вопросе принципы конгресса оказались неприменимы. Османское иго было совершенно законное иго, и греческое восстание было такой же революцией, как и всякая другая. Между тем революция эта достигла своей цели именно благодаря помощи императора Николая, самодержца и строгого легитимиста. Это не единственный случай, где ясно выказалось, что фраза о «поддержке существующего» не может служить основанием серьезной политики и может служить догматом только для весьма ограниченных умов, в это время особыми обстоятельствами выдвинутых в господствующую роль и положение, к которым они были так же мало подготовлены, как Франц I к сану императора австрийского. То, что Меттерних, его подражатели и последователи называли революцией, чтобы не доискиваться до настоящих причин и средств исцеления, через пять лет после победы абсолютизма в Испании, одержало одну победу за другой и через пятнадцать лет после основания Священного союза, крупной победой во Франции потрясло до основания порядок, установленный с таким трудом и рачением.

1. Испания и Португалия с 1824 г

Испания с 1824 г.

Бессмысленную систему, установившуюся в Испании после вторжения, вскоре пришлось несколько изменить. Сам король изменил направление не потому, что его мстительность и жестокость были удовлетворены или он понял, что излишнее преследование конституционалистов может вредно отразиться на самих победителях, а просто потому, что не доверял никому; без чести и совести сам, он и в других всегда предполагал коварные замыслы. К этому он имел некоторое основание: Фердинанд был бездетен, и апостолическая юнта, побочное правительство с надежными связями по всей стране, более рассчитывала на его наследника, инфанта дон Карлоса, брата короля, чем на него самого. Некоторое время положение было неопределенное, страной управляло министерство, то реакционное, то умеренное – с июля 1824 до октября 1825 года – Зеа Бермудез. Нечего говорить, что абсолютистская партия позволяла себе не только заговоры, но и открытое восстание. Таковы все радикальные партии. Власть была в ее руках, и будущность казалась обеспеченной. Тут случилось событие, не входившее в ее расчеты. Король, овдовев в третий раз, женился в четвертый раз на неаполитанской принцессе Марии Христине, что было очень неприятно апостоликам. Это дало возможность либералам выказаться перед новой королевой; она вскоре приобрела влияние на немолодого уже короля и замечала несочувственное отношение к себе апостоликов. Имея в виду обстоятельство, что она даст наследника престолу, на случай рождения дочери король издал так называемую прагматическую санкцию 29 марта 1830 года; законом этим восстанавливалось старокастильское престолонаследие, до Филиппа V, распространявшееся и на французскую династию, утвержденное собранием кортесов в 1789 году, не признававшее салийского закона и допускавшее женщин к управлению. Действительно, у короля родилась 10 октября дочь Изабелла; либералы ухватились за это, как за возможность поднять легитимистски-династическое знамя, около которого они могли бы собираться.

Португалия с 1824 г.

Несколько иной оборот приняли дела в Португалии. В марте 1826 года скончался дом Иоанн; его наследник дом Педро отказался от престола и 23 апреля 1826 года даровал им великодушную конституцию, и португальская корона перешла к его семилетней дочери Марии де Глориа, которую он тут же обручил с ее дядей, дом Мигуэлем, а сам остался императором Бразилии. Сестра короля, Изабелла, сделана регентшей до времени, когда свадьба может состояться. Вскоре она была принуждена обратиться за помощью к Англии, по случаю возмущения апостолической партии. Через три дня по получении депеши португальского правительства в Лондоне, войска были отправлены. 1 января 1827 года высадились они у Лиссабона и оказали услугу уже одним своим появлением. Между правительственными войсками и восставшими, под начальством маркиза де Шава, при Мондео дошло 9 января до столкновения, впрочем нерешительного и вечером прерванного. Когда же ночью в лагере возмутившихся распространился слух о приближении английских войск, они отказались от дальнейшей борьбы и рассеялись.

Важнее событий была речь, которой Джорж Каннинг оправдывал в английской Палате общин 12 декабря 1826 года эту помощь Португалии: «с давних пор дружественному правительству», а в связи с этим всю свою иностранную политику. «Англия далека от того, – сказал министр, – чтобы поддерживать силой конституцию, принятую Португалией, но она не потерпит также, чтобы ее уничтожали другие, чужеземцы или португальцы, которым Испания доставляет оружие». Он указал на повсеместную борьбу принципов или мнений – либерализм и абсолютизм, успех и застой, как ни обозначай хорошо известные противоположности: «Англия, – сказал он, – нейтральна, нейтральна даже в споре об основах и политических принципах». Он счастлив возможностью сказать, что те противоположности, из-за примирения и разрешения которых всюду идет борьба – княжеская власть и народное право – в Англии давно установились дружелюбно. Он напирал на то, что ежели в большой войне нападут на Англию, немедленно, даже помимо ее желания, к ней примкнут все недовольные существующим порядком во всех странах. Редко удается применить слова поэта так кстати, как Каннинг применил стихи римского поэта Виргилия, где описывается хранитель бурь Эол и пещера ветров; он сравнивал свой остров с этой пещерой.

По его мнению, во власти Англии было, по меньшей мере, пробудить революционные силы на материке в любое время и с желаемой силой. Конечно, это было несколько преувеличено, но полезно было напомнить миру Меттернихов дом Мигуэля и Фердинанда. Пример тому был недавно, когда в реакционных кругах зашла речь о том, чтобы на предстоящем конгрессе обсудить восстановление легитимного правительства в отпавших испанских колониях: неосновательному предположению этому положен был конец тем, что английское правительство формально признало 1 января 1825 года самостоятельность штатов Мексики, Колумбию и Буэнос-Айрес, бывшие испанские владения.

Каннинг умер в этот самый год (1827 г.), и дела португальские остались нерешенными. Дом Мигуэль присягнул в исполнении carta de ley и принял обручение с Марией. Дом Педро назначил его наместником империи, но он появился в Лиссабоне в 1828 году и воспользовался своим пребыванием для того, чтобы завладеть короной. Он уничтожил конституцию, которой присягал, поддержанный чернью и духовенством, созвал государственные сословия в старинном порядке и управлял Португалией так же, как дядя его Испанией. На одном из Азорских островов, Терцейре, наместник держался еще прав Марии де Глориа и царственного отца ее: там собрались все приверженцы конституции, которым удалось уйти от тирании дон Мигуэля. Тем временем во Франции совершилась большая перемена и наставали лучшие времена.

2. Франция при Карле X

Франция после 1824 г.

Мы видели, что успех испанского предприятия, удавшийся Бурбону лучше, чем некогда Наполеону, причем войска остались безусловно верны, увеличил силу господствующей партии и главы ее Виллеля. Выборы 1824 года оказались вполне благоприятны, и Виллель воспользовался этим положением, чтобы провести новый закон о выборах и вознаграждении эмигрантов. Необходимые для вознаграждений их миллиарды надеялись, при тогдашнем состоянии денежного рынка, легко получить от конверсии ренты; но ловко придуманный закон этот не прошел в Палате пэров. Напротив, прошел закон о выборах, по которому, вместо ежегодно выбывающей и заменяемой новыми выборными одной четверти состава палаты, предлагались общие выборы каждые семь лет. Партия становилась все смелее: через две недели после закрытия сессии введена была королевским приказом цензура; особенно деятельно было духовенство. В книжных лавках молитвенники и жития святых вытеснили светскую литературу, и по всему видно было, что настало время торжества клерикализма. 16 сентября 1824 года совершилось давно ожидаемое событие – смерть Людовика XVIII и восшествие на престол исконного главы партии ультра, графа д’Артуа, под именем Карла X.

Людовик XVIII и начало правления Карла X

Людовик XVIII отдавал себе ясный отчет в своих обязанностях и в трудностях своего положения. Не без основания сравнивал он, за несколько дней до смерти, свое положение с положением Генриха IV, славного предка своего. Известное беспристрастие в делах религиозных было у них несомненно общее. Карл X, вступивший на престол в 67 лет, был в этом отношении не похож на своего предшественника. Пороки юности он оставил и, как это часто случается, сделался набожен: набожен в смысле церковной богомольности, без ханжества, но и без искренности. Как всегда бывает в подобных случаях, он не просветился, а омрачился. Как велик был мрак? У него сохранилось известное добродушие, обворожительная вежливость и много других преимуществ дореволюционного общества. В сущности же он был тот же, что и двадцать пять лет назад.

Годы изгнания, пережитое ужасное время, ничему не научили его. Он не имел никакого понятия о перевороте, произведенном революцией в отношениях собственников и в значении средних классов, третьего сословия, как говорили до 1789 года, буржуазии (bourgeoisie) по современному выражению. Идеалом его было, возможно, полное восстановление старофранцузской монархии, хотя он и мирился, до поры до времени, с хартией 1814 года – наследством брата. Он действовал решительно: палате, собравшейся в декабре 1824 года, объявили неотложность изменений в законах, касающихся религии, и некоторых законов, направленных к исцелению ран, нанесенных революцией. Вознаграждение эмигрантов и конверсия ренты прошли в обеих палатах, что было благодетельно, так как этим оканчивалась неизвестность относительно громадной части народного имущества – бывших имений эмигрантов. Предложения, касавшиеся религии, возбудили оживленные прения. Палате пэров предложен был закон против святотатства, который сделал бы честь Филиппу II, и одного закона этого было бы достаточно для оправдания всех последующих событий в нашем столетии, клонившихся к уничтожению клерикального влияния на законодательство и правительство.

Назначалась казнь за осквернение священных сосудов, та же смертная казнь, как отцеубийце – отсечение правой руки, закутывание черным покрывалом – смертная казнь за осквернение опресноков, смертная казнь за взлом или нападение на католическую церковь. В то же время взлом во «храме» другой религиозной общины наказывался каторжными работами. Как самый закон, так же ужасна была защита его фанатиками, окончательно опозорившими себя, свою страну и свою веру – ежели они верили. Министр юстиции Пейронэ с наивностью приводил в пример древних египтян, как они защищали божества свои от непочтительности. Другой ревнитель, виконт де Бональд, передовой боец иезуитов, возражал на христианское замечание об отличающем христиан всепрощении и о повелении молиться за врагов недостойными словами: что Бог не услышал Искупителя, когда Тот на кресте молил Отца «прости их», и наказанию подвергся весь еврейский народ. С другой стороны, безупречный друг свободы и страны своей, Ройэ-Колляр, один из редких людей, которых пошлая посредственность обзывает доктринерами, потому что политическую деятельность они основывают на глубоком научном знании, т. е. на искреннем стремлении к истине, Ройэ-Колляр указывал на неосновательность и в то же время преступность такого закона, доказывая, что здесь догмат возводится в государственный закон, допускается одна римско-католическая религия и все другие отвергаются, что таким образом священник облекается властью короля. Но настроение это было так сильно, что невероятный закон прошел как в Палате пэров, так и в Палате депутатов: здесь большинством 210 против 95 голосов. Впрочем, его почти не применяли, т. е. ежели и представлялись в судах подобные дела, закон старались обходить.

Правление 1824–1828 гг. Виллель

Клерикальное направление это продолжалось три года, и оно особенно выяснилось при коронации короля в Реймсе, в мае 1825 года. Вспомнили легенду о священном мире, принесенном ангелом при крещении Клодвига, а по другому преданию голубем, прилетевшим с небес. Скляночка с миром была разбита кощунственными руками в революционное время, но в этой области, куда не заходит критика и ничто не смущает верующих, где в случае нужды можно выпутаться новым вымыслом, были находчивы. Нашелся протокол, что спасено было несколько черепков, а при них несколько капель елея, а драгоценная жидкость обладала чудным свойством пополняться… Явление, встречающееся во все периоды истории нынешнего столетия и во всех странах, но придавшее особенно неприятный отпечаток этим годам, была зависимость светских милостей и должностей от показной набожности и от ходатайства духовных лиц – людей, которых особенно легко провести. Вследствие этого всюду разрослось и взяло верх духовное шпионство, переходящие всякую меру церковные церемонии, паломничества, процессии.

Дошедшие до высокомерия клерикалы не обращали внимания на те законы, которые стесняли фанатизм, как, например, закон о запрещении иезуитских заведений. Противная партия сдалась не без борьбы и в сущности она была сильнейшей: на ее стороне были богатства и большие таланты. Сторонники ее с успехом могли противостоять напыщенным произведениям ложного романтизма и риторической неестественности, которыми аббат Ламенэ до последней крайности защищал ультрамонтанизм, как мы называем это теперь. У партии этой не было соперника популярным песням Беранже, где, в сущности, без предвзятого направления, но с легкой, игривой остротой и искренним пафосом соединено все, что нравится сердцу галла; со свежестью и живостью этих песен не могло соперничать искусственное и ложное оживление давно отжившего и в корне погибшего прошлого. Журналистика тоже не бездействовала, и либеральная пресса несомненно первенствовала над реакционной. Когда против слишком смелой статьи возбуждалось судебное преследование, то сказанное в листке повторялось еще сильнее и убедительнее перед судом, и случалось, что суд оправдывал резкие выражения печати ввиду противозаконных действий самого правительства – его неумеренности и потворства религиозным общинам, запрещаемым законом.

Реакционное законодательство не вполне удалось. Палата пэров отвергла закон о первородстве, которым хотели ограничить существенное приобретение революции ради искусственной поддержки дворянских родов. Та же судьба грозила драконовскому закону о печати; но правительство взяло назад закон, уже принятый в Палате депутатов (1826 г.).

Падение Виллеля. Министерство Мартиньяка, 1828 г.

Сопротивление Палаты пэров, причем такие люди, как Шатобриан, были в оппозиции министерству и вообще умеренные роялисты, составлявшие большинство, ставили интересы страны выше временных партийных интересов; все это подало руководящему министру Виллелю пагубную мысль. Он предложил королю очень радикальную меру для устранения раздоров Палаты общин с Палатой пэров. Королевским приказом от 6 ноября 1827 года Палата депутатов была распущена и разом назначено 76 новых пэров, понятно, из сторонников правительства. В Англии всегда избегали такой меры, которая, несмотря на свою законность и основанная на праве короля, в сущности устраняет верхнюю палату и в основе вредит конституции страны. В этом случае следствием ее было то, что все либералы, умеренные и просто разумные, соединились перед выборами и поставили себе программой простую поддержку хартии.

Успех был настолько полный, а поражение правительства так несомненно и велико, что сам Виллель не посмел противиться буре. В 1828 году он вышел в отставку, и Карл X сделал разумную попытку избрать министерство более умеренное, с виконтом де Мартиньяком во главе. Оно состояло из людей, которые, подобно ему, хотели служить стране и ее настоящим потребностям, а не партии и ее пристрастию к прошлому. В короткое время, которое он пробыл у власти, Мартиньяк показал себя человеком вполне государственного ума. Это был человек лет пятидесяти, прошедший всю школу государственной службы; он подкупал своим красноречием. Король не мешал ему некоторое время, утвердил представленного ему палатой Ройэ-Колляра президентом и покорился тому, что в ответном адресе на тронную речь система павшего министерства, которую король явно признавал своей собственной, названа была «достойной сожаления». В обеих палатах прошел закон о печати, которым отменялись все ограничения, и вместо того устанавливалось поручительство в журнальных предприятиях.

Королевским повелением восемь иезуитских школ Франции ставились в зависимость от университета и дозволение открывать воспитательные заведения, духовные или светские, давалось только при письменном удостоверении о непринадлежности ни к какому запрещенному обществу.

Возмущавшиеся этим распоряжением епископы призваны были самим папой к повиновению такому достойному и хорошо расположенному королю. Палата тоже умерила свои притязания. Она оставила без последствий донос на бывшего министра и утверждением щедрого кредита одобрила политику правительства в греческом вопросе. Отношения упрочились, народное благосостояние, сильно увеличившееся за четырнадцать лет мира, стало явственно, и король, при посещении восточных провинций, Эльзаса и Лотарингии, осенью этого года, был принят с восторгом. Тронная речь и ответный адрес, при открытии сессии 1829 года, подавали надежду на совместную плодотворную деятельность правительства и народного представительства.

Правление Мартиньяка

Правительство предложило палатам важные и многообещающие меры, муниципальный и департаментальный законы, чтобы дать больше простора самоуправлению, в противовес чересчур увеличившейся централизации. Франция страдала от нее еще до революции, а во время революции и империи она только усилилась. По новому закону мэр общины назначался правительством, а муниципальный советник, его товарищ, избирался собранием нотаблей прихода. Также по новому департаментальному закону предполагалось избирать членов окружных и департаментских советов, одних в приходе, других в окружном собрании нотаблей. По расчету, 300 000 граждан получали через это важные права, желательную цель благородному самолюбию – полезную и благодетельную деятельность в естественном кругу своем. Совершенно справедливо и со всем красноречием своим Мартиньяк доказывал, что честолюбию надо предоставлять близкие, легкодостижимые, разнообразные случаи для полезной деятельности и почетного положения, а не направлять это честолюбие исключительно на высшие государственные должности – места депутатов, префектов, министров. Он указывал верный, спасительный путь, которому, к великому сожалению, Франция никогда серьезно не следовала. Палаты хотели придать этим законам еще более либеральный характер, требовали избираемости департаментских советников в собраниях по кантонам и проч. Напрасно министры предостерегали: король имел некоторое право сам определить границы своей уступчивости, после того как он отказался от важного права назначения в должности, которым всегда пользовался он и его правительство. Большинство не хотело понять намека и подавало голоса за уничтожение окружных избирательных собраний. Министры удалились: король повелел взять обратно оба законопроекта.

Падение Мартиньяка. Министерство Полиньяка, 1829 г.

Быть может, Карл X и желал этой ошибки либералов. Он убедил себя, что попытка с министерством Мартиньяка не удалась, что с этими людьми нельзя иметь дела, и через восемь дней после закрытия сессии, 8 августа, он образовал новое министерство. Главой его был князь Жюль Полиньяк, бывший посланник в Лондоне, а членами – высшие чины правления Виллеля и другие старинные приверженцы партии ультра; это было вполне реакционное министерство и выражало собой последние искренние убеждения Карла X. Все это были люди посредственные, как и сам король, но самым односторонним из них был стоявший во главе князь. Характеристикой его может служить то, что он затруднялся принести присягу на верность хартии, потому что она, в принципе, признает свободу совести. Сильно разгорелась борьба партий при известии об этих назначениях. Заседания палаты возобновились 4 марта, и король сообщил ей из новостей иностранной политики об удовлетворении, полученном от дея Тунисского, который нанес истинно варварское оскорбление французскому консулу во время аудиенции, ударив его опахалом по лицу. О делах внутренних он выразился туманно: хартия ставит свободу под охрану короны, и обязанность его относительно народа передать ее неприкосновенно преемнику своему. Окончил он, в волнении уронив даже шляпу на пол, такой угрозой: «Ежели бы преступные происки поставили преграду моему правлению, у меня достанет решимости преодолеть их ради поддержания общественного спокойствия…» Этот оборот речи не смягчили и заключительные слова о доверии и любви французов к их королю. В ответном адресе Палаты, после преувеличенной, несправедливой фразы приличия, которую события скоро опровергли («на счастье французского народа, трон Карла X поставлен столетиями на высоту, недосягаемую для бурь»), в заключении без обиняков говорилось, что совместное действие правительства и народа, которое конституция ставит непременным условием для правильного хода дел – оно и есть душа конституционализма – что теперь его нет. «Несправедливое недоверие к чувствам и мнениям Франции составляет отличительную черту настоящего правительства». Он принят был большинством 221 против 181 голоса. На другой день заседания палаты были отсрочены, а 16 мая 1830 года она распущена, после того как колеблющихся членов правительства заменили более энергичными: между ними был и Пейронне, бывший министр юстиции кабинета Виллеля.

Алжирская экспедиция

Ясного плана и установившихся стремлений еще не было, а из-за границы и даже из самодержавной России ободряющих известий не приходило. Полиньяк не пользовался особенным доверием при иностранных дворах, так как, не зная хорошо положения Европы, как он не знал и своего отечества, он носился с невозможными проектами переустройства карты Европы. Несомненно, что все планы, как, например, присоединение Голландии к Пруссии, Бельгии и Рейнских земель к Франции, раздел Турции и подобные нелепости, никуда не годились. Зато теперь он задумал экспедицию на дея Тунисского – 107 военных кораблей, 38 000 человек десанта на 400 транспортных судах. Король и министр надеялись на чудодейственное влияние всего этого на выборы. Действительно все шло хорошо и легко. Единомышленник Полиньяка, генерал Бурмон, бывший военный министр, достиг алжирского берега 13 июня; 4 июля взята приступом цитадель, 5-го осадили город. Дей удалился в Неаполь, как частный человек. Казалось, все удалось и можно было надеяться, что североафриканский берег, с седьмого столетия покоренный исламом, теперь возвращен будет христианству и западной культуре.

Июльские постановления, 1830 г.

Но ни события эти, ни усилия правительственной партии не произвели впечатления на выборы. Из 221 члена, голосовавших за это послание, 202 были вновь избраны, тогда как правая партия потеряла из 181 голоса – 82. Министерству приходились или уйти, что король считал унижением своего достоинства, или упорно держаться духа принципов, вернее партии, которую они представляли. Общество это пришло к заключению, что есть конституционное средство извратить самую конституцию. Параграф 14 гласил: «Король обнародует уставы и постановления, необходимые для утверждения законов и для безопасности государства». В силу этих статей, составили несколько постановлений, которые король подписал 25 июля, в летней резиденции в Сен-Клу и которыми в понедельник, 26-го, когда они появились в «Монитере», удивили весь мир.

3. Великая неделя

Трехдневная борьба

Пять этих постановлений прежде всего приостанавливали свободу периодической печати: для появления журнала требовалось особое королевское разрешение, которое надо было возобновлять каждые три месяца. Не исполнявший предписаний этих, подвергался аресту экземпляров и опечатыванию оттисков. Этими же постановлениями распускали еще не собравшуюся палату, следовательно кассировали выборы; в то же время (№ 3) избирательный закон уничтожался и «даровался» новый в 30 следующих параграфах: число депутатов ограничено до 230; избирательные коллегии в округах назначали или избирали кандидатов, а департаментские избирательные коллегии, состоящие из четвертой части платящих высшие подати департаментских избирателей, выбирали депутатов. Выборы были гласные; все эти разнообразные коллегии, председателя которым назначал префект, должны были собраться в сентябре. Тайна была хорошо сохранена, все это случилось врасплох, а у правительства должно было быть достаточно сил под рукой, чтобы подавить всякое сопротивление. На деле этого не было; министры были уверены, что серьезного возмущения не будет, так как масса народа участия в выборах не принимала. Главное начальство над войсками в Париже, всего около 12 000 человек, поручено было крайне непопулярному маршалу Мармону, герцогу Рагузскому. Около полудня невероятная новость распространилась по всему городу: бумаги на бирже пали; собирались толпы, взволнованные группы; журналисты, все существование которых ставилось на карту, подписывали протест, составленный талантливейшим из них, Адольфом Тьером. Находившиеся в Париже члены Палаты депутатов, кассированной постановлениями, собрались у самого значительного из либеральных руководителей, Казимира Перье. Ночью волнение усилилось; теперь только поняли всю силу постановлений, ниспровергавших конституцию. Утром прочитали протест журналов: «законное правление окончилось, началось насилие; в настоящем положении повиновение перестало быть обязанностью». Они, журналисты, решились подать пример сопротивления власти, которая сама лишила себя законного характера. В этот день доходило до мятежных сборищ и стычек перед помещением газеты «Temps», перед Пале-Роялем, где к полудню собралась большая толпа и пролита была первая кровь. Собрание уполномоченных у Перье разошлось, не приняв никакого решения. С своей стороны правительство ничего не предпринимало; ежели волнения возобновятся на следующий день – объявят осадное положение. В среду, с утра, дела приняли серьезный оборот. Толпы на улицах заметно увеличивались, появлялись мундиры национальной гвардии, в апреле 1827 года уничтоженной; в 11 часов на ратуше увидели (Hotel de Ville) развевающееся трехцветное знамя; значит, она была в руках народа, отдельные кучки которого воспользовались небрежной охраной важного пункта.

Маршал, очень неохотно принявший поручение, к полудню приказал уже серьезно двум колоннам двинуться и соединиться у ратуши. В то время как они, с боями, медленно подвигались вперед, уполномоченные опять собрались и отправили депутацию к герцогу, главная квартира которого была в Тюильри; там же находился и министр-президент. Эти переговоры, а также совещания уполномоченных, к восьми часам, ни к чему не привели: ни решения, ни руководства; войска, не сделавшие ничего, получили вечером приказ отступить к Тюильри. Король, окруженный плохими советчиками и исполнителями, не понимал возрастающую важность положения: его не смутило письмо Мармона, где говорилось, что бунт переходит в революцию, как не смутили его другие известия, приходившие в течение дня, – вечером у него по обыкновению была партия виста.

Положение правительства

Следующий день, четверг, 29 июля, был решительным. Борьба, подготовленная за ночь со стороны народа, началась с раннего утра, а войска, о нуждах которых плохо позаботились и которым не приходило подкреплений, были не вполне надежны. Главнокомандующий играл жалкую роль; осаждаемый со всех сторон, он отдал приказание прекратить огонь, но ему не повиновались; после этого два пэра и князь Полиньяк поспешили в Сен-Клу, где король, как все ограниченные люди, сначала не поверил дурным вестям, потом оставался в бездействии, пока после обеда известия, принесенные человеком испытанной честности, Витролем, не поколебали его. Министры подали в отставку, и король назначил министром герцога Мортемара, отличавшегося умеренностью. Он был настолько благороден, что принял эту неблагодарную задачу, можно сказать, безнадежную. В пять часов после полудня войска подходили к Сен-Клу, разбитые, расстроенные, измученные, голодные.

По несчастной случайности, всегда играющей роль, когда так небрежно относятся к исполнению обязанностей, как здесь, когда вооруженный народ ворвался в Лувр, маршал дал приказ отступить к «большой звезде», откуда дороги ведут в Сен-Клу и Нейльи. Народ бился без руководителя; настоящего руководства не было ни на той, ни на другой стороне. Несколько авантюристов низшего разряда воспользовались случаем, проникли в ратушу, писали воззвания и разыгрывали роль правительства: дела грозили принять республиканский характер, ежели либералы будут мешкать долее. Очень легко было воспользоваться популярным именем генерала Лафайета, деятеля 1789 года. Представители либеральной буржуазии, уполномоченные, которых выдвинули на первый план выборы, должны были действовать. В четверг, около полудня, в отеле банкира Лафитта, одного из главных членов партии, приняли решение учредить временное правительство под именем муниципальной комиссии, главным членом которой был Казимир Перье. Со стариком генералом Лафайетом во главе, они расположились в ратуше, захватив по дороге трехцветные ленты. На этот день население должно было довольствоваться программой, заключавшейся в имени Лафайета.

В 8 часов вечера маркиз Семонвилль привез от имени короля известие в ратушу, что «постановления» взяты обратно; но это приняли холодно. Когда же он со спутниками поспешил обратно в Сен-Клу, к ужасу своему они увидали, что здесь ничего не предпринимали: новый министр, герцог де’Мортемар, еще не имел полномочий, а король уже удалился на покой. Было уже утро, когда Мортемар с изготовленными за ночь полномочиями достиг города, и было 12 часов, когда он явился в Люксембург, место заседаний пэров. Посланного в ратушу уполномоченного всюду встречали крики: «Долой Бурбонов».

Герцог Орлеанский

В пятницу, 30-го, в восемь часов утра, уполномоченные собрались опять у Лафитта, и здесь постепенно выяснилось наивыгоднейшее разрешение кризиса для партии, так же мало склонной к республике, как к королевству Карла X или к правлению князя Полиньяка. Надо было найти выход, как в Англии в 1688 году. Как там Вильгельм Оранский, здесь был под рукой глава младшей линии дома Бурбонов, герцог Луи Филипп Орлеанский, в пользу которого служило теперь все, что до сих пор отдаляло его от трона. Сын Филиппа Эгалите, он сражался в битвах при Вальми и Жемаппе, был потом много лет в изгнании, как простой гражданин – под чужим именем, он был некоторое время учителем института в Граубюндене. Женитьба на неаполитанской принцессе хотя и приблизила его к легитимистскому лагерю, но он никогда не подымал оружия против Франции. Во время реставрации он осторожно держался в стороне; занимался приведением в порядок своего имущества, воспитанием детей, вел жизнь доброго буржуа и семьянина, не скрывая при этом своих либеральных убеждений. О ходе дел он знал. Уполномоченные, условившись с заседавшими в Люксембурге пэрами, пригласили герцога в Париж, чтобы предложить ему – дальше этого не шли пока – звание генерал-штадтгальтера королевства. Пока муниципальная комиссия еще занимала народ ничего не значащей прокламацией, он приехал вечером 30-го из своего поместья, недалеко от Парижа, переговорил с доверенными лицами, с Талейраном, мастером в деле перемены правлений, и принял на следующее утро от представителей депутатов генерал-штадтгальтерство, которое давало ему выход и относительно короля. Теперь обнародовали от его имени, что «хартия будет отныне действительна», причем палата, наполнявшаяся, по мере того как опасность миновала, прибавила еще несколько вольнодумных требований и гарантий, в виде комментариев. В ратуше, напротив, и в толпе, волновавшейся вокруг нее, особенно между молодыми, по преимуществу борцами трех дней, преобладало настроение республиканское.

Старик Лафайет, который сам хорошенько не знал, чего он хочет, и которому только что сообщили о решении депутатов, с трудом сдерживал толпу либеральными словами. При этих обстоятельствах герцог счел за лучшее самому отправиться с депутатами в ратушу, и он немедленно привел в исполнение это умное и смелое решение. Несмотря на демонстрации республиканцев, они благополучно достигли ратуши. Тут Лафайет встретил герцога, который держал себя с твердостью и тактом; он передал ему трехцветное знамя, и, развертывая его, герцог и Лафайет подошли к окну: толпа пришла в восторг – дело было выиграно. Вместо муниципальной комиссии образовали министерство, в состав которого, кроме Казимира Перье, Гизо и других из конституционной партии, вошел республиканец Дюпон (de l’Eure), а Лафайету предоставили командование национальной гвардией, как в 1789 году. Ему удалось успокоить республиканских энтузиастов шутливыми остротами, что «герцог Орлеанский» лучшая из республик – что трон окружен будет республиканскими учреждениями.

Бегство Карла X

Заместитель этого трона, Карл X, в прежнее время тоже расточал громкие фразы, но, подобно герцогу Ангулэмскому, он не в силах был действовать теперь энергично и играл жалкую роль. Со своей стороны Луи Филипп лицемерил: когда Карл X удалился в Рамбулье и оттуда на следующий день, 1 августа, назначил Луи Филиппа генерал-штадтгальтером, он заговорил озабоченным тоном с герцогом Мортемаром о распространяющемся вокруг королевской резиденции восстании; к королю приступили со всех сторон и уговорили его отречься от короны. Дофин, пятидесятидевятилетний герцог Ангулэмский, присоединился к этому отречению, и состоялось оно, понятно, в пользу следующего легитимного наследника, десятилетнего герцога Бордоского, Генриха V. Луи Филипп получил сообщение об этом 2 августа, после полудня, одновременно с приказом обнародовать восшествие на престол Генриха V.

Восшествие на престол Луи Филиппа

От этого пока уклонились. Как в 1688 году присутствие Иакова II в Лондоне, так теперь пребывание Карла X в Рамбулье было неудобно. Удалить его удалось несколько грубым образом. В духе первой французской революции собрали шествие добровольцев из разного сброда и для виду несколько батальонов национальной гвардии, и таким образом, трем комиссарам: фон Шонену, Одилону Барро и генералу Мезону, удалось убедить Карла к отъезду. В то время, как экипаж короля медленно удалялся, сопровождаемый комиссарами и охраняемый лейб-гвардией, никто и рукой не шевельнул за павшего короля; в Париже без всяких теперь затруднений совершилась перемена или, вернее, захват трона. В тот самый день, когда Карл дал запугать себя и бежал от мнимого революционного войска в 60 000 человек, 3 августа в Париже открывались палаты: около 200 депутатов и 40 пэров.

Генерал-штадтгальтер известил их об отречении короля и сына его; что это было сделано в пользу внука – он умолчал. Решающее заседание было 7 августа. Со стороны немногих легитимистов не было недостатка в красноречивых напоминаниях о присяге, а также о неприкосновенности прав на корону Генриха V. Либералы настаивали на необходимости сильного правительства, а от присяги считали себя освобожденными после того, как войска Карла стреляли по народу. Ловкий оборот речи освобождал на этой почве и при таких обстоятельствах от присяги. Подобно тому, как в Англии в 1689 году, трон объявили свободным вследствие событий 26–29 июля и оскорблений хартии; на этот свободный трон призвали герцога Орлеанского. Хартию оставили и признали основой законов, с несколькими изменениями в либеральном духе. Параграф, относящийся к государственной религии, заменен был просто выражением существующего – «большинство французского народа исповедует римско-католическую религию». Отменена цензура, отменены чужеземные войска без особого закона. Параграф 14 оказался безвредным благодаря новой редакции; уменьшение возрастного ценза депутатов с 40 до 30 лет, возраста избирателей с 30 до 25 лет, сокращение выборного периода с 7 до 5 лет; всеобщие выборы каждые 5 лет; распространение на Палату депутатов права предлагать законы; трехцветное знамя и множество обещаний.

Закон, касавшийся призвания герцога на королевство, вотировался не устным или письменным голосованием, а баллотировкой – 219 белых шаров против 33 черных и 39 воздержавшихся от голосования. Герцог принял избрание: с президентом палаты, его банкиром Лафитт и с Лафайетом он вышел на балкон Пале-Рояля и представился собравшейся толпе уже королем. Вечером 114 собравшихся пэров подтвердили избрание, и 9 августа, в понедельник, «июльская революция» окончилась торжеством принесения присяги в зале заседаний Палаты депутатов новым «королем французов» – такой народный титул принят был Луи Филиппом. Лишенный престола король отплыл из Шербурга в Англию 16 августа; советники его не были так счастливы: князь Полиньяк, министры Пейронне, Шантелозе и Ранвиль – были схвачены.

Глава пятая

Последствия Июльской революции: Бельгия, Голландия, Швейцария. Германия с 1830 по 1840 г. Россия и польское восстание

Последствия Июльской революции

Период времени от 26–31 июля 1830 года французы называют «Великой неделей». Последствия этих событий для общеевропейской жизни еще нельзя было предугадать. Одно было несомненно, что «настоящее положение дел» потерпело прискорбное поражение в одном из главных пунктов европейской жизни.

Нидерланды с 1814 г.

При падении королевства старшей бурбонской линии – главное создание 1814 и 1815 годов – пропало и другое создание конгресса: союзное Нидерландское королевство. Для того, чтобы создать на северной границе Франции государство, способное к самостоятельному существованию, собрали в то время, под оранским скипетром, бургундские земли испанских Габсбургов, Бельгию и Голландию, давно уже разделившиеся. Совершилось это довольно странным образом, хотя выписанное в Брюссель собрание нотаблей 796 против 527 голосов высказалось против принятия этого закона. 280 приглашенных не прибыли; qui tacet consentire videtur – на основании этого их голоса рассматривали как положительный ответ. 126 представителей высказались против в отношении уравнения религии по новой конституции. Равноправность вероисповеданий, основной закон новых прав среди народов всей Европы, обсуждать не посмели. На этом основании и эти 126 посчитали утвердительными голосами: 126 + 280 + 527, ясно, что больше, чем 796. Таким странным образом одобренное участниками государственное устройство установило генеральные штаты по 55 членов, с обеих сторон. Они должны были собираться то в одном из северных, то в одном из южных городов; кроме того, учреждены провинциальные государственные чины; расходы должны быть определены на 10 лет. В остальном не скупо раздавались конституционные права; с заметной быстротой улучшились материальные интересы личными заслугами короля Вильгельма, хорошего счетовода, предусмотрительного государственного деятеля, обратившего большое внимание на умственное образование. Три университета, немало гимназий и других учебных заведений было основано при нем. В 1825 году была основана философская коллегия в Лёвене, где каждый, готовившийся к духовному званию, должен был пройти годовой курс в качестве подготовки к своим дальнейшим богословским занятиям.

Восстание в Брюсселе, 1830 г.

Все это и само направление деятельности просвещенного короля породило возмущение против него и против единства непримиримого врага государства – всегда отличавшегося обскурантизмом бельгийского духовенства. Эта рознь поддерживалась противопоставлением протестантов Северных Нидерландов с бельгийским духовенством, а вражда – разнородностью населения. Вероисповедание, язык, национальный характер – все было разное у голландцев и бельгийцев. Первые считали себя господствующим народом, а последние чувствовали себя обойденными в вопросах военной и государственной службы. Ошибки в выборе людей, например, ненавистного министра юстиции ван Маанена; обременительные налоги, обязательность знания голландского языка для должностных лиц, и вместо того, чтобы заручиться поддержкой бельгийских либералов против клерикальной партии, что было возможно, упрямый король сделал большую ошибку, заключив конкордат с Римом (1827 г.). Он надеялся этим привлечь к себе клерикалов – безумство, которое повторялось еще не раз.

В результате вышло то, что либералы и клерикалы заключили как бы тайный союз против голландцев. Эта союзная оппозиция вызывала волнения и усиленно добивалась свободы печати и свободы преподавания, а волнения эти делали короля еще несговорчивее. Положение в стране было очень напряженное, когда вспыхнула революция в Париже. Подражание парижской революции произошло в Брюсселе 24 августа, по случаю представления в театре «Немой из Портичи».

Сюжетом этой пьесы служит восстание рыбака Мазаниелло в 1647 году в Неаполе. Мятеж был вскоре подавлен, но повлек за собой бунт, охвативший всю страну. Брабантские цвета заменяли на соседние – трехцветные; наскоро собранная городская охрана водворила спокойствие. Вначале казалось возможным вести переговоры с мятежниками, и с этой целью в Брюссель отправился старший сын короля, пользовавшийся любовью жителей. Однако новое восстание заставило второго сына короля 22 сентября вступить с войсками в Брюссель, в результате чего в городе вспыхнули кровопролитные бои, продолжавшиеся 24, 25 и 26 сентября, закончившиеся отступлением королевских войск. Временное правительство настойчиво требовало провозглашения полной независимости и начало с обстрела с цитадели города Антверпена, в котором заперся генерал Шассе с войсками; таким образом положен был конец всяким попыткам к примирению и диалогу.

Удачный исход революции в Париже произвел, однако, сильное впечатление на «восточные государства», на государства священного союза, и значительно изменил понятия; о вооруженном вмешательстве не было и речи. Конференция великих держав, занятая в то время в Лондоне обсуждением положения в Греции, занялась в ноябре более нужными и важными делами и прежде всего потребовала от обеих сторон приостановки военных действий.

Независимость Бельгии, 1831 г.

В Брюсселе 10 ноября собрался бельгийский национальный конгресс, состоящий из 200 членов. Требование независимости было выставлено еще раз, и для нового государства просили введения монархической конституции. Уже 20 декабря конференция признала, в принципе, независимость Бельгии, а следовательно, полное разделение обоих государств. Нужен был король, и желательно было иметь французского принца; но Орлеанский был бы неприятен европейским державам, а Бонапарт неудобен новому французскому королю. В феврале 1831 года временно был назначен регентом президент конгресса Сюрлэ де Шокье. Только 4 июня снова собрался конгресс для выбора короля. Принц Леопольд Кобургский, зять Георга IV английского, которого уже имели в виду для вновь созданного греческого престола, был избран королем Бельгии. После подписания протокола от 26 июня 1831 года, составленного из 18 статей, в которых утверждены условия раздельного существования для обоих государств, и после принятия их конгрессом король въехал в Брюссель. Однако войны не избежали.

Король Вильгельм был категорически против решений конференции и обратился к оружию. Второпях собранные бельгийские войска не могли равняться с его войсками, которые чуть не захватили короля-противника и готовились к наступлению на Брюссель. Англия и Франция отнеслись к этому поступку серьезно. Английская эскадра стала в устье Шельды. 50 000 человек французов, под командованием маршала Жерара, перешли границу. Этот поход был непродолжителен; голландцы потребовали приостановки военных действий, и, одновременно с французами, они перешли обратно на свою территорию. Следующий протокол, состоявший уже из 24 пунктов (6 октября 1831 г.), предоставлял Голландии еще некоторые права и уступки и в остальном признал королевство Бельгию независимым и нейтральным государством. Король Голландии напрасно ссылался на свои права, которые, в сущности, не были так бесспорны. То, что европейские державы дали за пятнадцать лет из чувства благоприличия, то могли и отнять, руководствуясь тем же чувством, и тем более что голландцы вовсе не желали продолжительного союза с Бельгией. Вильгельм I хотел только избежать насилия. Англия и Франция приняли эту миссию на себя; 43 000 французов осадили антверпенскую цитадель, которую 23 декабря 1832 года ее комендант, Шассе, сдал в виде кучи развалин. Только в 1838 году согласился голландский король на принятие 24 статей, и в апреле 1839 года был заключен формальный мир, по которому Бельгия сохраняла за собой западную часть Люксембурга, а восточную и южную, по другую сторону Мааса, а также северо-восточную часть Лимбурга, с Мастрихтом и Венлоо – уступала.

Леопольд I

Выбор Леопольда I королем для нового государства был очень удачен. Конституция была крайне либеральная; это было современное сочинение, в котором королю предоставлены обычные конституционные преимущества. Кабинет министров назначался им и был ответствен перед народным представительством: сенат, палата представителей и король соединяли в руках своих государственное управление и законодательство. В сенат выбирали на восемь, в палату на четыре года – те же избиратели, права которых соединены с довольно высоким выборным цензом. Король Леопольд, родившийся в 1790 году, может служить примером того, как при исключительных обстоятельствах и немалых трудностях конституция может быть благотворной и содействовать процветанию страны. У него была блестящая мысль установить такую правительственную систему, при которой, как в Англии виги и тори, партии поочередно принимают участие в управлении страной и тем самым учатся сдержанности; страна же была разделена на две одинаково сильные и одинаково враждебные партии – либеральную и клерикальную. Он призывал к деятельности истинно творческие силы страны, стараясь по возможности умно ими руководить и поощрять те силы, которые более чем политика влияют на жизнь народов; при этом он заботился об их нуждах, известных ему до мельчайших подробностей. Это был человек, вполне владевший собой и очень живого ума; немец по рождению, он принадлежал к англичанам по своей первой и французам по второй женитьбе (в августе 1832 г.) на Луизе, дочери Луи Филиппа; прирожденный талантливый политик, наблюдательный и опытный, он сумел придать и своему государству особенно веское уважаемое положение в Европе. Его страна была первой, в которой (с 1834 г.) железные дороги были построены по обдуманному и равномерно распределенному плану.

Швейцария

Июльская революция привела к установлению нового государственного положения, достойного и прочного; в значительной степени подействовала она и на Германию и ее соседнюю страну, Швейцарию. В Швейцарии в 1814–1815 годах она нанесла смертельный удар по бессердечным и бессмысленным патрициям, состоявшим под покровительством Австрии. Этой стране, как нейтральной, трудно было утвердить в течение последних двадцати лет свое благородное право давать убежище политическим преступникам, когда всюду господствовала государственная полиция. Медленно, как в Германии, ослабленной разделением на мелкие и крошечные государства, пробивалась здесь новая, свободная жизнь. Теперь, в часы испытания, ясно было, что «существующее» не способно было противостоять даже умеренному давлению, и менее чем за год почти во всех кантонах – в Фрейбурге, Люцерне, Золотурне, Цюрихе, Санкт-Галлене, Тургау, Ааргау, Ваадте, Шафгаузене, наконец и в самом большом, в Берне (31 июля 1831 г.), составлена была новая конституция, в которой демократический принцип (расширение прав общего совета и реформа избирательного права) более или менее, но везде доминировал, предвещая и обеспечивая дальнейшее свое развитие. Осталась верховная власть кантонов, так как более строгой централизации союза не было введено. Консервативный частный союз – Сарнский союз, между Базелем, от которого отпала часть его округа, Швицeм, от которого отделился округ «внешний Швиц», и Ури, Унтервальденом, Валлисом, Нейенбургом, – привел к сбору союзного войска в 20 000 человек (1833 г.), вследствие чего Сарнский союз должен был подчиниться, а Швейцария получила к 22 своим кантонам еще и 23-й, Базельские земли с главным городом Листаль.

Германия. 1830–1840

Известия из Франции породили в разных местах Германии, в Ахене, Эльберфельде, Берлине, Бреславле, Гамбурге, Карлсруэ, Мангейме, волнения, не имевшие политического характера. Собственно революцию пережили, при совершенно особенных обстоятельствах, только в герцогстве Брауншвейгском, где выродившийся отпрыск старинного дома, порочный и дрянной юноша, герцог Карл, злоупотреблял терпением населения со времени (1823 г.) вступления в самостоятельное правление. Теперь, в тревожное время, он раздражал народ своими грубыми отказами рассмотреть их самые справедливые жалобы. Он бежал потому, что положение народа приняло угрожающий характер.

При недостаточных мерах по охране раздраженная народная толпа сожгла большую часть дворца, и государственный совет призвал брата герцога Вильгельма принять правление. Попыткой вернуть себе власть, с помощью вооруженных поселян, герцог сделал свое возвращение невозможным. Даже великий союз должен был согласиться на несоблюдение легитимистского принципа, когда стала известна неспособность его к управлению. Принц Вильгельм вступил в правление 20 апреля 1831 года как государь, и новое государственное устройство было объявлено 12 октября 1832 года. В Ганновере, Саксонии и Гессене вопрос о государственном управлении был почти решен: в Ганновере 9 октября 1833 года, после того как король Вильгельм IV был уведомлен о настоятельных нуждах страны; в Саксонии 4 сентября 1831 года, после того как старый король Антон взял себе в соправители своего племянника Фридриха Августа; в Кургессене 9 января 1831 года, после того как большое число вооруженных граждан, выйдя на площадь перед дворцом в Касселе, дали понять тирану – второму в этом столетии, Вильгельму II – что терпение народа иссякло.

В других государствах если и поднимались кое-где бунты, то большей частью незначительные и скорее хозяйственного порядка, нежели политические, легко проходившие после первой критической минуты. Между тем влияние парижских событий на умы было громадно, и правители могли понять, что теперь они имеют дело не с прежним, до 1815 года, народом, требовавшим спокойствия и работы. Либеральное стремление, хотя и не глубокое и не сильное, приняло радикальный оттенок; у либералов был свой орган и свои руководители, жаждавшие деятельности.

27 мая 1832 года была устроена большая демонстрация на склоне замковой горы рейнско-баварского городка Гамбаха, и сборище здесь было значительно буйнее и космополитичнее, чем во время Вартбургского торжества 1817 года, которое было несравненно спокойнее. Здесь было высказано много громких фраз о союзных свободных штатах Германии или о конфедеративной республиканской Европе. Политика Меттерниха по обыкновению вмешалась и тут. Союз заставляли принять целый ряд постановлений, за которые могли бы укрываться единичные правители. Учредили особую комиссию на пять лет для наблюдения за сословными переговорами в союзных землях, что казалось князю особенно опасным.

Если вдруг где-то введут положение об отмене податей, то союз может, не дожидаясь приглашения заинтересованной земли, приняться за дело, и никакой законодательный акт того государства не может воспрепятствовать исполнению союзных обязанностей. При дальнейшем исполнении этих постановлений от 28 июня 1832 года были возобновлены и усилены полицейские меры, как, например, ребяческая борьба против черно-красно-желтых лент и подобных знаков. Хотя во многих местностях протягивали революционные нити, но так неискусно, что можно было только удивляться неспособности народа к заговорам, его пылких адвокатов и приват-доцентов, принимавшихся за эти дела. Чересчур смешное покушение 3 апреля 1833 года, ночью, около 10 часов, происшедшее на гауптвахте в полиции и в прилегающих улицах Франкфурта-на-Майне, могло вполне успокоить на этот счет. Человек пятьдесят молодых людей, опоясанных черно-красно-желтыми шарфами, напали на часовых и отняли у них оружие. Сбежалась толпа и услышала призывы поднять восстание за свободу. Тем временем франкфуртский батальон был вызван по тревоге, и в очень короткое время после бесцельного сопротивления вспышка недовольства была подавлена.

Для реакции она была очень кстати. Министры России и Пруссии собрались в Теплице, а монархи съехались в Мюнхенгреце; среди них и император Николай, в то время уже попавший под влияние Меттерниха; в Вене, в январе 1834 года собирались конференции министров и вопросы решались по принципу, насколько сильна ненависть и опасение перед маленькими немецкими парламентскими собраниями со стороны австрийского министра. Либеральный дух этих собраний был в последующие годы подавлен даже в Баварии, где правительство понимало опасность, грозившую самостоятельности государств от покровительства великих держав; также и в Бадене, где со времени вступления в правление Леопольда I (март 1830 г.) либерализму было дано больше свободы, и такие люди, как Роттек, Ицштейн, Велькер, вдохновленные работой конституционной машины в большом соседнем государстве, защищали либеральные требования.

В этом направлении сделан был действительный шаг вперед, когда в октябре 1831 года депутат Карл Теодор Велькер предложил правительству вести дело к тому, чтобы наряду с союзным собранием во Франкфурте было созвано национальное представительство – указывалась в первый раз действительно политическая и при терпеливой работе достижимая цель; выработана программа и выставлено знамя. Но потом, при новых выборах в 1835 году, либералы оказались в меньшинстве. Если палата становилась обременительна своими предложениями и совещаниями по «неудобным вопросам», ей грозили отсрочками, роспуском и мерами против таких членов оппозиции, до которых можно было добраться.

Нарушение конституции в Ганновере, 1837 г.

В 1837 году, после смерти Вильгельма IV, на ганноверский престол вступил герцог Кумберландский под именем Эрнста Августа и начал свое правление бесчестным и бесстыдным нарушением конституции. Он просто объявил себя не связанным положениями конституции страны 1833 года, хотя она полностью вступила в силу, и ноябрьской прокламацией 1837 года самовольно ее упразднил, обещая выпустить новую конституцию, которую намеревался выработать совместно с государственными чинами: по конституции 1819 года их нужно было еще созвать. Сознание своих прав и чувство, что этим посягательством затронуто конституционное начало в Ганновере, было настолько сильно и повсеместно распространено в Германии, что целый ряд палат в жесткой форме потребовал объяснений. В Ганновере защищала себя против чрезмерной несправедливости очень умеренная по своим проявлениям, но крепкая и твердая оппозиция. Семь профессоров Гёттингенского университета отказались принять участие, согласно конституции 1819 года, в выборе уполномоченного, и собрание сословий в феврале 1838 года решило, что конституция 1833 года остается в силе.

Союзному совету королем представлено было ходатайство о возврате имений, несмотря на то, что конституция 1833 года заменила их цивильными листами (liste civile). Потому, не стесняясь, он объявил конституцию 1819 года восстановленной. Когда на собрании союза баварский посланник заявил, что по статье 56-й венского заключительного акта областные конституции могут быть изменены только конституционным путем, тогда его предложение – иного от этого собрания нельзя было ожидать – было отклонено большинством голосов, а это большинство образовал именно сам Ганновер. Так провел свою волю король Эрнст Август, а в 1840 году выработан был новый конституционный закон. Прошло не более четверти века, и эта династия, как и еще худшая, кургессенская, исчезла из Германии, многократно нарушив права и совершив немало преступлений против собственного народа и против немецкой нации.

Австрия. Франц I

Из двух немецких держав Австрия в течение десятилетия, последовавшего после парижских событий, не представила ничего важного во всемирно-историческом аспекте. Внутренняя связь с общественной жизнью немцев и их прогрессом для немцев габсбургских земель утрачивалась все больше. Меттерних, зная о плачевном состоянии австрийской государственной власти и способный только к проведению полицейской политики, не доводил дел до крайности и примирился с новым королевством во Франции. Даже с Италией, как увидим ниже, где почва была горячая, разногласия уладили благодаря миролюбивой политике нового короля.

В 1835 году (2 марта) умер император Франц I, а наследовавший ему совершенно неспособный к правлению, Фердинанд I, никак не изменил положение руководящего министра. Его власть, насколько может идти речь о правительственной власти вообще, сделалась еще более неограниченной, и его мнение было решающим по любому из вопросов. Государственные дела были предоставлены сами себе, и все жили одним днем.

В Венгрии дела были в таком виде, что другим государственным людям доставили бы множество забот, но не государственной конференции, которая управляла делами в Вене. Так как в народе, и особенно среди дворянства, не была забыта старая конституция страны, то в 1825 году пришлось опять собрать сейм и правительству на нем и на следующих собраниях пришлось выслушать настойчивые требования. Этот народ понемногу стал снова признавать себя за народ. Начали опять заботиться о мадьярском языке; один из магнатов, горячий и умный патриот, граф Стефан Сегени, показал своим сотоварищам и народу пример организацией разных полезных обществ. В 1839 году, при открытии нового моста через Дунай, по его предложению очень незаметно и просто была уничтожена привилегия в отношение подати тем, что дворянству предложено было платить мостовую пошлину наравне с другими сословиями. В нашем повествовании уже встречались имена Деака и Кошута, впоследствии о них будет рассказано подробнее.

Пруссия. Таможенный союз

С этой стороны Германии нечего было ожидать, и, к несчастью, Пруссия во всем, что касалось политики, продолжала быть в зависимости от Австрии, Австрии и России, так как с 1817 года император Николай был женат на Шарлотте, дочери Фридриха Вильгельма. Этот король ни шагу не сделал для выполнения обещания даровать империи конституцию. В ганноверском деле он был единомышленником Австрии за неправое дело; когда дело шло о сопротивлении или мщении за то, что эти союзники считали революционным направлением, этот в общем кроткий и справедливый человек допускал суровые и жестокие меры и не проявлял большого ума. Однако страна шла вперед и зрела для своего будущего призвания: сделаться центром, к которому примкнут все национальности, и на важном поприще международных отношений сделан был в этом десятилетии решительный шаг, который в силу внутренней необходимости должен был привести к политическому единству. К таможенному союзу присоединился в августе 1831 года Кургессен, вышедший из состава среднегерманского торгового союза.

В марте 1833 года обе группы слились в одно целое, соединенные уже торговыми отношениями: государства прусско-гессенской системы, Бавария, Вюртемберг, Гогенцоллерн. К этому союзу вскоре стали присоединяться одно государство за другим: Саксония, остатки маленьких тюрингенских государств (1833 г.), Баден, Нассау (1835 г.), Франкфурт (1836 г.). В состав германского таможенного союза входила уже территория в 8252 кв. мили и 25 000 000 жителей. Как мы видели, его создание было заслугой прозорливого, сведущего в народном хозяйстве и дальновидного прусского высшего чиновника и самого короля, который понимал эти дела подобно многим князьям его дома. Либерализм пользовался здесь небольшим почетом, либеральные головы были против присоединения, как, например, вольнодумный Баден, очень недальновидно противившийся присоединению, так как оно ставило перед ними необходимость поддерживать слишком тесные отношения с прусским, тогда еще неограниченным, правительством. Нельзя в полной мере оценить пользу возраставших торговых отношений и соответственного увеличения и улучшения торговли, вносившей в народную жизнь не только обмен товаров и продуктов, но и обмен мыслей и впечатлений, что к концу десятилетия было очень заметно. Еще важнее был закон о том, чтобы изменения проводились не союзом, а по договорам одного государства с другим. В силу этих законов Ганновер с Брауншвейгом, Ольденбургом, Шаумбург-Липпе устроили нижнесаксонское таможенное общество, которое должно было подорвать могущество таможенного союза. Это была одна из многих бесплодных попыток остановить медленное, но последовательное развитие германской нации.

Религиозные смуты

Было бы неплохо, если бы таможенный союз своим воздействием на промыслы дал новую связь единству народа, ввиду того что в это тридцатилетие старинный враг германского единения – борьба протестантства и католичества выступала во всей своей силе. В то время, когда рационализм брал верх, было большим заблуждением уверить себя, что сила религии и церковных убеждений подорвана, тогда как она давала себя чувствовать даже с большей силой по мере того, как население втягивалось в общественные дела. В 1835 году умер веротерпимый патриот, архиепископ кёльнский, граф Шпигель. Под влиянием кронпринца Фридриха Вильгельма, который при большом уме, массе идей и живости чувств мало понимал в практических делах, был избран на это важное место вестфальский дворянин, с очень ограниченным образом мыслей, средневековый подвижник, обскурант Клеменс Август Дросте. Он тотчас стал во враждебную позицию по отношению к научной школе профессора Гермеса, от сочинений которого папа предостерегал верующих в своем послании от 26 сентября 1835 года. Гермесианцы надеялись убедить папу, как янсенисты сто лет тому назад, и столь же тщетно, что он ошибается в значении гермесианских законоучений. Однако Клеменс Август разослал послание к духовным отцам рейнского университетского города, в котором он запрещал под страхом наложения взыскания чтение гермесианских сочинений и посещение лекций богословия, которые придерживались этого направления (июнь 1837 г.). Прусское правительство впервые продемонстрировало свою неумелость в обращении с вопросами церковно-политического характера; через куратора университета велено было уведомить профессоров-католиков, что они должны полностью отказаться от упоминаний о гермесианских сочинениях и отзывах папы о них под страхом «увольнения от должности»; в это самое время уполномоченные гермесианцев были отосланы из Рима с отказом.

Вопрос о смешанных браках

Немногим лучше был решен вопрос о смешанных браках. Это был животрепещущий вопрос для католицизма в прусской рейнской провинции. Приказ, исходивший из королевского кабинета, от августа 1825 года, по которому в восточных провинциях требовалось, чтобы дети смешанных браков следовали религии отца, распространен был и на западные рейнские земли и Вестфалию. В клерикальных кругах вычислили очень верно, что в сравнительно короткое время от этого будет обращено в протестантизм все высшее сословие этих провинций, так как тут чаще всего бывают смешанные браки. Молодые чиновники или молодые купцы евангелического исповедания, которых посылают или которые сами переселяются сюда, – талантливые молодые люди, с будущим, большей частью женятся на обеспеченных местных девушках-католичках. Римская Церковь не одобряет, понятно, смешанных браков; но допускает по закону церковное их благословение, если дается обещание воспитать детей в католической вере. Такое бревэ Пия VIII появилось в марте 1830 года. Если такого обещания и не было дано, то допускалось присутствие католического священника – так называемое пассивное присутствие – или соглашение на брак в присутствии католического священника, но без всякого церковного торжества.

В кроткий и, смеем сказать, проникнутый христианским духом век обе стороны на Рейне стали полагать, что папское бревэ и кабинетский указ тождественны, почему и сам указ является исполнимым для римского духовенства, так как бревэ не высказывается прямо против него. Клеменс Август перед избранием своим в архиепископы обещал поддерживать на основании бревэ состоявшееся соглашение между епископами и прусским правительством. После своего избрания он заявил, что бревэ и соглашение несовместимы. В Риме в то же время узнали о положении дел и об уловке, которая здесь допускалась. Священники стали отказываться венчать, если не давалось обещание воспитывать детей в католической вере. Так как архиепископ после напоминания о том, что он обязан исполнить обещание или отказаться от должности, ничего не сделал, то в ноябре 1837 года он был арестован в своем дворце, в Кёльне, и под конвоем отправлен в крепость Минден. Таким же образом отнеслись к архиепископу Познянскому и Гнезненскому, на основании пастырского послания в феврале 1838 года, в котором Клеменс Август угрожал отрешением от должности всякому священнику, благословившему смешанный брак и не взявшему обещания с родителей. И он тоже искупил свое настойчивое упорство весьма легким мученичеством, просидев некоторое время в крепости.

Эти происшествия всколыхнули общественное мнение не только в католических кругах. Меттерних мог радоваться тому настроению, которое арест епископа произвел в Рейнских провинциях и которое готовило прусскому правительству серьезные затруднения. Ультрамонтанская партия, к тому времени сильно окрепшая, так же как и Меттерних, ожидала проявления затруднений для прусского правительства, но их не произошло; хотя она жаловалась на принуждение в деле вероисповедания, но в этом она сама превосходила всякое протестантское правительство. В 1837 году из Циллерской долины выселилось 400 протестантов-тирольцев потому, что тамошний фанатизм отравлял им жизнь; в следующем году в Баварии, во время правления ультрамонтанского министерства Абеля, которому некогда либеральный король Людвиг временно передал все дела, появился так называемый коленопреклоняющий приказ, по которому все военные (значит, и очень многочисленные солдаты-протестанты) должны были преклонять колено, когда проносили мимо Святое Тело Христово, sanctissimum, как называет это римская Церковь.

Однако прусское правительство не достигло своих целей в вопросе о смешанных браках, и на это нечего сетовать; католическое мировоззрение было справедливо, так как условия, при которых Церковь может или хочет дать свое благословение браку, не могут быть предписаны ей государственной властью. Заключение брака касается государственной власти только как гражданский акт, но в каких отношениях брачующиеся находятся к своей Церкви, дело их и Церкви. В остальном подчинение этих провинций государственной дисциплине шло спокойно; теперь, через полстолетия, обращение высшего общества в протестантизм, которого так опасался ультрамонтанизм, следовало признать как совершившийся факт. Спор не был еще полностью улажен, когда Фридрих-Вильгельм III умер, в возрасте 70 лет, 7 июня 1840 года.

Смерть Фридриха-Вильгельма III, 1840 г. Россия с 1830 г.

Россия невольно приняла активное участие в парижских происшествиях. Конституция и то особое положение, которое дано было Польше Александром I, не вполне привились в Польше, главным образом по причине особенностей польского национального характера. Народ, в особенности польское дворянство, не заботился о спокойном развитии и мало ценили политику осторожного управления финансами князя Любецкого, способствовавшего подъему страны разными полезными начинаниями, а также и устройством ее в духе западноевропейской культуры. Настоящим патриотам это казалось скучным; тайные общества, заговоры и подобные искусства процветали здесь роскошнее, чем где бы то ни было. У них появилась цель, простая, хотя и наименее достижимая, – восстановление Царства Польского в его самых широких границах, до Днепра и Двины. При Николае настроение народа должно было ухудшиться ввиду того, что он относился к полякам не сочувственно. Но, собственно говоря, первые признаки враждебного настроения по отношению к России со стороны Польши стали проявляться еще при жизни императора Александра I. Не мешает при этом припомнить, что по конституции 12 декабря 1815 года хотя император Всероссийский и признавался в то же время королем польским, однако все дела внутреннего управления Польшей были предоставлены сейму, который состоял из двух палат: верхней (или Сената) и Палаты депутатов. В Сенате заседали высшие духовные и светские чины королевства; а в Палате депутатов – шляхта и горожане. Кроме того Царству Польскому была присвоена особая финансовая система и монета, и даже дозволено было содержать польское войско, главнокомандующим которым являлся великий князь, наместник Царства Польского Константин Павлович, родной брат императора Николая I.

Смуты в Царстве Польском

Казалось бы, что всего этого было бы на первых порах достаточно для мирного и постепенного развития страны, но на деле оказалось, что даже на первом сейме поляки в очень резкой форме стали высказывать недовольство своим положением. На втором сейме, после шумных публичных заседаний, депутаты отвергли основные законы, предложенные русским правительством. В связи с этим правительство посчитало вынужденным допускать публичные заседания сеймов только при их открытии и закрытии. Это дало повод полякам возмущаться в отношении того, что правительство нарушило конституцию, хотя, в сущности, оно имело право и было обязано наблюдать за порядком на сеймах и охранять общественное спокойствие в Царстве Польском.

Таким образом в польском обществе образовались две партии: аристократическая (умеренная), под предводительством Адама Чарторийского, и демократическая (крайняя), во главе которой стоял историк Лелевель. С обычным своим легкомыслием поляки стали мечтать о восстановлении прежних вольностей и о полной независимости от России. В конце царствования Александра I поляки уже готовились к восстанию, и не только в Царстве Польском, но и в Литве, и в Подолии (где дворянство было по преимуществу польское), и всюду уже существовали тайные кружки, которые старались всякими средствами поднять народ против русского правительства. При этом поляки возлагали надежды на свое польское войско, превосходно обученное и образцово устроенное великим князем, наместником, а также и на ту неприязнь, которую Австрия и Англия питали в это время к России, и даже не старались скрывать.

Восстание в Польше

17 ноября 1830 года в Варшаве неожиданно вспыхнул бунт. Заговорщики по заранее условленному плану устремились одновременно к дворцу наместника и к арсеналу, где разграбили оружие и раздали народу. Великому князю удалось спастись, но многие из его приближенных и преданных ему лиц были убиты. Восстание вначале легко могло быть подавлено русскими войсками, стоявшими в окрестностях Варшавы, но великий князь Константин Павлович проявил нерешительность и даже слишком большую снисходительность в своих действиях против мятежников. Предполагая уладить дело миром, он приказал русским войскам не только отступить, но даже сдать полякам сильную крепость Модлин, в которой хранилось большое количество военного снаряжения и боеприпасов. Такая уступчивость привела только к тому, что восстание быстро распространилось по всему Царству Польскому и все польское войско перешло на сторону мятежников.

Главнокомандующим повстанцами был избран старый генерал Хлопицкий, сражавшийся еще под знаменами Костюшко. Однако этот главнокомандующий не надеялся на успешный исход борьбы с Россией и потому советовал поскорее примириться с русским правительством. Но другие руководители восстания с ним не соглашались, и один из них, Лелевель, настаивал на объявлении войны России и даже на вторжении в Литву. Однако после долгих споров в Петербург была все же отправлена делегация к императору Николаю для оправдания происшедшего в Польше переворота и для переговоров о дальнейшей участи Польши. Император Николай ответил им следующими памятными словами: «Пусть поляки положатся на меня, и они будут счастливы. В качестве польского царя я считаю своей обязанностью подавить восстание и наказать преступников. Если же нация начнет вооруженную борьбу против меня, то поляки своими же пушечными выстрелами ниспровергнут Польшу».

Когда на сейме в январе 1831 года посланные в Петербург депутаты передали слова императора, сейм объявил низложение дома Романовых, и решение этого вопроса предоставлено было оружию. Русские войска, с которыми великий князь покинул страну, тем временем соединились в большую армию, 100 000 человек, под командованием генерала Дибича, против которых повстанцы могли выставить не более 60 000. 19 февраля при Грохове поляки, несмотря на отчаянную храбрость, понесли поражение, но граф Дибич сделал большую ошибку. Вместо того, чтобы немедля двинуться на Варшаву, он стал выжидать, надеясь, что поляки покорятся России без дальнейшего сопротивления. Это промедление дало полякам возможность оправиться и усилить свою армию до 80 000 человек. Новый главнокомандующий, сменивший Хлопицкого, Скшинецкий, даже решился действовать наступательно и напасть на гвардейский корпус, расположенный отдельно от главных сил русских, между реками Бугом и Наревом. Здесь, при Остроленке, польское войско было вторично разбито. Но действия русской армии были вновь парализованы развившейся среди нее холерной эпидемией, жертвами которой пали и великий князь Константин Павлович, и Дибич. Пока не был назначен новый главнокомандующий, военные действия почти не велись. Но когда главнокомандующим был назначен граф Паскевич, то он тотчас же переправился через Вислу и подступил к Варшаве. Прежде чем вести войска на приступ, главнокомандующий, по желанию императора Николая, вступил в переговоры с поляками, требуя, чтобы они признали императора Николая королем польским и отказались от своих притязаний на воссоединение Польши с Литвой и западнорусскими областями. На эти вполне разумные предложения поляки ответили надменным требованием «полного восстановления Польши в пределах, в каких она существовала до первого раздела». Тогда Паскевич приказал сказать полякам, что «на их требования будет отвечать пушечными выстрелами», и на другой день (25 августа 1831 г.) повел войска на штурм. Несмотря на то, что в это время в Варшаве происходили кровавые раздоры между вожаками польского восстания, а чернь неистовствовала в городе, поляки защищались отчаянно. Однако русские заняли главный пункт их позиции, сильно укрепленное селение Волю, а затем и всю переднюю линию варшавских укреплений. Два дня спустя русские войска вступили в Варшаву, а польские войска, преследуемые русскими, вынуждены были перейти через австрийскую и прусскую границы и там сложить оружие. За границу ушли и предводители восстания; большинство их поселилось во Франции и впоследствии много способствовали ухудшению отношений между Россией и Западной Европой, а в особенности – между Россией и Францией.

Подавление восстания. Органический статут, 1832 г.

1 ноября, после окончательного подавления восстания, император Николай объявил амнистию. В феврале 1832 года конституция была упразднена, польское войско, понятно, также перестало существовать; вместо конституции страна управлялась «органическим статутом» от 26 февраля 1832 года, и во главе управления страной стал в качестве наместника фельдмаршал Паскевич. При наместнике был учрежден особый совет, который подразделялся на комиссии, и каждая из них занималась особой отраслью управления (финансами, юстицией, просвещением и т. п.). Университеты Виленский и Варшавский, ввиду вредного влияния, оказываемого ими на воспитание молодежи в Польше, были закрыты.

Воссоединение униатов с Православной Церковью

Но наряду с этими строгими мерами была принята и в высшей степени важная государственная мера. После усмирения польского мятежа император Николай обратил внимание на положение народа в Царстве Польском и в Западном крае, где большинство чисто русского населения подвергалось вредному влиянию католического духовенства. Ради устранения этих влияний с 1830 года в Литве, на Волыни и в Подолии были приняты правительством меры к разъединению католиков и униатов. С этой целью управление униатской Церковью в западнорусских областях было отделено от управления католической. Несколько лет спустя (8 июня 1839 г.) униатские епископы и духовенство, собравшись на Собор в Полоцке, просили государя «о дозволения униатам присоединиться к Православной Церкви Всероссийской». Ходатайство их было уважено, и греко-униатская Церковь воссоединилась с Церковью Всероссийской, в память чего и выбита была специальная медаль.

Глава восьмая

Россия, Англия, Франция с 1840 по 1848 г. Восточный вопрос. Февральская революция в Париже

Россия. 1840–1848 гг.

Для понимания надвигающейся катастрофы, которая произвела резкий и решительный перелом в первой половине девятнадцатого столетия, необходимо бросить взгляд на положение дел в России, Англии и Франции в сороковых годах.

В России не было заметно никакого движения в сторону прогресса за это время. Император Николай, правивший громадным государством с 1825 года, не приступал ни к каким реформам, а то движение, которое, из Франции, проявлялось во всей Западной Европе и отозвалось в Польше, по-видимому, побуждало императора Николая I еще сдержаннее относиться к идеям Запада и, по возможности, препятствовать их проникновению в Россию. Сознавая свое могущество, император Николай стал более и более проявлять сочувствие к тем идеям Меттерниха и Священного союза, которые, как мы видели выше, в 40-х годах девятнадцатого века, в период обособления и развития национализма в среде европейских государств, давно отжили свой век. Твердый волей и строго последовательный в выполнении своей идеи, император Николай готов был всеми своими силами способствовать поддержанию порядка везде, в особенности в странах – ближайших соседях России, разумея под нарушением порядка всякую борьбу с законной, признанной властью, хотя бы даже и вполне оправдываемую местными условиями народной и государственной жизни. Это общее правило, как мы увидим далее, проводилось императором Николаем с замечательной последовательностью и такой настойчивостью, что в применении его он даже не делал никакого различия между ближайшими союзниками и прямыми врагами России.

Это же мировоззрение и побудило его к проведению той политики вмешательства, которая настроила против него Европу и привела, наконец, к борьбе, в значительной степени способствовавшей выходу России из застоя, на который она была обречена своим обособленным положением.

Долгое время Россия оставалась в полном покое, который нарушался только борьбой с горными племенами Кавказа, тянувшейся непрерывно целые десятилетия. С 1839 года храбрым и энергичным вождем горных племен был чеченский глава племени Шамиль, и в это бедное событиями время кавказские военные действия доставляли не лишенную занимательности пищу русским газетам и невзыскательному кругу их почитателей. Здесь, как и везде, Англия тайно помогала восстанию, и это соперничество Англии с Россией, проявлявшееся в весьма отдаленных землях, Восточной Азии, Персии, Афганистане, хотя и не на поле сражения, – но в виде разных интриг и противоположного влияния на придворные круги в Исфагане, Кабуле, Герате, давало материал для размышления и полета фантазии, как прозорливым государственным деятелям, так и досужим политиканам, переливающим из пустого в порожнее.

Греческое королевство

Вопрос о том, через сколько десятков или сотен лет Россия столкнется с Англией в Восточной Азии и как сумеет Англия отстоять свои ост-индские владения, был далеко не столь важен, как так называемый восточный вопрос, игравший в этом столетии роль, подобную польскому вопросу в XVIII веке. Под этим вопросом понимали в Западной Европе завоевательные планы России и возможность препятствования им. Греческий вопрос, составляющий лишь эпизод в ходе долго назревающего восточного вопроса, был благополучно разрешен: в феврале 1833 года король Оттон I, выбранный державами-покровительницами, сын испытанного друга греков, короля баварского, Людовика I, прибыл в Грецию, высадившись в Навилии. Положение Греции в это время было весьма печальное. Губернатор Иоанн Каподистрия пал жертвой кровавой мести майнотов (октябрь 1831 г.), а занявший его пост брат его, Августин Каподистрия, был не в силах подавить наступившую анархию. Когда же он покинул Грецию (1832 г.), остаток государственного порядка рушился среди озлобления партий и междоусобицы.

Дела несколько поправились с учреждением регентства, которое приняли на себя несколько высших баварских сановников, а с июля 1835 года вступил в управление сам юный король. Западная Европа относилась уже равнодушнее к судьбам классической земли. Раздоры между членами регентства, брак короля с принцессой из Ольденбургского дома, финансовые затруднения государства, ошибка в выборе столицы, не прибрежного города Пирея, а Афин, лежащих в глубине страны, и тому подобное, – все это не заслуживает подробного изложения в общем обзоре всемирных событий. Следует только заметить, что при всей неудовлетворительности своего положения, Греция могла утешаться одним: она не была уже под турецким владычеством.

Турция. Мехмед-Али, 1833 г.

Турция была сильно ослаблена долговременной войной, поражением, нанесенным ей Россией, и последствиями Адрианопольского мира. Это хорошо понимал египетский сатрап Мехмед-Али, воспользовавшийся еще в 1831 году своим спором с сирийским пашой Абдаллой для того, чтобы отправить в Сирию своего пасынка Ибрагима с 20 000 войска, а египетский флот к Акке. Заверяя султана в своей покорности, Мехмед-Али требовал от него в то же время двух сирийских пашалыков: Дамаска и Акки. Султан приготовился к войне, предав Мехмеда-Али проклятию, как изменника пред Магометом и его избранником (1832 г.). Однако правительственные войска под командованием Гуссейн-паши были разбиты Ибрагим-пашой (июнь) при Гоме в Целесирии, и Ибрагим вторгся в Киликию через прославленные Александром Великим ущелья. Население встречало его в Малой Азии и в Сирии как освободителя. Султан собрал новое войско, которое повел против своего бывшего боевого сподвижника Реджид-Мехмед-паши. Но и эта армия в декабре была уничтожена Ибрагимом при Конии (древний Икониум).

Оказавшись в столь бедственном положении, Порта была вынуждена принять помощь от России, которую сам султан недавно еще называл исконным врагом Турции. Дела складывались выгодно для России, которая не могла не опасаться успеха Мехмеда-Али, питавшего честолюбивый замысел утвердить свою династию на месте увядавшего дома Османов и тем обновить и расширить мусульманское владычество, а это должно было неизбежным образом затормозить надолго или хотя бы на некоторое время русские планы, и потому император Николай предложил султану Махмуду свою помощь охотно и вполне бескорыстно. Султан принял ее, находясь в отчаянном положении, в такую минуту, когда Мехмед-Али с притворной преданностью испрашивал у него, своего сюзерена, позволения расположить свою главную квартиру у Бруссы, следовательно, у самого порога турецкой столицы.

Русский флот появился в Босфоре с десантом в 5000, потом 13 000 человек. Но это тотчас же заставило Англию и Францию тоже принять участие в деле. Султану надо было прежде всего отделаться от союзника, поэтому он постарался отнять у Мехмеда-Али предлог к дальнейшему наступлению: согласно Кутахийскому миру (май 1833 г.), Мехмед-Али получил требуемые им три пашалыка, а пасынку его, Ибрагиму, был предоставлен пост главного сборщика податей в Киликии. Египтяне и русские возвратились к себе, однако при выгодных для России условиях: по Ункиар-Искеллисийскому договору она вступала с Турцией в оборонительный и наступательный союз, по тайной статье которого Порта, вместо материальной помощи России, обязывалась закрыть Дарданеллы для иностранных военных судов, следовательно, полностью обеспечить безопасность России с этой стороны в случае ее войны с Англией или Францией. Хорошо направленная русская политика провела здесь мастерски свое дело. Турция была вконец ослаблена не только возложенным на нее военным вознаграждением, но и новым могуществом египетско-сирийских сатрапов. Столкновение с ними должно было неизбежно возобновиться.

Абдул-Меджид, 1839 г.

Прусские инструкторы привели снова в порядок турецкую армию, и Махмуд, видя надежду на успех, отправил ее в поход. Объявление войны последовало в июне 1839 года. Турецкий сераскер, Гафиз-паша, был разбит Ибрагимом при Низибе, на Евфрате, но султан не успел получить этого печального известия: еще полный сил, он умер через шесть дней после этой битвы. Преемнику его, шестнадцатилетнему Абдул-Меджиду, готовился второй удар: великий адмирал Ахмет-Февзи, посланный против Мехмеда-Али, перешел со своим флотом на сторону египтян. Это служило для Турции доказательством, может быть, худшего из зол, а именно того, что высшие турецкие чины начинали фаталистически верить в волю самого Аллаха передать власть египтянину, отняв ее у дома Османов. Мехмед-Али требовал теперь утверждения за ним наследственных прав на Египет, Сирию и Киликию (Адана).

Восточный вопрос становился теперь в полном смысле слова европейским: Англия, Австрия и Пруссия, – для этой последней дело имело, впрочем, в то время лишь второстепенный интерес, – должны были позаботиться о недопущении Турции под еще большую зависимость от России, нежели то было сделано уже Ункиар-Искеллийским договором. Интересы России совпадали при этом с интересами держав в том смысле, что ей было невыгодно желать торжества египетских сатрапов. Во всем этом роль Франции была весьма своеобразна. Цивилизаторские стремления египетского вице-короля давали хлеб множеству французских талантливых людей и искателям счастья. В марте 1840 года Луи Филипп должен был образовать новое министерство во главе с беспокойным, честолюбивым, слишком умным Тьером. На конференции, созванной в Лондоне по инициативе Австрии для обсуждения восточного вопроса, Тьер стал требовать утверждения Мехмеда-Али в наследственном владении Египтом и Сирией, что создало бы новое большое восточное государство рядом с турецким. В голове нового министра эта идея связывалась со множеством других больших проектов. Издавая свою замечательную историческую книгу, он находился под обаянием наполеоновской грандиозной политики, и французские газеты приняли вызывающий тон в отношении Англии и Германии, в ответ на что сложилась немецкая патриотическая песня: «Не владеть им свободным немецким Рейном».

Французская политика. Франция и крупнейшие европейские державы, 1840 г.

Остальные четыре державы заключили тогда между собой четверной союз с целью поддержать status quo в Турции, и сборные австрийско-турецко-английские военные силы заставили Ибрагима покинуть Сирию. Он отступил к Александрии, бросив орудия и снаряды. Так долго сопротивлявшийся державам Мехмед-Али, тщетно возлагая надежды на Францию, был вынужден теперь передать обратно турецкому комиссару перешедший на его сторону флот, согласиться на уплату Турции ежегодной дани в 7 миллионов франков и на сокращение своей армии, признавая, сверх того, обязательными и для Египта все договоры, которые Порта уже заключила или могла впредь заключать с иностранными державами. За все это наследственное право управлять египетским пашалыком было укреплено за родом Мехмеда-Али.

Благодаря лорду Пальмерстону, руководившему английской иностранной политикой, этот мир был довольно, даже безусловно, выгоден для Турции (1841 г.), но он не мог устранить ее внутренних противоречий, хотя новый султан своим гатти-шерифом из Гюльхане (ноябрь 1839 г.) открывал широкую дорогу реформам, впрочем, пока только на бумаге, которая на Востоке еще выносливее, чем где-либо. Пять держав обязались не проводить через Дарданеллы и Босфор своих военных судов; Франция выпуталась из неловкого положения и тоже участвовала в этом договоре. Беспокойная, то дерзко вызывающая, то робкая и миролюбивая, то либеральствующая, то резко консервативная иностранная политика французского правительства была необходимым или, по крайней мере, естественным последствием внутреннего положения страны, тоже раздираемой противоречиями. В Англии было совершенно иное: именно в это десятилетие она представляла собой государство, развивающееся спокойно, под руководством государственных деятелей, правильно, настойчиво и сознательно идущих к избранной ими цели.

Англия, 1840–1848 гг. Сэр Роберт Пиль

Молодая английская королева в феврале 1840 года вступила в супружество с принцем Альбертом Саксен-Кобургским, который сумел в своем нелегком положении принца-супруга приобрести расположение страны благодаря своему такту и склонности к английскому образу мысли и даже предубеждениям. Министерство вигов, не получив большинства во вновь избранном парламенте, пало в августе 1841 года, и с сентября этого года по июнь 1846 года дела были в руках торийского кабинета, членами которого состояли: герцог Веллингтон, лорд Эбердин, лорд Стэнли, Элленборо, Уорнклиф и человек будущего – Эдуард Гладстон, однако всех их далеко превосходил сэр Роберт Пиль – канцлер казначейства и лидер Палаты общин. Все его меры отличались спокойствием, уверенностью, уважением к государственному и общественному быту Англии и умением пользоваться его особенностями. Во время мятежа в Уэльсе, сопровождавшегося разбоями, поджогами и всякими насилиями, Пиль понял, что это было признаком крайней нужды и потому следовало бороться против него не одними полицейскими мерами, но и разумными реформами. Для поправки финансов, находившихся в расстроенном положении, он имел твердость провести закон о подоходном налоге, который предоставил ему возможность приступить к либеральной торговой политике: пошлины на многие предметы были понижены, между прочим была сначала значительно понижена, а потом и совсем упразднена самая тягостная из них – хлебная пошлина. Действуя умело и твердо, Пиль перевел страну постепенно от покровительственной системы к системе свободной торговли.

В 1846 году палата приняла его билль, благодаря которому, как тогда говорили, хлебная пошлина должна была в течение трех лет катиться вниз по наклонной плоскости, чтобы после исчезнуть совсем. Когда этот билль вошел в законную силу, в помощь ему стала действовать лига против хлебных пошлин (Anticorn-law league), работавшая неутомимо, под руководством Ричарда Кобдена, до тех пор, пока не была полностью достигнута желанная цель. Дело народного образования и училищ вообще тоже много подвинулось в течение этого десятилетия, по крайней мере в том смысле, что все ужасные доказательства упущений в этой области были беспощадно выставлены на свет. Быстро помочь этому было трудно, в особенности при том отвращении англичан ко всякому правительственному вмешательству, составляющем резкую противоположность в излишней любви других народов к этому началу.

Различные Церкви в Англии тоже не проявили особого усердия по вопросу о народном образовании, а если и сочувствовали делу, то портили его своим догматическим бессердечием и нетерпимостью к другим религиозным общинам. Сам Пиль доказывал свое беспристрастие в этом отношении и даже провел, к ужасу ториев старой школы, билль о выделении дополнительных средств католической духовной семинарии в Майнуте (Ирландия). О’Коннел возобновил агитацию в Ирландии, и толпа по-прежнему стремилась за ним. Но эта агитация не имела никакой разумной цели в данное время, а страшный голод, обрушившийся на остров в 1845 году, – причем население могло перенести такое ужасное бедствие лишь благодаря приливу щедрой помощи из Англии, – должен был бы внушить ирландцам, что им безусловно нельзя еще порывать связи с главной частью королевства. Однако деятельность О’Коннела уже приходила к концу: более радикальная партия «младо-Ирландия», – отделение «молодой Европы», – далеко опережала его программу. Сам он умер в Генуе (май 1847 г.).

Пиль оставил государственную службу в 1845 году, видя, что его партия не сочувствует его реформам, не понимает их и не принимает их в деятеле, начавшем свою карьеру торием и остававшемся консерватором по своим основным воззрениям. В сущности, та цель, к которой стремился этот великий государственный человек, вполне заслуживший свою славу, была достигнута: он перевел английскую политику на новую, современную почву без всяких сильных потрясений и насилий, дав своей «консервативной» партии возможность занять прочное положение среди нового порядка вещей и продолжать свою деятельность при этих новых условиях.

Образование нового кабинета было поручено лорду Джону Росселю (июль). Самым примечательным деятелем в этом министерстве был виконт Пальмерстон (Генри-Джон Тэмпль), принявший портфель министра иностранных дел (род. в 1784 г.). Пальмерстон много содействовал решению греческого и особенно бельгийского вопросов. Иностранная политика Великобритании стоит всегда в связи с интересами всех частей света. В описываемое время в Азии и на Востоке было спокойно после того, как Англия умножила число своих колоний приобретением Новой Зеландии (1840 г.), затем, после несправедливой войны с Китаем из-за опиума, имевшим полное право восставать против торга этим вредным зельем и его контрабандного ввоза, заняла Кантон и заключила в Нанкине мир (август 1842 г.), согласно которому получала остров Гонконг. Все это укрепляло власть Англии в Ост-Индии, особенно с расширением ее владений в северо-западной части полуострова, именно в Пенджабе. О соперничестве Англии с Россией в ханствах и Афганистане было уже сказано выше. Англичане потерпели несколько тяжких поражений в Афганистане, в частности, в 1841 году, в Киберийском ущелье. Такие потери были, впрочем, неизбежны, и Англия имела возможность за них жестоко отомстить; большого внимания и твердости с ее стороны требовала внешняя политика Франции.

Франция, 1840–1848 гг. Международные отношения

Требование выдачи праха Наполеона не имело особого значения и было тотчас уважено Англией; водворение этих останков в доме Инвалидов дало только случай Тьеру, главе французского министерства, польстить тщеславию нации и удовлетворить свое собственное. Турецко-епипетский вопрос разрешился, не осуществив грандиозных мечтаний Тьера, но он дал ему случай выполнить его любимый проект об укреплении Парижа. Но неудачная политика Тьера в восточном вопросе привела к падению министерства, а в новом кабинете Сульта (29 октября 1840 г.) первую скрипку играл Гизо – протестант, человек очень образованный, последовательный, но упрямый доктринер. Склоняясь все более и более к резко консервативной политике, он вступил в довольно тесные сношения с Меттернихом и продержался во власти до февраля 1848 года.

Entente cordiale, бывшая краеугольным камнем французской политики в начале царствования Луи Филиппа, ослабела во второй его половине. Под конец Франция отказалась даже от участия в созываемой в Лондоне конференции пяти держав по вопросу о торговле невольниками. Причиной этого отказа было самолюбие французов, считавших для себя унизительным осмотр их торговых судов, хотя такое подчинение осмотру было взаимным для всех договаривающихся сторон (1841 г.). Неловкий арест английского миссионера Притчарда на острове Отаити, произведенный слишком торопливым французским адмиралом, заставил Францию дать удовлетворение за этот поступок и возвратить остров королеве Помарэ. Осложнения в Марокко, вызванные событиями в Алжире, усиливали недоверие англичан.

Враг французов, Абд эль-Кадер, надеялся поправить сильно пошатнувшееся положение тем, что натравил марокканского правителя против французов. Жители Марокко, усердные мусульмане, были готовы на это, что заставило маршала Бюжо перейти границу, и один из сыновей Луи Филиппа, принц Жуанвильский, осадил Танжер. В то время, когда при английском посредничестве были уже начаты переговоры и султан склонялся к уступкам, Бюжо разбил марокканское войско на реке Исли, а французский флот бомбардировал танжерские укрепления. Вскоре был заключен мир, причем было оговорено незначительное исправление границы (1844 г.).

Абд эль-Кадер лишился последней надежды; он был вынужден сдаться генералу Ламорисьеру (1847 г.) и был привезен во Францию как военнопленный. Отношения между Англией и Францией стали особенно натянутыми вследствие так называемых «испанских браков»: в 1847 году Луи Филипп и его министры успели добиться, довольно грубыми и не совсем достойными средствами, не особенно и важного успеха, а именно: брака королевы Изабеллы с ее кузеном, инфантом Франциском д’Ассизом, а ее сестры – с четвертым сыном Луи Филиппа, герцогом Монпансье. Французское правительство проявило в данном случае то, что англичане называют want of common honesty, недостаток прямодушия в делах. Однако оба правительства единодушно протестовали против захвата Кракова; зато в Зондербундской войне и во время итальянских неурядиц Гизо оказался непреклонным и столь же ограниченным консерватором, как Меттерних. Такое направление международной политики во Франции, – как, впрочем, было бы и при несравненно более разумной, – давало повод к самым зажигательным речам оппозиционных ораторов, которые, с французским увлечением, называли прямо кабинет «иностранным». При всех этих диатрибах оппозиция метила, преимущественно, на внутреннюю политику правительства.

Внутренние дела. Министерство Гизо

Между тем то, что подвергалось наибольшему осуждению, в этом случае заслуживало именно наибольшей похвалы, – имеется в виду продолжительность одного и того же направления в политике, проводимого министерством, и устойчивость самих министерств: было еще неслыханно, чтобы какое-нибудь министерство продержалось во Франции более семи лет, подвергаясь лишь незначительным изменениям. Бонапартисты и легитимисты были не страшны этому кабинету. Вторая попытка принца Луи Наполеона Бонапарта – на этот раз из Англии – окончилась почти комической неудачей: прибыв в Булонь со своей свитой (6 августа 1840 г.) и увидев, что дело плохо, принц бежал обратно на свой корабль, но упал в воду и был благополучно спасен преследователями. После своей дерзкой речи перед судилищем пэров он был приговорен к тюремному заключению и отправлен в Гам, где ему отвели то самое помещение, которое занимал некогда князь Полиньяк.

Старороялистская или легитимистская партия ограничивалась ничего не значащими демонстрациями, и никто не обращал уже особого внимания на выставляемого ею претендента, герцога Бордоского. Собственно опасным врагом правительства была республиканская партия, почти не имевшая представителей в палате, и так называемая династическая левая, которая, хотя и признавала конституционный принцип, однако находила отголосок и в речах республиканцев. У престарелого короля, становившегося равнодушным ко всему, и у упрямого формалиста Гизо было лишь одно оружие против этих партий: легальность – ее они считали достаточной, потому что в данную минуту ее оспаривать было нельзя; выборы были проведены законным порядком, большинство в палате представляло собой законные желания страны, министры законно опирались на это большинство и удалялись, когда это большинство им изменяло.

Однако было еще сомнительно, могло ли все это достаточно укрепить июльскую монархию при том способе, каким эта монархия возникла, при характере французской нации и при положении дел, сформировавшемся с 1789 года. Дела еще ухудшались вследствие несчастья, постигшего королевскую семью, да и всю страну, в июле 1842 года. Во время поездки (наследника престола) герцога Орлеанского, Фердинанда Филиппа, в Нёльи лошади его взбесились, он выпрыгнул из экипажа и получил столь тяжкие травмы при падении на мостовую, что скончался в тот же день. Королю было 69 лет, принцу, ставшему теперь наследником, всего только 4 года. Его мать была назначена регентшей в случае смерти старого короля. Такие обстоятельства давали основание к изменению существовавшего порядка посредством расширения избирательных прав, на тот момент столь ограниченных, что представителями нации являлось небольшое число лиц, а это придавало всему образу правления характер господства одного класса – именно буржуазии.

Правительство, располагая большими средствами, могло иметь сильное влияние на это сословие при выборах, и, что было хуже всего, такая система сама провоцировала продажность. Правительственные депутаты получали за свой лояльный образ мыслей вознаграждения в виде ленточки Почетного легиона, повышения по службе, концессии для себя или для рекомендуемых ими лиц; округ, сумевший избрать такого представителя своего настроения, вознаграждался за то проведением каналов, дорог, дарованием всяких субсидий. Примеры таких подкупов среди привилегированного сословия, которое, будучи богатым, хотело, по общечеловеческой слабости, иметь еще больше, умножались до того, что бросались в глаза. Это дало оппозиции четкую цель и меткое слово для ее обозначения: «избирательная реформа» сделалась лозунгом дня, и правительство Луи Филиппа поступило бы разумно, предупредив в этом случае желание нации, т. е. расширив избирательные права, равно как полномочия тех, которые в силу своего избрания имели влияние на законодательство и на весь ход дел, чем утвердило бы существовавший порядок на более широких и прочных основах.

Вопрос о реформе избирательных прав

Но правительство не сделало этого, дав тем самым повод династической оппозиции идти долгое время рука об руку с радикалами, среди которых уже назревали республиканские, частью даже коммунистические и социалистические идеи. Во время парламентской сессии 1847 года весьма дельное предложение об увеличении числа депутатов с 459 на 538 и о понижении избирательного ценза с 200 франков до 100 было отвергнуто 252 голосами против 154. Оппозиция приступила тогда к весьма активной агитации вне стен парламента в пользу избирательной реформы. Одним из главных средств к тому служили «реформенные банкеты»; на них произносились страстные застольные речи, вслед за которыми покрывались подписями петиции в пользу реформы.

События в Италии и Швейцарии, во время которых французское правительство держалось реакционной стороны, усиливали недовольство, и король, открывая 28 декабря 1847 года новую парламентскую сессию, напрасно упомянул, что надеется на сохранение конституционного порядка, «несмотря на недовольство, разжигаемое враждебными или слепыми страстями». Он должен был вскоре узнать, на свою погибель, что эти страсти – по крайней мере некоторые из тех людей, которые обуревались ими, – не страдали слепотой.

Реформенные банкеты, 23 февраля 1848 г.

После того как большинство палаты одобрило ответ на тронную речь, оппозиция решила возразить на это большой демонстрацией, именно реформенным банкетом, который предполагалось устроить 22 февраля в одном из садов на Елисейских полях, причем участвующие отправились бы туда длинной процессией, между выстроившейся шпалерами, без оружия, национальной гвардии. Правительство, после долгого колебания, запретило, очень тактично, не сам банкет, а лишь сборище на площади Маделены, откуда предполагалось начать шествие. Оппозиция, которой было немного не по себе, отменила банкет, ограничившись несколькими громкими словами, к великому негодованию своих союзников-республиканцев, собравшихся в помещении одной радикальной газеты. Они все же не теряли надежды на какую-либо демонстрацию, однако день прошел без особых происшествий. Правда, на улицах было заметно большое оживление, раздавались возгласы: «Долой министерство!» или «Да здравствует реформа!», – кое-где строились баррикады; но лишь на другой день, 23-го числа, стало ясно, что волнение возрастает и что именно национальная гвардия сочувствует требованию реформы. Это произвело впечатление на короля; он понимал, что надо уступить, и Гизо отправился в палату с заявлением о том, что графу Моле поручено сформировать новое министерство.

Таким образом, дело реформы было выиграно. Весть о том распространилась, город расцветился импровизированной иллюминацией, бульвары оживились веселой толпой. Но в одном месте напротив министерства иностранных дел оставалась кучка недовольных под руководством опытного народного вожака Лагранжа. Нельзя было обойтись без какой-нибудь демонстрации, хотя бы только напротив здания. Но стоявший тут караул из 50 артиллеристов увидел что-то угрожающее в намерениях толпы. Раздался выстрел, пущенный кем-то, с какой целью, нечаянно или преднамеренно, это трудно сказать, но солдаты ответили на него залпом, по команде или нет, тоже неизвестно; этот залп рассеял толпу, но повернул все дело. Ловким деятелям было теперь не трудно, с криком «Измена!» и «Месть!», – заставить своих сторонников, а вслед за ними и народные массы, взяться за оружие. Улицы покрылись баррикадами; наутро город был уже в революционном наряде.

Падение июльской монархии, 24 февраля 1848 г.

Настало 24 февраля 1848 года, день позорный для июльской монархии и для «Pays legal», роковой для Франции и многозначительный для всей Европы. В течение ночи король решился на министерство Тьер-Одилон-Барро (династическая левая) и назначил маршала Бюжо начальником парижского гарнизона и национальной гвардии. Эти министры наделялись полномочиями на роспуск палаты; избирательная реформа была обеспечена. Но неразумный приказ войскам не стрелять, отданный обоими министрами, отнял значение у вооруженной силы и ободрил мятежную толпу с ее шумливыми вожаками.

Бунт разгорался; в Тюильри стало жутко, потому что стоявшие на дворцовом дворе армейцы и национальные гвардейцы не проявляли особенного воодушевления. Окончательный взрыв произошел почти случайно: развязный журналист, Эмиль Жирарден, ворвавшись во дворец, убедил короля отречься; только это, говорил он, могло еще спасти престол. Вмешательство маршала Бюжо не могло уже помочь делу; толпа прибывала, у короны не было более защитников, и Луи Филипп решился выехать из дворца вместе со своей супругой, проявившей больше твердости и царственного духа, нежели он.

По праву, т. е. по существовавшим законам в государстве, королем был Луи Филипп II, а регентом герцог Немурский. Герцогиня Орлеанская явилась в помещение палаты (Бурбонский дворец) для того, чтобы повторить там, как ее научили, роль Марии Терезии перед венгерским сеймом. Но здесь был не венгерский сейм и происходили только сцены замешательства, трусости, бесцельного возбуждения, произносились бесполезные речи. Правительства не было. Между тем народ нахлынул в Тюильри, а оттуда толпами переходил в Бурбонский дворец, в котором, по мере прибывания бурных народных волн, пустели скамьи депутатов. Насколько можно было разобрать среди общего шума, народ требовал временного правительства и национального конвента. Герцогиня с детьми и жалкий герцог Немурский должны были подумать о своем спасении. К вечеру, в той же зале, под председательством старого Дюпона де л’Ер, находившийся тут сброд, который, волей или неволей, приходилось признавать за верховный народ, приступил весьма первобытным способом к назначению членов временного правительства.

Были избраны: Дюпон де л’Ер, поэт Ламартин, Араго, Мари, Гарнье-Паже, Ледрю-Ролен, Кремьё, которые отправились в ратушу и были несказанно рады, когда нашли в этом переполненном толпой здании отдельную комнатку, в которой могли приступить к управлению Францией, как бы в сновидении превращенной в республику. Они пополнили свой состав еще несколькими гражданами, набранными в редакциях некоторых республиканских газет. Эти буржуа становились правителями Франции, и среди них находились: один из привычных посетителей дворца, некто Альбер, и писатель-социалист, составивший уже себе некоторую известность, Луи Блан.

Книга V.От Февральской революции до Франкфуртского мира 1848–1871 г.

Глава первая

Февральская революция и Европа. Великий европейский кризис 1848–1852 гг. Германия и Австрия; Франция; Италия

Февральская революция

Февральская революция, в результате которой так неожиданно даже для самих ее деятелей появилась новая республика, потрясла всю Европу сильнее и глубже, нежели все предшествовавшие революции, порожденные вулканической почвой Франции. Она отметила совершенно новым характером вторую половину девятнадцатого столетия, поставив во главу угла самые животрепещущие проблемы политической, церковной и общественной жизни. Борьба противоречий, возникавших из столкновения открывавшихся перед человечеством задач, освещая людское сознание, сообщала величие всей европейской жизни. Взаимное отчуждение народов обрисовывалось резче, идея национальности росла и приобретала все большую и большую силу, но вместе с тем расширялось людское мировоззрение и яснее сознавалась та цель, которая должна быть общей для всех человеческих гражданских обществ. Народы чувствовали, более чем когда-либо, общность интересов, и наряду с национальной идеей развивалась и крепла идея гуманитарная, идея всечеловечности. Лишь в совокупности эти идеи могут наложить отпечаток прогресса на свою эпоху, придать ей значение плодотворной во всемирно-историческом смысле этого слова.

Европейский кризис, 1848–1852 гг.

Временем кризиса можно считать период с 1848 по 1852 год, точно приходящиеся на половину столетия. Главным очагом долговременного брожения были Франция, Германия и Италия, но последствия парижских событий отразились, в большей или меньшей степени, на всех европейских государствах.

Англия, Швейцария, Скандинавские страны

Слабее всего, может быть, отозвались они в Англии, в которой были разрешены уже ранее жгучие вопросы: о равном со всеми положении католиков, парламентской реформе и уничтожении хлебной пошлины. Демонстрация чартистов в апреле 1848 года обошлась без кровопролития и не оставила следов. Управление страной находилось в руках вигов в течение всего тревожного времени (по февраль 1852 г.), и Англия служила в этот период убежищем для жертв различных превратностей судьбы. Первым прибыл сюда низверженный король французов. В то время, как на материке едва начинали стихать бурные волны, этот достойный зависти остров мог устроить у себя первую из всемирных промышленных выставок (май 1851 г.) в одном из больших лондонских парков. Скандинавские государства, Швеция и Норвегия, остались нетронутыми движением, но Дания, вследствие разгоревшегося еще ранее шлезвиг-голштинского конфликта, была вовлечена в германские волнения. События, происходившие на романском юго-западе Европы, Пиренейском полуострове, также не имели существенного значения в этот критический период, и судьбы этих стран, по отношению их к общему ходу истории, могут быть рассмотрены нами ниже. Нейтральные государства – Швейцария, Бельгия, Голландия – испытали на себе лишь незначительный след великого потрясения. Швейцария употребила это время на улучшение своей конституции, что ей благополучно удалось без особых треволнений. Вместо прежней системы сеймов с переменными и очередными местами заседаний, главным городом Союза был избран Берн, с Союзным собранием в нем. Это собрание состояло из национального совета, избираемого непосредственно населением, и совета старшин, избираемого 22 кантонами. Исполнительная власть была в руках союзного совета, избираемого общим собранием на три года и ежегодно избиравшего, из своей среды, президента Союза. Более того, радикальная партия в Нейенбурге воспользовалась моментом, когда никому не приходило в голову заботиться о том, что происходит в глухом уголке Швейцарии, и высвободила свой кантон из того странного положения, в котором он находился, будучи членом Швейцарского союза и в то же время княжеством прусской короны. Нейенбуржцы вынудили прусского королевского наместника бежать из кантона. Бельгия и Голландия, после того как Вильгельм I отрекся от престола и покинул страну, увозя с собой свои громадные богатства, стояли обособленными друг от друга. В Голландии, начиная с 1849 года, при Вильгельме II (1840–1849 гг.), одерживало решительный верх либеральное направление. В Бельгии конституция оправдывала себя самым блестящим образом; король мастерски управлял страной, которая отличалась в этот период небывалым спокойствием, в то время как колебались и самые древние престолы в Европе.

1. Германия и Австрия

Германия. Мартовские смуты

Через несколько недель после февральской революции Германию нельзя было узнать. Парижские события вызвали здесь волнение, необычное для народа, вообще спокойного, издавна зорко охраняемого и огражденного от всяких влияний полицейскими методами. Наступившее брожение модно объяснить невидимой доселе подготовкой умов, совершавшейся в тиши в течение десятилетий, не замечаемой правительствами, но глубокой и вызванной не искусственно. Либеральная оппозиция в палатах малых и средних государств, заметив внезапно то, чего ей недоставало до тех пор, а именно сочувствие народных масс, осмелилась возвысить свой голос, требуя народного представительства в учреждениях Союза, свободы печати, суда присяжных и т. д., – и это движение взяло верх над слабыми, неприготовленными правительствами.

Повсюду проходили народные сходки, слышались воодушевленные речи; граждане вооружались против каких-то, пока воображаемых врагов; составлялись «принудительные петиции» (Sturmpetitionen), общее возбуждение возрастало. Частью искренне, частью притворно, требование немедленного общего вооружения мотивировалось опасностями, будто бы грозящими со стороны Франции. И повсюду движение достигало своей цели: прежние министры увольнялись, и их замещали члены бывшей оппозиции. В Саксонии, Ганновере, курфюршестве Гессенском правительства не сдавались сразу, давали уклончивые ответы, но им возражали так резко, что и они были вынуждены уступить.

Общее воодушевление достигало крайних пределов; казалось, что великая нация просыпается от долгого сна. Первые дни были полны чистых и светлых надежд, но союзное собрание во Франкфурте вскоре оказалось опьяненным своим успехом: 9 марта оно объявило студенческие цвета – черный и красный с золотом, официальными цветами Союза, а на другой день потребовало от правительства прислать уполномоченных во Франкфурт для пересмотра конституции Союза. Таким образом, везде были свои мартовские министерства и мартовские «приобретения прав». Неизвестно было еще, пойдет ли все подобным же образом в Вене и Берлине?

Вена

В Вене, при всем ничтожестве императорской власти и таком правительстве, во главе которого стоял князь Меттерних, уже несколько десятков лет предсказывавший революцию, но теперь растерявшийся вместе со всеми своими приспешниками, революция удалась легко, почти без кровопролития. 15 марта, после того как Меттерних снял с себя полномочия, уже через 14 часов был обнародован императорский манифест, которым возвещалось наступление для Австрии новой конституционной эры. Выражение было довольно неопределенное: какая именно Австрия подразумевалась здесь? Но в тот же день венгерские представители получили заверение в том, что у Венгрии будет свой вице-король и свое министерство, а Италия, как увидим ниже, была уже объята восстанием. Поэтому в Австрии стоял вопрос не только о введении конституции, но и о самом существовании государства. Собственно для Германии было гораздо важнее то, что происходило в Берлине.

Берлин, 18 марта 1848 г.

Здесь давно сознавали все несовершенство и непрочность германской союзной конституции; но исправить ее в обычном порядке было немыслимо; теперь же представлялась возможность выполнить это, но лишь в смысле усиления связи других государств с Пруссией: следовало провести в политическом отношении то, что было сделано таможенным союзом в смысле экономическом. Вся беда в том, что революционное брожение препятствовало и здесь, так же как и везде, всякому разумному обсуждению вопроса. Король созвал соединенный ландтаг в Берлине, сперва на 27-е, потом даже на 2 апреля, причем была составлена программа переустройства Германии из союза государств в союзное государство.

Этот план содержал в себе то, что позднее, через 23 года и после огромных страданий и жертв, было осуществлено при создании Германской империи, и был обнародован в прокламации, подписанной королем, братом его (наследником престола) и министрами. Все разумные требования были удовлетворены, но дела принимали дурной оборот, весьма похожий на то, что происходило в Париже 23 февраля, – а это трудно уже было считать простым совпадением. Толпа двинулась к королевскому дворцу, чтобы благодарить короля; король выходит на балкон, все в самом радостном настроении; вдруг раздаются два выстрела из рядов войска, случайно, как было доказано; эти выстрелы не причиняют вреда никому, но революционных дел мастера, которых и здесь было немало и которые стянули к себе единомышленников через все берлинские ворота, подают сигнал к восстанию, призыв: «Измена! К оружию!» – раздается и здесь, как и в Париже. Заготовленные уже баррикады вырастают как из-под земли и начинается бесцельная и бессмысленная борьба, вызвавшая целые потоки крови. Войско уже полностью одержало верх, когда король, около 2 часов, отдал неразумный и противный всякому мужеству приказ отступить. На следующее утро был сформирован либеральный кабинет министров, объявлена амнистия, король принял так называемые немецкие цвета и заявил в своей прокламации, что Пруссия сливается с Германией, в подтверждение чего он проехал через весь город с трехцветной повязкой на руке и в сопровождении многочисленной свиты из высокопоставленных лиц.

Но сила правительства пошатнулась надолго, потому что, в сущности, победа осталась за мятежниками, которые не преминули отпраздновать ее по-своему: они провезли трупы убитых 18-го числа перед дворцом и вынудили побежденного короля смотреть на это зрелище. Принц прусский, который выставлялся демократией как реакционное пугало, выступил из Берлина с войсками; охрана города была поручена гражданской страже, которая и здесь была импровизированной, – совершенно некстати для страны со всеобщей военной повинностью…

Восстание в Бадене

В течение этих же дней союзный сейм, совершенно измененный со вступлением либералов в число членов правительства, постановил созвать германский парламент для составления конституции. Республиканская партия попыталась насильственно установить республику прежде, чем события могли успеть войти в мирную колею. С этой целью она вызвала себе сторонников из Парижа, большей частью людей сомнительного достоинства, вроде, например, поэта Георга Гервега. Во главе этой партии стоял баденский депутат Фридрих Гекер. Знамя восстания было поднято в Баденском округе, после неудачной попытки произвести переворот во Франкфурте, посредством полуреволюционного собрания, которое партия именовала «предварительным парламентом». Но гессенские, баварские и вюртембергские войска, двинувшиеся в Баден с севера и юга, без труда подавили мятеж. Лидеры движения бежали и издали в Страсбурге манифест (29 апреля) с заявлением о близком втором подобном восстании, так как это первое было подавлено «превосходящей численностью озверелой солдатчины».

Франкфуртский парламент

Между тем выборы во франкфуртский парламент состоялись повсюду, и заседания его открылись 18 мая 1848 года во франкфуртской церкви Святого Павла. Это был важный момент в истории немецкого народа, ожидавшего, что собрание, в котором было столько талантливых и известных лиц, положит основы Германского государства, где предполагалось соединить крайние противоположности: целую массу народных льгот и твердую верховную власть, сильное центральное управление и полную автономию мелких государств. Большинство в парламенте, как и большинство партий, стояло за конституционную наследственную монархию. Первым президентом франкфуртского парламента был человек, также придерживавшийся вышесказанного принципа, член дармштадтской палаты, Гейнрих фон Гагерн, личность весьма примечательная. Но парламент совершил ошибку, не последовав совету баденца Мати, одного из немногих практичных людей в этом собрании, который предлагал вступить тотчас же в деловые отношения с союзным сеймом, который не был уже опасен тому, что впоследствии стали называть свободой, но который мог принять на себя роль посредника между новым парламентом и правительствами, фактически все же существовавшими и располагавшими реальной силой.

Однако в эти дни издавна накипевшая злоба заставляла ненавидеть уже и само имя союзного сейма. Поэтому был создан новый исполнительный орган, центральная власть, в лице наместника; на этот пост был избран (29 июня) 436 голосами австрийский эрцгерцог Иоанн, человек популярный, что казалось главным аргументом в этот момент. Он изъявил свое согласие и образовал общегосударственное министерство, в которое были весьма разумно избраны представители разных частей Германии: один пруссак, один южногерманец, один ганзеец и т. п. Пост министра-президента занят был представителем высшего немецкого дворянства, князем Лейнингеном. Самым замечательным или, по крайней мере, самым умным в этом кабинете был министр иностранных дел, кавалер Антон фон Шмерлинг, австриец.

Франкфуртское царство

Это «Франкфуртское царство», подобно Констанцскому собору в XV столетии, также заседавшему в дни потрясений, опиралось лишь на неясные стремления нации к единению и свободе. Благодаря этому общему стремлению франкфуртский парламент без труда преодолел сопротивление ганноверского короля и герцога Брауншвейгского. В приказе нового военного министра от 6 августа всем союзным войскам предписывалось признавать наместника. Это было первое серьезное заявление власти со стороны нового «центрального правительства». Мелкие владения выразили покорность, при неизбежных «виват!», Пруссия не поддалась; в Австрии, занятой внутренними волнениями, не обращали внимания на все это; противоречия еще заметно не проявлялись, или их не хотели замечать, и парламент приступил к обсуждению своей magna charta libertatum – «основных прав немецкого народа», причем для желающих перещеголять друг друга в либерализме было широкое поле для деятельности, но тоже для возможности достижения соглашения на этой почве. Во время торжества по случаю завершения строительства здания древнего собора (14 августа) в Кёльне встретились эрцгерцог, представители франкфуртского парламента и прусский король, Фридрих Вильгельм; было взаимно высказано много хороших и приятных слов, тем не менее кризис был уже близок.

Первая шлезвиг-голштинская война

Новая Германия получила в наследство от старой шлезвиг-голштинский вопрос, который уже готовился к разрешению мечом. 20 января 1848 года в Копенгагене власть перешла от Христиана VIII к Фридриху VII, последнему из мужского глюксбургского колена. Когда он пригласил в члены правительства (22 марта) датчан-эйдерцев (т. е. партию, которая рассматривала Эйдер как границу Датского королевства, следовательно, хотела сделать Шлезвиг датской провинцией), ему ответили на это в Киле учреждением временного правительства, и борьба началась. В северную область поспешили добровольцы со всей остальной Германии; союзный совет допустил в свою среду представителей обоих герцогств и поручил их защиту Пруссии.

Мальмёское перемирие

Прежде чем подоспела прусская помощь, шлезвиг-голштинская армия, представлявшая собой плохо обученный сброд, потерпела поражение при Бау, но генерал Врангель, прибыв с пруссаками, взял штурмом Данневиркские укрепления, а ганноверцы в то же время одержали верх при Оверзее, что и позволило Врангелю перейти границу Ютландии и вынудить датчан к отступлению на острова. Однако победы немцев оказались бесполезными потому, что датчане господствовали на море и могли опустошать немецкие берега, не защищенные никаким флотом. Торговля терпела при этом громадные убытки, и европейские державы, в особенности северные, начинали относиться неравнодушно к этой борьбе; русский император смотрел на шлезвиг-голштинцев, как на мятежников. Все это заставило германское правительство отозвать Врангеля из Ютландии.

Предложение имперского наместника выставить 36-тысячное союзное войско, составленное большей частью из южногерманских полков, было заманчиво для усиления патриотизма населения, но не изменяло неблагоприятного положения дел, которое вынудило, наконец, прусское правительство согласиться на перемирие. Это перемирие было заключено 26 августа в Мальме, на шведской территории, и определило следующие условия: продолжительность перемирия – семь месяцев, возвращение судов и военнопленных, роспуск шлезвигского военного контингента и назначение наместников в обоих герцогствах, причем Дания назначала двух членов этого правления для Шлезвига, а Пруссия – двух для Голштинии. Такие условия показались нации позорными, да и были таковыми, только позор этот следовало отнести на счет прежнего государственного порядка, – и франкфуртский парламент, под давлением общественного негодования, отверг Мальмёский договор 238 голосами против 221.

Государственный кабинет вышел в отставку, но образовать новый не удалось, и тогда, спустя 11 дней, палата большинством – 258 голосов против 236 – решилась покориться сложившейся политической ситуации и утвердила Мальмёский договор. Ближайшим последствием этого решения было то, что радикальная партия, которой было мало дела, вообще, до национальной чести, воспользовалась удобным предлогом для нового призыва взяться за оружие. Возбужденная радикальными говорунами, толпа целый день, 18 сентября, дралась во Франкфурте с правительственными войсками, и два прусских депутата, члены правой партии, Ауэрсвальд и князь Лихновский, были растерзаны чернью; спустя несколько дней, 22 сентября, в Бадене произошло народное восстание под предводительством полупомешанного бюргера Густава Струве.

Обе эти попытки были подавлены без труда, потому что власти находили себе поддержку против анархии среди самого населения, явно переходившего опять к консервативному настроению; но престиж франкфуртского парламента был сильно подорван из-за двух противоречивых решений; становилось ясно, что он лишен всякого настоящего политического значения: Пруссия действовала отдельно от него и даже вопреки ему; в других местах важнейшие дела решались тоже помимо этого парламента; рядом с ним заседали различные палаты малых, средних и двух больших германских государств. Франкфуртские политики сами понимали, что вопрос о германской конституции и различных преобразованиях воплощается теперь прежде всего в вопросе о преобладании Пруссии или Австрии.

Австрия переживала такой страшный переворот в эти месяцы, какому едва ли подвергалось когда-либо подобное государство. Нечего и говорить о том, что австрийские владения в Италии были полностью охвачены восстанием; ход этих событий излагается нами в общем обзоре всего, происходившего в Италии. Император уже согласился на все требования Венгрии, и венгерский рейхстаг, в котором главную роль играл теперь Людвиг Кошут, адвокат, оппозиционный оратор, журналист и в этот момент член независимого венгерского министерства, поспешил заявить свою самостоятельность изданием нескольких многозначных органических законов.

В новой конституции Австрийской империи, обнародованной 25 апреля, не упоминалось уже о Венгрии и Италии в числе осчастливленных этой конституцией стран. В самой Вене эта конституция, как и все, что делало и не делало правительство, явилась предлогом к ребяческой игре студентов в революцию и к анархистской смуте со стороны полуобразованных «литераторов» и всякого бездомного сброда. Трудно было предвидеть, куда приведут эти волнения в данное время при слабости министерства, носившего кличку пиллерсдорфского, по имени министра внутренних дел. Император не мог оставаться в Вене при таком опасном положении дел и 19 мая переехал со своим двором в Инспрук. Он прожил там среди преданного монархии тирольского населения до августа, когда дела кое-как уладились и он смог вернуться в столицу. Между тем в Вене 22 июля состоялось заседание законодательного рейхстага, который должен был выработать конечную форму конституции. На нем присутствовали 383 члена, в числе которых были 92 крестьянина; многие из них не владели немецким языком, принятым для прений. При этом каждое племя и все его подразделения преследовали свои особые цели.

В Богемии чехи враждовали с немцами; в чешских высших кругах возникала мысль о братском объединении всех славян; одно, по крайней мере, было уже общим у всех славянских племен: их ненависть к немцам. В Праге (12 июня) вспыхнуло восстание, цель которого осталась, однако, неопределенной и которое привело лишь к бесполезному кровопролитию. Комендант Праги, князь Виндишгрец, водворил спокойствие, приказав обстреливать город, но поступил снисходительно с инсургентами, что было вызвано насущной необходимостью: правительство нуждалось в содействии славян для подавления большей опасности, грозившей со стороны Венгрии.

Уступки императорского правительства и самостоятельность Венгрии пошли на пользу только господствующему племени, мадьярам, жестоко злоупотреблявшим своими новыми правами для угнетения других народностей, подвластных короне Святого Стефана: славян, румын, немцев. Это вызвало мятеж среди южных славян, сербов и хорватов, и когда 5 июля в Пресбурге был открыт новый венгерский рейхстаг, то вызов венгерских полков из Италии для усмирения внутреннего мятежа полностью продемонстрировал мадьярские замыслы. Деятели, стоявшие за монархическую идею и прозванные демагогами «камарильей», покровительствовали хорватскому бану Елачичу, вождю южных славян, открыто ратовавшему за идею государственного единства против венгерского дуализма. Венгерский рейхстаг отправил делегацию, состоящую из 120 своих членов, в императорскую военную квартиру, где они предъявили императору свои прежние требования, а также несколько новых. Эти посланцы должны были удалиться с отказом, и война разгорелась.

Елачич вступил в Венгрию 11 сентября; 28-го числа того же месяца императорский комиссар, граф Ламберг, посланный императором в Офен для посредничества в установлении мира, был убит на дунайском мосту разъяренной народной толпой. Борьба между двумя частями империи была открыта императорским манифестом, в котором пресбургский рейхстаг объявлялся распущенным. Рейхстаг заявил, со своей стороны, что такой роспуск не соответствует конституции. Император назначил Елачича своим наместником в Венгрии; венгры объявили того же бана государственным изменником, которого надлежало арестовать, где бы он ни находился. Так как двор и все окружение бесхарактерного государя были на стороне Елачича, то мадьяры подыскивали себе союзников среди демократических элементов, и им удалось поднять восстание в самой Вене (6 октября), где военный министр, граф Латур, был убит чернью.

Войска выступили из столицы, предоставив ее на растерзание мятежникам; император тоже выехал вторично из Шёнбруна и отправился в Ольмюц, главный город Моравии; большинство славянских депутатов также бежало из Вены. Строго говоря, не было более никакого правительства, и будущее Австрии зависело только от результатов вооруженной борьбы. Инсургенты утвердились в Вене, привели город в оборонительное положение, причем получили совсем немного фактических подкреплений, но зато великое множество воззваний и заявлений восторженного сочувствия из различных демократических лагерей.

В это время Елачич приближался к городу с востока, а Виндишгрец с севера, со стороны Праги. Виндишгрец мог бы тогда легко овладеть городом, развернув все свои силы; его требование к мятежникам подчиниться и выдать вожаков не имело смысла, потому что в городе не существовало какой-либо строго признанной власти, способной давать распоряжения и требовать их выполнения. Дни проходили за днями в бесполезной борьбе и бесполезных переговорах, пока, наконец, 30 октября, последовал новый взрыв мятежа, вследствие того, что с башни Святого Стефана было замечено приближение венгерского войска. Действительно, венгры перешли границу, но превосходившие их численностью отряды Елачича отбросили их назад после сражения при Швехате. 31-го числа, после новой битвы австрийские войска вернулись, и на город обрушились страшные репрессии. Один из многих, павших жертвой этой реакции, депутат франкфуртского парламента и член левой партии, Роберт Блум, арестованный за участие в бунте, имел простодушие протестовать против нарушения, в его лице, парламентских привилегий. Он был расстрелян в Бригитенау. Другой, Юлиус Фребель, был пощажен благодаря тому, что некогда написал брошюру в пользу единства австрийской монархии.

Министерство Шварценберга. Император Франц Иосиф

Победа над революцией, по взятии Вены у мятежников, была довершена установлением правительства, во главе которого был поставлен князь Феликс Шварценберг, человек смелый, деятельный и с покладистой совестью. Сначала он выказывал, что при восстановлении целости Австрийской монархии дело идет о монархии все же конституционной. Рейхстаг был созван в моравский городок Крезмир для продолжения своих совещаний о конституции. Первое сообщение князя Шварценберга этому собранию состояло в том, что император Фердинанд отрекся от престола 2 декабря, а брат его, Франц Карл, отказывался быть его преемником, и корона переходила к 18-летнему сыну последнего, Францу Иосифу.

Кризис в Пруссии

В это же время в Пруссии была одержана победа над революцией, – или над демократией, или над радикализмом? Дело шло здесь не так насильственно и не растравлялось национальной враждой, как в Австрии. Польское восстание в Познани, возбужденное известиями из Франции и поощряемое первоначальной слабостью берлинского правительства, было подавлено в мае без особого затруднения. В том же месяце, 22-го числа, в Берлине состоялось законодательное национальное собрание; соединенный ландтаг, как все «домартовское», был оставлен уже далеко позади.

Большинство – 350 членов палаты – держалось демократических воззрений. Правительство, при частых сменах кабинета, было слабо и терялось перед мятежным настроением столицы, притязаниями собрания и всем его тоном. Возвращение войск генерала Врангеля (7 июля) обострило отношения; весьма характерной чертой вздорности собрания служит тот факт, что при обсуждении проекта конституции оно решило вычеркнуть слова «Божьей милостью» из королевского титула, чем оскорбляло народное чувство и нанесло королю Фридриху-Вильгельму IV совершенно бесцельную и тяжкую обиду. Эти люди должны были вскоре узнать, что монархическое начало обладало большей силой и пустило более глубокие корни в Пруссии, нежели то предоставляли ему статьи полуобдуманной конституции.

Министерство Бранденбург-Мантейфеля

Во всей Германии совершился несомненный поворот общественного мнения. Консервативные силы очнулись из своего забытья, масса рабочих, живущих своим трудом, среднего сословия жаждала водворения порядка и спокойствия. Этот поворот был особенно заметен в Пруссии, благодаря ее историческому прошлому и династии таких правителей, которые возвеличили и себя, и свой народ. Органом этого настроения была «Новая Прусская Газета» («Neue Preussische Zeitung»), около которой группировались консервативные элементы. Эта газета имела большое влияние именно потому, что высказывала свои монархически-консервативные взгляды с такой же резкостью, без всяких оговорок и компромиссов, как радикалы проповедовали свои принципы. Ободренный этим и победой реакции в Австрии, король назначил в ноябре «министерство действия», которого так давно уже и тщетно искали. Во главе его находился военный человек, граф Бранденбург, побочный сын Фридриха-Вильгельма II. Министром внутренних дел был Отто фон Мантейфель. Национальное собрание попыталось устрашить короля выражением недоверия кабинету и отправило во дворец депутацию, но эта попытка не удалась, и декрет из Сан-Суси от 8 ноября доказал, что правительство «твердо решилось покончить с революцией». Национальное собрание, согласно этому королевскому декрету, переводилось в город Бранденбург, лишаясь тем самым своей главной опоры, мятежной берлинской демократии. Собрание попыталось прибегнуть к пассивному сопротивлению, продолжая заседать в Берлине, и издало 15 ноября воззвание к народу, приглашая его не платить податей. Но все это не имело успеха: в Берлине было достаточно войска, и 27 ноября заседания палаты были открыты уже в Бранденбурге, а 5 декабря она была распущена и король даровал от себя, – как был дарован в 1847 году февральский патент, – своим полномочием, конституцию, отвечавшую конституционным началам, и согласно которой две палаты, устанавливаемые ею, были созваны в Берлине 26 февраля 1849 года.

До этого времени победа давалась правительству легко и без пролития крови; мероприятия короля вполне оправдывались явной необходимостью воспротивиться безумным требованиям партии, часто совершенно беззастенчивой в своих притязаниях; но он весьма погрешил против своего собственного государства и всей немецкой нации своим неясным, лишенным всякой твердой основы и королевского характера, отношением к германскому конституционному вопросу, выступавшему теперь на первый план.

Разработка германской конституции

Франкфуртское собрание приступило в октябре к рассмотрению проекта конституции, представленного 8-го числа того месяца выработавшей его комиссией. Проект этот, проводя идею всеобщего объединения, создавал центральную правительственную власть, которой поручалось главное начальство над армией и флотом, назначение послов и консулов, генералов и всех высших военных чинов; этой же власти подчинялись таможенное, монетное и почтовое ведомства, причем статья, гласившая что связь немецкого государства с другими государствами могла быть разве только что личная, исключала фактически Австрию из состава создаваемого союзного государства. Из всего этого по неотразимой политической логике следовало то, что роль этой центральной власти выпадала на долю Пруссии. Это было ясно для всякого действительно сочувствовавшего созданию Германского союзного государства и понимавшего положение дел. Выразителем этой политической идеи был Гейнрих фон Гагерн, занявший место президента государственного совета министров, по уходе из него умницы Шмерлинга, самого завзятого австрийца из всех австрийцев. Франкфуртские народные представители понимали, что двойственность – враг единства, что союзное государство с Пруссией и Австрией немыслимо; что Австрия со своими итальянскими, венгерскими и польскими подданными могла войти лишь во внешний союз с Германией, как с действительным государством, но не стать членом этого государства, и что, вследствие всего этого, надо было выбирать между Пруссией и Австрией, – Германией и Австрией. Образовалась партия наследственной имперской монархии, партия прусской гегемонии, против другой, состоящей из ультрамонтанов, австрийцев, партикуляристов и людей, страдающих недомыслием, наибольший контингент которых доставила левая. Это составило коалицию отрицающих. Гагерн был уполномочен на переговоры с Австрией, что было неразумнейшим шагом, который не мог привести ни к чему. 19 января собрание признало наследственность сана главы государства, а 25-го числа присвоило титул императора этому главе, которого предстояло избрать из числа царствовавших в Германии государей. Мелкие государства одно за другим изъявляли готовность покориться этому строю. В это время австрийское правительство сделало шаг, который должен был бы разрешить все сомнения. Министерство Шварценберга даровало 7 марта 1849 года всей Австрии общую конституцию, в которой это государство, с включением в него Венгрии и Италии, именовалось нераздельной конституционной монархией. Таким образом, Австрия устраивалась, не спрашиваясь у Германии; это давало Германии право, даже вменяло ей в обязанность, устроиться, со своей стороны, без соображения с Австрией. В решительном 196-м заседании, 28 марта 1849 года, из числа 538 присутствовавших 290 поняли эту обязанность, избрав короля прусского, Фридриха-Вильгельма IV, императором германским; 248 членов воздержались от голосования. Дело конституции завершалось этим: у Германии был император при ответственном министерстве и с обыкновенными конституционными правами – правом объявлять войну и заключать мир, но с правом налагать свое veto лишь на исполнение решения; эту уступку пришлось сделать для привлечения демократических голосов. Учреждалось народное представительство с одним депутатом на каждые сто тысяч душ населения, причем избирателем мог быть каждый неопороченный немец, достигший 25-летнего возраста; сверх того, учреждалась вторая государственная палата, одна половина членов которой назначалась правительством, а другая состояла из народных представителей разных государств. Все это дополнялось массой разных «основных прав» и всяких «свобод», от которых становилось страшно за саму свободу. Так, например, «всякое религиозное общество могло самостоятельно ведать свои дела»; при этом совершенно упускалось из виду, что римско-католическое религиозное общество склонно считать решительно все своими делами. «Дворянство как сословие» и титулы неслужебные уничтожались в стране докторов и коммерции советников.

Германия и Фридрих-Вильгельм IV

Депутация с тогдашним президентом собрания, Эдуардом Симеоном, прибыла в Берлин и была принята 3 апреля в Рыцарской зале королевского дворца. Здесь выяснилось, что на горе Германии престол был занят ненадлежащим лицом. При насущном жизненном вопросе для Германии и Пруссии, требовавшем ясного и определенного ответа, Фридрих Вильгельм выразил что-то похожее и на «да» и на «нет»; в этом «да» не было согласия, в «нет» не было отрицания. Он говорил обо всем лишь условно, толковал о «придаваемых ему правах», о том, что теперь правительства должны были испытать, удовлетворяет ли всему данная конституция и т. д. В другие минуты, в интимной переписке своей, он заверял, что не хочет принимать короны из рук революции, но это следует счесть за простые фразы.

Мало того, лучшие люди Германии в парламентском сборе при одобрении громадного большинства тех немецких «старейшин», на которых он ссылался, подносили ему эту корону для того, чтобы прекратить революцию, но он сам вновь поверг нацию в революционные ужасы, а на Пруссию навлек поражение, которое жгло стыдом все патриотические сердца до тех пор, пока один из потомков Фридриха Великого не смыл этого позора.

Конституция, государства

Двадцать восемь германских правительств заявили во Франкфурте о своем согласии на конституцию, выразив это в коллективной ноте от 14 апреля. Принужден был смириться и упрямый, закоснелый в своем династическом высокомерии король вюртембергский Вильгельм, когда спокойно, но твердо выраженная воля его народа напомнила ему, что прошли те дни, в которые он мог настоять на своем: «Не подчинюсь какому-нибудь Гогенцоллерну!» Главная задача была, разумеется, в том, чтобы вынудить согласие у самого Фридриха Вильгельма; но после того как вторая палата, собравшись (26 февраля) согласно конституции 5 декабря 1848 года, признала законность германской государственной конституции, она была распущена и король заявил уже прямо о своей безусловной решимости отклонить от себя предлагаемую ему императорскую корону. Это было на руку радикалам: прикрываясь именем государственной конституции, они находили себе союзников в стоявших серьезно за эту конституцию, которая, однажды созданная правовым путем, была столь же легальна, как права каждого германского царствующего дома. Радикальная партия взяла при этом перевес, что было в порядке вещей. В первых числах мая в Дрездене вспыхнул такой мятеж, что король и его министры, Бейст и Рабенгорст, вынуждены были бежать в Кёнигштейн; но прусские войска усмирили это восстание. В самой Пруссии, на Рейне, начались тоже беспорядки, не столь опасные, впрочем, как возникшие на юго-западе Германии, в баварском Пфальце и в Бадене, и без видимого к ним повода здесь, так как великий герцог признавал государственную конституцию. В франкфуртcком парламенте тоже брало верх радикальное направление. Императорская партия, от которой отрекался сам император, находилась теперь в печальном, почти смешном положении, и министерство Гагерна подало в отставку (10 мая). Наместник назначил другое, бывшее просто позором для нации: во главе его был прусский советник юстиции Гревель, фанатический реакционер, издавна служивший посмешищем для палаты; одно правительство за другим стали отзывать своих представителей; 21 мая вышли из состава палаты еще остававшиеся в ней 90 членов императорской партии; остальная часть собрания, левая, насчитывавшая более сотни сторонников, решила перенести свои заседания в Штутгарт, где и открыла их, действительно, 6 июня, причем с целью осуществить государственную конституцию назначила регентство из пяти лиц, незначительных и, во всяком случае, бессильных что-либо провести. Восстание в Пфальце и Бадене, усиленное участием возмутившихся линейных полков, страшно распространилось в мае и первых числах июня; революционное войско получало тоже подкрепления из Вюртемберга, и движение разгоралось. Правительство, во главе которого находился человек энергичный, старолиберал, Фридрих Рёмер, решило не допускать междоусобия в стране из-за людей, ратующих за бесцельное дело, и когда члены собрания явились 18 июня в помещение, приготовленное для их дальнейших заседаний, они нашли входы в него занятыми войском. Оставаться здесь было нельзя и идти тоже было некуда, потому что баденско-пфальцское восстание можно было считать уже законченным. 13 июня Пфальц был занят прусским корпусом под начальством принца прусского; пфальцская революционная армия (8000 чел.) должна была отступить в Баден (18 июня). Пруссаки вступили в Карлсруэ (25 июня), но победа далась им не без сильного сопротивления со стороны инсургентов, остатки которых искали потом спасения в Швейцарии. Фридрих Гекер, вождь первого баденского восстания, прибыл из Америки лишь для того, чтобы увидеть это поражение; 23 июля сдался и Раштат. Начались расстрелы по приговорам прусских военных судов. Нельзя сказать, чтобы Фридрих Вильгельм обнаружил здесь свои христианские чувства, хотя имел полный повод проявить милосердие.

Политика единения. Союз трех королей

Ему представлялся еще один случай завершить дело Германии, и казалось, что он был на пути к тому. Мысль о создании союзного государства под главенством Пруссии, сплочение всей неавстрийской Германии вокруг Пруссии, эта мысль, лежавшая в основе решения франкфуртского собрания, была столь правильна, столь ясна в отношении интересов Пруссии и Германии, она так соответствовала тому, что излагалось в официальных рассуждениях еще до 1848 года, что не могла не поразить и самого Фридриха Вильгельма. Такой более тесный союз с государствами, добровольно подчинявшимися ему, мог оспариваться с точки зрения прежнего союзного права столь же мало, как и таможенный германский союз. 26 мая 1849 года Фридрих Вильгельм обнародовал совместно с Саксонией и Ганновером проект германской союзной конституции, к которому тотчас примкнуло 21 государство. С остальными велись еще переговоры, на успех которых можно было надеяться, несмотря на сопротивление Баварии и Вюртемберга, потому что Австрия, как увидим ниже, была парализована в это критическое время; прусское войско, подавив пфальц-баденское восстание, занимало полосу от Бельта до Боденского озера, а короли баварский и вюртембергский были, в сущности, обязаны сохранением своих престолов вмешательству Пруссии. Однако эти оба короля, вступившие в союз с Пруссией, оказались предателями: они вовсе не располагали сдержать свое слово, а Фридрих Вильгельм, со своей стороны, старательно избегал всего, сколько-нибудь похожего на насилие; он забывал, что такой человек, как король ганноверский, Эрнст Август, не был способен совершить добровольно доброе и патриотическое дело, и простер свое великодушие до того, что не пожелал воспользоваться отчаянным положением Австрии для проведения меры, которую сам считал полезной и необходимой для Германии и Пруссии. Он поступал как честный человек, идеалист и мечтатель; в поступках его тщетно будем искать государственного соображения, политической мысли, и он, совершенно заслуженно, хотя и к невыгоде Германии и Пруссии, получил от дома Габсбургов ту благодарность, которая прославлена метким выражением Шиллера.

Австро-венгерская война

Австрийское правительство одержало между тем победу над революцией, положив 6 марта конец ораторским упражнениям кремзирского рейхстага с помощью двух гренадерских батальонов, занявших весьма кстати и городок Кремзир, и сам зал заседаний, после чего оно обнародовало ту конституцию от 4 марта 1849 года, согласно которой все австрийские земли, с Италией и Венгрией включительно, объявлялись единой, нераздельной конституционной монархией. С Италией было еще не совсем покончено, но победа была явно на стороне правительства; в Венгрии же дело обстояло иначе и не совсем благополучно. Князь Виндишгрец начал действовать здесь лишь с половины декабря 1848 года и 5 января 1849 года вступил в Офен вместе с баном. Но успехи на этом остановились. Австрийское военное начальство состояло из людей бездарных, между тем как на стороне венгров было все: избыток военных талантов, действительное национальное одушевление, готовность жертвовать собой, содействие таких бывших польских бойцов, как, например, генерал Бем. Австрийцы терпели одно поражение за другим, но венгерский рейхстаг под влиянием Людвига Кошута сделал безумнейший шаг, объявив (14 апреля) габсбургско-лотарингскую династию навеки лишенной престола. Это была совершенно излишняя и нелепая выходка, которая сбила Венгрию с удерживаемой ей дотоле законной почвы. Император Николай выступил здесь еще раз защитником законности и обещал юному австрийскому императору неограниченную помощь в случае нужды. В данную минуту Австрия была не только готова принять ее, но даже крайне в ней нуждалась. Русские явились 1 мая, но и это не скоро еще доставило Австрии окончательную победу над венграми. Борьба длилась с переменным счастьем. На стороне австрийцев и русских (последние были под начальством Паскевича) было 275 000 человек; но дело велось неумело и вяло, и крайне неловкие, нерешительные действия австрийских генералов парализовали даже весьма смелые и прекрасно выполняемые планы такого талантливого военачальника, как русский генерал Лидерс. В августе была усмирена Италия; вслед за тем 13 августа на поле у Вилагоша энергичный и храбрый генерал Гергей, которому Кошут передал свое диктаторство, сложил оружие перед русской армией без всяких условий. Численность его войска простиралась еще до 22 000 человек. «Венгрия у ног Вашего Величества», – писал Паскевич своему императору. Гергей, в своей слепой, но понятной ненависти, выговорил себе только одно условие: сложить оружие перед русской армией.

Австрия и Пруссия

Как уже явствует из ранее изложенного, благоприятное время было пропущено прусским правительством. В сентябре австрийское правительство назначило совместно с прусским комиссию, которая должна была ведать имеющиеся налицо немецкие дела. В этой комиссии заседало двое австрийских и двое прусских членов; эрцгерцог Иоанн сложил в себя звание наместника. В то же время всюду возникала реакция; мартовские министерства падали одно за другим и замещались реакционерными; можно было предвидеть, куда это поведет. Однако Пруссия оживилась еще раз: 6 февраля 1850 года Фридрих Вильгельм присягнул прусской конституции, выработанной обеими палатами, и Пруссия стала государством конституционным. Через неделю после того союзные государства были созваны на рейхстаг в Эрфурт, к 20 марта. Но 25 и 27 февраля Ганновер и Саксония выступили из состава союзных государств: союз трех королей был нарушен. Эрфуртское собрание приняло ради ускорения хода дел союзную конституцию без рассмотрения ее по статьям, а за три дня перед тем, 26-го числа, австрийское правительство пригласило всех членов Германского союза прислать своих уполномоченных снова во Франкфурт-на-Майне, и можно было ожидать, что все вступит в прежнюю колею.

Шлезвигская война. Битва при Идштете, 1850 г.

В феврале 1849 года кончился срок Мальмёского перемирия и борьба с Данией возобновилась. Было несколько удачных дел, но не существовало уже более Германии, которая могла бы продолжать войну; Россия и Франция возвышали грозно свой голос, и в июле 1849 года было заключено новое перемирие между Пруссией и Данией, за которым в июле 1850 года последовал мир, на основе положения до 1848 года. Шлсзвиг-голштинцы попытались еще раз возобновить военные действия на свой страх: 24 июля их небольшое войско из 26 000 человек, под командой прусского генерала Виллизена, далеко не бывшего каким-нибудь Эпаминондом, вступило в бой с 40-тысячной датской армией при Идштете, неподалеку от Шлезвига, и было разбито.

Восстановление союзного парламента

Это поражение на севере отозвалось, понятным образом, на Пруссии и на ее значении в великом германском вопросе, неразрывно связанном с тем, местным. Как в том, так и в другом из этих вопросов, Пруссией – в данном случае лично ее королем – была совершена тягостная ошибка: бескорыстие и идеальничанье не годились там, где требовался трезвый государственный эгоизм. Признание того, что энергично-эгоистическая прусская политика была в то же время и наилучшей политикой для Германии, было еще пока только идеалом будущего.

Курфюршество Гессен

Союзный сейм во Франкфурте был открыт 2 сентября 1850 года представителями государств, приверженных к Австрии. Он возобновил свою деятельность, вполне достойную прежней, допуская полное бесправие в курфюршестве Гессенском. Низкий курфюрст, – третий и, по счастью, последний из притеснителей этой страны, – нарушил конституцию своих владений, повысив налоги после роспуска собрания сословных представителей, следовательно, без согласия этих последних. Встретив отпор со стороны населения, верного своим законам, и самого чиновного ведомства, он был вынужден бежать вместе со своим пособником, министром Гассенпфлугом, и отдался под покровительство союзного сейма, хотя курфюршество Гессенское входило еще, по названию, в состав союза германских государств.

Император Николай I и Фридрих-Вильгельм IV. Россия и Пруссия

В Берлине следовало решить: держаться ли этого последнего союза или подчиниться Австрии? Была минута, в которую казалось вероятнее первое. Прусским министром иностранных дел был назначен генерал Радовиц, сторонник идеи этого союза (Union), человек большого ума, весьма образованный, любимый королем за строгий консерватизм и убежденный католик. Противная партия, имевшая наглость называть себя великогерманской, тоже укрепила свое положение. Короли вюртембергский, баварский и император австрийский съехались в Брегенц, на Боденском озере, – на австрийской территории (10–14 октября). Общее настроение было воинственное, вследствие уверенности найти опору в императоре Николае, смотревшем на восстание в Гессене и в Шлезвиг-Голштинии, равно как на деятельность палат в Германии, как на проявление мятежного духа. Было решено оказать помощь курфюрсту против его подданных. Через несколько недель после этого императоры Франц Иосиф и Николай съехались в Варшаве (26 октября); сюда же прибыл уполномоченный от Фридриха Вильгельма, граф Бранденбург, по возвращении которого (2 ноября) в Берлине состоялся окончательный министерский совет. Здесь произошло нечто странное; меньшинство стояло за программу Радовица: насилие против насилия в курфюршестве Гессенском; постановка армии на боевую ногу; созвание палат; манифест к прусскому народу; большинство же, в том числе и граф Бранденбург, предлагало подчиниться. Король заявил, что разделяет мнение меньшинства, но предоставляет свободу действий большинству, с которым не желает разрыва.

Позор в Ольмюце, 1850 г.

Так снова, в такую важную минуту, государь из Гогенцоллернского дома произнес свое вечное и «да», и «нет». Министерство перешло к барону Оттону фон Мантейфелю, и такой второстепенной личности приходилось недолго бороться с собой, чтобы подчиниться тому, чего требовал победоносный австрийский министр, не старавшийся даже особенно скрывать, что ему требовалось сначала унизить Пруссию (avilir), а затем и уничтожить ее (demolir). Вскоре дела едва не дошли опять до войны. 6-го числа был отдан приказ о мобилизации прусской армии; 21 час, при открытии заседаний в палатах, энергичная тронная речь возбудила еще некоторые надежды; в Гессене, где военные дороги охранялись прусскими войсками, можно было ожидать ежеминутно столкновения с австрийско-баварскими отрядами; при Бронзеле была, действительно, подстрелена одна лошадь. Но когда австрийский посол в Берлине имел дерзость потребовать очищения Гессена в течение 48 часов, Мантейфель стал не только испрашивать личного свидания у австрийского министра-президента, но даже телеграфировал ему одновременно с тем, что, не дожидаясь от него ответа, отправился уже к нему. И здесь, в Ольмюце, 29 ноября 1850 года он подписал подчинявший Пруссию договор: союз (Union) уничтожался; Пруссия очищала Баден и курфюршество Гессен; она отказывалась от своих военных конвенций с некоторыми мелкими государствами и обезоруживала герцогства на Северной Эльбе.

Восстановление прежней Германии. Победа Габсбургов

Курфюрст и Гассенпфлуг воротились в Гессен еще 27-го числа и стали действовать у себя, как в завоеванной земле, опираясь на экзекуционный баварский корпус. В январе 1851 года прусско-австрийские комиссары стали водворять порядок в Шлезвиг-Голштинии; областной сейм, правительство, войско были распущены; австрийские полки перешли через Эльбу – по мосту, наведенному прусскими пионерами, и вступили в Голштинию. Для виду переливалось еще из пустого в порожнее, под предлогом обсуждения «германской конституции», на «вольных совещаниях», открытых 23 декабря 1850 года в Дрездене, но уже 30 мая «высокий союзный сейм» заседал снова во Франкфурте-на-Майне и в полном комплекте. Первым делом его был роспуск германского флота – поспешного, но не бесславного создания революционного периода. Суда были проданы с торгов 28 августа 1852 года. В том же году сейм объявил гессенскую конституцию 1831 года несогласной с законами Союза и утвердил новую, дарованную курфюрстом своим подданным. Шлезвиг-голштинский вопрос был решен конференцией, в которой приняли участие Англия, Австрия, Франция, Россия и Швеция. В общем своем заявлении, Лондонском протоколе от 8 мая 1852 года, под которым подписался и прусский посол, кавалер фон Бунзен, знаменитый ученый и честный патриот, но все знание и патриотизм которого пропадали при слабом правительстве, эти державы признавали тот порядок престолонаследия в герцогствах, который был изложен в «открытом письме» 8 июля 1846 года, – следовательно, принцип нераздельности датской монархии. Здесь, как и везде, победа оставалась за Австрией. Подобно Шлезвигу, прусские провинции, Познань и Пруссия, выступили из Союза, и все возвращалось к прежнему порядку вещей. Одного только не добился Шверценберг: вступления всей Австрийской империи в Германский союз. Сама чудовищность такого требования была причиной его неудачи; Россия, Англия, Франция никогда не допустили бы даже попытки к его осуществлению. Словом, к этой идее можно было применить известное изречение поэта: «Не будь она так чертовски умна, ее можно было бы назвать глупой». Наглое домогательство Австрии, оскорблявшее национальное чувство и стремления немцев, было, однако, принято Германией очень спокойно: нация пережила уже столько позора и столько переносила его ежедневно; она простилась с германским единством и, вместо свободы, пользовалась повсюду мелочным, полным ненависти и мести, полицейским управлением; одним унижением больше или меньше – уже не было столь важно.

Французский переворот

Реакция чувствовала себя спокойной, и слуги ее старались оградить себя, удваивая насилия, в возмездие за вынесенный ими в 1848 году страх и оказанную ими при этом трусость. Их успокаивало и происходившее во Франции, где революция окончила свой круг и завершилась возникновением нового трона, нового своеобразного деспотизма.

2. Франция

Республика и временное правительство

Учреждение республики было во Франции чем-то неожиданным для всех, даже для самих созидателей ее. Временное правительство, заседавшее в ратуше, с трудом отвоевывало себе необходимейшее время и спокойствие, будучи осаждаемо народными толпами, которые вторгались в ратушу, одна за другой, чтобы изрекать всякие вообразимые и невообразимые нелепости, приправленные обычными в таких случаях словоизвержениями. Надо поставить в заслугу Ламартину то, что он, обладая тоже неиссякаемым запасом красноречия, умел придерживать и выпроваживать этих непрошеных посетителей. Признание новой республики, о которой возвещал Ламартин своим, тоже очень красноречивым, циркуляром, с заверением о том, что Франция не намерена нарушать каких-либо территориальных отношений, не встретило никаких затруднений ни со стороны европейских правительств, ни в самой стране, судьбы которой порешила очень своеобразная аристократия: та часть парижского населения, которая владела улицей. Оба королевских принца, герцог Омальский и принц Жуанвильский, командовавшие в это время армией и флотом в Алжире, не сделали никаких попыток к отмене порешенного в Париже; они удалились в изгнание вслед за прочими членами королевской семьи. Спокойствие было водворено; пришлось сделать только одну опасную уступку тем, которые остались без хлеба, при застое промышленности, вследствие февральских событий, и считали себя за настоящий народ, le peuple, в исключительном смысле слова. Для умиротворения этой толпы было возвещено право на труд и приступление к устройству так называемых национальных мастерских, в которых стали толпиться тотчас же до 80– 100 и более тысяч народа. В этих мастерских производились большей частью работы бесцельные, потому что полезные работы не могут импровизироваться таким образом; но поденная плата все же выдавалась. Для развлечения тут же устроился род рабочего парламента, под председательством того же доктринера Луи Блана, измыслившего эти мастерские и право на труд. Но будущий государственный строй Франции должен был решиться ею самой, и потому на 27 апреля были назначены выборы в национальное собрание, которому предстояло заняться выработкой конституции для страны. Выборный закон или порядок был установлен на весьма «свободных началах», как и следовало ожидать: по одному депутату на каждые 40 000 жителей; избирателем мог быть каждый, достигший 21 года; избираемым – каждый не моложе 25 лет; дальнейших ограничений не было. Национальное собрание вступило в силу 4 мая; временное правительство сдало свой отчет; было учреждено новое правительство или «Исполнительная комиссия» в составе пяти членов, которыми были: Араго, Гарнье-Пажэ, Мари, Ламартин, Ледрю-Ролен – все умеренные республиканцы, за исключением последнего, имевшего некоторые, впрочем, безобидные, якобинские замашки. 15 мая вновь установленному порядку пришлось выдержать испытание: социалисты внесли запрос о том, что они называли польским вопросом, собрали под этим предлогом толпы своих сторонников, вторглись с ними в зал заседаний, что доставило им на несколько часов возможность издать тоже несколько доброжелательных декретов, обложить богачей миллиардным налогом и назначить временное правительство, которое и отправилось в ратушу. Мобили и национальная гвардия, собранные наскоро, прекратили эту передрягу.

Рабочие мастерские и июньские дни

Но опасность должна была возобновиться и в более грозных размерах. Национальные мастерские привлекали к себе до 117 000 человек, из которых иные работали, другие почти не работали, а третьи и совсем тунеядствовали, но все, безразлично, получали по 2 франка поденной платы и находили прекрасную возможность организоваться в партию, которая, по мнению их демагогов, и представляла собой именно «народ». Намерение национального собрания уничтожить эти дома, поглощавшие миллионы и служившие только к общественному вреду, было известно рабочим, и они решили предупредить этот удар. В течение трех страшных дней, 24, 25 и 26 июня, длилась на парижских улицах эта июньская резня, в которой боролись сторонники порядка с охлократией. Национальное собрание облекло военного министра, генерала Евгения Кавэньяка, диктаторской властью, которой он энергично воспользовался. На третий день, после того как было убито 7 генералов и вообще до 5000 человек с обеих сторон, восстание было подавлено – самое кровопролитнейшее из всех на этой почве, привычной к кровопролитиям… Кавэньяк остался главой исполнительной власти; в Париже было объявлено осадное положение.

Эта бойня не придала республике большую популярность в столице; не пользовалась она популярностью и в провинции, особенно между сельским населением, потому что республиканское правительство было вынуждено повысить налоги на 45 %, вследствие своих финансовых затруднений. Ближайшие выборы были неблагоприятны, вообще, для Republique honnete, следовательно, для наличных правителей. Но между новоизбранными был принц, – или тогда еще только гражданин, Луи Наполеон Бонапарте, показавшийся уже в первые дни после февральской революции, потом стушевавшийся снова и затем появившийся в национальном собрании (26 сентября). Так как он не выдавался своим ораторством, то великие адвокаты и краснобаи палаты считали его личностью незначительной. Собрание вырабатывало проект конституции, которая была закончена к 4 ноября того же года и принята 739 голосами против 30. Основания ее были следующие: Франция признается республикой; законодательная власть поручается собранию из 550 членов, которые избираются общей подачей голосов на каждое трехлетие, а исполнительная – президенту, избираемому тоже общей подачей голосов, в которой может участвовать всякий француз, достигший 21 года. Президент избирается на 4 года; он состоит главнокомандующим армией, но не предводительствует ею лично; назначает должностных лиц, имеет право помилования, приводит в исполнение постановления собрания и лишается своего поста при попытке отсрочить заседания этого собрания или распустить его.

Завершение работы над конституцией. Избрание президента

Выборы были назначены на 10 декабря 1848 года. На долю Кавэньяка выпало 1,5 миллиона голосов, а 5 1/2 миллиона оказались в пользу Луи Наполеона Бонапарте, которого правящие республиканцы считали столь незначительным. Теперь стало ясно, что он что-нибудь значил: за него стояло, прежде всего перед массами, его имя; его страсбургская и булоньская попытки были сумасбродны, но они говорили в пользу его отваги; сверх того, он не был замешан в кровавую распрю буржуазии с теми, кого называли теперь четвертым сословием; не участвовал и в июньских днях. Все неопределенные надежды и эгоистические расчеты видели нечто обещающее в его имени, заманчивом еще и с той стороны, что оно было ново, и даже такие люди, как Тьер и другие, остававшиеся монархистами в душе, были на его стороне, потому что считали его, ошибочно, разумеется, не самостоятельной личностью, а способным служить им орудием или, по крайней мере, не быть помехой их дальнейшим планам.

Людовик Наполеон Бонапарте

Избранник народа занял свой пост 20 декабря, поселясь в президентском помещении в Елисейских полях. Он составил свое первое министерство из членов различных партий, но выказал тотчас же свою самостоятельность в делах иностранной политики. Республика находилась в хороших отношениях с Англией, Россией, Германией, и ей не было никакого повода нарушать этот мир. Но иначе обстояли дела с Италией, где борьба между Австрией и итальянским национальным принципом была в полном разгаре. Австрия облегчала французам их мирное отношение, заверяя, и совершенно правдиво на этот раз, что единственная цель ее состояла в сохранении Status quo ante. Сами итальянцы, как увидим ниже, вовсе не гонялись за французской помощью. Они охотно повторяли: «L’Italia fara da se», – но после некоторых событий, упоминающихся ниже, когда Австрия или Испания вмешались в римские дела, заступаясь за папу, бежавшего из Рима, французы, под командой генерала Удино, высадились в Чивита-Вeкии; они потерпели, однако, поражение от республиканцев, когда двинулись к городу (30 апреля 1849 года). При наступившем раздоре между законодательной властью и президентом национальное собрание не могло одержать верх и должно было уступить место новому, выборы в которое произошли 12 мая 1849 года. Заседания этой новой палаты открылись 28-го числа. Большинство ее было явно антирeспубликанским, хотя и не столь резко выражало свой монархический характер, как смело выступившая бонапартистская партия.

Президент и законодательное собрание

Это законодательное собрание, распадавшееся на партии (при первом выборе президента собрания 336 голосов было за Дюпена, довольно бестолкового орлеаниста, 182 – за Ледрю-Ролена и 57 – за одного умеренного республиканца), было вынуждено теперь считаться с весьма сознательной политикой президента. Людовик Наполеон в письме к одному из своих адъютантов, полковнику Нею (18 августа), придал римской экспедиции, через которую он выиграл в глазах клерикалов, такой оборот, что она приобретала либеральный оттенок и, во всяком случае, указывала на самостоятельный взгляд президента. «Я понимаю светскую власть папы не иначе, – писал он, – как совокупно с амнистией, с правительством из мирян, со свободомыслящей администрацией и введением Наполеоновского кодекса». Еще резче был тон его послания, в котором он сообщал собранию (31 октября) об образовании нового кабинета, замещавшего министерство Одилона Барро. «Среди настоящего смятения умов, – говорил он, – Франция ищет тревожно руки и воли избранника 10 декабря…» Взывая к имени Наполеона, он заявлял, что в одном этом имени уже целая программа, и давал понять, что видит в себе, как это предугадывали проницательные люди, избранника всей нации, между тем как собрание состояло из лиц, представлявших собой лишь дробную часть какого-нибудь департамента. Он пользовался очень искусно своим положением. Войско и администрация были на его стороне, потому что назначения зависели от него. Он привлекал побежденных в июньские дни, широко пользуясь своим правом помилования, а буржуазия была привержена ему за поддержание порядка и ждала от него установления прочного правительства. Его заискивания перед клерикалами поддерживались реакционерным направлением самого собрания, которое утвердило в марте 1850 года школьный закон в клерикальном духе и снабжало правительство оружием во всем, что касалось обуздания печати и права составлять общества. Это восстанавливало всех против палаты, а когда под давлением своего большинства, ненавидевшего общее голосование, она приняла закон, которым, с помощью софизмов и в явное противоречие с конституцией, ограничивалось это право голосования, ставясь в зависимость от 3-летнего пребывания избирателя в данной местности, она дала тем непосредственное оружие самому президенту, и бонапартисты повели открыто свою агитацию во время парламентских вакаций. Впрочем, каждая партия вела пропаганду в свою пользу, и большинство департаментских советов настоятельно высказывалось за пересмотр конституции; само собрание должно было заняться этим вопросом в предстоящую сессию: 446 голосов против 278 стояли за пересмотр. Но, согласно конституции, в таких случаях требовалось большинство в две трети голосов; это усиливало неурядицу, между тем время для вторичных выборов президента республики, на основании конституционных правил, было уже не далеко. Переизбрание Людовика Наполеона, согласно с конституцией, могло совершиться не ранее 1856 года, но что, если «верховный народ» переизбрал бы его и в 1852 году? Это не было вполне неправдоподобно, но довольно забавно: государственный переворот был бы совершен самим народом.

Государственный переворот, 2 декабря 1851 г.

Дела близились к своему разрешению. Собрание открыло вновь заседания 4 ноября 1851 года; президент, образовавший тем временем министерство из отъявленных бонапартистов, обратился к палате с пространным посланием, в котором говорил о необходимости отменить закон 31 мая, то есть требовал восстановления всеобщей подачи голосов. Палата, поставленная между двух огней, сознавала опасность положения; она решилась отвергнуть проект, но чувствовала меч над собой, искала средств защититься от грозившего государственного переворота, который был уже у всех на устах, и ее квесторы внесли предложение о непосредственном подчинении войска собранию. Если бы это предложение было принято, президенту пришлось бы тотчас вступить в борьбу, но, благодаря радикалам, провозглашавшим: «Мы не хотим давать оружия в руки людям 31 мая!» – предложение было отклонено незначительным большинством (17 ноября).

Наступило 1 декабря. Вечером был прием в Елисейском дворце, между тем как делались все нужные приготовления: в течение ночи и под утро все значительнейшие вожди партий, генералы Шангарнье, Кавэньяк, Ламорисьер, квестор Баз, хитроумный Тьер, так хорошо знавший историю 18 брюмера, а теперь проглядевший, какой настал час, были арестованы вместе со многими другими; войска заняли важнейшие посты, всюду были расклеены прокламации к народу и армии, и в этих воззваниях объявлялось уже о совершившемся перевороте. Всякий мог читать поутру, что законодательное собрание распущено, право всеобщего голосования восстановлено и народ приглашается заявить свою волю на праве своих прежних сходок. Президент обращался к этому «единственному властелину», излагая при этом основы новой конституции, скопированной с консулата VIII года: исполнительная власть избиралась на 10 лет, учреждались сенат, законодательный корпус; министры зависели исключительно от главы государства. Попытки депутатов и членов государственной судебной палаты провести в дело параграфы их уставов были быстро подавлены войском. Кое-где строились баррикады, 3 и 4-го числа, но народ оставался спокойным, частью потому, что опаснейшие вожаки, вроде Лангража, были арестованы вовремя, частью и вследствие того, что все видели перед собой внушительную военную силу. На бульваре Пуасоньер, 4-го числа, войска дали несколько залпов, которыми было убито немало мирных граждан. Эта бойня не оправдывалась ничем, но навела страх. 21 декабря состоялось всеобщее народное голосование – плебисцит, давший 7 500 000 «да» и 650 000 «нет». Новая власть была утверждена, таким образом, и арестованные 2 декабря были выпущены на свободу. 31 декабря дипломатический корпус принес свои поздравления «спасителю общества». 1 января 1852 года этот спаситель, вокруг которого теснились и поздравляющие, и ищущие милостей, переселился в Тюильри; 14-го числа была объявлена новая конституция, одобренная плебисцитом. Она даровала большие полномочия президенту: помимо обыкновенных прав королей в конституционных монархических государствах, он один обладал правом инициативы в проектировании законов. Законодательный корпус, в составе 261 члена, избирался путем общего голосования и был облечен правом издавать законы и назначать налоги; Сенат, члены которого назначались президентом, определял правильность этих законов по отношению к конституции. Сенаторы получали по 30 000 франков содержания; члены законодательного корпуса по 15 000 франков. Правительство указывало в избирательных округах на угодных ему кандидатов. Выборы наступили тотчас же (29 февраля); нечего и говорить об их исходе. Последний шаг – восстановление империи – был впереди. По закрытии заседаний обеих палат принц-президент совершил поездку по всей стране, и всюду его приглашали ускорить этот окончательный шаг, вследствие чего Сенат и был созван на 4 ноября. Плебисцит дал в этот раз 7 800 000 «да» и 253 000 «нет», и 2 декабря 1852 года, в годовщину битвы под Аустерлицем и коронования первого Наполеона, появилась прокламация: «Наполеон III, милостию Божией и волею французской нации император французов…»

3. Италия

Вторая империя, 1852 г.

Так было суждено завершиться вздорной революции 24 февраля 1848 года. Из тех прав, которые предоставлялись Франции хартиями 1814 года и июльской монархией, не оставалось в силе ни одного; взамен их было даровано одно новое, сомнительного достоинства: право всеобщего голосования. Что же касалось продажности, против которой и было поднято оружие 24 февраля, то она изменилась лишь в том смысле, что стала выставляться беззастенчиво напоказ при раздаче денег и как месть в награду за «благонамеренность». Сам император получал 25 миллионов франков содержания, то есть вдвое против Луи Филиппа. Лица, помогавшие Наполеону III устроить государственный переворот, как то: сводный брат его, герцог Морни, пособник его со времен Страсбурга, Фиален – теперь уже «герцог Персиньи», Леруа, назначенный военным министром и прозывавшийся «Сент-Арно», черпали теперь из новооткрытого золотого источника обильную плату за то, что рисковали своей жизнью в пользу империи. Сент-Арно, например, будучи назначен обер-егермейстером, военным министром, маршалом Франции и сенатором, получал, в общем, 300 000 франков жалованья. Февральская революция не имела никакой внутренней основы, она создалась из целой цепи случайностей и грубых ошибок и привела к тирании, не обещавшей вырастить такой правовой порядок, который мог бы быть прочнее прежнего и не мог бы пасть так же внезапно от народной прихоти или взрыва страстей. Опаснее всего было то, что новый трон был воздвигнут именно народной прихотью, причем плебисцит, который выражает всегда лишь минутное настроение масс, а никак не волю, осмысленную, разумную, твердо обоснованную народную волю, был возведен в первоисточник всякого права.

Италия, 1848 г.

В Италии происходила революция иного характера. Она началась не в 1848 году и не закончилась в 1852 году. Нация, которой сама природа страны, ее история, общность языка и культуры судили быть нераздельной, требовала себе возвращения этого естественного права у ненавистных чужеземных поработителей. Сигнал к восстанию, прежде всего в Ломбардии, был подан известием о торжестве революции в Вене. Известие это было получено в Милане 18 марта.

Восстание в Милане. Италия

Главнокомандующий войсками в Ломбардии, престарелый маршал Радецкий, не был застигнут врасплох этой борьбой, которая длилась несколько дней. Но 22-го числа, когда уже вся область была объята восстанием, он решился, не бесславя своего оружия, отступить к Вероне со своими 15 000 войска и совершил это отступление без потерь. Находившийся в Венеции 6-тысячный австрийский гарнизон выступил тоже 23-го числа. Герцог Моденский бежал еще 20-го числа, а владетельные князья в Парме и Флоренции примкнули к «священному делу итальянской независимости».

Австрийско-пьемонтская война

В Риме, получив известия из Вены, потом из Милана, поспешили отметить крестами добровольных защитников папских владений и отправили этих новых крестоносцев, под командованием генерала Дурандо, к северной границе Церковной области. В Неаполе, после отъезда австрийского посла, король был вынужден сформировать либеральный кабинет министров и тоже решиться на участие в национальной борьбе (3 апреля). Центр этой борьбы находился в Пьемонте с королем Карлом Альбертом во главе. Здесь, в Пьемонте, еще до парижских событий, предвидели столкновение с Австрией. Пьемонтские войска вступили в Милан 26 марта; 8 апреля произошла первая их стычка с австрийцами при Гойто, на правом берегу Минчио; она закончилась незначительной победой пьемонтцев, но настоящее сражение произошло при Санта-Лучии, к юго-западу от Вероны, где встретились 30 000 австрийцев и 40 000 пьемонтцев; последние были вынуждены отступить (6 мая).

Гордое изречение: «Италия справится сама» – выражало доблесть не совсем добровольную потому, что у страны союзников не было, и для заключения какого-либо союза ей уже требовалось быть чем-нибудь единым, сплоченным, чего, разумеется, нельзя было еще и требовать. Понятно также, что при внезапном нарушении всего обычного строя не бывает спокойного разумного отношения к делу. Республиканская партия, со своим лидером Мадзини, проводила подрывную деятельность в Италии, так же как и в Германии. Венеция, под руководством благородного Даниеля Манина, преобразовалась в республику. В эту «великую эпоху» каждый клочок земли услаждал себя, хотя бы на несколько дней, осуществлением своих заветных мечтаний.

Не отовсюду и не особенно ревностно стекались охотники в ряды пьемонтской армии, под знамена ее королевского вождя. Но менее всего были надежны Рим и Неаполь. Папа не был уже хозяином в своем городе. Генерал Дурандо повиновался приказу Карла Альберта и выступил за границу Церковной области (21 апреля); и само положение папы, главы Церкви и, в то же время, итальянского владетельного князя, должно было обязательно вызывать массу противоречий и неразрешимых столкновений. В своей аллокуции от 29 апреля Пий IX отклонял всякую мысль о войне с Австрией. Население и министры (новый кабинет подтверждал мнение прежнего) внушали ему, что он как папа может быть сторонником мира, предоставив вести войну тем, кому он поручает ведение мирскими отношениями. Вследствие этого для него было лучше всего выехать из Рима. Но, пока дела оставались еще не решенными здесь, в Неаполе они приняли уже определенное направление.

В день открытия неаполитанского парламента в городе вспыхнул мятеж, совершенно бесцельный и жестоко подавленный войсками; король, который вовсе не был незначительной личностью, пошел тогда на решительное действие. Продолжая, по-видимому, придерживаться конституционной системы, он отозвал обратно вспомогательный корпус, посланный на север под командованием генерала Гульельмо Пепе, который успел уже дойти до реки По; таким же образом вернул он из Адриатики свой флот. Эти меры были понятны потому, что итальянское движение в отношении объединения было выгодно пьемонтскому королю и пагубно лишь для него, короля неаполитанского. Пьемонтская армия не могла одержать решительных боевых успехов; они ограничились принятием капитуляции австрийского гарнизона в Пескиере, на Гардском озере, и победой при Гойто в тот же день.

Карлу Альберту было далеко до старика Радецкого, в одном только лагере которого и была еще жива австрийская государственная идея. Радецкий вел войну осторожно, потому что не мог рассчитывать на скорые и верные подкрепления из империи; но 10 июня он увидел возможность разбить фланговый корпус генерала Дурандо при Виченце и вынудить его сдаться на условиях капитуляции. В течение некоторого времени в Вене подумывали об отчуждении Ломбардии, в пользу чего весьма ратовала Англия; сам папа писал в этом духе императору, что ему следовало бы положить конец войне, коли он не может завоевать сердец ломбардцев и венецианцев. Парламенты и комитеты в Турине, Милане и Венеции занимались уже вопросами конституции этих областей, вскоре соединенных в одно целое.

Но Радецкий положил конец всем этим предположениям и толкам, разбив наголову пьемонтскую армию при Кустоцце (25 июля). В течение целых девяти часов при палящем зное бились противники, общим числом в 45 000 человек; король, его сыновья и все пьемонтские войска проявили чудеса храбрости, но все было тщетно, и Карл Альберт с остатками своей армии вернулся в Милан (3 августа). «Герои шестого дня», революционный сброд и его вожаки, требовали уличной борьбы или тому подобного великого дела, угрожая самому королю, но необходимость заставляла Пьемонт признать себя побежденным и подписать конвенцию, за которой последовало заключение шестинедельного перемирия (9 августа). Радецкий вступил в Милан 6 августа, и лишь партизанский отряд, всего около 2000 человек, под командованием столь прославившегося впоследствии патриотического вождя Джузеппе Гарибальди, продолжал еще вести войну в горах, но и он был вскоре вынужден укрыться в Швейцарии.

Сражение при Кустоцце. Возвращение австрийцев

Так закончился этот первый поход; но у Австрии еще не были развязаны руки для действий, направленных к возвращению старых порядков. Наступало крайне смутное время. Сицилия объявила о своей самостоятельности, и палермский парламент на своем заседании, 13 апреля, объявил бурбонскую династию низложенной; затем, после утверждения новой конституции для острова, составленной, разумеется, на весьма демократических началах (11 июля), королем Сицилии был провозглашен второй сын Карла Альберта, Альберт Амедей. Но после поражения при Кустоцце о принятии этой короны не могло быть и речи; этот удар подкосил либеральные силы в Неаполе, как и везде, и придал бодрости королю Фердинанду для похода с целью завоевания острова.

Взятие Мессины сопровождалось такими ужасами, что адмиралы французского и английского флотов вмешались в дело. Англия и Франция настояли на заключении перемирия, стараясь довести обе стороны и до заключения окончательного мира, но эти усилия разбились о взаимную ненависть противников. В марте 1849 года в Сицилии снова вспыхнула война. Но неаполитанский генерал Филанджиери располагал 20 000 человек хорошо обученного войска, и сицилийцы не могли устоять против него, хотя ими командовал поляк Мирославский. Теперь везде старались приглашать поляков для командования войсками. 15 мая, после того как все, кто мог, спаслись бегством на английские и французские суда, Филанджиери вступил в Палермо. Он оставался здесь временно в качестве наместника, получив титул герцога Таорминского, по названию одного из городов, разоренных им в течение этой чудовищной войны.

Реакция. Неаполь. Средняя Италия

В Средней Италии торжество австрийского оружия отразилось, прежде всего, на Модене, в которую был водворен прежний герцог, и на Парме, которую приняли пока под свое крыло австрийцы. В Тоскане, наряду с правительством герцога во Флоренции, образовалось другое, в Ливорно, где ворочали делами два полупомешанных демагога. Вся область, еще пользовавшаяся славой известного либерализма, была переполнена беглецами из австрийских и неаполитанских владений. Но старания Флоренции образовать лигу итальянских владетелей были уже не ко времени, и, наконец, все было испорчено радикальным направлением Рима.

Противоречие, лежавшее в основе самого государственного строя, здесь выступало еще резче и должно было привести к катастрофе. Палаты открыли свои заседания в июне 1848 года, но не имели времени произвести что-нибудь дельное. Пий IX воспользовался минутным отрезвлением партий после битвы при Кустоцце для формирования умеренного кабинета министров (1 августа). Самым выдающимся деятелем в его составе был граф Пеллегрино Росси, один из тех истинных патриотов, которых и после было немало в Италии и которые понимали, что она может достичь своей независимости лишь путем медленной государственной работы, а не посредством разнузданности разных клубов. Но Росси недолго оставался у власти: его положение стало слишком затруднительным после вторжения австрийцев в Романью и после связанных с тем кровавых событий в Болонье; однако австрийцы ушли обратно, и палата вновь открыла свои заседания.

Однажды Росси шел на ее заседание, неся с собой проекты важнейших реформ. Но тут же, на лестнице, он пал от удара кинжалом, и город вновь оказался во власти радикального клуба, «circolo popolare», в котором роль вожака играл один из Бонапартов, князь Канино. Никто не осмелился даже начать расследования по делу об убийстве Росси; чернь угрожала самому папе в Квиринале, так что он тайно бежал (24 ноября) из своей столицы, предавшейся анархии, и нашел убежище в Гаэте, на неаполитанской земле. 9 февраля 1849 года «законодательное собрание» в Риме издало постановление, по которому папа лишался светской власти над областью, и она принимала достославное имя Римской республики. Герцог Тосканский также почел за лучшее бежать и искать убежища в той же неаполитанской крепости Гаэте, а в его владениях учредилось республиканское правление из триумвирата ливорнских демократов: Гверацци, Монтанелли и Маццони.

Ломбардия

В Ломбардии господствовали австрийцы, их варварское управление могло сравниться только с ненавистью к ним населения, и эта взаимная вражда усиливалась с каждым днем. Венеция еще держалась. Все эти события как бы возлагали на Пьемонт и его короля нравственную обязанность начать новую кампанию против австрийцев, хотя обстоятельства складывались таким образом, что надежды на успех были минимальными.

Возобновление войны. Новара. 1849 г.

Численность пьемонтской армии была доведена до 120 000 человек; командование ею было поручено поляку Хржановскому, и 12 марта был объявлен конец перемирию, а 23-го числа на пьемонтской земле, так как Радецкий вступил еще 20-го числа в Тессино с пятью армейскими корпусами, произошла решительная битва при Новаре. После долгого и упорного боя, в котором Карл Альберт не щадил себя лично, дело кончилось полным поражением пьемонтцев. В ту самую ночь, которая последовала за несчастной битвой, Карл Альберт отрекся от престола в пользу сына своего Виктора Эммануила. На следующий же день молодой король встретился с Радецким, причем было заключено перемирие, а затем, 6 августа, был подписан в Милане мир, на весьма снисходительных для Пьемонта условиях: восстанавливался статут на 1 мая 1848 года, и Пьемонт выплачивал 75 миллионов лир военных издержек.

Французы в Риме

И в Риме было восстановлено в это время «законное правительство». Пока Пий IX обращался с воззванием к католическим державам и между Австрией, Францией, Испанией и Неаполем шли переговоры о возможности возвращения ему власти, в Риме хозяйничал Джузеппе Мадзини. Искренне, до фанатизма преданный своим республиканским идеям, он облек демократию в ореол всемогущества. Новый президент французской республики Людовик Наполеон воспользовался этим случаем, чтобы привлечь к себе клерикалов, как уже было указано выше; французский десант, высадившись в Чивитавекье, 30 апреля двинулся к Риму, но был отброшен республиканцами под командованием Гарибальди, понеся при этом значительные потери. Гарибальдийцы держали в страхе и неаполитанского генерала Ланцу, и лишь после двухмесячной осады Рима, на протяжении которой английский министр, лорд Пальмерстон, искренний друг Италии, честно старался склонить инсургентских вождей к соглашению с французами, а через их посредство и с папой, сопротивление было наконец сломлено. Французы вступили в Рим; Мадзини мог утешиться тем, что провозгласил в Капитолии только что выработанную им демократическую конституцию, в то время как Гарибальди, собрав свой отряд на площади Святого Петра, перед Ватиканом, уже выводил его через Форум и ворота Сан-Джованни из Рима.

Через эти самые ворота въехал Пий IX обратно в свою столицу. 12 апреля 1850 года, после того как французы и временное правительство, состоящее из кардиналов, приготовили все для его водворения. О реформах, понятным образом, не было и речи, и объявленная амнистия оставалась пустым обещанием: тюрьмы были переполнены, и эшафот тоже не оставался без дела. Через несколько месяцев после Рима пала Венеция, которая держалась до тех пор, пока не было подавлено восстание в Венгрии. После капитуляции Гергея при Вилагоше, 13 августа 1849 года, Венеция потеряла всякую надежду и 22-го числа после долгой осады, вновь попала под австрийское иго. Австрия принудила и великого герцога Тосканского подчиниться се системе. В герцогстве свершился переворот в пользу конституционных идей, и правители сами призвали герцога обратно, надеясь избегнуть тем самым австрийского вмешательства (апрель 1949 г.). Но это не принесло пользы: генерал д’Аспре занял в мае Флоренцию и Ливорно; конституция не могла быть спасена: император Франц Иосиф и его министр Шванценберг, весьма недовольные герцогом, по его прибытии в Вену (июль 1850 г.) возложили на него, в наказание, обязанность отменить эту конституцию. Сначала была распущена палата на неопределенное время, а затем, 6 мая 1852 года, отмена конституции последовала формальным порядком. Но хорошие традиции и здесь доказали свою силу: реакция в Тоскане была несравненно человечнее, нежели в других местах.

Италия, 1852 г.

Итак, в 1852 году, во время установления империи во Франции, Италия казалась страной, полностью вернувшейся к старому порядку вещей. Но, на самом деле, это было не так; победа над ней была только мнимой. Все влиятельные круги или отдельные лица в стране, несмотря на различие своих частных воззрений, сходились в одном: своей ненависти к чужеземному игу, и у всех была одна цель: свергнуть его. Это чувство было большим шагом вперед и пустило глубокие корни в сердцах миллионов людей, находивших теперь путь к осуществлению своих надежд, – пока еще только надежд, – на объединение Италии. Сардинское королевство взяло на себя руководящую роль в национальной войне; оно потерпело поражение в поле, но королевская династия и народ сознавали теперь свою национальную задачу: Австрии не удалось склонить молодого короля к установке в стране своей системы.

Вообще, победа старых порядков, восстановление «освященного веками» уклада, было неполным, только кажущимся, несмотря на убеждение в противном не только торжествующей реакции, но и поверженных в прах либерализма и радикализма.

Глава вторая (отрывок)

Крымская война и Парижский мир (1856 г.)

Последствия кризиса

Нельзя отрицать, что революция потерпела неудачу везде: в Италии, Германии, Австрии, Франции; было ясно и то, что если власти везде и проявили в минуту опасности трусость или слабость, то за это теперь им пришлось расплачиваться: высшим – удвоенной суровостью, низшим – двойным произволом. Карта Европы также не изменилась; в 1852 году она была, за небольшими исключениями, такой же, как и в 1848 году, но в быту европейских народов произошли существенные перемены. Впервые народные массы – по крайней мере, та их часть, которая была способна заниматься не только повседневными, насущными заботами – были призваны к участию в государственных делах. Всевозможные вопросы и противоречия, не только политической, но и церковной, экономической, общественной сферы выходили на всеобщее обсуждение, занимали народное сознание, нашли партии и органы для своего выражения, излагались гласно, на виду у всех. Журналистика, печать вообще, приобрела громадную силу в этот период, и никакие строгости закона, никакие полицейские мероприятия со всем их насилием, не могли умалить ее значения, как это будет указано нами подробнее при обзоре каждого государства.

Особенно ярко обрисовалось то, что наблюдалось еще во время борьбы против всевластия Наполеона I: с одной стороны, необыкновенный подъем национального самосознания среди каждой народности; с другой – не менее сильное сознание общеевропейской связи народов. Победа или поражение, идеи свободы в одном государстве переживались другими, как нечто испытываемое ими самими, тормозящее или поощряющее их собственные национальные стремления. По странной игре судьбы, тот самый государь, которому последние события придали огромный вес и значение, русский император Николай I, сам способствовал развалу возобновленного Священного союза между Россией, Австрией и Пруссией и тем самым открыл дорогу даже в Россию угнетенному повсюду либерализму.

Россия. Император Николай I

Февральская революция не оказала непосредственного влияния на страны Восточной Европы, Россию и Турцию. Тем не менее Россия готовилась к войне, и в манифесте от 26 марта 1848 года император указывал своему народу на опасности, будто бы угрожающие государству с Запада. Он намеревался вмешаться в дела Пруссии, но воздержался от этого. Действительно, такое вмешательство только усилило бы революцию, придав ей крайне радикальную окраску. Но обстоятельства сложились так, что Россия спасла молодого австрийского императора, который только своими силами не мог одолеть революцию в Венгрии; затем, в союзе с Пруссией и Австрией, Россия усмирила и то, что считалось (не только ею, но и фанатичной партией в Пруссии) революцией в Гессене и Шлезвиг-Голштинии. Во второй половине 1852 и в начале 1853 годов на русского императора в большей части Европы смотрели как на главного блюстителя консервативных интересов; он был кумиром мелких германских государств, консервативной партии в Пруссии и австрийской военной реакции. Все это утверждало его в убеждении о всемогуществе России, о той важной роли, которая выпадала на долю России в умиротворении Европы – и, конечно, делало его весьма нетерпимым по отношению к политике других государств. Вскоре ему представился случай продемонстрировать эту нетерпимость при столкновении с одним из соседних государств.

Турция. Вопрос о Святых Местах

В известном смысле, и здесь дело шло о подавлении революции. Волнения в Дунайских княжествах, Молдавии и Валахии, именно либеральная демонстрация на пользу пересмотра основного государственного законоположения, «Reglement organique», в смысле идей 1848 года, привела к совместной окупации княжеств турецкими и русскими войсками и к Балта-Лиманскому договору (май 1849 г.), согласно которому России предоставлялись здесь почти одинаковые права с Высокой Портой. После усмирения венгерской революции Австрия и Россия стали требовать у Турции выдачи венгров и поляков, успевших бежать от кровавой расправы в Венгрии. Порта, поддерживаемая английским, французским и даже прусским послами, отклонила это требование. Но, кроме того, давно был затронут другой вопрос, которым можно было воспользоваться в этом случае. Это был вопрос о Святых Местах. Он касался известных прав греческого духовенства на некоторые, освященные преданием, места в Вифлееме и Иерусалиме; дело шло о серебряной звезде, об одних вратах, одном ключе и т. п., по поводу которых возникали споры и распри между латинянами и греками, греко-католическим и римско-католическим монашеством. Россия взяла на себя своего рода протекторат над греками, Франция – над латинянами. Новый император французов, желавший оказать некоторую услугу своему духовенству, относился к этим дрязгам серьезно; но вскоре отступился, заметив, что царь, совершенно не скрывавший своего отношения как представитель законности монархического начала к нему, как к выскочке, готовится сделать большую ошибку.

После множества препирательств 28 февраля 1853 года прибыл в Константинополь князь Меньшиков, который, опираясь на довольно безвредную статью Кучук-Кайнарджийского договора (1774 г.), потребовал обеспечения привилегий греко-католического духовенства формальным договором между Портой и Россией, что было равносильно утверждению русского протектората над 10 миллионами турецких подданных греко-российского исповедания. Меньшиков вел себя очень высокомерно, объявил ультиматум, затем ультиматиссимум, а когда Порта, опираясь на помощь Англии и Франции, все же отклонила эти требования, ограничивавшие власть султана в его собственных владениях, Меньшиков выехал из Стамбула со всеми членами русского посольства.

Планы России. Война, 1853 г.

Русский император уже пытался в своих беседах с английским послом, сэром Гамильтоном Сеймуром, в январе и феврале того же года затронуть вопрос, не больше и не меньше как о разделе Турции, о том, что могло случиться, по его выражению: «Если бы больной на Босфоре внезапно скончался». Если бы между Англией и Россией было достигнуто соглашение, то Франции оставалось бы только подчиниться; о Пруссии даже не упоминалось; об Австрии было сказано буквально следующее: «Вы должны знать, что если я говорю о России, то тут подразумевается и Австрия». Однако Англия не изъявляла сочувствия в этом вопросе, и все прочие расчеты русского правительства тоже не оправдались.

26 июня был обнародован царский манифест, в котором заявлялось о намерении России выступить на защиту православной веры; 2 июля русская 40-тысячная армия вступила в пределы Дунайских княжеств. Остальные державы попытались уладить дело коллективной нотой в Вене, но она не имела успеха; по выражению весьма пассивного английского премьера, лорда Эбердина: «Европе навязывали войну». В то время как русские уже приближались к Дунаю, флоты двух западных держав, французский и английский, прошли Дарданеллы, и 4 октября Порта объявила России войну, в которой против Турции она стояла пока еще в одиночестве. На суше не произошло в этом году ничего замечательного ни в Европе, ни в Азии; однако уничтожение турецкой эскадры у Синопа русским флотом (30 ноября) вынудило западные державы к более деятельному вмешательству в это дело. 12 марта 1854 года Турция заключила с ними военный союз; 12 мая заключили такой же союз между собой Франция и Англия. Русское правительство не предвидело такого развития событий. Все вообще принимало неблагоприятный для России оборот. Райи, ради которых, по-видимому, Россия и обнажила меч, не делали никаких попыток к восстанию; Греция, которая охотно приняла бы участие в войне, не могла ничего сделать, потому что Пирей был занят англо-французскими войсками; сами турки оказались вовсе не столь ничтожными противниками, как то представляло русское правительство, и даже Паскевич, недавно еще покоривший Венгрию, должен был после неудачной осады крепости Силистрии на Дунае, отступить 21 июня, понеся тяжелые потери.

Но менее всего оправдывала надежды императора Австрия. Говорили, будто Шварценберг высказал однажды: «Австрия удивит мир своей неблагодарностью»; но мир еще более удивлялся тому, что император Николай мог рассчитывать на австрийскую благодарность. Можно было предвидеть, что Австрия дала себя спасти не для того, чтобы позволить русским беспрепятственно занять рядом с собой, в княжествах, опаснейшую для нее позицию; поэтому она примкнула к державам, подписавшим 9 апреля 1854 года в Вене конференц-протокол, в котором особенно ясно подтверждался принцип нераздельности Турции; затем, заключив 20-го числа с Пруссией особый договор, взаимно обеспечивавший им их территориальные границы, Австрия, вместе с Пруссией, составила заявление (Sommation), требовавшее от России вывести свои войска с территории Дунайских княжеств, а 21-го числа присоединилась к Турции для совместной оккупации княжеств. Русское правительство было вынуждено вывести свои войска из этих областей, в которые тотчас вступили турки под командованием Омер-паши и австрийцы с генералом Коронини.

Союз западных держав

Между тем западные державы спешили завершить свои приготовления. Англо-французская эскадра была отправлена в Балтийское море; английский адмирал Непир собирался провести там несколько операций, однако особенного успеха не имел. Но на Черном море, у Варны, было собрано союзное войско, всего 50 000 человек, – 30 000 французов и 20 000 англичан. Союз держав и война приковывали к себе внимание в обоих государствах: публика жадно ожидала великих событий, подвигов, рассказов, «сенсационных» известий, которые бывают столь необходимы в дни всеобщего возбуждения. Главным вождем англичан был старый лорд Раглан, сражавшийся еще при Веллингтоне; французами командовал Сент-Арно, игравший заметную роль во время государственного переворота 2 декабря. Начал он свои действия против русских неудачным вторжением в Добруджу, где его десятитысячный корпус не настиг русских, но наполовину погиб от холеры, свирепствовавшей в этой местности. Наступательная война против русских была, вообще, затруднительна. В громадной русской империи мало уязвимых мест; ее можно поразить лишь со стороны ее береговой линии. Это заставило англичан и французов, при содействии небольшого турецкого корпуса, собраться у Варны с целью перебросить оттуда союзную армию к главной твердыне русских на Черном море – Севастополю.

Крымская война. Осада Севастополя

Союзники высадились у Евпатории, на западном берегу Крыма, и высадку произвели под защитой своих судов; когда же русские попытались воспрепятствовать их продвижению к Севастополю, то союзники вступили с ними в битву на берегу реки Альмы, и уже в этой первой битве проявилась большая отсталость русских войск в военном искусстве по сравнению с Западом – в особенности с французской армией. Оказалось, что и вооружение их далеко уступает вооружению французов и англичан, а артиллерия у союзников бьет дальше и вернее русской, и все части войска более подвижны в боевых построениях и передвижениях. Против этих преимуществ трудно было бороться даже и с мужеством и стойкостью русских солдат. Более того, в битве при Альме русским генеральным штабом была сделана непростительная ошибка, вследствие которой сражение было проиграно и русское войско, с большими потерями, вынуждено было отступить.

При этом весьма странным образом по всей Европе разнеслась невероятная весть, введшая в заблуждение все слои общества, от низшего до высшего, а именно – весть о взятии той крепости, которой предстояло привлекать к себе взоры всего мира еще в течение целого года. Несомненно, однако, что после неудачного сражения при Альме Севастополю угрожала большая опасность. Если бы союзники действовали решительнее и тотчас после битвы двинулись бы к Севастополю, то его невозможно было бы защитить, потому что он вовсе не был укреплен с суши. Но союзники действовали слишком осторожно, долго простояли на месте, а когда наконец двинулись, то пошли далеким обходным путем вокруг Севастополя, к Балаклаве, где решились устроить обширный укрепленный лагерь и уже отсюда начать методичное обложение и осаду южной стороны Севастополя.

Однако когда они с этой стороны подошли к Севастополю, то увидели его уже прикрытым целой линией превосходных земляных укреплений… Дело в том, что защитники Севастополя, воспользовавшись промедлением союзников, в несколько дней, ценой неимоверных усилий и неутомимой энергии адмиралов Корнилова, Нахимова и Истомина, успели сделать южную сторону Севастополя настолько же неприступной с суши, насколько он был неприступен с моря. Линия укреплений, возведенных по плану талантливейшего молодого инженера Тотлебена, была оснащена большим количеством тяжелых орудий, снятых с кораблей черноморского флота, затопленных у входа в Севастопольскую бухту. Экипажи с этих кораблей были также переведены на укрепления и оказали на них при обороне Севастополя неоценимую услугу.

Вскоре началась знаменитая осада Севастополя, памятная геройским сопротивлением, которое было оказано русскими войсками. Князь Меньшиков, которому поручено было командование войсками в Крыму и оборона Севастополя, неоднократно пытался делать вылазки на укрепленный лагерь союзников; но все эти попытки, неплохо задуманные, были плохо и неумело исполнены: там, где приходилось сражаться в открытом поле, как под Балаклавой, 25 октября, или у Инкермана, 5 ноября, победа оставалась за союзниками; но и о штурме крепости не могло быть речи: каждый раз, как только союзники решались на приступ севастопольских укреплений – они отбрасывались назад с большими потерями. А между тем зима и болезни делали свое дело: армия союзников, и без того немногочисленная, таяла на глазах.

Обеспечение армий было крайне неудовлетворительным, в особенности было плохо налажено полевое интендантство у англичан. Все это заставляло Англию и Францию искать новых союзников. Цель войны была изложена ими в четырех пунктах (июль 1854 г.): русский протекторат в княжествах должен быть заменен общеевропейским; судоходство в устьях Дуная должно быть свободным; власть России на Черном море подлежала ограничению; охрана христиан в турецких владениях возлагалась на саму Порту.

Такая программа была принята также Австрией и Пруссией. Австрия, после смерти Шварценберга (3 апреля 1852 г.), даже заключила формальный союз с западными державами (декабрь); в скором будущем ожидалось объявление и ею войны России; по крайней мере, ради такой цели был произведен в государстве громадный внутренний заем в 500 миллионов гульденов и выставлен обсервационный корпус на границе России. Но далее этого австрийская политика не пошла. Пруссия не решилась на заключение союза с западными державами, что было разумно с ее стороны; зато западные державы, к удивлению всего мира и к досаде Австрии, приобрели себе союзника в лице сардинского короля (26 января 1855 г.), который в мае отправил 15-тысячный корпус из Генуи в Крым. Этот союз имел большое значение в ином направлении, но и эта необходимая материальная помощь была очень нужна при ведении осадной войны, стоившей уже многих жертв.

Французский генерал Ниель составил новый план блокады крепости; подкрепления прибывали; в Англии, под давлением общественного мнения, обвинявшего правительство в слишком вялом ведении войны, министерство Эбердина было заменено другим, во главе которого стоял энергичный лорд Пальмерстон (февраль); в то же время Омер-паша, с Дуная, где его корпус был уже не нужен, переправил свое войско в Крым и усилил им армию союзников.

Кончина императора Николая I. Император Александр II, 1855 г.

Вскоре вслед за тем, в самый разгар геройской обороны Севастополя (18 февраля 1855 г.), император Николай скончался. Однако новый император, Александр II Николаевич (1855–1881 гг.), не мог тотчас же прекратить войну, принимавшую крайне неблагоприятный оборот для России, хотя в азиатской части Турции и были одержаны русскими блестящие победы. Англо-французская экспедиция заняла (май) Керчь и Еникале, уничтожив большие продовольственные запасы русских на Азовском море. Осада самого Севастополя велась энергично, и оборона его день ото дня становилась все труднее и труднее, тем более, что наиболее выдающиеся из его защитников – Нахимов и Корнилов – уже погибли.

Многих из старших офицеров и в союзной армии тоже уже не было в живых: маршал Сент-Арно умер вскоре после сражения при Альме; вслед за тем и лорд Раглан; его заменил генерал Симпсон, а главное командование, для которого сам генерал Канробер считал себя недостаточно способным, было поручено генералу Пелисье, прошедшему высшую и суровейшую школу военного искусства в Африке.

Первый штурм двух главных восточных укреплений – Малахова кургана и редута (18 июня) – был отбит, и союзники понесли при этом тяжелые потери. Новый главнокомандующий русской армией, князь Михаил Горчаков, заместивший князя Меньшикова, захотел еще раз испытать счастья в открытом поле, но это сражение на реке Черной (16 августа) снова оказалось гибельным для русских; они потеряли 7000 человек. Вскоре после того началась последняя бомбардировка Севастополя, продолжавшаяся с небольшими перерывами 22 дня и превратила всю южную часть города в груду развалин. 27 августа (ст. стиля) 1855 года союзники решились пойти на приступ, и несмотря на чудеса храбрости, оказанные подчиненными генерала Хрулева, важнейшие укрепления (Малахов курган и редут) остались в руках союзников, и это решило судьбу войны: русская армия перешла на северную сторону города, и великая русская твердыня оказалась во власти союзников после 349-дневной осады.

Падение Севастополя. Парижский мир, 1856 г.

К счастью для России, ее армия действовала победоносно на азиатском театре войны, что облегчало императору задачу начать мирные переговоры. Крепость Каре, обороной которой руководили весьма опытные английские, венгерские и польские офицеры, была взята русскими, тоже после долгого сопротивления (28 ноября). Император Александр II принял все четыре пункта давно уже составленной англо-французско-австрийской программы мирного договора (январь 1856), и Наполеон III был доволен еще и тем, что мирный конгресс собрался в Париже, в его владениях. Условиями этого Парижского мира, от 30 марта 1856 года, определялись русско-турецкие отношения, а именно: улучшение быта христиан в турецких владениях посредством реформ, изложенных султаном в виде закона в январе того же года; объявление акватории Черного моря нейтральной; общий европейский протекторат всех договаривающихся держав над Дунайскими княжествами вместо единоличного русского. Особенно чувствительной для России, после статьи о Черном море, была та, в силу которой проводилось «исправление границы», то есть урезка 200 кв. миль земли в Бессарабии в пользу Турции. Особой конвенцией между Францией, Англией и Австрией гарантировалась в будущем целостность Турции, и вышеуказанные державы обязывались обеспечить выполнение условий Парижского мирного договора.

Мог ли этот договор, в случае необходимости, оказать пользу Турции – это должно было зависеть от обстоятельств. Но общее значение этой войны и этого мира было громадно: Священный союз, воссозданный в новом виде бурями 1848 года, был разрушен; Россия была на время ослаблена; между ней и Австрией порваны были все отношения, и уже сформировалась, или должна была сформироваться в ближайшем будущем, совершенно новая группировка европейских держав.

Глава пятая

Германия и Франция после 1866 г. Североамериканская междоусобная война и Мексиканское царство. Непогрешимость папы. Италия, Германия и Франция с 1866 по 1870 г.

Благодаря войне и ее неожиданным результатам, Германии представилась возможность осуществить, и сравнительно довольно легко, устройство нового союзного государства. Следующим следствием войны было устранение конституционного проекта в самой Пруссии. Палата депутатов была распущена, а новые выборы, состоявшиеся в день Кёниггереца, значительно усилили правительственную партию. Общее положение дел совершенно изменилось. Прусская армия, преобразованная самим королем, под его личным руководством, отличилась самым блестящим образом, а грандиозная победа привела, наконец, к достижению того, что созидалось стараниями либералов еще со времен Франкфурта, Готы и Эрфурта. Король и его главный министр, у которого было так много врагов, воспользовались удобным моментом и использовали свою замечательную победу на поле битвы на то, чтобы водворить мир внутри своего государства. Сознавая важность одержанной победы и опираясь на свои конституционные обязанности, король направил все усилия на дальнейшее развитие страны. Благодаря военным событиям умеренно либеральные элементы стали на сторону Бисмарка, да и вообще новый государственный строй нашел себе опору в либеральной партии присоединенных государств. Затем последовало время тяжелой, кипучей законодательной работы, в которой правительство и большинство представителей народа совместно трудились в интересах народа, а по истечении лишь одного года к ним примкнули и депутаты подчиненных Пруссии владений. Тогда же была введена всеобщая воинская повинность во всем вновь образованном государстве, которое в итоге представляло собой вполне связное целое, охватывая территорию в 6,595 кв. миль с населением в 24 000 000 человек. Осуществить это слияние особого труда не составляло. В курфюршестве Гессенском запас верности и преданности подданных своему государю (особенно при трех последних курфюрстах) сильно поистощился, также, как и в Ганновере.

Северогерманский союз

С наступлением февраля 1867 года в Берлине открылся рейхстаг, избранный согласно правилам союзной реформы и злополучной франкфуртской конституции 1849 года, а вслед за тем была создана и конституция Северогерманского союза, которая была принята в декабре 1866 года на конференции союзных правительств и окончательно утверждена в Берлине. Эта конституция провозгласила единение в 22 отдельных государствах и их 30 000 000 населения, но обязательства объединившихся государств перед союзом не были обременительными. Президентом союза становился прусский король, который наряду с другими полномочиями имел право объявлять войну и заключать мир, а также и быть главнокомандующим соединенными германскими войсками. Союзный совет, состоявший из 43 человек, представителей отдельных государств (из них лишь 17 человек пруссаков), учредил постоянные специальные отделы в тех владениях, которые относились к ведению союза; кроме того, он был представителем отдельных правительств, но совершенно в ином роде, нежели те статисты, которые некогда составляли союзный совет во Франкфурте.

Помимо этого ежегодно собирался в Берлине рейхстаг, т. е. тот именно парламент, которого добивались уже более четверти века. Он состоял из депутатов, представителей народных интересов, по одному депутату на каждые 100 000 человек, которые выбирали его на основании обычных правил подачи голосов, наделяя всеми конституционными правами. При неукоснительном соблюдении этих трех главных факторов составлялись и союзные законы: военное, морское, таможенное, торговое и почтовое ведомства были общие, но самый славный шаг вперед был изложен в п. 3 этой новой конституции, составление которой было закончено 17 апреля 1867 года: каждый гражданин каждого отдельного государства был признан одновременно гражданином и других союзных государств.

Южные государства. Таможенный союз.

Таким образом были созданы все условия для успешного развития; но не так обстояло дело с южным союзом, который был предложен Пражским договором. Он был неосуществим, так как составлявшие его владения – третья часть гессенских, Бавария, Баден и Вюртемберг, т. е. 2114 кв. миль с населением 8 600 000 человек, – не могли, да и не хотели отказываться от своей независимости в пользу федерации, которая не давала им никаких ощутимых выгод. Впрочем, союз был для них, пожалуй, даже излишним, потому что эти же государства были членами таможенного союза, положения которого (конституция) постепенно стали настолько мягкими и доступными, что со всех сторон к нему стремилось и действительно присоединялось множество депутатов союзных владений на тех же выборных условиях. Таким образом, сформировавшееся здесь единство, несравненно большее, нежели когда-либо могло быть в прошлом на союзных сеймах. Из этого можно было сделать твердое заключение, что из таможенного сейма образуется, с течением времени, таможенный парламент, из таможенного же союза – всеобщий союз. Наиболее ясно это представлялось тем, кто хотел помешать слиянию своим ограниченным партикуляризмом. Но настроение народа, сознание в нем своей силы и правоты убеждений восторжествовали, и парламентаризм оказался могучим рычагом для внедрения всего доброго и справедливого в государстве; правительство и представители народа, наконец, принялись за дружную работу над разрешением великой задачи государственного устройства.

Остальные государства Европы с 1866 г.

Такие крупные преобразования в сердце Европы не могли не отразиться на всех остальных государствах, и тем сильнее, чем прочнее была в них вера в гибель Германии. Скандинавских земель эти треволнения почти не коснулись. В Дании довольно скоро погасла надежда на вспыхнувший между Австрией и Пруссией раздор, а та статья Пражского договора, по которой шлезвигские земли должны были отойти к Дании в случае, если бы их население высказалось в пользу такого решения, оказалась теперь совершенно бесполезной. В Швеции, после богатого событиями 1866 года, прежний четырехобластной государственный строй был заменен современным конституционным, с двумя палатами во главе. Преемник Оскара I, наследовавший ему в 1859 году, Карл XV, попробовал преобразовать свое войско по принципу новой германской системы самозащиты; но эта попытка не имела успеха. Впрочем, как в Швеции, так и в Норвегии, сожаление об утерянном Данией Шлезвиге скоро изгладилось. Как та, так и другая держава сознавали, что им не только не страшна, но даже полезна сильная, вновь созданная германская держава, которая их не поглотит, а скорее защитит в случае нападения на них могущественной их соседки – России, тщеславные замыслы которой были направлены теперь в другую сторону.

По тем же соображениям, как и Скандинавия, могли приветствовать основание нового Германского государства и другие нейтральные державы, как то: Голландия, Бельгия, Швейцария. Народная гордость предписывала королю и его главному министру чрезмерно грандиозные цели и стремления, которые могли быть весьма опасны для Бельгии как для страны, являющейся естественным вознаграждением Франции за расширение прусских владений. Король бельгийский, Леопольд II, преемник своего досточтимого отца на престоле, вместе с Фрер Орбаном I, вождем либерального правительства, которое управляло делами государства с 1867 по 1870 год, противился косвенным попыткам незаметно присоединить Бельгию к Франции. Такова, например, была цель объединения железнодорожного управления бельгийской и французской сети восточных дорог, которая подорвала бы самостоятельность бельгийских железнодорожных путей. В целом же оба эти государства продолжали выполнять свое естественное назначение, а именно: смягчать взаимные отношения и противоречия сильнейших держав благодаря тому, что представляли собой удобную почву для мирных и международных отношений, а внутри страны продолжали успешное развитие своих самых прогрессивных и лучших реформ.

Россия

Россия также приняла нейтральную позицию в отношении старого и нового германского государственного строя. Личные симпатии императора были на стороне Пруссии; в то же время скорее поверхностный, нежели действительный упадок австрийского могущества был выгоден для русских интересов на Востоке. Но, несмотря на это, политика России после 1856 года была очень осторожна по отношению к восточному вопросу. Отчасти эта осторожность объясняется необходимостью долгой и упорной борьбы, которую Россия была вынуждена вести в этот период времени в Средней Азии. Действительно, в период времени между 1864 и 1876 годами император Александр II вновь был вынужден вести целый ряд упорных войн в Средней Азии, прокладывая европейской цивилизации новые пути в глубь Азии.

Движение России в глубь Средней Азии началось еще давно и было вызвано необходимостью защиты своих восточных границ от разбойнических набегов со стороны кочевников и желанием завязать торговые отношения со среднеазиатскими ханствами. Первые попытки утвердиться на восточном берегу Каспийского моря и завязать отношения с Хивой были сделаны в период царствования Петра Великого. При его преемниках была построена Оренбургская линия укреплений для защиты от разбойнических набегов туркменских племен. Позднее эта линия была с двух сторон продолжена в глубь среднеазиатских степей: с одной стороны от Оренбурга, с другой – от Западной Сибири. В течение столетия, с 1740 по 1840 год, на этом пространстве возникли десятки городков и укреплений, заселенных оренбургскими и сибирскими казаками. В это же время Россия успела подчинить своей власти большую часть кочевых (киргизских) племен, обитавших к северу и северо-востоку от Аральского моря. Однако, несмотря на это, даже и в царствование Александра II торговые пути из России в Среднюю Азию не были безопасны, так как подвергались нападениям разбойнических шаек хивинцев и кокандцев, которые грабили русские торговые караваны и, уводя русских людей в плен, продавали их в неволю на рынках Хивы и Коканда. Именно поэтому России пришлось последовательно вести войну с Кокандским, Бухарским и Хивинским ханствами, предпринимая дальние и трудные походы в глубь среднеазиатских степей, причем войскам приходилось бороться не только с врагом, но и со всеми трудностями переходов по бесплодной и безводной степи.

Войны России в Средней Азии

Сначала, в течение двух лет – 1864–1865 годы, завоевано было Кокандское ханство. Русские генералы, Веревкин и Черняев, овладели важнейшими кокандскими крепостями, а затем и двумя главными городами ханства: Туркестаном и Ташкентом. Нельзя при этом не отметить тот любопытный факт, что большой и богатый город Ташкент, с 100 000 населения, был взят горсткой русских храбрецов, под командованием генерала Черняева, который решился идти на приступ, имея в отряде всего 2000 человек. Так как в войну с кокандским ханом собрался было вступить эмир бухарский, то русским пришлось обратить оружие против него и нанести войскам эмира сильнейшее поражение; затем русская армия легко овладела важнейшими укрепленными пунктами Бухарского ханства. Когда русские войска заняли столицу ханства, древний и богатый город Самарканд, эмир бухарский запросил мира и признал над собой главенство России.

Спустя несколько лет России пришлось воевать и против Хивы. При этом русский отряд, под командованием генерала Кауфмана, совершил ранней весной (1873 г.) трудный переход из Ташкента в Хиву, рассеял хивинские войска, овладел городом Хивой, и хивинский хан вынужден был признать над собой верховную власть российского императора. Пожалуй, наиболее значимым результатом этой войны было окончательное уничтожение торговли невольниками в Средней Азии, где Хива служила гигантским невольническим рынком. После взятия этого города огромное количество рабов (персидских и русских подданных) было освобождено русскими войсками из тяжкой неволи и отпущено на родину. Окончательное же умиротворение Средней Азии закончилось гораздо позднее покорением воинственного племени текинцев и взятием их крепости Геок-Тепе русскими войсками, под командованием М. Д. Скобелева (1881 г.).

Начиная с 1856 года, восточный вопрос, столь важный для России, как-то затух. Ослабление внимания к этим проблемам лишь замедлило реформы в Турции. Стремление ее христианских подданных к независимости, которое имело успех в Греции в начале столетия, не прекращалось и теперь достигло некоторых видимых результатов.

Греция

В 1862 году в результате революции в Греции был свергнут король Оттон I, а в 1863 году державы-покровительницы после долгих поисков остановили свой выбор на несовершеннолетнем датском принце Георгиосе I, которому Англия великодушно подарила Ионические острова. Но это отнюдь не ослабило аппетитов греческого честолюбия, действительно заключенного в 1830 году в слишком тесные рамки, и стремлений добиться расширения пределов страны. Когда же в 1868 году вспыхнуло критское восстание, греческое правительство рисковало быть вовлеченным в войну, но все-таки поддерживало его. 15 апреля Порта предъявила Греции ультиматум; по предложению Пруссии, в Париже состоялась в январе 1869 года конференция держав, которая поддержала его и решениям которой Греция должна была подчиниться.

Румыния

Сильно продвинулась вперед в своем развитии и Румыния, в которой в феврале 1866 года князь Куза был свергнут с престола в результате дворцового переворота, закончившегося призванием на княжение Карла, второго сына князя Карла Антона Гогенцоллерн-Зигмаринского. Выбор вельмож княжества и народных представителей пал, таким образом, на человека умного и энергичного, весьма удачно справившегося со своей трудной задачей: Карлу румынскому удалось ограничить зависимость от Турции лишь ежегодной данью в 700 000 франков и отменой некоторых державных прав, которые не имели для Румынии особого значения.

Сербия

За последние годы Сербия также достигла высшей степени независимости, а Порта отказалась от права размещения в сербских крепостях своих войск, и 18 апреля 1867 года князь Михаил торжественно вступил в Белградскую крепость. Через год он пал от руки убийцы; но народ, верный династии Обреновичей, которой он был обязан своим освобождением, в лице скупщины, призвал на сербский престол еще несовершеннолетнего Милана, воспитывавшегося в Париже. В то же время той же скупщиной в 1869 году была разработана в письменном виде и провозглашена конституция.

Босния, Черногория и Болгария также не были для Турции надежными владениями, потому что население этих стран было крайне смешанное. Однако в то же время турецкому султану представился случай напомнить египетскому хедиву Измаилу-паше, что он его вассал и не имеет права поступать самовольно, без разрешения своего турецкого владыки. А между тем, Измаил, без ведома султана, пригласил на открытие Суэцкого канала все европейские державы. Это открытие состоялось 17 февраля 1867 года после 20 лет тяжелого, упорного труда, под руководством и по плану энергичного, выдающегося деятеля, французского инженера Фердинанда Лессепса, которому принадлежала и сама инициатива этого сооружения. В 1866 году хедив Измаил задумал, в подражание европейским государствам, объявить у себя в Египте своего рода конституцию и даже парламент, который он открыл подобием тронной речи; и даже сам султан Абдул-Азис, по возвращении с Парижской всемирной выставки, последовал примеру своего вассала.

Англия

Почти столь же отдаленная, как и эти восточные земли, Англия не могла не интересоваться великими событиями 1866 года. После смерти лорда Пальмерстона (18 октября 1865 г.), благодаря которому Англия стала пользоваться очень большим влиянием в международных делах на материке, его утверждение, что Англия должна стоять в стороне от всяких европейских смут и неурядиц, превратилось почти в догмат для англичан. Так, например, в 1867 году, при решении одного важного общеевропейского вопроса, член английского правительства, лорд Стенли, высказал прямо, что общая гарантия нейтралитета Люксембурга по отношению к Европе (нейтралитета, в котором принимала участие и Англия) не обязывала Англию с оружием в руках противостоять нарушению этого нейтралитета. Таким образом, в то время, как европейские (континентальные) державы стонали под бременем военных расходов и нужды, Англия могла лишь радоваться своему избытку в бюджете. К тому же еще подоспели и окончательные преобразования: в 1867 году – продолжение трудов 1832 года, расширение права выборов; и в 1869 году – после того, как выборами было призвано к государственному кормилу либеральное правительство, – учреждение в Ирландии англиканской государственной Церкви, которую обязаны были за свой счет содержать ирландцы. Эта мера была введена гладстоновским биллем отчуждения, принятым под давлением тайного союза так называемых ирландских «фениев», иначе говоря, вновь разгоревшейся враждой кельтов и саксов. За это время Англия отличилась лишь одним деянием в прежнем благородном духе, а именно: узнав, что абиссинский негус Феодор позволяет себе варварски мучить англичан и других европейцев, которые попадали к нему в руки, английское правительство послало туда целую экспедицию, под предводительством сэра Роберта Нэпира. Негус воображал, что, за дальностью расстояния, ему все сойдет безнаказанно; но он жестоко ошибся. В январе 1868 года английские отряды высадились на североафриканском берегу недалеко от Массове и штурмом овладели абиссинской твердыней Магдала, у входа в которую они увидели труп негуса, покончившего жизнь самоубийством.

Америка

Сознание государственной чести, чувство долга и собственного достоинства, с которым произносились в Древнем Риме слова: «Civis Romanus sum» (т. е. «я римский гражданин!»), по замыслу многих американских правителей должно было привиться с тем же пафосом и на их континенте, однако они далеко не с таким достоинством отнеслись к трудной задаче, которую представляли собою события в Америке в семидесятых годах XIX века.

Соединенные Штаты

Общее внимание всей Европы обратила на себя североамериканская борьба за независимость, равно как и злополучное созидание габсбургского престола в Мексике. Большое значение в области непосредственных и материальных интересов европейцев давно уже занимало переселенческое движение в Америку (особенно усилившееся за последнее столетие), торговые отношения и, наконец, то воздействие, которое оказывало знакомство с американской жизнью на либеральные стремления в Европе. С изумлением следили европейцы за успехами американского передового движения, вместе с которым росла и численность населения, увеличиваясь вдвое через каждые 20 лет. Так, например, с 5 300 000 человек в 1790 году она повысилась к 1859 году до 28 000 000 человек (из них 3,5 миллиона негров-невольников). Это число было расселено в 34 штатах и на 7 территориях.

Северные и южные штаты. Избрание Линкольна

Но с течением времени все яснее и яснее выступали противоречия между северными и южными штатами. Основой этих противоречий, главным образом, послужил невольничий вопрос. Рабство, которое, несмотря на конституцию 1787 года, все еще не возбранялось, было удобно для южных штатов и даже отчасти обусловливало формы их жизни. Этот вопрос был главным при выборе президента и возбудил такое сильное противоречие, что вызвал распад общественной жизни на республиканскую и демократическую партии, как это бывает при всяком общественном управлении. Республиканская партия, у которой был перевес в северных штатах, особенно указывала на авторитет Союза и, по отношению к главному вопросу, получила характер аболиционистический. Демократическая же партия преобладала в невольничьих штатах и требовала, чтобы каждому штату в отдельности дано было как можно больше самостоятельности; и этим-то полностью самостоятельным штатам должно было предоставить решение главного вопроса – вопроса о невольничестве. Дух народа был исполнен глубокой ненависти к общественному строю, который противоречил христианским и вообще гуманным убеждениям. Как два враждебных лагеря относились друг к другу члены этих обеих партий или, вернее, народностей, причем одна из них – «рабовладельцы» – занимала южные владения, а плебеи, или «янки» – северные. 6 ноября 1860 года на выборах кандидатом в президенты выступил и избран был Авраам Линкольн, а вслед за тем последовало давно ожидаемое отпадение невольничьих штатов: Южной Каролины, Джорджии, Флориды, Миссисипи, Алабамы и Луизианы. Они соединились в г. Монтгомери (в штате Алабама) в особую конфедерацию, президентом которой в феврале 1861 года был избран Джефферсон Дэвис. Война началась взятием южанами форта Семтера, близ Чарльстона, в Южной Каролине, и, так как они давно к ней готовились, то для не готовых к обороне янки это оказалось неприятным сюрпризом. Но они все-таки решились воевать, тем более, что новый президент объявил, что «Союз этих штатов нерасторжим», и, по истечении четырехлетней борьбы, они вышли из нее победителями.

Гражданская война в Америке 1860–1865 гг.

Мы не имеем возможности подробно описать военные события этой исполинской борьбы, происходившей на огромном пространстве, в бесчисленных битвах и боях. С обеих сторон в этой войне участвовали больше чем миллион воинов. Сначала североамериканцы терпели поражения, которые и побудили этих энергичных людей предположить, что войну нельзя закончить иначе, как полным подавлением восстания в южных штатах. «Нет такой черты, ни прямой, ни кривой, которая могла бы служить пограничной линией в случае их отмежевания», – говорил Линкольн. Попытки вмешательства со стороны европейских держав считались оскорблением и, как таковые, были с негодованием отвергнуты. Однако без затруднений были получены огромные займы, которые были необходимы для содержания войска, стоившего до 1 500 000 долларов в день. С неописуемой яростью защищались южные штаты, войско которых было лучше организовано, а их военачальники сначала превосходили северных в опыте и умении.

1 января 1863 года, в качестве якобы «особой и необходимой военной меры», Линкольн объявил рабов свободными, и из освобожденных негров-невольников вскоре были сформированы целые полки: они-то первые и вступили в завоеванную столицу конфедератов – Ричмонд. Через шесть дней после этого достопамятного дня – 3 апреля 1865 года – между самыми доблестными из вождей, Робертом Эдуардом Ли и Улиссом Симпсоном Грантом, заключена была Аппоматокскортхоузская капитуляция, по которой генерал Ли сдался с остальными 26 000 человек войска, 159 орудиями и 71 знаменем. Война прекратилась: добрые начала победили, но, несколько дней спустя, жертвой их пал благородный и энергичный Линкольн, незадолго перед тем вторично избранный президентом. Умный и честный, он неустрашимо шел к своей цели, твердой рукой направляя дела своего отечества, и пал 15 апреля 1865 года в городе Вашингтоне, неожиданно сраженный убийцей в театре. Вице-президенту Эндрю Джонсону предстояло довести до конца дело Линкольна – введения в побежденных штатах прежнего образа правления, и он справился с ней без особых затруднений.

Английская уния

Великая американская война имела для Англии весьма тягостные и унизительные последствия. Сооружение каперских судов на английских верфях, еще во время войны, уже повело к неприятной по этому поводу переписке между обеими столицами: Лондоном и Вашингтоном, и, как только победа склонилась на сторону Союза, то министр иностранных дел, Сьюард сразу же предъявил Англии счет на покрытие убытков, которые нанесло каперское судно «Алабама» и другим Североамериканским штатам. В течение многих лет тянулся этот Алабамский вопрос, пока не разрешился, наконец, приговором, по которому Англия должна была уплатить 15 000 000 долларов в счет возмещения убытков.

Мексиканское царство, 1861–1867 гг.

Почти одновременно с этой грандиозной, горячей борьбой, происходившей на юге Североамериканских Соединенных Штатов, в Мексике произошло событие, определенно рассчитанное на то, чтобы воспользоваться случаем того распада штатов, который мог произойти в начале распри. В 1861 году Англия, Франция и Испания предприняли совместную экспедицию с целью заставить Мексиканскую республику удовлетворить денежные претензии со стороны их подданных. С этой целью был заключен договор – Соледадская конвенция – с президентом этой республики Бенито Пабло Хуаресом.

Англичане и испанцы возвратились в свои отечества; но французы остались, следуя совершенно фантастическому плану Наполеона III, который мечтал о каком-то возрождении Мексики. После многочисленных потерь под стенами Пуэблы, которую они осаждали, французы 7 июня 1863 года вступили в покоренную ими столицу Мексики. Их генерал, Форэ, созвал собрание из числа наиболее именитых граждан, и таким образом, решено было основание наследственной Мексиканской империи; первым представителем и главой этой династии Наполеон избрал эрцгерцога Максимилиана, брата австрийского императора Франца Иосифа. В то время, как в Мексике играли в плебисцит, Максимилиан, получивший в Риме благословение папы, для предстоящих расходов сделал заем под ростовщические проценты и, заручившись поддержкой клерикальной партии, уже был на пути в Мексику, куда последовала за ним и его супруга, дочь бельгийского короля.

В июне 1864 года они вступили на территорию своей будущей империи. Некоторое время Максимилиан держался на престоле под защитой Франции. В победах над республиканскими отрядами не было недостатка, как не было его в честном и добром желании государя все сделать к лучшему; но ни то, ни другое не принесло пользы; и новый престол существовал здесь лишь с помощью французских войск под командованием маршала Базена. Но именно присутствие французских войск на американской территории и вызвало протест со стороны Соединенных Штатов, которые тем временем снова окрепли. Они принялись защищать общую идею, высказанную некогда Джеймсом Монро (президентом с 1817 по 1825 г.), которая, собственно заключалась в том, что «время для основания европейских государств на американской почве уже миновало» и что «Америка существует для американцев». Французам волей-неволей пришлось внять этому угрожающему предостережению, и они удалились; а злополучный мексиканский император остался в Мексике, его супруга, вернувшись в Европу и не найдя там помощи и защиты, лишилась рассудка. Покинутый своими союзниками, Максимилиан попался в руки хуаристов и был расстрелян 19 июня 1867 года, в Кверетаро. То же самое судно, на котором прибыла в Мексику злополучная императорская чета, отвезло обратно в Европу останки эрцгерцога Максимилиана, павшего жертвой своего и чужого честолюбия.

Этим печальным событием мы закончим перечень исторических фактов и событий по ту сторону океана и вернемся в Европу, где могущество Наполеона III, которое он хотел поднять этим предприятием, падало, вместо того чтобы возвышаться. Мексиканские события сильно повредили ему и повлекли за собой весьма серьезные последствия.

Австрия с 1866 г.

Все случившееся в 1866 года оказало прямое или косвенное влияние на Италию, Францию и Австрию более, чем на все остальные государства Европы. Как выяснилось в течение последующих десятилетий, неудачный исход войны Австрии с Германией благотворно подействовал на Австрийскую империю, несмотря на то, что он стоил последней ее итальянской провинции и преобладания в Германии. До тех пор, пока Австрия вынуждена была вмешиваться в дела и распри этих двух государств, у нее оставалось слишком мало сил для внутренней борьбы на востоке своих владений. Министерство Белькреди, действовавшее нерешительно и нарушившее февральскую конституцию, лишь усилило энергию отдельных народностей в предъявлении своих безграничных требований. Таким образом, дело скоро дошло до союза отдельных частей государства, который мог привести к полному расчленению империи; с другой стороны, и объединение, как в форме абсолютизма, которую придал ему Шварценберг, так и в конституционной форме, выработанной Шмерлингом, тоже рушилось. Оставалось только испробовать третью, новую форму, которую в противоположность централизму и федерализму назвали дуализмом, а именно: вступить в сделку, примириться с Венгрией. Чванство и напыщенная гордость венгров разрушили все планы объединения, созданные Шварценбергом и Шмерлингом, и теперь оставался лишь один выход: разбить империю на две равные части, с сохранением только самых необходимых черт объединения.

Умным и усердным исполнителем этой политики оказался бывший саксонский министр, барон Карл Фердинанд фон Бейст. Это был карьерист и интриган, который оказался лишним в новом государственном устройстве Германии, но в Австрии он мог даже принести пользу своей изворотливостью. Первым делом, в котором он проявил свое искусство, было примирение с Венгрией. Ей возвратили ее прежний государственный строй; дали возможность образовать свое особое самостоятельное министерство; владения престола Св. Стефана были восстановлены в прежних размерах; в их число вошли Трансильвания и Хорватия; примирение торжественно состоялось по древневенгерскому обряду, в Офене, где в июне 1867 года император Франц Иосиф короновался королем Венгрии. После этого прежнее министерство было распущено, а затем произошел возврат к конституционализму даже в цислейтанских землях.

Самый первый и главный успех немецкой конституционной партии заключался в том, что этот переход состоялся при помощи не чрезвычайного, а обычного, очередного рейхсрата, которым и была восстановлена февральская конституция. Особая комиссия этого рейхсрата соединилась с комиссией венгерского сейма и подписала, наконец, «соглашение» обеих сторон, в виде единой «Австро-Венгерской монархии», как ее впредь и титуловали. Однако во всем остальном эти оба государства были обособлены; общими для них интересами были только война, внешняя политика и общая для них часть финансовых интересов. Ими управляли государственные министерства, которые в свою очередь состояли под парламентским наблюдением делегаций, собиравшихся каждый год, поочередно, то в Цислейтании, то в Венгрии. При распределении финансов Венгрия даже совершила выгодную сделку, так как она приняла на себя лишь 30 % государственного долга и других общих обязательств. Вообще, эта половина Австрийской империи достигла значительной степени спокойствия и правильного развития; вдобавок, спустя некоторое время, ей удалась и еще (ее собственная) одна сделка с триединым Далматско-Хорватско-Словенским королевством.

Несравненно большие затруднения приходилось преодолевать западной половине империи – Цислейтании. В Богемии большинство (чехи) резко враждовало с меньшинством (немцами) из-за владений «Короны Венцеслава» (т. е. богемской короны), для которых оно требовало такого же положения, какого добилась для себя Венгрия; ее же примеру последовали поляки в Галиции, где правительственное единение было отчасти подавлено преобладанием среди населения русинов над поляками.

В Тироле конституционное правление и его цельность встретили сопротивление со стороны населения, на которое влияло духовенство; особенно тогда, когда после состоявшегося соглашения были пересмотрены условия февральской конституции и законами вероисповедания был нарушен конкордат 1868 года – к великой досаде папы и епископов. Но самым главным препятствием к успешному развитию была внешняя политика самого рейхсканцлера графа фон Бейста, который вел тайные переговоры с Францией и Италией для того, чтобы при первой возможности разрушить государственный строй новой Германии – «Германии Бисмарка», как говорили его соперники.

Италия с 1866 г.

Несмотря на то, что Италия получила обратно давно желанную провинцию и что в лице Германии – нового объединенного государства – она приобрела себе на ближайшее время надежного союзника, положение ее было далеко не отрадное. Войну она вела неудачно и неумело: всеми выгодами своими она была обязана военным успехам немцев или мнимой дружбе французского императора, а зависимость ее от Франции отнюдь не стала от этого легче; между тем, ее надежда завладеть своей законной столицей – Римом – представлялась, пожалуй, еще более отдаленной, чем прежде. Условия сентябрьской конвенции 1864 года относительно Италии были исполнены к 1866 году.

Французы вынуждены были вывести войска из Рима и римских владений, но не надолго. Гарибальди, не желавший мириться ни с «Римским попом», ни с «Человеком 2 декабря», пришел к заключению, что ему пора снова начать свою самостоятельную войну. Первая попытка его войск прорвать итальянский кордон, охранявший римскую границу, окончилась неудачей. Гарибальди был взят в плен и арестован, но бежал и воспользовался удобной для него минутой политической неопределенности, переменой министерства, для того, чтобы в октябре 1867 года со своим отрядом в 4000 человек добровольцев прорвать сторожевую цепь и подойти к Риму на расстояние часа пути. Между тем, до него дошли слухи о том, что французы высадились в Чивитавекье, и он поспешил отступить. Во время его отступления ему пришлось выдержать нападение папских отрядов, организованных после сентябрьского договора под руководством французов. Битва при Ментане, 30 ноября 1867 года, закончилась полным поражением гарибальдийцев, но лишь благодаря вмешательству французских отрядов, вооруженных грозными недавно изобретенными ружьями системы Шасспо.

Главнокомандующий де Фальи совершенно справедливо мог телеграфировать в Париж, что ружья «действовали изумительно»: на месте остались 1000 человек еще совсем юных гарибальдийцев, а 1400 человек были взяты в плен и уведены в Рим. Французы остались в Чивитавекье, а в законодательном корпусе министр Наполеона III, Руэ, настаивал на своем мнении, что никогда Италия не должна завладеть Римом. «Если же сентябрьский договор не будет иметь действительного применения, то Франция и сама окажется на ее месте», – добавлял он.

Папство. Ватиканский совет 1869 г.

Его мнение во многом отражало мнение большинства не только палаты, но и народа; поэтому папство и императорская политика пошли рука об руку. Франция сама по себе и Франция, воюющая с новоустроенной Германией, – вот на что была в этот момент вся надежда папы и иезуитов. Только такая успешная война (а в успехе иезуиты не сомневались) могла восстановить папскую власть и оттеснить в определенные рамки «заальпийское» королевство, против которого папа Пий IX поминутно разражался бессильными угрозами. Для папы, как и в иные тяжкие времена, главное было – стоять за принцип, не уступать своих прав, и он строго держался этого правила. Заявлением 22 июня 1868 года австрийские «вероисповедные законы» были признаны папой, в силу его апостольской власти, греховными и впредь ненужными.

С хитростью и предусмотрительностью, достойными лучшего применения, папское управление решило держаться наступательного образа действий, и не только в Италии, но и всюду. Поэтому было торжественно заявлено, что весь гордый своим разумом мир должен подчиниться новому великому догмату, какого не придерживался еще ни один папа за все прошлые века. 29 июня 1868 года появилась булла «Aeterni patris», в силу которой 8 декабря 1869 года в Риме созывался духовный собор, и лишь постепенно стало известно, что на соборе поднят будет вопрос о возведении в степень догмата и утверждении непогрешимости папы в делах веры и нравственности. Весь протестантский мир отнесся к этому довольно равнодушно, чем и доказал, насколько мало он был знаком с могуществом католического мира; но католики пришли в волнение. Повсюду раздались горячие речи и толки среди философов и богословов. Так, например, известнейший из них, профессор Игнатий Дёллингер в Мюнхене, выступил в качестве вождя и оратора во главе несогласных с новым догматом. Дёллингер доказывал, что этот догмат прямо противоречил убеждениям католической Церкви, утверждающей и допускающей непогрешимость суждений папы лишь совместно с епископами.

Однако дело все шло и шло своим чередом, и 8 декабря 1869 года святейший собор был объявлен открытым в храме Св. Петра. В его состав входило 750 членов, и громадное большинство было на стороне Пия IX, действовавшего по наущению иезуитов; все старания меньшинства, состоявшего большею частью из немецких, австрийских и французских епископов, которые силились доказать несогласие нового догмата с воззрениями христианства и указывали на беды, в которые он мог вовлечь Церковь, – все было тщетно. 18 июля 1870 года, после последнего голосования, в котором более 115 епископов оппозиции уже не принимали участия, были объявлены новые постановления «о Церкви» («de еcclesia») и «о первосвященном Римском» («de Romano pontifice»), по которым впредь полагалось каждому христианину верить, что папа непогрешим в тех случаях, когда он выступает как высший судья и учитель, когда он говорит «ex cathedra» (с кафедры), что он непогрешим сам по себе, а не вследствие совокупного действия с Церковью, «ex sese, non ex consensu ecclesiae».

Догмат непогрешимости 1870 г.

Установление непогрешимости папы как раз совпало с той достопамятной минутой, когда Франция решилась отомстить новому германскому государству за поражение своей политики при Садове. Через день после известия о ватиканском декрете в Берлин пришло объявление Францией войны.

Франция с 1866 г. Люксембургский вопрос

Надежды, которые французы возлагали на германский кризис, были совершенно развеяны победоносными действиями пруссаков. Французские министры и государственные деятели не скрывали того глубокого разочарования, в которое повергла их победа пруссаков при деревне Садова (как они называли бой при Кениггреце); но это было лишь начало целого ряда неудач. Уступка Венеции итальянцам не привела, как они надеялись, к разрыву между Италией и ее союзником – Пруссией; мирный договор был заключен без существенного вмешательства Франции, которая вынуждена была довольствоваться незначительными и даже скорее кажущимися, нежели действительными, уступками. 6 августа французский посол в Берлине, Бенедетти, поставил Бисмарку альтернативой: или уступить Франции Майнц с соответствующими землями, или тотчас же принять объявление войны. На это Бисмарк лишь сухо ответил: «Хорошо! Пусть будет война!» (Gut! Dann ist Krieg!).

Между тем, открылись новые виды на «вознаграждение себя» и на ограничение власти Германии над германскими же владениями. Так, например, голландский король выразил готовность продать Франции за довольно крупную сумму герцогство Люксембургское. Это небольшое государство, занимавшее всего 46 кв. миль при 200 000 человек населения, находилось, с прекращением существования Германского союза, в неопределенном положении; но оно все еще принадлежало к таможенному союзу, и потому в его крепостях стоял прусский гарнизон, Пруссия же отказалась стать в этом случае на сторону Франции. Весной 1867 года уже готова была начаться война из-за этого клочка земли, население которого вообще относилось к этому вопросу равнодушно. В это время были обнародованы тайные оборонительно-наступательные союзы Пруссии с южногерманскими государствами, и Наполеону, как оказалось, приходилось теперь иметь дело не только с одной Пруссией, но и со всей Германией. Наполеону пришлось приостановить свое решение и допустить вмешательство в это дело посторонних держав; особенно усердно хлопотал о его осуществлении австрийский министр граф Бейтс. Впредь, опираясь на гарантию Европы, Люксембург должен был оставаться нейтральным владением, не выходя из состава германского таможенного союза. Прусский гарнизон вскоре покинул Люксембургскую крепость, а 11 мая 1867 года решено было уничтожить все ее укрепления.

Внутренняя политика. Либеральное направление

Император Наполеон III, в своем желании отвлечь внимание Европы от своих неудавшихся замыслов, задумал устроить всемирную промышленную выставку, на которую 1 апреля 1867 года были приглашены державные гости, в том числе и король – победитель французов при Садовой (Кениггреце). С заключением нового таможенного союза власть Пруссии еще более усилилась. Когда же, вследствие свидания в Зальцбурге французской и австрийской державной четы, в августе прошли тревожные слухи, Бисмарк дал понять французам циркулярной депешей, что отношения северогерманского союза к южногерманскому носят исключительно внутренний характер. Все эти неудачи, к которым прибавилась еще и мексиканская, окончившаяся злополучно для легковерных и обманувшихся в своих ожиданиях, поколебали уважение к императору и еще более усилили власть оппозиции. Выборы в законодательный корпус, состоявшиеся в мае 1869 года, ослабили существовавшее дотоле большинство и, наоборот, усилили партию умеренных настолько, что император признал за лучшее сделать народу некоторую уступку.

Министр Оливье. Плебисцит, 1870 г.

В конце 1869 года Наполеон поставил во главе министерства Эмиля Оливье – вождя партии умеренных, – человека умного и настолько энергичного, что он во главе своих единомышленников смело шел вперед по пути преобразования императорской Франции в конституционную. Он встретил сильную оппозицию со стороны прежнего большинства – императорских пособников, равно как и со стороны республиканской оппозиции с Жюлем Фавром, Гамбеттой и памфлетистом Рошфором во главе: успех его листка скандалов, «Марсельеза», достаточно ясно указывал на то, в каком смутном и напряженном состоянии находилась тогда Франция. Однако изменения в конституции, предложенные министерством, были приняты, а законопроект, охватывающий их целиком, был представлен на утверждение Сената 28 марта 1870 года.

Суть этих изменений заключалась в следующем: император, Сенат и законодательный корпус должны войти между собою в обыкновенные конституционные отношения. До сих пор Наполеон III давал волю Оливье и не мешал проявлениям его доверчивых увлечений; но, в то же время, он был настолько проницателен, что решил изменить существующий государственный строй империи в конституционную монархию. Поэтому, по совету опытного и умного Руэ, своего бывшего министра, а ныне так называемого «вице-императора», он ловко вывернулся из раскинутых ему сетей, потребовав, чтобы новые конституционные постановления были утверждены плебисцитом. Оливье ничего не имел против, тем более, что это требование не выходило за пределы положений настоящей конституции; он горячо отстаивал это желание императора в Палате. Палата же, «вполне полагаясь на покорность министров императорскому и парламентскому управлению», перешла к очередным делам. Префектам была внушена «кипучая деятельность» (activite devorante), а сам Наполеон, желая укрепить свою власть и свое значение, обратился к каждому из избирателей с одинаковым для всех письмом, в котором он искал у них утвердительного ответа на вопрос: «Находит ли французский народ законными и справедливыми те либеральные реформы, которые сделаны императором и его главными государственными учреждениями в конституции после 1860 года и одобряет ли он заключение Сената от 20 апреля 1870 года?»… т. е. то его заключение, которое делало его новые назначения согласованными с конституцией. Такой вопрос просто означает: Наполеон или нет? Наполеон или война? Наполеон или республика? Наполеон или… ничто? Общее настроение народа сказалось в пользу Наполеона, а следовательно, и в пользу единодержавия, на стороне которого оказалось 7 350 000 голосов, а против него было лишь 1 500 000. Таким образом, министерство Оливье превратилось в монархическое, а он сам, со своими сподвижниками, оставил его. На место министра иностранных дел Дарю был назначен посол в Вене, герцог де Граммон, которому, как мы увидим ниже, предстояло играть в ближайшем будущем весьма печальную роль.

Рядом с этими парламентскими и внепарламентскими делами проходили и другие важные события. После прусских побед французы почувствовали необходимость преобразования своей армии по образцу прусской: собрали активную армию, резервы, подвижную национальную гвардию, наподобие германской, оснастили ее ружьями системы Шасспо и митральезами. Но неприятель, против которого все это готовилось, на этот счет не мог заблуждаться: национальный дух в Пруссии еще более поднялся после целого ряда достославных побед, а Тьер усматривал для Франции оскорбление в объединении Италии и Германии: «Садова была для меня тяжкой мукой», – говаривал он лично про себя. Да и сам Наполеон рассчитывал, что может укрепить свою династию лишь ценой успеха, победы или завоеваний. К этому присоединилась еще ненависть ультрамонтан и иезуитов всего мира к новой, протестантской Германии; орудием же в руках иезуитов оказалась сама императрица, влияние которой на слабого здоровьем императора все более и более усиливалось. В Германии тоже для всех было ясно, что военное столкновение с Францией близко и неизбежно. Однако непосредственной опасности еще не предвиделось; не видел ее даже ловкий и дальновидный первый министр французского монарха, Руэ, говоривший еще 30 июня 1870 года: «Куда ни глянь – нигде не подметить вопроса, который, пожалуй, мог бы таить в себе опасность!»

Глава шестая

Франко-Прусская война и возвышение Германской империи. 1870–1871 гг.

Испания. Революция 1868 г.

В сущности, вовсе не было такого вопроса, который мог бы оправдать войну, с точки зрения интересов того или другого из враждующих государств. Предлогом к ней скорее могло служить лишь обстоятельство или, вернее, воззрение, возбудившее сильное волнение в Испании, этой плодоносной стране – соседке Франции.

Мы предпочитаем обойти молчанием государственные перевороты в Испании за все время с 1840 по 1870 год, последний из них почти опозорил общество тщеславных или легкомысленных государственных людей, которые сочли его достаточным поводом к войне – безжалостной, разрушительной войне, не вдохновленной доблестным, похвальным влиянием на народ. В Европе было известно, что генерал Эспартеро – представитель либеральных, а генерал Нарваэс – консервативных сил, и что в 1843 году, по счастью, подоспевшая революция поставила последнего у кормила правления, а первого удалила в изгнание. Интересовались также испанскими браками, т. е. замужеством королевы Изабеллы и ее сестры потому, что это вызвало натянутость отношений между королем Луи Филиппом и Англией.

Наступил 1848 год и только тем нарушил общий обычный в Испании мир и тишину, что вызвал, впрочем, весьма мимолетное, восстание карлистов. Крымская война и возрождение Италии ни на чем не отразились в Испании. Колебания между либеральным и реакционным министерствами продолжались. В 1866 году королева, искавшая отпущения своей греховной жизни в реакционных и клерикальных стремлениях, назначила министром Нарваэса; но, когда этот энергичный поборник реакционных принципов скончался (в 1868 г.), в Испании произошел переворот, предводители которого, генералы и обиженные представители противной партии, на этот раз не довольствовались простой переменой министерства и государственной системы. Королева вынуждена была бежать за пределы своих владений вместе со своими духовными и иными сподвижниками, входившими в состав ее «камарильи». Лозунгом революции было: «Долой Бурбонов!» – но за конституционную монархию стояли такие выдающиеся деятели, как, например, маршал Серрано, генерал Прим, Олоцага и др., и конституционные кортесы в феврале 1868 года окончательно решили этот вопрос в пользу конституции. Теперь дело стало только за тем, чтобы выбрать короля для вновь созданной конституционной монархии, и, после долгих поисков, маршалу Приму удалось, наконец, найти его в лице принца Леопольда Гогенцоллерна, старшего сына князя Карла Антона Гогенцоллерна. О согласии его занять испанский престол посол при французском дворе в Париже, Олоцага, известил императорское правительство 3 июня 1870 года.

Поиски короля. Кандидатура Гогенцоллерна

Этот выбор был удачен во многих отношениях. Леопольд был человек в полном расцвете лет, но уже окруженный сыновьями-подростками – католиками, как и их отец. Богатый, прекрасно образованный, принц Леопольд был женат на дочери короля Португалии и в то же время приходился дальним родственником как прусскому королевскому дому, так и дому Бонапартов; в высших сферах его все уважали; он пользовался общим доверием. Кандидатура французского правительства также ни для кого не была тайной, и, конечно, она могла бы помешать прусской кандидатуре, как некогда сумела помешать герцогу Монпансье. Избрание «прусского принца» породило сильное волнение в европейских высших сферах: в нем ясно увидели самый удобный предлог к войне, к которой стремились эгоистические представители различных царственных династий, фанатики-иезуиты и их последователи, а также и французские честолюбцы. На этой почве и разыгралась одна из неприглядных политико-дипломатических комедий. 6 июля французский министр иностранных дел, герцог де Граммон, в своей речи в законодательном корпусе высказал мнение, что немцы, по-видимому, стремятся к возрождению империи Карла V и что французское правительство не может полагаться на рассудительность немцев и на дружелюбие испанцев настолько, чтобы быть уверенным, что до этого у них не дойдет; в случае же, если бы это предположение осуществилось, оно (т. е. французское правительство) без колебания и трепета исполнит свой долг. Пресса явилась в качестве усердного отголоска этих слов, которые довольно прозрачно намекали на склонность Франции к войне. Это пробудило Германию, нарушило ее мирное состояние; а между тем, как-то не укладывалась в голове мысль, что может действительно возникнуть война из-за такого пустяка, или собственно повода к причине, война между народами, численностью (в совокупности) превышавшими 40 000 000 человек. Поэтому вся Европа напряженно ожидала исхода грозившей возникнуть военной распри, или же добровольного отказа принца, как уверяла в том Франция Англию.

Франция: повод к войне, 13 июля 1870 г.

Этот отказ последовал 12 июля 1870 года. Тогда французские министры Граммон и Оливье поставили прусскому послу в Париже условие, чтобы его государь, ради спокойствия французов, написал французскому императору письмо, и имели дерзость потребовать, чтобы переговоры по этому поводу велись по телеграфу; но при этом не сделали оговорки, что в случае, если такое письмо (содержание которого у них было приблизительно набросано) будет написано, распре будет положен конец. А именно этого они и не хотели, хотя весь свет, да и сам Оливье, в сущности, посвященный в эту интригу лишь наполовину, считал, что с отказом Леопольда Гогенцоллерна от испанской короны падает и сама возможность войны. 9 июля прибыл в Эмс к королю Вильгельму французский посол при прусском дворе, Бeнедетти, и потребовал от него запретить принцу Леопольду принимать испанский престол, т. е. французы требовали, чтобы этот отказ состоялся по совету или по приказанию прусского короля. В ночь с 12 на 13 июля, когда в Париже узнали, что принц отказался от испанского престола, император Наполеон III, по настоянию императрицы, все-таки окончательно решил объявить войну и дал знать Бенедетти по телеграфу, чтобы тот потребовал от короля ручательства, что он, прусский король, обязуется никогда больше не давать своего согласия на кандидатуру Гогенцоллерна, если бы она снова была предложена. Бенедетти выполнил возложенное на него поручение на эмском «Brunnenpromenade» в то время, когда король сам протянул ему «Кельнскую газету» с известием об отказе принца. Одним из самых славных дней, пережитых Германией, был день 13 июля, когда король проявил крайнюю степень самоотверженности и силы воли, изъявив желание оградить Европу от общей междоусобной войны: он велел передать Бенедетти, что одобряет отказ Леопольда. Но на это посол отвечал лишь настойчивой просьбой, чтобы ему дана была еще вторичная аудиенция по тому же поводу. Тогда Вильгельм возразил ему, через дежурного адъютанта, что он уже сказал по этому поводу свое последнее слово.

Война

Итак, вспыхнула война – великий момент в истории германского народа. Интрига французского правительства, его желание унизить короля Пруссии и затем все-таки объявить ему войну побудило во всех его подданных негодование и гнев на дерзких оскорбителей их маститого, семидесятитрехлетнего властелина. Вся Германия, – все ее собрания, партии, округи – все, как один человек, поднялись на защиту своего отечества. Народ и вся страна действовали единодушно: победа была несомненна.

Единодушие Германии

15 июля король Вильгельм вернулся в Берлин. Повсеместно, а особенно в столице, его встречали с шумным, искренним восторгом. В то же время в Париже происходило нечто совершенно иное. Герцог де Граммон и Оливье, полагавшие всего три дня тому назад, что отказом принца Леопольда мир упрочен, заговорили теперь о какой-то неведомой прусской ноте, оскорбительной, якобы, не только для Франции, но и для всей Европы. Оппозиция обратилась к ним с просьбой показать эту ноту, но они отказали под предлогом, что и их честного слова достаточно. Однако большинство этим не довольствовалось и продолжало шуметь, в том числе и старик Тьер. «Со вчерашнего дня вызваны уже наши резервы!» – объявил министр, и его слова были встречены громким одобрением. В ночь на 16 июля прусский король также подписал приказ о мобилизации своей армии, а северогерманский рейхстаг (государственный совет) созван был на 19 июля.

Европейские державы

На этот раз ни с той, ни с другой стороны не было и речи о союзниках: обе державы должны были сами решать свой спор. Испания рада была, что выбралась из неприятного и затруднительного положения; там даже, по-видимому, не было и тени того задора, который приписывала почему-то испанцам Франция, воспользовавшись их делами, как поводом к войне с третьей державой. Англия вела себя нейтрально, под руководством министерства Гладстона, которое, как оно ни было «разочаровано, чтобы не сказать оскорблено» поведением французов и объявлением войны, дало указание своему послу не реагировать на все происшедшее и даже подтвердило свои заверения в дружелюбных отношениях к Франции. Италия также придерживалась нейтралитета, равно как и Россия, нейтральное положение которой было так благоприятно для Германии.

Единственным союзником французов мог быть только первый министр Австрийской империи, фон Бейст, который, еще в бытность свою германским «патриотом», уже вел тайные переговоры с французским императором с целью подготовить падение нового строя Германии, иначе говоря: осуществление наполеоновской программы 1866 года. Но в послании от 20 июля Бейсту волей-неволей (или, как он выразился: «не без сожаления») пришлось высказаться за нейтралитет, так как все немецкое население Австрии сочувствовало своему прусскому соотечественнику. «Этот нейтралитет, – прибавлял он, – лишь средство приблизиться к настоящей цели нашей политики», – т. е. осуществить мобилизацию армии, и он как протестантский министр габсбургского дома льстил себя надеждой привлечь на свою сторону итальянцев, которым он, по его выражению, «вынул занозу».

Германские штаты, не принадлежавшие к северогeрманскому союзу, стали на сторону народа. 19 июля правое дело восторжествовало на заседании второй камеры (Палаты) в Мюнхене, где клерикальная партия подавляла своим большинством: самые лучшие из ее членов были согласны с народом и с ее правлением. Только сорок семь неисправимых сторонников Рима и закоснелые демократы отстаивали вооруженный нейтралитет, опираясь на то, что даже герцог де Граммон объявил, что война не должна дать французам ни одного фута немецкой земли и что Франция предложила нейтралитет, «если я верно понимаю, с положительной гарантией для фальцграфств», – как выразился вождь этой партии патриотов-политиков, Иёрг. В тот же день объявление французами войны пришло в Берлин, когда прусский король только что открыл заседания рейхстага. «Сегодня, когда вооруженные силы Германии не дают доступа врагам, Германия обладает силой и волей для отпора возобновленного французского насилия».

Начало войны

Между тем, наступление войск по направлению к границе уже пошло своим чередом. 23 июля Наполеон III передал регентство императрице и обратился к народу с воззванием, в котором брал на себя ответственность за войну, потому что, по его мнению: «В жизни народов бывают торжественные моменты, когда понятие национальности возвышается до степени непреодолимой власти!» Говорил он также и о притязаниях Пруссии, об уважении к независимости Германии и об «идеях цивилизации нашей великой революции». 28 июля Наполеон выехал из Парижа со своим четырнадцатилетним сыном, который «понимает, какие обязанности возлагает на него его имя», и направился в Мец к своим войскам, получившим громкое название Рейнской армии.

Настроение во Франции и в самом деле было воинственное, как это не раз демонстрировали французы в самохвальных речах. Так, например, военный министр говорил, что он «всецело» убежден, что «никто и в пуговице для гамаш не будет нуждаться», если война продолжится с год. Французская (она же и Рейнская) армия, состоявшая почти из 210 000 человек, собралась вдоль линии от Бельфора до Тионвилля. Прокламацией, с которой обратился император к своим войскам в Меце, заявлялось, что война будет ведена на германской земле, и, согласно этому заявлению, офицеры были снабжены картами германских владений. План военных действий был таков: соединить военные корпуса при Меце и при Страсбурге; переправиться через Рейн при Максау; принудить южногерманские владения к нейтралитету и затем перенести театр войны на Эльбу. Превосходный по численности французский флот мог одновременно искать себе применения в Немецком море, произвести высадку в Ганновере или войти в союз с датчанами.

Немцы же не дожидались 19 июля 1870 года для того, чтобы привести в исполнение тщательно разработанный еще в 1868–1869 годах план Мольтке для сосредоточения войск в Баварском фальцграфстве с целью «отыскивать главные силы неприятеля и, где бы они ни находились, нападать на них». Мобилизация была проведена также по заранее разработанному плану. В течение каких-нибудь десяти дней все соединенное северогерманское войско перешло с мирного положения на военное, т. е. с 300 000 человек оно разрослось до 900 000. С такой же быстротой и четкостью была произведена и мобилизация южногерманских войск, которые без малейших помех были доставлены сквозными поездами на границу.

Выше Кобленца собралось правое крыло – первая армия под командованием генерала Штейнмеца; выше Майнца и Бингена центр – вторая армия под командованием принца Фридриха Карла; при Мангейме и Максау левое крыло – третья армия под командованием кронпринца Фридриха Вильгельма. С величайшим восторгом приняло его войско в Мюнхене и Штутгарте 31 июля 1870 года. Три армейских корпуса и 160 000 человек ландвера остались в Германии, для защиты ее от козней австрийских министров. Главнокомандующим же над соединенными германскими силами был сам престарелый император Вильгельм. Он выехал из Берлина 31 июля; но еще перед тем Бисмарк обнародовал документы, из которых явствовало, что французское правительство постоянно интриговало против Германии и действовало ей во вред.

Саарбрюкен

Накануне, 2 августа, французское войско одержало свою первую победу, при Саарбрюкене. Громко кричала о ней французская пресса, описывая подробности этого замечательного сражения. В Саарбрюкене давно уже стоял полк гогенцоллернских стрелков и несколько эскадронов гарнизонного Саарбрюкенского уланского полка и патрулей под командованием полковника Пестеля. На них наступали три французские дивизии, спустившиеся с высот Шпихера. Организованно и ровно отступали перед ними пруссаки; а император дал знать в Париж, что его армия ведет свои действия наступательно, несмотря на численность врага и на его силу. Он говорил, что его войска «стремились вперед»; а генерал Фроссар докладывал, что они «располагались на завоеванных позициях», несмотря на то, что в течение дня уже получил сведения о действительных размерах неприятельского войска.

Вейссенбург

Со стороны пруссаков первый удар был нанесен французам с левого крыла, и сразу же удачно. Армия правого крыла, под предводительством маршала Мак-Магона, герцога Маджентского, расположилась под Страсбургом и отделила от себя дивизию под командованием генерала Абеля Дуэ, направив ее на Вейссенбург. Но баварцы и пруссаки отбили у него этот городок и взяли штурмом Гайсберг, лежавший на небольшом расстоянии к югу от Вейссенбурга. Этот штурм был победоносно окончен уже в 2 часа дня, причем 100 человек французов были взяты в плен, в том числе и их генерал; остальные же в беспорядке отступили к Хагенау. Но еще более важное значение имели для французов два неприятельских нападения: на правое и на левое крыло французских позиций, и оба они произошли 6 августа.

Вёрт

Во главе 45-тысячного войска Мак-Магон расположился близ нижнеэльзасского городка Вёрта. Ручей и долина шириной почти в 1000 шагов отделяли его от приближавшихся войск кронпринца. Ранним утром 6 августа французы начали бой шквальным огнем артиллерии, но кронприц достиг высот к востоку от Вёрта лишь в 1 час пополудни. Тогда сражение приняло более решительный характер, а до тех пор оно шло с переменным успехом. Пятый германский корпус, состоявший из познанцев и южношлезвигцев, под предводительством генерала Кирхбаха, мог только удерживать за собой этот город: но одиннадцатый – гессенцы, нассауcцы, тюрингенцы – весьма успешно подвигался вперед под командованием Бозе. К ним подоспели подкрепления, и в половине третьего уже состоялся удачный штурм подожженной деревни Эльзасхаузен. Этот штурм ощутимо отозвался на французском центре благодаря баварцам, которые теснили их под предводительством Гартмана и фон дер Танна.

Они угрожали середине позиций Мак-Магона – деревне Фрешвейлер, и в половине пятого последний вынужден был признать сражение проигранным, и только за тем поддерживал его так долго, чтобы обеспечить своим войскам отступление. Но подоспевшие незадолго перед тем на поле битвы вюртембергцы уже направились на ту дорогу, по которой должны были отступать французы, т. е. на Рейхсгофен. 8000 человек последних полегли на поле битвы, 9000 человек были взяты в плен; а правое крыло французской армии, оттесненное от остальной части войска, бежало через Хагенау на Страсбург. Между тем, чтобы оцепить этот город, двинулась вперед и баденская дивизия. Однако немцы также понесли тяжкие потери: 10 000 солдат и 489 офицеров; но это было вскоре забыто под влиянием радостной телеграммы кронпринца, которую везде читали с восторгом: «Победоносный бой при Вёрте. Мак-Магон совершенно разбит большей частью моей армии».

Шпихерн

Под вечер того же дня от правого крыла немецкой армии пришло известие, что оно одержало вторичную победу при Шпихерне. 4 августа французы, действительно, вернулись из Саарбрюкена на плато при Шпихерне. Эта гора по склонам своим и по вершине своей производит, если смотреть на нее с высот Саарбрюкена, впечатление естественной крепости, отстоящей от Винтерберга лишь на четверть часа пути по открытой местности. Там французы возвели свои шанцы и укрепления; но против них смело выступил генерал Камеке, так как немцы вообще опасались их отступления и хотели их задержать. До трех часов не оказалось еще никаких решительных результатов битвы, хотя в ней и принимали участие 12 батальонов нижнерейнцев, ганноверцев, вестфальцев, но бой был не равен, так как французских батальонов было несравненно больше: всего 39, из корпуса Фроссара. Тем не менее, немцы взобрались на высоты, которые они и оцепили с помощью подоспевших подкреплений. Долго кипел ожесточенный бой на склонах и в долине, пока, наконец, взятие обратно Штиринга (на шоссе из Саарбрюкена в Форбах) не решило вопроса о победе в пользу немцев. Бой прекратился с наступлением темноты, и на стороне последних оказался бесспорный перевес как в смысле нравственного, так и материального результата сражения. Уже четыре дня продолжались упорные схватки с неприятелем, и за это время железным дорогам пришлось тысячами отправлять в Германию военнопленных и множество трофейных орудий.

6 августа на парижской бирже и по всему городу разнесся слух о блестящей победе. Народ ликовал, но недолго: на следующий же день пришла телеграмма императора: «Мак-Магон проиграл битву; Фроссар вынужден отступить на Саару». Разочарование, гнев и обманутое тщеславие овладели французами, которые обратили всю свою злобу на министерство Оливье и Граммона. Основы империи грозили пошатнуться, так как республиканские депутаты уже настолько взяли волю, что потребовали в законодательном корпусе низложения охранного комитета: «ввиду того, что неспособность главы государства подвергла Францию опасности».

Но на этот раз опасность еще удалось предотвратить. Императрица сформировала новое министерство, во главе которого стал семидесятитрехлетний генерал, получивший вследствие одержанной им в Китае победы титул графа Паликао. Этот министр был настолько предусмотрителен, что позаботился о снабжении Парижа дополнительным провиантом. Дело дошло уже до того, что самым безопасным для армии оказывалось возвращение ее к Парижу. Однако народ еще льстил себе надеждами на храбрость своих войск и на вмешательство Европы, о чем все и думать перестали, кроме австрийского интригана фон Бейста.

Битвы за Мец и Коломбэ-Нуйльи, 14 августа 1870 г.

Двойное поражение французов 6 августа разбило их позиции, так сказать, на две части: Мак-Магон, с остатками своей армии при Вёрте, отошел к Шалону-на-Марне, где он и нашел подкрепления. Корпуса Рейнской армии соединились при Меце, и император, чувствуя себя не в состоянии (как нравственно, так и физически) исполнять обязанности главнокомандующего, передал их Базену. От него-то и ожидали теперь французы тех чудес храбрости и искусства, в которых обманулись по отношению к Мак-Магону и другим. Тут-то, при Меце, и произошла ужасная развязка в три роковых и кровавых дня: 14, 16 и 18 августа 1870 года. 13-го числа в главной квартире французов было решено отступать далее, на Верден (Verdun). Как ни трудно было привести этот приказ в исполнение со 180-тысячным войском, однако 14-го числа к нему приступили, тогда и началась переправа с правого на левый берег Мозеля. Передовые отряды первой германской армии заметили это, и генерал Гольц произвел нападение на колонны переправлявшихся. К нему на помощь подоспели еще первый и седьмой корпуса – восточные пруссаки с Мантейфелем во главе и вестфальцы с Застровом, так что это преследование просто превратилось в сражение, которое и произошло при Коломбэ-Нуйльи. Для немцев, потерявших 4600 человек, эта жертва была тяжела, но то, что переправа французов была задержана на целый день, было для них большой удачей, а для французов – непоправимым бедствием.

Марс-ля-Тур, 16 августа 1870 г.

Тем временем отряды второй германской армии выше Меца переправились через Мозель и направились к самому южному из всех путей отступления, а именно: от Меца на Верден. Вечером 15 августа французские отряды уже наткнулись на немецкую разведывательную кавалерию. Базен слишком поздно двинулся в обратный путь: император и его сын еще успели благополучно проскользнуть, но армия нашла южный путь уже прегражденным. 16-го числа при деревне Марс-ля-Тур, близ дороги на Верден, разыгралось 12-часовое сражение. Немцам пришлось иметь здесь дело с двойной военной силой: третий корпус, бранденбургцы, под командованием Альвенслебена, затем постепенно прибывавшие войска ганноверцев, вестфальцев, ольденбургцев, а позднее – гессенцев, в общей сложности не превышали 60 000 человек; тогда как французская армия состояла из 120 000 человек, т. е. ровно вдвое больше. В самый критический момент, когда у немцев уж больше не было свободных пехотных войск, в три часа дня подоспела к ним на выручку кавалерия: магдебургские кирасиры и маркграфские уланы. Начиная с четырех часов бой вел сам принц Фридрих Карл. Результаты его, однако, остались неопределенны; только то и было в нем выгоды, что немцам удалось, при потере 15 000 человек (у французов 16 000 чел.), преградить неприятелю отступление к югу.

Гравелотта, 18 августа 1870 г.

Все равно французская армия была обречена на погибель: теперь все усилия немцев были направлены на то, чтобы отрезать ей путь отступления на север и оттеснить ее опять обратно к Мецу. Такова была цель третьего сражения, при Гравелотте, 18 августа 1870 года. Действительно, Базен придвинул свои войска ближе к Мецу и расположил свои 140 000 человек на плоскости к западу от этой старинной крепости, на пространстве между Гравелоттой и Сен-Прива, по северной дороге, и выстроил их в линию длиною в 1,75 мили. Боевые условия для обеих армий уже настолько изменились, что французская стояла теперь фронтом к Франции, а немецкая – к Германии. Король Вильгельм, прибывший на поле сражения 17-го числа, сам стал во главе своих войск. Согласно плану Мольтке, который советовал отыскивать главные силы врага и на них напирать, германская 200-тысячная армия двинулась вперед с самого утра 18 августа.

В полдень начался бой в центре при Верневилле и закипел по всей линии, причем особенно отличилась немецкая артиллерия. Французам же ни с какой стороны не было удачи, потому что Базен ни за что не хотел отходить от Меца; но все-таки ему удалось сохранить за собой укрепления. Немцы же, со своей стороны, ожидали успеха, если им удастся обойти правое крыло французской армии у Сен-Мари-о-Шэне и Сен-Прива, куда уже направились саксонцы. Около пяти часов пополудни была сделана попытка взять штурмом последнюю деревню, превращенную трудами французов в настоящую крепость; но эта попытка закончилась неудачей и большими потерями для немцев. Только к семи часам удалось саксонцам взять эту деревушку, а французы решили переправиться на другой берег. Незадолго до этого французы на противоположном конце своих позиций, у Гравелотты, попробовали энергичным нападением овладеть южной дорогой. Но до самой деревни это нападение не дошло: полчаса спустя подоспел померанский корпус, с генералом Франсеки во главе, на то же место, где на следующее утро состоялось отступление французов.

Сам прусский король так сообщает об этих событиях телеграммой: «На французскую армию, занявшую очень сильные позиции к западу от Меца, произведено сегодня нападение под моей командой. Французы разбиты наголову, после девятичасового боя; отрезаны от сообщения с Парижем и оттеснены назад к Мецу». Однако этот крупный успех был куплен немцами ценой 20 000 человек убитых, против 12 000 французов. Ночь король провел в Резонвиле, где ему была приготовлена весьма бедно обставленная комната.

Положение дел в Париже

Ни минуты не теряли немцы, чтобы не упустить из виду важную добычу, какую для них представлял Мец. Они поспешили отрезать своей великой пленнице – Рейнской армии французов – всякое сообщение с внешним миром, даже с Тионвилем, и оцепить ее со всех сторон: на это были обращены семь армейских корпусов первой и второй германской армии, к которым все подходили и подходили подкрепления; они, под командованием Фридриха Карла, и остались перед Мецем. Для того, чтобы воспрепятствовать неприятелю осуществить прорыв, были возведены шанцы, укрепления и окопы. Под предводительством кронпринца Альберта Саксонского была образована так называемая Маасская армия, состоявшая из остальных трех корпусов и четырех кавалерийских дивизий, – всего 90 000 человек. Этой – четвертой по счету – германской армии пришлось вместе с войсками прусского кронпринца вести действия против Парижа; ей также приказано было отыскивать главные силы врага для наступления на них: ведь у французов еще были остатки армии Мак-Магона. Но к этим остаткам присоединились еще другие войска, образовавшие с ними вместе, в общей сложности, 150 000 человек.

Здесь-то и собрал император военный совет, на котором решено было поручить управление городом Парижем популярному человеку, некоему генералу Трошю. Под прикрытием назначения такого популярного человека в губернаторы Парижа, император хотел вернуться к себе в столицу; но, по прибытии своем туда, Трошю нашел себе оппозицию в лице императрицы и ее управления, относившегося к нему с недоверием. Здесь знать ничего не хотели о возвращении императора, который и без того не был популярен, но появлением своим в такую минуту еще более мог распалить готовую вспыхнуть революцию.

Страх перед революцией влиял также и на военные отчеты, которые маршал Паликао умел представлять народу в извращенном и притом же якобы правдоподобном виде. Так, например, о сражении 18 августа при Гравелотте он сообщал 19-го числа, что на маршала Базена напали соединенными силами три неприятельских корпуса и что неприятель был оттеснен «к каменоломням Жомона»; а 22-го, не получая от Базена никаких известий, объявил, что от него нет депеши и что «поэтому правительство может заключить, что этот твердо установленный план еще не приведен в исполнение». А между тем, после дела при Гравелотте, исход борьбы был ясен для всей Европы и отсутствие известий от Базена прямо указывало на этот исход. Извинением в ошибках престарелого министра (Тьера) была его боязнь революции, и поэтому он приказал Мак-Магону соединиться с Базеном, что он и заявил на военном совете 17 августа. Переписка его с Мак-Магоном окончилась тем, что последний, вопреки своему твердому убеждению, пошел 20 августа из Шалона к Реймсу, а оттуда 23-го еще далее на север, чтобы, согласно предписаниям, полученным им из Парижа, соединиться с Базеном, описав для этого большую дугу. Тогда же, 22-го числа, до него дошла телеграмма Базена от 19-го числа с таким содержанием: «Все-таки думаю двинуться вперед, еще севернее, на Монмеди (Montmedy)».

Военные действия по 1 сентября

Когда 24 августа далеко выдвинувшаяся немецкая конница принесла известие, что лагерь под Шалоном опустел и что французские войска уходят по направлению к северу, тогда военное управление решило прибегнуть к более важным мерам. Движение армии прусского кронпринца, главная квартира которого помещалась 23 августа при Линьи, было приостановлено, и армия отклонялась то вправо, то влево. Теперь следовало собрать третью и четвертую армии вокруг войск Мак-Магона, и 27 августа начальник штаба кронпринца, генерал Блументаль, говорят, будто бы подвел корреспондента какой-то английской газеты к карте военных действий и наглядно доказал ему, что французская армия близка к погибели. Указал он также и то место, куда она неизбежно должна была прийти, если не перейдет на бельгийскую территорию, и где ее ожидает верное поражение: это местечко было Седан, небольшая крепость на реке Маас. Еще с 29-го числа Мак-Магон стал предчувствовать, что ему не миновать сражения на пути своего движения к Базену. Да, кроме того, и само состояние его войск оставляло желать много лучшего. 30 августа при Бомоне, к западу от реки Маас, на часть войск Мак-Магона – пятый корпус под предводительством де Файльи – неожиданно напали во время обеда войска третьей немецкой армии, саксонцы и тюрингенцы, которые и захватили 3000 человек военнопленных, с 20 орудиями, остальные французские отряды с большими потерями добрались до реки Маас и получили приказание соединиться с Базеном у Седана.

Мак-Магон рассчитывал на то, что там его войска могут хоть денек отдохнуть; в Седан же направился и сам император, выехавший туда из Кариньяна. Но уже 31 августа начала теснее опутывать его сеть неприятельских войск: с востока (Монмеди) ему преградил дорогу кронпринц саксонский, который также достиг Мааса; третья армия уже угрожала ему с запада, со стороны Мезьера (Mezieres). Свободным оставался только один путь отступления, отстоявший на одиннадцать километров от бельгийской границы; а семь немецких армейских корпусов стояли настолько близко друг к другу, что однодневный переход или однодневный бой легко могли слить их всех в одно целое.

Битва при Седане

На следующий день, 1 сентября 1870 года, суждено было свершиться событию, имевшему решающее значение для обеих сторон. Крепость Седан лежит в небольшой долине, на правом берегу реки Маас, которая, протекая здесь по направлению с юга на север, с юго-востока к северо-западу окаймлена возвышенностями. Если следовать вдоль дуги, которую описывают эти возвышения, то придется подниматься вверх (с юга на север) по речке Живонне, мимо деревень: Базейль, Ла-Монсель, Дэньи, Живона, здесь повернуть на северо-запад – на Илли, а оттуда к западу – на Сен-Манж, которая расположена у самой реки.

К юго-западу от Седана, у первой из этих деревень – Базейля – баварцы ранним утром вступили в битву; к ним присоединились саксонцы у Дэньи, а прусская гвардия – у Живонны. На возвышенности, между Базейлем и Ла-Монсель, французский главнокомандующий Мак-Магон был ранен осколком гранаты, и это лишило его возможности участвовать в бою, ведение которого он передал генералу Вимпфену, прибывшему из Африки лишь накануне. Такая перемена в управлении битвой пагубно на нее повлияла: между 10 и 11 часами утра деревни у реки Живонны уже перешли во власть неприятеля. Во время этого длинного ряда упорных, кровавых стычек подошли с запада пятый и шестой корпуса третьей армии: нижнешлезвигцы, познанцы, гессенцы и тюрингенцы – и притом подошли настолько близко, что могли перейти в наступление на левое крыло французской армии, на позиции Сен-Манжа и на плато близ Илли.

Генерал Дуэ, который там командовал, попробовал противопоставить врагу все свои соединенные артиллерийские силы; но немецкая артиллерия открыла по ним такой искусный и сильный огонь, что французам было некогда действовать. От двух до трех часов пополудни генерал Дуэ выслал навстречу неприятельским наступающим отрядам весьма значительную конницу – кирасиров, африканских егерей, гусар, одиннадцать полков – и все они не могли устоять против ужасного непрерывного огня 32 и 95-го полков немецкой пехоты. Немного позднее, часа в три, окончательно сомкнулось кольцо немецких войск, преградив французам последний путь отступления – к бельгийской границе: между Живонной и Илли прусская гвардия соединилась с пятым корпусом. Судьба французской армии была решена. Быстро редея и разрушаясь, в беспорядке бежали французские ряды по направлению к Седану, но и там было не легче.

По дороге, над рощей Гаренны, через которую они бежали, свистели им вдогонку немецкие снаряды. На восток от беглецов была Живонна, на север – Илли, на запад – Флоинг, и все пространство между этими деревнями вскоре покрылось убитыми и ранеными; роща наполнилась их криком и стенаньем, раздававшимися в хаосе беспорядочно, кучами, сваленных людей, повозок и лошадей. В четыре часа город Седан был уже в безнадежной опасности. Германская армия окружила его на расстояние выстрела: до 600 орудий было расположено на окрестных высотах. А за ними, готовые к битве, стояли семь с половиною корпусов, так что горстке французов, собравшихся в Седане, ничего больше не оставалось, как только погибнуть или сдаться на условиях капитуляции.

Особенно ясно представился такой исход французским вождям после нескольких выстрелов неприятеля и их губительных последствий. Император Наполеон III, у которого не было иного выбора потому, что ему уже больше нечего было терять, приказывает поднять белый (парламентерский) флаг. В семь часов, по его поручению, генерал Рейль является к прусскому королю, который находился вместе со своей свитой к югу от Седана, на высотах Френуа (Frenois). Уполномоченный императора подал Вильгельму его собственноручное письмо такого содержания: «Так как мне не пришлось умереть в рядах моих войск, то мне остается теперь лишь передать мою шпагу в руки вашего величества».

Капитуляция, 2 сентября 1870 г.

В ночь на 2 сентября, в Доншери, генералы Вимпфен и Мольтке приступили к обсуждению условий капитуляции. Утром, 2 сентября, она была заключена в Френуа, в следующих выражениях: «Французская армия, будучи окружена превосходящими силами, сдается в качестве военнопленной». Соединенной Германии удалось неслыханное дело: битва стоила французам 13 000 убитыми и 25 000 пленными. Около 3000 человек успели спастись, перейдя через бельгийскую границу, 10 000 человек, группами или поодиночке, бежали в Мезьер и далее; теперь, по условиям капитуляции, в руки немцев переходила армия в составе 83 000 рядовых, 2866 офицеров и 40 генералов, вместе с гигантской материальной частью, больше 400 орудий, не считая самой крепости. Упавший духом император встретился с Бисмарком в садике одного рабочего, в Доншери; с победителем своим он увиделся лишь после подписания капитуляции, в небольшом замке Бельвю, на дороге из Седана в Доншери. Победитель назначил местопребыванием бывшему императору французов замок Вильгельмсгее, близ Касселя.

Мец. Вылазка Базена

В те же дни решилась участь рейнской армии, запертой в Меце. Базен попытался сделать большую вылазку в восточном направлении, 31 августа, с целью прорвать железное кольцо, которым охватывала Мец немецкая армия, более и более тесня крепость. Французы встретились тут впервые с ландвером, над которым так трунили их газеты. После 24-часового боя, названного по имени лежащей на дороге в Германию деревни делом при Нуазвиле – седанская канонада доносилась в это время до главной квартиры принца Фридриха Карла, – французы были вынуждены вернуться в крепость (1 сентября). Не было никаких реальных шансов на успех вторичной подобной попытки, потому что силы осажденных таяли с каждым днем, между тем как положение немецкой армии в то же самое время только улучшалось.

Возвращение французского флота

Действий французского флота не приходится отмечать: он крейсировал вдоль хорошо защищенных берегов Германии, причем плохие вести с суши лишали его инициативы и бодрости. Эскадра Северного моря вернулась в Шербург 12 сентября, а эскадра Остзейского моря – 14-го числа того же месяца. Они потратили 66 дней на бесполезное плавание, не предприняв ни одной попытки к реальным боевым действиям, да и не имея, впрочем, пред собой никакого определенного плана.

Рим – столица Итальянского королевства

Король Вильгельм прибавил к телеграмме о седанской победе: «Какой поворот по Божиему произволению!» Этот государь, всегда сохранявший свое достоинство, но никогда не превозносивший ни в чем своей личности, справедливо указывал здесь на Высший Промысел, проявивший Себя так явно в ходе этих событий. Трудно описать впечатление, произведенное вестью о такой победе, в Германии: особенно глубоко прочувствовалась она теми, которые выстрадали на себе все препятствия к объединению Германии, воздвигаемые антинациональными стремлениями, попытками вернуться ко временам Фридриха Вильгельма IV, унижением немецкой идеи в 1848–1852 годах и недостойными происками партикуляризма и реакции. Над полем седанской битвы, на котором сражались рядом, за великое отечественное дело, немцы разных званий, разных сословий, исповеданий и партий, и на котором они одержали неслыханную еще в военной истории победу, восходило теперь солнце, первые лучи которого возвещали о создании нового германского государства.

В то же время завершилась судьба и другой страны: разрушилась светская власть папы, только что провозгласившего свою непогрешимость, в силу своей личности, а не единомыслия членов Церкви, – и Италия (здесь тоже можно повторить: «Какой поворот по Божиему произволению») могла довести до конца дело своего объединения благодаря победе соединенной Германии. Путь в Рим, загражденный французскими войсками, был теперь открыт. Итальянское правительство заявляло, что не считает себя более связанным условиями сентябрьской конвенции, возбранявшей ему доступ в Рим и в числившуюся еще за папой часть области, и 20 сентября, после ничтожного сопротивления со стороны папских зуавов, итальянские войска вступили в великий город через Порта-Пиа.

Парижская катастрофа, 4 сентября 1870 г.

Нельзя было сомневаться во впечатлении, которое произведет на Париж, следовательно и на всю Францию, известие о седанском погроме. Естественным последствием подобного бедствия бывает в здоровом государстве еще более тесное сближение между государем и народом, как то было в Пруссии в 1806 году и в Пьемонте в 1849-м. Но здесь не могло этого быть. Правительство получило ужасное известие 3 сентября после полудня. Оно сразу сделало ошибку, ослабив себя созывом законодательного корпуса и совещаниями с ним при первых же неудачах французского оружия. В полночь 3 сентября Палата собралась на заседание, и скрыть поражения было уже нельзя.

Маршал Паликао, несший на себе большую часть вины за это поражение, в сущности, должен был устраниться, и последнее слово было теперь за оппозицией. Жюль Фавр внес предложение о безотлагательном низложении Наполеона III и его династии, и 4 сентября парижское население прочло манифест, в котором правительство признавалось в капитуляции. Остальную часть реляции можно себе представить. На другой день, 4 сентября, Палата собралась снова. Жюль Фавр и его друзья повторили свое предложение низложить императора, между тем как правительство назначало комиссию обороны, а Тьер предлагал образовать учредительное собрание, «как только позволят на то обстоятельства». Но в то же время собирались возбужденные толпы народа; они легко прорвались сквозь небольшие пехотные караулы, охранявшие Палату, и проникли в зал заседаний, откуда их невозможно было вывести. Пока эта уличная аристократия города шумела, в ратуше собралось правительство национальной обороны, состоявшее из депутатов города Парижа, которые выбрали губернатора Трошю своим президентом. Законодательный корпус, собравшийся еще раз вечером в тот же день, распускался этим новым учреждением. Сенат, как бы недовольный тем, что никто не позаботился его разогнать, разошелся сам еще после полудня; императрица, покинутая всеми, тоже скрылась из Тюильри среди дня и была настолько счастлива, что добралась до порта, из которого могла отплыть в Англию. Этим закончились ее отношения с Францией.

Адвокаты, краснобаи и газетные писаки, захватив власть, заявили в своем манифесте к Франции, что она, Франция, низвергла прежнее правительство и что «Республика отразила вторжение 1792 года… Провозглашается республика!» Однако нельзя было с уверенностью уповать на то, что республика и громкие фразы из словаря революции 1789 года свершат снова чудеса, и потому единственный, действительно государственный человек, который еще находился тогда в несчастной стране, впадавшей из одной лживой системы в другую, старик Тьер, решился обратиться к европейским дворам, пытаясь склонить их сколько-нибудь в пользу Франции. Почти излишне говорить, что он не встретил нигде ничего, кроме вежливых фраз: логика фактов доказывала, что Франция, прихотливо начавшая войну, должна была одиноко выносить на себе ее последствия, и только одно галльское высокомерие могло мечтать о том, что «Европа» не может оставаться равнодушной к «изувечиванию» Франции и даже к какому-либо «посягательству на Париж». В этом же смысле старались провести народ, у которого тем самым отнимали лучшее оружие – сознание действительного положения дел. Редко доходило злоупотребление французской речью до такой степени, до которой она была доведена в манифесте, редакция которого принадлежала перу знаменитого французского поэта Виктора Гюго; он писал: «Спасти Париж не значит спасти только Францию; Париж – священный город; посягнувший на Париж, посягает на человечество…» Он предостерегал «братьев-немцев» от опасности, на которую они шли.

Правительство национальной обороны

Такие неловкие средства употреблялись для подъема народного духа ради продолжения войны, и только эта цель могла оправдывать содержание того циркуляра, с которым новый министр иностранных дел, Жюль Фавр, обращался к дипломатическим агентам Франции при этом новом правительстве; со всякой другой точки зрения этот документ был недостоин серьезного государственного деятеля. Он был написан как бы каким-то дилетантом: «свободная» Франция угрожала в нем своей местью победителю и требовала от него мира без всяких уступок со своей стороны, без всякого воздаяния: «Мы не уступим ни пяди земли, ни одного камня из наших фортов…» Из ответа Бисмарка было видно, что такие уступки составляли первое условие мира потому, что иначе нельзя было рассчитывать на его продолжительность с французской стороны: требовалось именно продвинуть германскую границу для того, чтобы, по крайней мере, затруднить Франции в будущем возможность развязывания подобных беспричинных войн. Борьба велась из-за этого, но прошлое Франции и ее мировое положение заставляли и се бороться до последней возможности, чтобы не уступать Эльзаса и Лотарингии; это одно, повторяем, могло оправдывать Жюля Фавра и прочих французских правителей. Однако продолжение войны не обещало успеха, и единственный член правительства, обладавший не одним только патриотизмом и способностью на пылкие речи, но и здравой практичностью, именно Трошю, с самого начала называл всю эту затею «геройским безумием». Но ожидать помощи со стороны других держав, решительно не знавших, в какую сторону склонится через несколько месяцев или дней настоящее правительство Франции: к коммунистическому, роялистскому или императорскому режиму, – было уже не геройством, а простым безумием.

Осада Парижа

Дальнейшие военные действия были борьбой за Париж, к которому германские войска выдвинулись тотчас после седанской катастрофы. Первые немецкие разъезды появились около города 15 сентября, а 19-го числа войска обоих кронпринцев обложили своим кольцом громадную крепость: линия обложения наружных фортов простиралась до 7,5 миль. В городе находилось 100 000 более или менее годных солдат и до 300 000 человек, способных носить оружие. Генерал Трошю занялся формированием из них трех больших армий. В жизненных припасах не было недостатка, и правительство надеялось, что в то время, когда главные немецкие силы будут задерживаться Парижем и Мецем, в провинциях можно будет поднять обширное восстание, образуя из него армии, которые выручат Париж и разобьют неприятеля.

Посещение Жюлем Фавром Бисмарка в Ферьере, где была главная квартира короля, не имело, по-видимому, другой серьезной цели, кроме намерения разжечь воинственный пыл народа преувеличенными рассказами о германских требованиях, и проявило, во всяком случае, полную неспособность французского министра. Бисмарк не скрыл от него условий мира: Германия требовала Эльзаса со Страсбургом и Лотарингию с Мецем и Тионвилем. Жюль Фавр в своем отчете правительству говорил о невозможности уступить Суассон, очевидно смешав его с Тионвилем.

Театры войны

Для понимания дальнейшего хода войны, вступившей теперь в свой второй, не менее достославный для немецких войск период, нужно различать четыре театра военных действий: у Парижа, у Меца, на юге (у Луары) и на востоке Франции.

Восточный театр войны. Страсбург

На восточном театре войны дело вскоре завершилось важным событием: 27 сентября, в 5 часов вечера, на колокольне Страсбургского собора взвился белый флаг. Город был осажден с 8 августа, и генерал Урих защищал его мужественно. Бомбардировка не приводила к желаемому результату, тогда немцы прибегли к методичной осаде, которая и возвратила Германии город, доставшийся французам 189 лет тому назад. Гарнизон, численностью в 17 000 человек, был взят в плен, и часть осадной армии могла пойти на подкрепление войск, обложивших Париж, вначале еще весьма немногочисленных.

Под Парижем

Эта армия размещалась тем временем в замках, виллах и деревнях, окружающих Париж. Она имела здесь, как и у Меца, в своем распоряжении все самые современные средства для проведения осадных работ. Падение крепости Туль (25-го числа) открыло германским войскам рельсовое сообщение с родиной. Парижское население, благодаря темпераменту французов, не унывало и начинало верить в речи о непобедимости Франции. Но вылазки, из которых первая произошла 30 сентября, не имели особого успеха; только Ле-Бурже, на севере, недолго оставался в руках французов, но 30 октября был снова отбит второй гвардейской дивизией.

Гамбетта. Департаменты

Тем временем повсюду во Франции прилагались усилия для организации массового народного восстания. С этою целью правительство национальной обороны отрядило в Тур из своей среды двух делегатов, наиболее энергичным из которых оказался тридцатидвухлетний адвокат Леон Гамбетта. Подобно Жюлю Фавру, Кремье и Симону, он был еврейского происхождения. Покинув Париж на воздушном шаре 7 октября, он применил весь свой революционный пыл на боевые приготовления, причем сам вредил делу своей дилетантской развязностью и безграничным неуважением к правде. Образование луарской армии шло наиболее удачно у генерала Мотружа, но и она была разбита под Орлеаном (9 и 11 октября) генералом фон дер Тайном и первым баварским корпусом. Вечером, 11-го числа, Танн вступил в Орлеан, но было решено не двигаться далее; до тех пор, пока Мец не был взят, немецким армиям следовало не разъединять своих сил, ограничиваясь прикрытием осадных действий у Парижа и сдерживанием «вольных стрелков» (francs-tireurs), партизанская война с которыми утомляла подчас немецкие войска. Обаяние имени республики и разрушение всякого государственного порядка во Франции вербовало в эти банды революционный сброд из всех стран.

Капитуляция Меца, 27 октября

В главной немецкой квартире, находившейся теперь в Версале, знали уже о скором падении большой Мозельской крепости. Положение Базена сильно ухудшилось после битвы при Нуазвиле. В войсках свирепствовали болезни, лошади падали, или требовалось их убивать, что лишало войско средств передвижения. Большая вылазка Базена, 7 октября, предпринятая в северном направлении, по левому берегу Мозеля, также не удалась, как и произведенная 2 сентября. Попытка открыть двери этой тюрьмы посредством безотлагательного мира, заключенного императрицей-регентшей, при восстановлении императорского трона этой же мецской армией, оказывалась одной несбыточной мечтой; настояла необходимость прийти к другому твердому решению. Созванный Базеном военный совет одобрил его намерение вступить в переговоры, которые и произошли в главной квартире принца Фридриха Карла, в замке Фрескати. Предложенное сначала сторонами свободное отступление гарнизона в Алжир не было утверждено по весьма уважительному, хотя и не лестному для Франции поводу, а именно потому, что обещание не поднимать оружия против Германии, при беззастенчивости тогдашнего французского правительства и даже многих военных, не имело никакой цены; оставалось одно: просто сложить оружие. И такая сдача оружия, самая большая из известных истории до этого момента, произошла 29 октября: необъятными рядами потянулись из всех ворот крепости перед строем победителей обезоруженные ее защитники, одни с тупым равнодушием, другие с трудом сдерживая свою ярость, большинство глубоко оскорбленное в своем солдатском чувстве чести, со «смертью в сердце».

С 1 часа пополудни и до наступления ночи продолжалось это шествие: маршал Франции, 70 генералов, более 4000 офицеров и 173 000 рядовых (в том числе 20 000 больных в госпиталях); вместе с тем в руки немцев попали 53 орла, более 600 полевых и около 900 крепостных орудий и 300 000 пехотных ружей. Немцы поплатились за все это лишь 5000 человек, выбывших у них из строя, считая после дня битвы при Гравелотте.

Положение дел в Париже

Гамбетта знал еще с 15 октября, что запасов продовольствия у мецской армии осталось уже не более как на 10–14 дней. Однако он имел смелость обвинить несчастного Базена в предательстве, и французская нация, вопреки простому чувству справедливости, держится и поныне этого ложного мнения, порожденного нелепой ненавистью. Капитуляция Меца, благодаря которой высвободился седьмой армейский корпус, открыла собой третий период войны.

Тьер, возвратившийся ни с чем из своего объезда европейских дворов, попытался 30 октября добиться перемирия, выступив с обращением к вождям немецкой армии. В то время как он излагал Бисмарку свою просьбу – допустить провоз продовольствия в Париж, без какой-либо уступки со стороны французов – в самом Париже (31 октября) было произведено покушение на правительство, и Трошю, Араго, Ферри, Пикар, Фавр оставались несколько часов пленными в ратуше, во власти вожаков черни и подвергаясь, в свою очередь, обвинению в измене – измене неизвестно даже чему. Несколько батальонов национальной гвардии успели освободить их только ночью. Однако этих людей не образумило даже происшествие, при котором они, бесспорно, проявили большое мужество перед лицом лично грозившей им опасности; но у них недоставало другого мужества – вырвать оружие из рук всякого сброда и обуздать чернь, которая тешилась игрой в военщину, получая хорошую плату за малый труд и в достатке получая продовольствие.

Война в департаментах. Луарская армия

Два немецких корпуса, восьмой и первый (рейнские и восточнопрусские полки), под командованием генерала Мантейфеля, двинулись в Нормандию с целью воспрепятствовать с этой стороны подходу помощи осажденному Парижу. Три других корпуса, под командованием принца Фридриха Карла (теперь уже генерал-фельдмаршала), спешили к Луаре, где генерал Танн снова уступил Орлеан французам (9 ноября), после битвы при Кульмье, в которой он продержался с 25 000 своих воинов против 70 000 человек луарской армии, под командованием Ореля де Паладина.

То была единственная настоящая победа французов в эту богатую битвами войну, и прославлялась ими торжественно. Но это ликование было непродолжительно; дела принимали другой оборот. Первая прусская армия прибыла на этот театр войны 20-го числа и стала действовать совместно с войсками герцога Мекленбургского и генерала Танна. Луарская армия приготовилась к большой атаке, но 28 ноября, при Бон-ла-Роланде, ее правому крылу было нанесено тяжелое поражение левым крылом армии принца: перед городком, который обороняли в течение пяти часов только два прусских полка, легли целые груды французов; их потери в десять раз превышали потери немцев. 2 декабря начался бой под Орлеаном – вторая Орлеанская битва – и 4-го числа, в полночь, в этот город вторично вступили немцы, в то время как французы отступали, по мосту, на левый берег Луары. Огромное число пленных, 24 000 человек, взятых в период времени с 28 ноября по 5 декабря, доказывало недееспособность этой наскоро собранной армии.

Перед Парижем. На севере

В течение этих же дней парижская армия сделала большую вылазку (30 ноября – 2 декабря), на этот раз к юго-востоку, то есть к той стороне, с которой она могла ожидать соединения с луарской армией, судя по сообщениям, доставляемым почтовыми голубями. Бой произошел у Бри и Шампиньи, причем вюртембергцы отличились наряду с саксонцами и померанцами. Французы были вынуждены отступить, и генерал Дюкро вернулся живым в Париж, хотя обещал в своей прокламации прибыть «или победителем, или мертвым…» «Вы увидите, что я паду, может быть, но не отступлю…»

Впрочем, он вывернулся перед войсками, сказав, что дело не окончено, а лишь прервано на время. На севере немецкие войска тоже одерживали победы; 27 ноября, при Амиене, Мантейфель разбил Федерба; к длинному ряду крепостей, капитулировавших после падения Страсбурга, – Суассон, Верден, Шлетштат, Нейбрейзах, Тионвиль, – присоединилась теперь еще крепость Ла-Фер и Амиенская цитадель. Новые тысячи пленных направлялись в Германию. Мантейфель вступил 6 декабря в Руан, главный город Нормандии; немецкая кавалерия разъезжала по французскому побережью Атлантики, и французскому флоту теперь приходилось блокировать свои собственные порты. Военные действия этой недели, с 27 ноября по 5 декабря, сделали освобождение Парижа абсолютно невозможным; всякая надежда для французов была потеряна. Они могли бороться уже только ради мира, а никак не ради победы.

Германская империя

В эти же дни созрел для Германии великий плод этой войны – полное объединение всех германских племен в одно государство. Переговоры с уполномоченными Баварии, Вюртемберга, Бадена и Гессена были закончены в последние дни ноября, и 4 декабря король баварский Лудвиг обратился к германским государям и сенатам вольных городов с письменным посланием, в котором предлагал предоставить прусскому королю, состоявшему президентом Союза, включавшего теперь в себя все германские государства, право принять титул германского императора. В том же смысле выразилась 18 декабря перед королем Вильгельмом депутация северогерманского рейхстага, с председателем Симеоном во главе, – тем самым, который предлагал эту корону Фридриху Вильгельму IV в 1849 году. Этот торжественный акт сопровождался грохотом неприятельских орудий с возвышенностей Мон-Валериена; судьбе было угодно изменить прежние условия жизни германского народа и положить конец его вековой разрозненности.

Борьба на севере и юге

Но французской нации или, лучше сказать, тем людям, которые навязывали ей насильно эту борьбу не на жизнь, а на смерть, предстояло вторично убедиться, что теперь перед ними была уже Германия не 1792 или 1806 года, и что сама Франция была уже не та, что прежде. Сначала потерпела поражение луарская армия. Она разделилась после несчастного для нее сражения 2 декабря, причем большая ее часть, под командованием нового вождя, генерала Шанзи, заменившего Ореля де Паладина, смещенного турским диктатором, отступила к западу, отвлекая тем самым некоторую часть армии принца Фридриха Карла.

1 января 1871 года эта армия снова выступила в поход, следуя в эти короткие зимние дни через Вандею, страну засад; она встретилась с французами 6-го числа; изо дня в день шел бой; истомленные борьбой французские солдаты, или полусолдаты, являлись добровольно к немецким сторожевым постам; при Ле-Мансе 12 января только быстрое отступление спасло остатки выбившейся из сил французской армии, в количестве 70 000 человек, не представлявших уже опасности для немцев.

Северная армия под командованием Мантейфеля 23 декабря отбросила противника при Галлю. Генерал фон Гёбен задержал этот французский корпус своим 10-тысячным отрядом у Бапома, и Федерб, со своей втрое или вчетверо сильнейшей армией, отошел ночью к крепостному округу, потом снова произвел оттуда нападение и, наконец, 19 января, потерпел окончательное поражение при Сен-Кантенe от Гёбена; Мантейфель был занят в это время другой задачей. И на этот раз немцы взяли 13 000 пленных.

В тот же день, 19-го числа, под Парижем произошла последняя крупная битва. Жизненные припасы в городе истощились; цена откормленной крысы доходила до 1,5 франка. Но 27 декабря немцы покончили с затруднительной доставкой тяжелых осадных орудий, и эта артиллерия начала действовать против громадной крепости. В первый день этой бомбардировки (27 декабря) огонь был направлен преимущественно на выдвинутый форт Монт-Аврон, на восточной стороне города. Затем ежедневно 275 орудий выпускали по 200 гранат на кварталы, расположенные на левому берегу Сены; но еще 6 января, несмотря на суровые холода, недостаток в материалах для отопления и освещения и возраставший голод в столице, Трошю повторял: «Губернатор парижский капитулировать не станет».

18 января 1871 г.

Между тем, незаметно для осажденных, в Зеркальном зале того самого Версальского дворца, в котором некогда Людовик XIV развивал свои завоевательные планы, 18 января 1871 года произошло важное историческое событие: в присутствии блестящего военного собрания была провозглашена Германская империя.

На следующий день произошла последняя большая вылазка парижской армии или того, что можно было собрать в подобие армии после 3,5 месяца этой осады. На этот раз попытка была сделана с южной стороны и под личным командованием Трошю. Французы двинулись тремя большими колоннами, всего 100 000 человек, против позиций, которые оборонялись пятым корпусом (силезцы и познанцы), в количестве около 33 000 человек. Битва, которую французы называют делом при Мон-Валериене, длилась целый день, но закончилась, как и прежние вылазки, обратным отступлением французских войск в город и потерей в 6000 человек, то есть в десять раз превышавшей потери немцев. Наконец французское правительство признало необходимость начать переговоры потому, что никто из генералов не соглашался брать на себя ответственность за новую кампанию. Продовольствия могло еще хватить кое-как до 1 февраля, но за последней коркой хлеба могли наступить невообразимые ужасы.

Генерал Трошю, давший слово, что парижский губернатор не пойдет на капитуляцию, передал свою власть генералу Винуа, который принял строгие меры против радикального сброда, бушевавшего с безумной яростью. Фавр вновь прибыл в Версаль 23 января, а 28-го того же месяца была здесь же подписана «конвенция», как назвали капитуляцию. Наступило перемирие: артиллерийский огонь был прекращен еще вечером 26 января, и национальное собрание в Бордо должно было окончательно решиться на мир, на что действующее тогда правительство не имело ни права, ни полномочий; оно имело силу лишь фактически, но без какого-либо узаконенного на то документа.

Парижские форты с их вооружением были сданы немцам; 450 000 человек признаны военнопленными, но без высылки их в Германию; национальная гвардия сохраняла свое оружие, что было роковой уступкой, которую вырвало неисправимое неразумие французского уполномоченного у предостерегавшего его Бисмарка. Отряд в 12 000 человек должен был охранять порядок в городе. Впрочем, великий город пал с честью. Он сопротивлялся 132 дня, терпя всевозможные лишения, на какие только способен патриотизм населения. Хлеба оставалось всего на 8 дней; конины на две недели.

Капитуляция Парижа

Правительство было вправе сказать в своей прокламации: «Франция, которая снова обретает Париж, может гордиться своей столицей». Но требовалось еще получить согласие на мир от диктатора, находившегося в Бордо, так как Тур был в руках немцев, а он делал вид, что считает капитуляцию Парижа преступной слабостью. Он изливал свое красноречие против варварских полчищ, зная, что эти варвары не станут ему мстить за такие словоизвержения. В последнюю минуту он задумал даже изобразить нечто вроде государственного переворота, объявив всех французских нотаблей не правомочными на избрание в члены национального собрания; но телеграмма Бисмарка поставила его на место. Впрочем, он не затруднился сложить с себя свое звание, успев достигнуть того, чего хотел, благодаря тому, что большинство французов, да и всех людей, охотно позволяет обольщать себя безумной энергией и эгоизмом под личиной патриотизма; и такие личности, как Наполеон I и счастливые последователи его или подобных же деятелей, всегда встречают всепрощение своим захватам, лжи, наглому грабежу и обману.

Битва при Лизене

Франции предстояло испытать еще раз, что за люди управляли ею в эту минуту. Перемирие не простиралось на ее восточные департаменты. По-видимому, народ был убежден в том, что на этой окраине дела идут прекрасно. Та часть луарской армии, которая после поражения 5 декабря ушла на восток, усилилась до 150 000 человек, и Гамбетта замышлял совершить нечто великое с этой силой: он надеялся выручить Бельфор, осажденный с самого начала ноября, проникнуть в Эльзас, напасть на немцев с тыла и выручить тем самым Париж. Разгоряченная фантазия французов представляла уже себе эту армию Бурбаки в Германии, где она освободила бы военнопленных; о том, что было бы далее, нечего и говорить.

Однако Гамбетта не удержался от опубликования существенной части этого плана в одной из статей своего «Монитера». Немецкое военное начальство приняло свои меры. Генерал Вердер приготовился встретить противника, выбрав для того удобную местность на Лизене, притоке реки Дубса, к югу от осажденного Бельфора. Трое суток бились неприятельские полки против 50 000 баденцев и пруссаков, прикрывавших длинную линию бельфорских укреплений за замерзшей речкой. Эти три дня, 15, 16 и 17 января, ознаменовались одним из величайших боевых подвигов: ни один неприятель не прорвался сквозь немецкие ряды, и 18 января французы были вынуждены отступить.

Последняя битва. Бурбаки oттеснен в Швейцарию

Корпус Вердера (четырнадцатый) принадлежал к вновь сформированной немецкой южной армии, отданной под командование генерала Эдвина фон Мантейфеля. Прочие корпуса, седьмой и второй (вестфальцы и померанцы), спешили к нему усиленными переходами. При сильном морозе, сменившемся оттепелью, шли они по занесенным снегом горам. Неприятель их не тревожил. Итальянский союзник французской республики, Гарибальди, находился у Дижона, командуя 20-тысячным отрядом, состоявшим из вольных стрелков разных наименований, мобилен, отрядов, называвших себя одни – польскими, другие – итальянскими легионами. Эта армия пыталась задержать переход немецких войск, но такая задача была ей не под силу.

Гарибальди поздравлял свои банды с победами, которые одерживались ими, молодыми воинами свободы, между тем как, в сущности, генерал Кетлер со своей бригадой нарочно завлекал армию Бурбаки все далее на восток, подставляя ее под удар, которым, уже в четвертый раз на протяжении этой войны, разом уничтожались армии в несколько десятков тысяч человек. 23-го числа французам был уже отрезан обратный путь на Лион. Им оставалась лишь одна, граничившая с Швейцарией, дорога на юг. Их теснили к ней три немецких корпуса, действовавшие совместно. Луч надежды блеснул французам 29-го числа: мэры деревень, через которые они проходили, оповещали их о заключении перемирия. Но им пришлось узнать лишь из главной немецкой штаб-квартиры о том, что восточные департаменты не были включены в условия этого перемирия: замечательный французский министр иностранных дел, Фавр, забыл упомянуть об этой мелочи в своей телеграмме Гамбетту. Гибель должна была свершиться; 31-го числа была отрезана французам и эта последняя дорога, и 83-тысячная армия, доведенная до самого жалкого положения, перешла на швейцарскую территорию.

Национальное собрание, определенное Парижской конвенцией, открыло свои заседания в Бордо 12 февраля. Оно избрало Тьера главой исполнительной власти во французской республике и уполномочило его вести мирные переговоры, придав ему комиссию из 15 членов. Предварительные условия были приняты 1 марта бордоским собранием – 546 голосами против 107. Тьер мог отстоять для своей страны лишь Бельфор, который сдался на условиях капитуляции 15 февраля, после храброго сопротивления и последним из всех других крепостей. В условиях мира значилось: отчуждение Эльзаса и части Лотарингии с Мецем и Тионвилем (263 кв. мили с 1 500 000 жителей); контрибуция в 4000 миллионов марок; оккупация части французской земли с постепенным выводом из нее войск.

В тот же день немецкие войска вступили на короткий срок в Париж, для фактического ознаменования своей полной победы. Окончательный мир был подписан 10 мая 1871 года во Франкфурте-на-Майне.

Книга VI.От Франкфуртского мира до начала правления Николая II в России

Глава первая

Европейские государства после Франкфуртского мира

Последствия войны. Германия

С 17 марта император-главнокомандующий победоносной армией вернулся в Берлин, а 16 июня происходило торжественное вступление войск в столицу нового Германского государства – событие, во всей Пруссии вызвавшее соответствующие празднества. 18 июня, день битвы при Ватерлоо, был объявлен днем всеобщего благодарственного богослужения во всей Германской империи. События, так быстро следовавшие в последнее время одно за другим, давали обширную пищу ораторскому искусству духовных лиц, в этот день обращавшихся с проповедями к пастве. Длинный ряд побед, заглаживавших собой некогда пережитый позор революционных и наполеоновских войн, живая связь, сказавшаяся между разрозненными германскими народами и в борьбе с общим врагом, и в общих заботах по уходу за больными и ранеными, масса замечательных людей, проявивших свою деятельность за это время, – все это переполняло сердца германцев понятной гордостью и патриотическим сознанием собственного достоинства. Всем было приятно сознавать, что в трудную годину войны войска и народ проявились как нечто целое и нераздельное, и во главе народа выступил целый ряд выдающихся деятелей – полководцев, дипломатов, государственных людей: 73-летний император Вильгельм, кронпринц Фридрих Вильгельм, кронпринц Саксонский, великий герцог Мекленбургский и принц Фридрих Карл, с одной стороны; а с другой – Бисмарк, Мольтке, Роон и множество других, менее выдающихся и менее заметных деятелей, которые, однако же, всюду проявили себя хорошо подготовленными к своему делу и добросовестно исполнили свой долг даже и в весьма непростых случаях и положениях.

И вот нация вдруг сознала себя богатой силами и неистощимой в средствах. Плод этих побед, союзное государство, объединенное в виде новой Германской империи, уже совсем созревший упал с дерева. 21 марта 1871 года собрался первый сейм воссоединенной Германии; 4 апреля была готова имперская конституция, приспособленная к новому положению дел: президентом союза стал германский император, число членов союзного совета повышено с 43 до 58, а выборных в рейхстаг представителей доведено до 382; южным германским государствам предоставлены некоторые особые несущественные права; каждый гражданин одного из германских государств признан гражданином и всех остальных.

Впрочем, в Германии нимало не обольщались тем, что с этой войной и этим миром и для остальной Европы должно было наступить время полного удовлетворения и спокойствия. Однако же одновременное учреждение сильного германского и более или менее сильного итальянского национальных государств сулило возможность упрочения европейского мира в ближайшем будущем. Появление этих двух новых государств в центре Европы как бы существенно исправляло созданное Венским конгрессом положение дел, уже и ранее измененное в некоторых менее важных пунктах – учреждением королевства Бельгии, королевства Греции, устранением нидерландского, датского и, в особенности, австрийского вмешательства в управление Германией; Австрия должна была ограничиться своими исключительными государственными задачами; Франция была ослаблена, ее высокомерие и властолюбие ограничено, и тем самым обеспечен был нейтралитет меньших государств – Швейцарии, Бельгии и Голландии. Вот почему период последнего 25-летия от 1870 года и почти до конца XIX века, составляющий последнюю часть нашей книги, по крайней мере по отношению к западноевропейским странам, прошел довольно мирно.

Зато не было недостатка в различных проявлениях иной, не воинственной борьбы. Наоборот, ее было более чем когда-либо: громадная перемена в отношениях европейских государств, произведенная вышеописанными событиями, должна была неизбежно вызвать, как и реформации XVI века, сильное оживление, ожесточенную борьбу противоположностей в области религиозной, политической и общественной жизни. Однако же мы должны решиться закончить набросанную нами картину, ибо главная выгода, какую мы можем извлечь из всемирно-исторического обозрения, в том именно и заключается, чтобы обозревающий имел возможность познать и окружающую его жизнь, и свою собственную, и те обязанности, какие он на него возлагает в общей связи с историей человечества; а к этому познанию он может прийти только тогда, когда ознакомится с окружающей жизнью в форме исторического изложения.

Германия – империя

В Германии скоро освоились с ролью центральной и до некоторой степени первенствующей европейской державы, так как эта роль весьма естественно ей и подобала по ее географическому положению, по численности населения, по обширному пространству и по гармоническому распределению высшего образования среди 40 000 000 населения. Политическое единство, как это выяснилось впоследствии, оказалось довольно хорошо подготовленным в народе в течение последних четырех десятилетий: в маленьких государствах народонаселение с радостью и с пониманием почувствовало себя членами единой великой державы, созиданию которой содействовали и они тоже. И между тем как прежняя империя рушилась вследствие противоборства территориальной силы с централизующей, – в новой империи проявилось здоровое и вполне гармоническое соотношение между элементами центристскими и федералистскими.

Идея единения, элемент централизации, в период времени до 1876 года (к которому мы подойдем позже) сделала еще несколько существенных успехов и положительных приобретений: так, проведен был германским рейхстагом военный закон (1874 г.), определивший состав войска в мирное время на последующие 7 лет в количестве 401 000 человек; закон о ландштурме (1875 г.), которым завершилась военная реорганизация Германии; выкуп бумажных денег, принадлежащих отдельным государствам, государственный закон о печати, распространение гражданского брака и введение общей дворянской книги на всем пространстве империи, банковый закон с учреждением имперского банка и его отделений (1876 г.); важнейшим же приобретением были четыре судебных закона, которыми второй рейхстаг привел к надлежащему концу такое дело, о котором со времен Карла Великого никто в Германии и помыслить не дерзал (1876 г.). Эти законы, после многолетней и основательной подготовки в особых комиссиях, создали общий для всех порядок гражданского процесса, конкурсных дел, судопроизводства и уголовного процесса – и 190 голосами против 100 были проведены вопреки всяким доктринёрам сутяжничества, всяким тайным и явным врагам новой Германской империи.

Отдельные европейские государства

И в отдельных государствах прогресс не был приостановлен. В Пруссии в 1874 году был введен гражданский брак и гражданская запись о состоянии, а в 1875 году законом об организации управления в 5 старых провинциях (Пруссии, Померании, Бранденбурге, Силезии и Саксонии) проведена была окончательная реформа внутреннего управления, с ее провинциальными собраниями, провинциальным комитетом, провинциальным советом и окружными советами, с ланд-директором и правительственным устройством для каждой провинции в отдельности; таким же образом в 1877 году было введено и новое синодальное устройство для всей евангелической Церкви в Пруссии.

В Баварии законодательная работа была несколько замедлена особыми условиями местного парламентского устройства, так как там, во второй палате, в результате выборов 1875 года, оказались две противоположные партии почти в равном числе: 79 клерикалов и 77 либералов. Очень энергично, хотя и не совсем благополучно, поведена была та же законодательная работа в новом небольшом государстве, присоединенном к империи вследствие войны, – в Эльзас-Лотарингии, которая, как непосредственная часть империи, как имперская земля, имела свой союзный совет и признавала императора своим непосредственным государем, однако же и в рейхстаг посылала своих депутатов. С 1874 года в Эльзас-Лотарингии было допущено и свое собственное представительство, по которому выборные собирались в местный комитет для одобрения предлагаемых законов. Главной задачей здесь было, по мнению Бисмарка, возможное онемечивание приобретенной области: однако же нельзя сказать, чтобы это дело велось особенно успешно.

Новые порядки здесь, как и везде, натолкнулись на такого противника, борьба с которым составляет основной интерес внутреннего развития Германии в это первое десятилетие – на ультрамонтанизм, на партию Рима.

Победа, одержанная там иезуитами 18 июля 1870 года, теперь дала себя знать. Ни один из немецких епископов не нашел в себе достаточно мужества, чтобы продолжать сопротивление внедрению в массы учения, в котором они не могли не признать искажений действительного, первоначального учения католической Церкви, а некоторые из них даже открыто и признавали. Однако же к чести германской нации следует отметить, что она не подчинилась с рабской беспрекословностью папско-иезуитскому абсолютизму: в Германии возникло так называемое старокатолическое движение, и во главе его стал один из ученейших католических богословов Германии, Игнатий Дёллингер в Мюнхене, а вокруг него сформировалась партия серьезных и самоотверженных людей, которые в противоположность иезуитскому искажению, объявили себя сторонниками старокатолического учения. Конференция различных ферейнов и общин этой партии, собравшаяся в Кёльне 4 июня 1873 года, придала партии известного рода организацию, избрав епископа Иосифа Губерта Рейнкена, который был посвящен в этот сан епископом янсенистской Церкви в Голландии и с тех пор служит достойным представителем этого доброго дела, – дела, которому нелегко было обосноваться, ввиду твердой организации римской Церкви, а также – слабохарактерности и зависимого положения большинства духовных лиц, и, конечно, ввиду равнодушия мирян (особенно правящих классов) к общим церковным вопросам.

Старокатолицизм. Церковный спор

Обнародование догмата о непогрешимости имело значение как бы объявления войны: эту войну новая Германия должна была принять, и она заняла весьма видное место в ряду парламентарных работ и обсуждений, начиная с 1871 года. С клерикальной партией – партией центра, как она себя называла, связаны были все партикуляристические и все враждебные силы империи, как, например, эльзасцы и поляки; и все эти силы нашли себе очень ловкого и ничего не стесняющегося вождя в лице бывшего ганноверского министра, Лудвига Виндгорста; завязавшаяся по этому поводу борьба велась преимущественно на прусской и баварской почве. 5 июля 1872 года император подписал имперский закон, не допускавший деятельности иезуитского ордена в пределах империи, а в 1873 году новый прусский министр вероисповедания, доктор Фальк, представил на рассмотрение рейхстага четыре законопроекта, которые были приняты и 11 мая утверждены императором.

Эти законопроекты поставили назначение духовных лиц на местах в некоторую зависимость от известного рода подготовки, от посещения местных учебных заведений, от сдачи государственного экзамена по наукам; более того, они обязывали духовные власти представлять список предлагаемых ими кандидатов на должности священников обер-президенту, который в отдельных случаях мог и не допускать некоторых кандидатов на замещение определенных мест; наконец, эти законопроекты требовали учреждения специального коронного суда для рассмотрения церковных вопросов. За этими законами (когда епископы заявили, что они им подчиниться не могут) последовали другие, еще более суровые: так, например, когда папа 5 февраля 1875 года объявил эти майские законы негодными, в ответ на это был издан закон «запретный» (Sperrgesetz), по которому не дозволялось из коронных касс производить какие бы то ни было платежи духовным лицам, не подчиняющимся вышеупомянутым законам; а позднее – даже и отмена тех пунктов прусской конституции, которые давали право римско-католической Церкви, наравне с евангелической, самостоятельно распоряжаться «своими делами». В то же время запрещены были на прусской территории всякие ордена и конгрегации. В 1877 году прусские епископские кафедры, отчасти вследствие смещения епископов, отчасти вследствие их кончины, ограничивались уже только четырьмя.

Социал-демократия

Тем временем возросло и до известной степени окрепло другое зло, которое само собой проявилось, подобно крестьянским движениям в XVI веке, на почве, взрыхленной усиленной борьбой и всякого рода переворотами; это зло – социал-демократия. Мы уже познакомились на французском примере с теми воззрениями, которые нашли себе в кружках рабочих обширное распространение и притом враждебно относились ко всему существующему государственному и общественному строю: на германской почве эта партия получила свою организацию благодаря весьма талантливому и самоуверенному демагогу, Фердинанду Лассалю, который не любил затруднять себя дискуссиями с какими-либо авторитетами и уважал лишь свои собственные мнения.

Эта партия в данное время и воспользовалась общим правом подачи голосов себе на пользу: при выборах в рейхстаг в 1876 году подано было 379 000 голосов социал-демократами. На конгрессе в Готе (май 1875 г.), эта партия, которая присвоила себе название партии рабочих, еще более усовершенствовала свою организацию. Представители этой партии порвали связи с национально-правовым порядком, как и вообще со всем существующим порядком. Они стали называть себя партией «интернациональной» и оттолкнули от себя все прочие партии, консервативную и либеральную, и так называемую партию прогресса, а равно и клерикалов, так как они давно порвали отношения со всем, что могло иметь хоть что-нибудь общее с Церковью и религией.

Нельзя сказать об этой партии того же, что в значительной степени можем сказать о крестьянстве 1524 и 1525 годов, а именно то, что нужда заставила их быть радикалами. Фабричная и поденная работа никогда не переживала лучшего времени и не вознаграждалась так щедро, как в первые годы после войны, когда промышленность получила вдруг такой сильный толчок и вызвала множество безрассудных предприятий или основанных на самообольщении их основателей: только при естественной реакции, последовавшей за этим преувеличенным порывом, появилась в рабочем классе та бедность, против которой так громогласно ораторствовали руководители и обольстители этой партии.

В таком положении находились дела в 1876 году, не представляя ничего особенно утешительного, но зато ничем и не угрожая. Церковные пререкания и распространение идей социализма в некотором смысле имели даже те благоприятные последствия, что, в качестве общегерманских зол, способствовали сближению правительств, а также и тому, что партии во всей Германии утратили свой местный, областной оттенок. И по крайней мере в одном пункте, во внешней политике, достигнут был немалый успех – полная уверенность в том, что мир не будет нарушен. Князю Бисмарку удалось путем частых свиданий и съездов побудить императоров Австрии и России, а также короля Италии достигнуть соглашения о поддержании общеевропейского мира. Нарушения мира никак нельзя было ожидать со стороны Франции, не только потому, что она сама более всего заботилась о мире, но и потому, что ее испытания не закончились заключением мира 1871 года. Прежде чем французское правительство могло приступить к обустройству приниженной и расстроенной страны, ему еще предстояло вырвать Париж из рук обезумевшей черни и ее вожаков, овладевших столицей сразу после того, как она была покинута прусскими войсками.

Франция. Восстание коммуны

Парижская чернь в значительной степени была избалована своеобразными условиями своей жизни во время осады: при небольшой работе, получая полное содержание, она не знала над собой никакого правительства, а в течение нескольких часов это правительство находилось даже во власти черни, которая была сильно отуманена возмутительными речами и лестью своих вожаков. К тому же и чернь, и вожаки ее, во время той же осады, кое-чему научились и в военном смысле: они захватили большое количество пушек, свезли их на Монмартр и укрепили эту часть города; а когда дело дошло до того, что власти стали восстанавливать в Париже порядок, стали принимать меры к собиранию пошлин и взысканию платежей за наем квартир и т. п., чернь на эти законные требования «буржуазного государства» отвечала открытым сопротивлением.

Между тем национальное собрание и правительство переселились из Бордо в Версаль. Но войска в Париже оказались не очень надежными; один из полков, выступивший, чтобы отбить у черни пушки, захваченные ею, примкнул к восстанию, которым руководил невидимый «центральный комитет национальной гвардии», другие полки дали себя обезоружить, и вот 18 марта, с расстрела двух генералов, бунт разразился уже открыто. На всех общественных зданиях появился красный флаг, в здании ратуши образовано было временное правительство, которое 26 марта было утверждено выборами «парижской коммуны» (общины), и от имени этой коммуны 19 апреля обнародовано воззвание, в котором громогласно возвещалось о полном уничтожении правительственного и церковного мира, солдатчины, чиновничества, биржевой игры, монополий и привилегий, придавая этому новому движению черни название «общинной революции» и противопоставляя его как «добровольное соединение всех местных начинаний» – тягостной централизации монархической и парламентарной Франции.

Попытка дальнейшего распространения этого движения не удалась; этому восстанию суждено было, как и некогда восстанию анабаптистов в Мюнстере в 1535 году, выгореть дотла в пределах своего собственного очага. Версальское правительство приступило к делу с величайшей осторожностью, так как в его распоряжении еще не могло быть достаточного количества войск. Между тем, как войска приступали к осаде Парижа, внутри самого города на время проявились все ужасы первой революции, которым коммунары старались подражать. С начала мая войска стали одолевать осажденных; 21 мая один из напуганных террором граждан Парижа указал войскам незащищенный пункт в ограде Парижа, и войска ворвались в город: началась резня на баррикадах, а между тем безумные коммунары задумали предать город огню – или, как они выражались – «устроить достойные поминки свободе».

Бои в городе длились пять дней, с 23 по 28 мая; и между тем, как войска очищали себе путь к ратуше, шайки специально для этого предназначенных «поджигателей и поджигательниц» (petroleurs et pertroleuses), по заранее определенному плану, зажгли пожары в различных концах города, и пожары эти уничтожили прекраснейшие здания города и наиболее драгоценные из национальных памятников: Тюильрийский дворец, ратушу, часть Лувра, церкви, монастыри, бангофы и частные дома. В иных местах города другие из этих безумцев, которым поручено было привести в исполнение приговоры коммуны, граждане Рауль Риго и Режэр, избивали несчастных, которых захватили как заложников: среди них находился и парижский архиепископ. 28 мая, наконец, эта борьба была прекращена, и только тогда правительство могло подумать об окончательном приведении страны в порядок.

Республика Тьера

Накопление денег для уплаты контрибуции, исцеление всех остальных ущербов и убытков (то и другое исчисляли в сумме 13 миллиардов) – не доставило особых затруднений для богатой страны. Представлялась возможность тотчас обеспечить уплату 5 миллиардов Германии и таким образом немедленно избавиться от оккупации. Но Тьер вовсе не спешил воспользоваться этими благоприятными условиями, так как немецкая оккупация помогала ему управляться с собранием и его партиями. Однако же уплата была все-таки произведена в весьма краткие сроки, и уже 16 сентября 1873 года ни одного немецкого солдата не оставалось более на французской территории. Не только эти тягости, но и громадные единовременные затраты по армии, об увеличении и преобразовании которой страна тотчас же стала заботиться, были приняты народом весьма охотно, конечно, с тем, что значительная доля всех этих расходов была распределена и на будущие поколения. Но вопрос об окончательном устройстве страны и управлении ею оставался открытым… На прокламацию свергнутого императора от 4 февраля отвечали из Бордо суровым актом низложения, и 9 января 1873 года Наполеон III умер в своем изгнании в Чайслгёрсте, не дождавшись даже и каких-либо проблесков надежды на возможность восстановления его во власти. Франция фактически являлась республикой, и правившее ею собрание из 700 выборных, в большинстве своем вовсе не расположенное к республиканскому образу правления, вынуждено было 17 марта назначить Тьера главой исполнительной власти, но при этом положительно воздержалось от предрешения той формы правления, которую Франция должна была окончательно принять. Эта «республика господина Тьера» (в сентябре он был удостоен и титула президента) не могла похвалиться особенно прочными основами: основы ее были чисто отрицательного свойства. Эта республика, по словам самого Тьера, коренилась на том неоспоримом, но не особенно плодотворном факте, что «монархия невозможна, так как на трон нельзя было вступить троим претендентам разом». И лишь на весьма короткое время ему удалось собрать вокруг себя умеренных представителей различных партий. Из вышеупомянутых трех претендентов на французский престол Бонапарты были на время совсем устранены; Орлеаны, главой которых был граф Парижский, внук Людовика Филиппа, заняли свои места в народном собрании и позаботились прежде всего о восстановлении расстроенных финансов своей фамилии; преданной и весьма усердной партией был окружен только один из представителей чистого роялизма, в обыденной жизни известный под именем графа Шамбора, а на языке роялистов под именем Генриха V, который около этого времени вдруг и выдвинулся на первый план и привлек на себя общее внимание.

Проделки клерикалов

Самым ревностным приверженцем этого роялистского лагеря оказалось духовенство со всеми своими сторонниками и пособниками. Во Франции возобновились вновь явления, давно забытые в народной жизни. Духовенство стало распространять в народе слухи о всевозможных чудесах, совершавшихся в различных местах, и поощряло странствования к этим местам: в Пиренеи, к Лурду, например, где Св. Дева будто бы являлась в одной из пещер. Измышлен был даже целый новый культ – культ «сердца Христова» (Sacre Coeur), которое будто бы тут и там являлось некоторым избранным в пламенном виде… И эти явления и чудеса духовенство связывало очень ловко с сокрушениями об утраченных провинциях и с упованиями на возможность их возвращения Франции. Вразрез этому настроению, во главе положительных республиканцев выступил Гамбетта, которому не по душе была «консервативная республика» («республика будет консервативной или не будет существовать» – известная фраза Тьера); однако же он остерегался выступить прямым противником Тьера. Но зато большинство собрания выказывало себя все более и более враждебно настроенным по отношению к Тьеру, находя его слишком умеренным, слишком мало обращавшим внимания на подавление радикализма, да и клерикалы тоже не доверяли ему, как старинному вольтерианцу. Дополнительные выборы в собрание в большей части своей пали на республиканцев; и таким образом Тьер в мае 1873 года был свержен коалицией, во главе которой стоял герцог Брольи: 360 голосами против 344 ознаменовало собрание свои последние назначения министров, избранных в среде умеренных республиканцев. Президент подал в отставку, и на место его был избран престарелый и заслуженный маршал Мак-Магон.

Мак-Магон – президент

Мак-Магон предоставил себя в полное распоряжение большинства, которое навязало ему на руки «правление борьбы и установления морального порядка» – орлеанистов, легитимистов, бонапартистов; сам маршал несколько увлекся ролью охранителя верховной власти собрания. Правление маршала, с одной стороны, ознаменовалось не совсем чистым процессом против маршала Базена, как государственного изменника, хотя поводы к его действиям во время войны и остались далеко не выясненными, а, с другой стороны – тем, что 5 августа 1873 года во Фрошдорфе, близ Вены, совершился акт первостепенной важности: граф Парижский посетил главу предполагаемой французской династии, Генриха V (графа Шамбора), как бы признавая этим преимущество его права, и во Франции проявилось весьма определенное течение в пользу восстановления легитимистской монархии. В Палате депутатов можно было даже ожидать некоторого, незначительного перевеса большинства в пользу этого переворота. Дело шло, по-видимому, уже только о пустяках – о возможности (в случае этой перемены) удержать национальное трехцветное знамя; но из-за этих пустяков, за которыми, конечно, крылись гораздо более глубокие и важные противоречия, и произошло крушение «великой реставрации». Граф Шамбор не пожелал отказаться от белого знамени, украшенного лилиями прежней монархии, не согласился быть «легитимным королем революции». Так как из-за таких мелочей восстановление монархии оказалось невозможным, то проявилось стремление противоположное: желание укрепить основы республики. Маршал не без основания указывал на то, что при существующем порядке вещей можно было ручаться за спокойствие лишь в данную минуту – и Палата депутатов 378 голосами против 310 решила продлить полномочия маршала на семь лет (так называемый септеннат), т. е. приняла такую форму правления, которую едва ли не следует считать наиболее разумной из мер, принятых Палатой до 1880 года. Но положение дел оставалось и незаконченным, и не вполне удобным, и потому Мак-Магон потребовал от собрания «организации своих полномочий» – некоторого рода конституцию. В начале 1875 года нечто подобное было выработано; конституция эта, вследствие различных дополнений и поправок, внесенных в нее депутатом Валлоном (он первый имел мужество назвать в ней Францию республикой), получила название «конституция Валлона», и 24 февраля подавляющим большинством, 448 голосов против 241, она была принята, и рядом с палатой во главе управления страной поставлен был сенат. На этом 31 декабря 1875 года и закончилась временно деятельность палаты, которая оказалась, при существующих условиях, весьма устойчивой и прочно поставленной.

Септеннаты

Нельзя сказать, чтобы за это первое время существования республики Франция сделала слишком быстрые и заметные успехи в деле внутреннего устройства и даже восстановления своего военного могущества, хотя миллионов не жалели, и цифры – 704 000 действующей армии, 510 000 резервов, 582 000 территориальной армии, 625 000 резервов к ней – возрастали до громадных размеров. Однако же, благодаря преобладанию клерикального большинства в этой палате, ни обязательное обучение, ни необходимое дополнение к воинской повинности не могли быть проведены, а между тем в заключение своей деятельности палата приняла закон, ко которому клерикалы получили возможность учреждать католические «свободные» университеты, с правом присвоения молодежи академических степеней. Но и противоположные клерикалам партии немногим были лучше их: насколько те прикрывали свои личные цели внешним благочестием, настолько же эти блистали радикализмом на словах; о действительном возрождении страны не могло быть еще и речи, потому что никто не хотел признать себя виновным в тех тяжких испытаниях, какие перенесла страна в течение «ужасного года». Все партии от подобного сознания были одинаково далеки и весьма охотно слагали друг на друга общую вину.

Выборы 1876 г.

20 февраля 1876 года произведены были новые выборы в Палату депутатов. Новый состав оказался враждебно настроенным против консервативного министерства Бюффе, и 8 марта палата 414 голосами выбрала в свои президенты Жюля Греви, республиканца по убеждению. После некоторой попытки войти в соглашение с палатой маршал снова призвал к управлению реакционное министерство, и это министерство, имея герцога Брольи во главе, распустило палату (25 июня 1877 г.). В Европе стали даже носиться слухи о подготавливаемом во Франции новом перевороте, но они оказались совершенно ложными. Когда в новой палате, после новых выборов, 14 октября, преобладающее большинство оказалось опять на стороне республиканцев (320 голосов против 203), то маршал-президент примирился с существующим фактом и образование нового министерства предложил умеренному республиканцу Дюфору (в декабре).

Австрия с 1870 г.

В то время как Франция начинала собираться с силами и стремиться к единению значительно расшатанных элементов своего государственного механизма при помощи сильно развитого национального сознания, в Австрии совершалось нечто совершенно противоположное. Там до такой степени сильно проявлялось брожение в среде различных народностей, что Австрийской империи грозило чуть не распадение или, по крайней мере, превращение в совершенно бессильный союз государств.

Ввиду германских побед, быстро следовавших одна за другой, Австрия отказалась от опасной попытки союза с Францией и Италией, о которой подумывал граф Бейст, желая восстановить значение, утраченное Австрией в 1866 году; но и министерству графа Потоцкого, правившему делами в Цислейтании с мая 1870 до февраля 1871 года, не удалось отыскать того философского камня, который здесь был так необходим для объединения автономий отдельных стран, входящих в состав империи. Министерство Потоцкого было замещено министерством графа Гогенварта, составленным из людей не парламентарных и до того времени ничем себя не заявивших; это министерство выступило перед рейхсратом с очень фразистой и самоуверенной программой, которая и была здесь принята весьма неблагосклонно. Наиболее затруднений к осуществлению ее представилось со стороны Богемии, или королевства Богемского, в пятимиллионном населении которого оказалось 3/5, принадлежащих к чешскому племени, и 2/5 – к германскому. Чешское большинство пражского сейма потребовало для королевства Богемского и принадлежащих к «короне Венцеслава» земель, Моравии и Силезии, такого же самостоятельного положения, какое занимало королевство Венгрии по отношению к другой половине империи. В этом именно смысле комиссия, избранная чешским сеймом, выработала некоторые «основные параграфы», которые и были приняты богемским сеймом. Немногое бы уцелело от империи и ее единства, если бы эти параграфы были утверждены правительством, тем более, что это стремление к обособлению распространилось и далее и почти каждая из стран, входивших в состав Габсбургской монархии, – Моравия, Тироль, Крайна, Галиция – стали выступать поочередно с подобными же заявлениями своих исторических прав или, по крайней мере, выказали некоторое расположение к тому. Дело зашло уже настолько далеко, что привело к известному императорско-королевскому рескрипту 14 сентября 1871 года, в котором император выказывал себя чрезвычайно расположенным к уступкам в пользу чешских требований. В нем Франц Иосиф изъявил готовность признать «права этого королевства» и закрепить их «своею коронационною присягою»; а это, конечно, послужило бы сигналом к распадению австрийской монархии на составляющие ее маркграфства, графства и иные владения. И еще раз удалось отклонить эту опасность. В совете министров, 20 октября того года, в котором совещались и вырабатывали ответ на заявленные чехами требования, удалось выяснить императору, что бы значило с его стороны – уступить этим требованиям, и, по-видимому, именно графу Бейсту принадлежит честь этой заслуги. Вследствие этого, министерство Гогенварта было распущено, а несколько дней спустя, ради умиротворения Богемии, и граф Бейст подал в отставку. Его место занял венгерский министр-президент граф Андраши, а для Цислейтании было составлено преданное идеям конституции министерство с князем Адольфом Ауэршпергом во главе. Чехам же было только отвечено, что их сейм может посылать своих представителей в рейхсрат. Попытались достигнуть объединения противоположным путем. Оказалось сразу крайне неудобным пополнение рейхсрата депутатами из местных сеймов – главных очагов партикуляризма: сообразно этому предложен был закон, касавшийся реформы в выборах, по которому число депутатов в рейхсрате было повышено с 203 до 351, и эти депутаты, на будущее время, должны были избираться непосредственно из всего населения империи. Закон был принят не без протестов и сопротивлений – 37 поляков при обсуждении его покинули зал заседания рейхсрата – однако же 120 голосами против 2 в Палате депутатов, а 93 против 14 – в Палате господ: это было большой победой в смысле объединения империи и утверждения дуализма Австро-Венгрии. И вот, наконец, новые выборы, произведенные на основании нового закона, в октябре, дали действительно желательное правительству большинство, составленное из элементов, верных идее единства империи. В тронной речи, которой открыт был следующий рейхсрат, недаром было сказано: «После многоразличных превратностей судьбы и тягостной борьбы, Австрия является нам обновляющейся, внутри и внушающей всем почтение извне…» В дополнение к сказанному заметим, что в 1874 году Австрии удалось достигнуть в религиозном вопросе весьма важного успеха: уничтожения конкордата 5 ноября 1855 года, замененного майскими законами, которые, пройдя все парламентские инстанции, удостоены были одобрения императора. Этими законами полагался предел всяким проискам и притязаниям духовной иерархии по отношению к разным вопросам внутреннего управления.

Венгерская половина империи была полностью умиротворена. Окончательное соглашение с Хорватией было здесь установлено в 1873 году, и военная граница включена в состав королевства Венгрии в 1872 году. В лице Коломана Тиссы (в феврале 1875 г.), до того времени стоявшего во главе левой, Венгрия нашла себе именно такого государственного человека, какой ей был необходим. Он вполне усвоил себе патриотические воззрения Деака и соединением левой с партией Деака достиг того, что на стороне его оказалось громадное большинство. Энергически проводя идеи мадьярского единения, наперекор меньшинству славян и немцев, он повел дела в весьма либеральном и преобразовательном духе. Таким образом австрийская монархия оказалась в положении довольно благоприятном, когда в 1875 году вновь поднялся один из труднейших для Австрии вопросов внешней политики – вопрос восточный. Тут впервые Австрии пришлось пожать плоды той политики, которая была последствием 1866 и 1870 годов: очень важным условием для нее оказалось то, что она теперь состояла с Германией и Италией в мирных и дружественных отношениях, которые умудренный опытом граф Бейст постарался скрепить. В Германии и в Италии отлично поняли, что Австрия окончательно отказалась от притязаний на свое прежнее положение в обеих этих странах, и потому, конечно, как тут, так и там, весьма охотно оказали Австрии поддержку в ее враждебных России отношениях к восточному вопросу. Нечего было, конечно, и обольщать себя тем, что этот вопрос исчерпан или отсрочен на слишком продолжительное время: на это отчасти должен был указывать уже упомянутый нами выше эпизод германско-французской войны, хотя в дипломатической ноте (31 октября 1870 г.), которой князь Горчаков возвещал, что Россия не считает более условия Парижского мира 1856 года по отношению к Черному морю для себя обязательными – добавлялось, что российский император тем самым не думает касаться восточного вопроса.

Россия, с 1870 по 1877 г.

На Лондонской конференции, созванной по почину Бисмарка, Россия, к великому удовлетворению русского национального сознания, действительно отстояла это решение, высказанное в вышеупомянутой ноте. Многие пытались это объяснить как бы взаимной услугой, оказанной Бисмарком России в отплату за нейтральную политику ее во время франко-прусской войны, доставившую Пруссии возможность разгромить Францию. Но, в сущности, гораздо правильнее будет взглянуть на результат Лондонской конференции как на вынужденную уступку державе, которая в данный момент была сильнейшей, и, ввиду сильного расширения соседних держав, не требовала себе никаких территориальных приобретений, а мирным путем добивалась только вполне справедливой отмены унизительных для нее условий трактата, которой она легко могла добиться силой. Вообще говоря, отношения России с Германией за это время оставались дружественными, и внутри она пользовалась полным спокойствием, при котором безостановочно продолжалась также гуманная преобразовательная деятельность императора Александра II. Вслед за освобождением крестьян, введением земских учреждений и преобразованием судов, о которых мы говорили выше, император Александр II в 1874 году издал манифест, по которому защита отечества от внешних врагов была признана обязанностью всех сословий государства, иначе сказать, введена была общая воинская повинность, необходимость которой обусловливалась тем, что такой способ пополнения вооруженных сил государства, по примеру Пруссии, был уже введен во всех государствах Европы. Главным государственным деятелем, наиболее потрудившимся по введению у нас общей воинской повинности, был Д. А. Милютин, военный министр и один из ближайших советников императора Александра II. Одновременно с введением этой реформы обращено было особое внимание на широкое распространение школьного образования в народе. По почину России в том же 1874 году собрался даже конгресс в Брюсселе, с целью усовершенствования Женевской конвенции. Все это, конечно, не препятствовало хотя и медленному, но безостановочному ходу процесса приравнивания всех народностей, входящих в состав обширного царства, по отношению к их правам и обязанностям в смысле общегосударственном, начавшемуся еще со времен польского «повстанья» 1863 года. Не вполне затихла и закончилась и давняя борьба с Англией в Центральной Азии, где так быстро и сильно распространилось русское влияние. В январе 1874 года, однако же, Российский царствующий дом впервые вступил в родственные связи с английской королевой.

Англия

Великобритания, впрочем, была за этот период времени также избавлена от тяжких забот в своей внешней политике, кроме вышеупомянутых отношений в Центральной Азии, да разве еще мелкой борьбы с варварскими племенами в своих собственных владениях (например, усмирение ашантиев в Верхней Гвинее, 1873 г.). За великим поединком между Германией и Францией Англия следила с напряженным любопытством, но безучастно. Второй частью войны, после 4 сентября 1870 года, Англия не преминула воспользоваться для осуществления выгодных сделок с оружием и боеприпасами. Заключительным результатом войны Англия могла быть вполне довольна: Германии ей нечего было опасаться, Франция же надолго лишалась всякой возможности вызывать какие бы то ни было опасения в Англии. Министерству Гладстона удалось провести некоторые реформы: например, введение тайной подачи голосов при парламентских выборах; при нем и ирландский вопрос вступил в новый фазис развития благодаря поднятию дублинским адвокатом Буттом агитации в пользу установления на острове самоуправления (Home-rule). Церковные и богословские кружки Англии были за это время сильно возбуждены ватиканскими декретами и старокатолическим движением, проявившимся в Германии; этому движению со стороны английских обществ была оказана и поддержка, и поощрение, каких оно в самой Германии почти не удостаивалось благодаря полному равнодушию правящих классов к церковным вопросам. В 1874 году выборы дали перевес ториям, и Дизраэли явился во главе нового правления, приступившего к власти именно с той целью, чтобы придать более энергичное направление внешней политике, как бы находившейся в некотором пренебрежении за последнее пятилетие. Это новое направление отчасти и проявилось в том, что королева английская приняла титул императрицы индийской, льстивший ее щепетильному самолюбию; а также и в том, что Англия сделала отличный финансово-политический оборот, скупив разом у вице-короля египетского все принадлежавшие ему акции Суэцкого канала, чем и обеспечила за собою решающий голос в делах этого торгового пути, против проведения которого она так долго ратовала.

Испания с 1870 г.

В то время как в Европе совершались важные события, изменившие весьма существенно взаимные отношения между державами, в то время, когда создавалась сильная Германская империя, когда Италия начинала приобретать значение великой державы – Испания оставалась все на том же уровне политического ничтожества и крайней неопределенности условий своего внутреннего строя. 2 января 1871 года новый король испанский, Фердинанд Амедей, второй сын Виктора Эммануила, торжественно въезжал в Мадрид; а уже 12 февраля 1873 года он спешил покинуть Мадрид и удалиться к себе на родину. При самом добросовестном отношении к обязанностям своего сана, он убедился в том, что ему не справиться с этим хаосом, среди которого постоянно враждовали друг с другом не только республиканцы, карлисты, конституционалисты, прогрессисты, но еще и отдельные кружки, на которые эти партии распадались, и самые вожди этих партий; вследствие чего и министерства сменялись одно за другим – Серрано, Зорилья, Сагаста – и опять Серрано, и опять Зорилья – и только им самим, по-видимому, были известны поводы их смены. Дошло дело до того, что Испания очутилась республикой против воли: выборы в кортесы в мае 1873 года ввели в состав этого собрания 360 таких ярых республиканцев, которые почитали свободу лишь в том случае обеспеченной, если бы история Испании могла повернуть вспять и вся Испания распалась бы на известное число федеративных республик, наподобие Соединенных Штатов Америки. Президентом этой республики был Пи-и-Маргал, ее законодателем – Кастеляр. Возрастающее разложение государства, которое выражалось в беспрерывных переменах правления (Пи-и-Маргал, Сальмерон, Кастеляр), с одной стороны, ободрило сторонников парижской коммуны (intransigentes, как они себя называли), анархистов, которые в Картахене захватили власть в свои руки; а с другой стороны – карлистов, которые вместе с королем своим, Дон Карлосом V, овладели всем северо-западом Испании, а в июле 1874 года стали уже перебираться и за Эбро. Нашелся, однако же, такой энергичный солдат, который положил конец этой путанице речей и внутренней смуте: генерал Павия 3 января 1874 года, разогнал кортесы, не пролив ни капли крови, а в декабре того же года другой генерал, Мартинец Кампос, разрешил все затруднения, провозгласив королем Альфонса XII, принца астурийского, сына Изабеллы. В этом и был ключ к разгадке: ниоткуда не последовало никаких возражений, и 14 января 1875 года этот юноша, только что достигший совершеннолетия, торжественно въезжал в Мадрид.

Италия

Виктор Эммануил торжественно совершил свой въезд в Рим, и этот факт несомненно стоял в тесной связи с ослаблением влияния Франции на итальянские дела. Парламентарные перемены, и здесь также очень частые, не представляют собой ничего особенно существенного и важного; они только служили поводом к тому, чтобы показать, в какой степени была богата талантливыми государственными деятелями страна, выводившая на парламентскую арену таких людей, как Мингетти, Селла и Депретис. Прогресс сказался во всех областях государственных: под давлением общегосударственного порядка стало быстро исчезать романтическое разбойничество; обязательное обучение было введено в 1877 году и поставлено вне всякой зависимости от деспотического гнета духовной опеки. Дальнейшей и весьма существенной школой для всего населения Италии было созданное общей воинской повинностью новое войско (1875 г.), перед которым исчезла прежняя национальная гвардия, сделавшаяся излишней; значительно улучшились и финансы, и в тронной речи 1876 года уже возвещено было о равновесии, установившемся между государственными расходами и доходами. Прежние итальянские государи были всеми забыты – в такой степени они были чужды местных интересов – и у них не оказалось никаких сторонников, никакой партии, которая могла бы препятствовать работе прогресса: это видно было даже и в Риме, где папа увидел себя ограниченным в своих действиях и своем влиянии стенами Ватикана, которые, однако же, нимало не стесняли его сношений со всем миром. Едва ли нужно упоминать о том, что никакое соглашение между папским престолом и национальным королевством Италией не могло состояться, и время от времени из Ватикана исходил только бессильный протест против утеснений «Церкви» со стороны «приальпийского королевства». Но эти протесты не приводили ни к каким серьезным затруднениям, и правительство устраняло все то, что в церковных порядках или учреждениях могло вредно отзываться на государстве (так, например, были упразднены католические монастыри): действовало, вообще говоря, справедливо и гуманно. В смысле внешних политических отношений все устраивалось и складывалось очень благополучно: Франция была ослаблена, Австрия – ничуть не страшна, а новоучрежденная Германская империя являлась для Италии естественной союзницей, которой было выгодно Италию поддерживать.

Остальные европейские государства с 1870 г.

Нам остается еще сказать несколько слов об остальных европейских государствах, второстепенных и третьестепенных по значению, которые, подобно скандинавской группе государств или Голландии, стоят вне области внутренних европейских комбинаций и соотношений великих держав, или же, как Бельгия и Швеция, пользуются обеспеченным и признанным державами нейтральным положением. Нельзя не заметить, что во время войны между Германией и Францией симпатии всех этих держав были на стороне Франции, в особенности в группе государств Скандинавских и Дании, в которых продолжало держаться, в некотором роде, чувство скандинавского общения, впрочем, ограничившееся за это пятилетие только учреждением общего почтового союза между Швецией, Данией и Норвегией. Еще определеннее симпатии к Франции высказывались в Бельгии, Голландии и Швейцарии, хотя и Бельгия и Швейцария, во всех многообразных случайностях войны, самым добросовестным образом сохранили свой нейтралитет. Все эти три государства были глубоко возмущены тем новым догматом «о папской непогрешимости», который провозглашен был из Ватикана во время франко-прусской войны; и в той борьбе, которая была вызвана новым догматом, эти три государства играли немаловажную роль. В Голландии меньшинство населения, около 2/5, принадлежит к католическому вероисповеданию; может быть, именно потому они и наделали так много шуму из-за ватиканской новинки, тем более, что 80-е годы нынешнего столетия совпадали с воспоминаниями о славных днях освобождения от испанского ига – взятии Бриелля, осаде Лейдена и учреждении его университета – и эти воспоминания праздновались и протестантской, и свободомыслящей частью католического населения. Под именем Гёзов (которое с понятной национальной гордостью произносится в Голландии) в Бельгии партийная ненависть разумеет «либералов», и здесь-то борьба обеих партий, клерикальной и либеральной, приняла весьма широкие размеры, причем клерикальная партия опирается, главным образом, на фламандскую часть населения. При этой борьбе, между прочим, проявилась удивительная наивность невежества в этой части населения, которая оказалась способной верить в разные, сочиненные католическим духовенством сказки о «пленении папы», об утеснениях, которым он подвергается и т. д., и выказала при этом уровень религиозного развития, ненамного опередивший Средние века. Не то было в Швейцарии, где высокомерие духовной иерархии было в значительной степени ограничено демократическим самосознанием и высокоразвитой автономией кантонов и общин. Ватиканские догматы встретили здесь, среди миллиона швейцарских католиков, сильнейший отпор, и центром этого отпора в Немецкой Швейцарии явился Золотурн, а во Французской – Женева. Часть принадлежавших к Базельскому епископству католиков в кантонах Золотурн, Люцерн, Берн, Ааргау, Тургау, Базель и Цуг – отказалась от подчинения епископу Ляша и вошла в состав старокатолического церковного союза, которому конгресс в Ольтене (август 1873 г.) придал более прочную организацию. Во Французской Швейцарии дело дошло даже и до полного разрыва с папой из-за того, что пастор Мермильо был им назначен викарием, по единоличной его воле, без всякого сношения с правительством кантона и союзным советом. В окружном послании папы Пия IX (от 21 ноября 1873 г.) были преданы осмеянию германские старокатолические епископы, причем в очень едких выражениях упоминалось и о церковных событиях в «гельветийском союзе» и некоторых его кантонах. Союзный совет ответил на это послание тем, что обратился к папскому нунцию и в самой вежливой форме просил его назначить день его отъезда из Швейцарии. В связи с этими оживленными церковными смутами, которые привели в 1876 году к выбору старокатолического епископа, стоял и пересмотр союзной конституции, который был закончен в 1874 году. Предложенные союзным советом перемены были приняты большинством 340 000 голосов против 198 000 в швейцарском народе. Перемены, внесенные в конституцию, касались установления более тесной связи между кантонами в отношении к единению в смысле военном, правовом и торговом. Достойно внимания то, что в числе отрицающих новые дополнения конституции явились главным образом все кантоны прежнего отдельного союза и большое количество католиков, обладавших правом голоса.

Мирный характер периода, последовавшего за 1870 годом, ознаменовался двумя важными событиями, одинаково проявившимися на почве нейтральной Швейцарии. Одно из них было учреждение Всемирного почтового союза. Вопрос о нем на конгрессе в Берне был поднят генерал-почтмейстером Германской империи, фон Стефеном; при совещаниях о нем присутствовали уполномоченные от всех европейских государств, равно и от Северо-Американских Штатов и вице-короля египетского; здесь были выработаны общие законоположения этого союза (май 1875 г.), и все обменялись между собой ратификациями общего трактата. Здесь же было решено привести в исполнение, по общему соглашению между Италией, Швейцарией и сопредельными государствами, грандиозный проект прорытия Сен-Готардского туннеля; проведение его обошлось дороже, нежели можно было первоначально предполагать, но было приведено к желанному окончанию в июне 1877 года.

Глава вторая

Восточный вопрос, русско-турецкая война и Берлинский конгресс

Восточный вопрос. Восстание в Боснии

Общее мирное положение, установившееся в Европе после Франкфуртского мира, было нарушено летом 1875 года восстанием в юго-западной части турецкого эйялета Боснии, называемого Герцеговиной – восстанием, собственно говоря, незначительным, но которое потому именно вызывало некоторое опасение, что грозило вновь поднять «восточный вопрос» и сделать его одним из жгучих вопросов дня, тем более, что разрешения важной задачи приходилось искать не столько в отношениях европейских держав к Турции, сколько во взаимных соотношениях самих европейских держав. Летом 1875 года собирание податей в Герцеговине вызвало то восстание райи (т. е. христианского населения), которое вскоре нашло себе отголосок в Сербии и Черногории и привлекло оттуда вооруженную помощь. Державы – за исключением Англии – предложили Порте свое посредничество, которое она вынуждена была принять, тем более, что ей не удалось подавить восстание оружием. 31 января 1876 года эти державы (к ним присоединилась теперь и Англия) обратились к Порте с нотой, составленной австрийским рейхсканцлером графом Андраши, в которой предлагали Порте ввести в ее владениях подробно перечисленные и точно определенные реформы. Турецкое правительство не замедлило эту ноту принять: оно знало, что в текущем столетии уже целые горы бумаг были исписаны всякими проектами реформ и указами о реформах. Однако вожди возмутившихся не сложили оружия, совершенно справедливо ссылаясь на то, что им не представляется никакого ручательства в том, что обещания, данные Портой, будут исполнены. Это опасное восстание вскоре уже и не ограничилось своими первоначальными пределами. С началом весны борьба возобновилась; мятежники стали осаждать крепость Никшич на черногорской границе, получая военную помощь и из Черногории, и из Сербии, и в то же время разразилось (в мае) восстание в Болгарии, где тайное народное правление возвестило, что настало время освобождения от турецкого ига.

Ситуация в Болгарии

Общее возбуждение стало всюду возрастать. В Салониках были убиты германский и французский консулы, в то время как они вздумали вырвать из рук толпы мусульман ту христианскую деревушку-болгарку, которая, как утверждали, перешла в ислам. 13 мая канцлеры трех империй – Горчаков, Андраши и Бисмарк – собрались на съезде в Берлине и составили новый акт, Берлинский меморандум, по которому державы, принимая сторону восставших против Порты ее подданных, требовали гарантий в том, что обещанные Портой реформы будут приведены в исполнение.

По этому акту Порте предстояло подчиниться известной опеке держав, и это побудило Англию вновь отделиться от остальных держав и отправить свой флот в Безикскую бухту. Завязалась борьба между русским и английским влиянием на Востоке, и дело, запутываясь, начинало уже принимать весьма грозный характер.

События в Константинополе. Война Турции с Сербией и Черногорией

Вскоре после того в Константинополе произведена была попытка разрубить гибельный гордиев узел по восточному обычаю. Султан Абдул-Азис, расточитель и деспот, напуганный весьма энергичной демонстрацией софтов (или студентов) в Константинополе, призвал в состав своего совета Мидхада-пашу, человека разумного и влиятельного, и назначил нового шейх-уль-ислама (высшего истолкователя Корана). Однако этим не мог отклонить своей гибели. С одобрения шейх-уль-ислама совершилась дворцовая революция. Абдул-Азис был свергнут с престола, а на место его возведен Мурад V, сын его предшественника (30 мая), а вскоре стало известно, что сверженный с трона султан был задушен. Восстание в Болгарии стали подавлять самым варварским образом; но тут уж Сербия и Черногория объявили открытую войну Турции. Князь Николай Черногорский был провозглашен вождем герцеговинских повстанцев, а сербский князь Милан – боснийских.

Тогда сильнейшее одушевление овладело русским народом. Во всех слоях общества проявилось желание жертвовать и жизнью, и денежными средствами за угнетаемых Турцией единоверцев. Обильные пожертвования стали пересылать из России в Сербию и Черногорию, и тысячи людей, готовых пролить кровь в борьбе с турками, по «доброй воле» двинулись в Сербию на помощь сербской армии. Начальство над этой армией, пополняемой русскими добровольцами, принял даже, с разрешения императора Александра II, известный русский генерал Черняев, уже находившийся в отставке.

Борьба славян с Турцией шла неравномерно. Между тем как воинственные черногорцы наносили туркам поражение за поражением, малочисленная и плохо обученная сербская армия едва выдерживала натиск турецких сил. В конце августа, около Алексинаца, произошла решительная битва; и как упорно ни бились сербы с турками в течение 9-дневного боя (с 19 по 27 августа), однако для всех было ясно, что турки должны их одолеть, если сербы будут оставлены на произвол судьбы. Между тем в эти же именно дни в Турции произошла новая перемена правления: Мурад, объявленный душевнобольным, был сведен с престола, и на его место возведен его брат, Абдул-Гамид (31 августа). К нему-то и обратились теперь державы с требованием, чтобы он дал сербам перемирие. Он уступил этому требованию, хотя около этого времени военное положение турок под Алексинацем стало настолько для них благоприятным, что Сербия не могла бы им более противиться.

Переговоры о мире. Турецкая конституция

Во время этого перемирия, в декабре, еще раз произошли в Константинополе конференции о мире. Введением к ним послужили предварительные конференции, на которых державы уговорились относительно тех требований, какие следовало предъявить Порте. Это было вовсе не трудно: державы требовали религиозного и политического равенства христиан с магометанами в тех трех провинциях, о которых шла речь, т. е. в Боснии, Герцеговине и Болгарии, и в виде гарантии выполнения этой реформы предполагали допустить в данных местностях европейскую наблюдательную комиссию. Предполагалось даже, ради той же цели, занять эти провинции бельгийскими войсками или смешанным общеевропейским легионом. Эти заключения предварительных конференций и были предъявлены Порте. Но Порта одурачила европейских дипломатов мастерской уловкой: «Зачем делать исключение для этих провинций, тогда как им, наравне со всеми остальными частями Отоманской империи предстоит воспользоваться благами конституции, которую имеется в виду ввести в ближайшем будущем?» И действительно, комедия эта была разыграна 23 декабря: в самый день открытия конференций в Константинополе, при громе пушечной пальбы, была торжественно провозглашена конституция, и в нее включены все тонкости либеральнейших западных конституций, до тайной подачи голосов и ежегодного обнародования бюджета включительно. Прикрываясь этим ловко вымышленным щитом, Порта отнеслась к представлениям держав очень высокомерно; она отклонила их даже и тогда, когда они были ей предъявлены, как ультиматум. И вот 20 января 1877 года все европейские державы отозвали своих послов из Константинополя.

Россия. Военные действия 1877 г.

Уже несколько недель спустя, после того как эта конституция была обнародована, стало для всех ясно, в какой степени можно было ей доверять: 5 февраля главный творец этой конституции, Мидхад-паша, без всякого суда был посажен на корабль и выслан из Турции. Это не помешало, однако, тому, чтобы 19 марта открылись в своем роде публичные заседания Турецкого парламента. Положение не улучшилось от того, что 28 февраля того же года с Сербией был заключен мир на основании status quo ante bellum. Теперь уже приходилось иметь дело с Россией. С начала декабря 1876 года один из братьев государя, Николай Николаевич Старший, принял на себя начальство над мобилизованными шестью корпусами русской армии на юге, между тем как начальство над армией на азиатском театре войны было вручено Великому князю Михаилу Николаевичу. 14 апреля 1877 года Абдул-Керим отправился к турецкой армии, которая поручена была его командованию на Дунае. Противников разделяла еще полоса румынской земли; но уже (с 16 апреля) существовала с Румынией конвенция, которая дозволяла русским переход через румынскую землю, под ручательством полной ее неприкосновенности. 13 мая Румыния, которая, конечно, не могла упустить такого удобного случая, объявила Порте войну, а 21-го провозгласила свою независимость от Порты. Манифест императора Александра объявил целью войны улучшение участи угнетаемого турками христианского населения Порты; а 29-го последовало уже и формальное объявление войны.

Европейский театр войны

Война не приняла сразу того быстрого и ровного хода, какой мы видим в начале франко-германской войны. Отчасти этому способствовало то, что сам театр войны представлял собой здесь гораздо более затруднений и препятствий для поступательного движения армии, отчасти же и то, что с русской стороны было сделано несколько очень важных ошибок, которыми подорвано было значение весьма крупных успехов, одержанных русской армией. Благодаря этому война России с Турцией затянулась на 9 месяцев, тогда как она могла быть окончена гораздо ранее. На одном из двух театров войны, открытых для России, – на азиатском, где дело шло о завоевании Армении и крепостей Ардагана, Карса и Эрзерума, война велась с переменным успехом, хотя во главе русской армии и стоял такой выдающийся по таланту военачальник, как генерал М.Т. Лорис-Меликов; только 15 октября последовало здесь, при Авлиаре, полное поражение армии Мухтара-паши, который до того времени сражался с русскими довольно успешно, так как на его стороне было значительное численное превосходство.

18 ноября был взят штурмом Карc, считавшийся неприступным. На европейском театре войны русские начали дело с крупных успехов. Они довольно легко и без больших потерь перешли Дунай, несмотря на то, что у турок на Дунае была флотилия, которая могла бы препятствовать переправе русских, несмотря на те преимущества, которые представлял туркам для обороны правый берег Дуная, занимаемый ими. Вся русская армия переправилась за Дунай, и уже 6 июля русские заняли Тырново, столицу Болгарии. Авангард их достиг Балкана, и один из необычайно смелых русских военачальников, генерал Гурко, проник через важнейший из Балканских проходов, через Шипкинский, за Балканы, до самой Эни-Загры. Но русские уж слишком понадеялись на ослабленное положение турецкого государственного строя и потому решились зайти слишком далеко, не образовав достаточно твердой операционной базы и не обладая достаточными силами для быстрого ведения войны. Этой опрометчивостью русских воспользовался один из лучших турецких военачальников, виддинский паша Осман и, неожиданно приблизившись к правому крылу русской армии с 28-тысячным отрядом, занял превосходную позицию в Плевне, окопался здесь и отсюда стал угрожать тылу русской армии. Попытки выбить его с этой позиции (бой 19 июля и следующих дней; а также 30 и 31 того же месяца) окончились полнейшей неудачей и привели к громадным потерям; в то же время и те передовые части войск, которые уже проникли за Балканы, были оттеснены Сулейманом-пашой, отозванным из Черногории.

Русская главная квартира была очень спешно переведена из Тырнова в Систово, и вся русская гвардия тотчас же получила приказание немедленно двинуться на театр войны. Турки, однако, не успели и не сумели воспользоваться выгодами своего положения; вместо того, чтобы обойти Шипкинский проход, занятый горстью русских, Сулейман-паша, следуя приказу, данному из Константинополя, задумал идти напролом и потерял драгоценное время в бесполезных попытках выбить русских из их позиции, которую те защищали геройски, под командой генералов Драгомирова, Радецкого и Петрушевского. Семь дней подряд, с 21 по 28 августа, турки штурмовали Шипку с остервенением и усеяли все скаты Балкан около этого места своими телами: за 7 дней урон их исчисляют в 7000 человек.

Но точно так же тщетны были и русские попытки овладеть Плевной. Между тем как султан призвал на защиту своего царства всех способных носить оружие, от 15-летнего до 40-летнего возраста, и русские, временно, увидели себя вынужденными прибегнуть к помощи войск князя Карла Румынского, которые явились под Плевну в количестве 30 000 человек и оказали некоторые услуги при обложении ее до прибытия русской гвардии на место действия. Но все же и дальнейшие штурмы Плевны (с 7 до 19 сентября), приводившие к громадным потерям, доказали полную невозможность взять Плевну открытой силой. Тогда на военном совете в русской главной квартире решено было ограничиться тесным обложением Плевны и пресечением всякого сношения армии Османа-паши с остальными турецкими силами. Обложение Плевны было поручено знаменитому защитнику Севастополя, генералу Тотлебену. И вот в то время, когда всюду кругом турки терпели поражение и Никшич после долгой осады достался черногорцам, и Карс в Азии пал, и уже в пополнении войск свежими силами чувствовался всюду сильный недостаток, Осман-паша благодаря своему уменью и выносливости турок держался в Плевне, даже и отрезанный от всех сообщений, еще несколько месяцев. Наконец на 143-й день осады должен был и он решиться на последнее, отчаянное усилие – он попытался пробиться и в течение 5 часов боролся со своим 40-тысячным корпусом против вдвое сильнейшего русского войска; и только уже убедившись в том, что пробиться не может, он решился сложить оружие (10 декабря 1877 года).

Россия и Англия. Мир в Сан-Стефано

Дальнейшее изложение военных действий для нашей цели не имеет значения: в тот самый день, в который Сербия снова объявила войну султану, 14 декабря, русская армия, уже освободившаяся от Османа и значительно усиленная подкреплениями, получила полную возможность продолжать наступление и немедленно двинулась за Балканы, несмотря на то, что зима уже наступила. Этот зимний переход русской армии через Балканские горы, беспримерный в истории, изумил всю Европу и окончательно озадачил турок. После целого ряда блестящих побед, в которых выдающуюся роль играл прославившийся в эту кампанию еще молодой генерал М. Д. Скобелев, русская армия 21 января 1878 года уже вступила в Адрианополь.

Порта, в это время доведенная до крайности, уже 17 января пыталась вступить в переговоры; между тем русские стали ближе и ближе подступать к конечной цели своей – к Константинополю, и в Западной Европе уже стали ожидать со дня на день грозной вести о занятии турецкой столицы русскими войсками. Тем временем в Англии воинственное настроение получило решительный перевес в парламенте; огромным большинством голосов (328 против 124) призван был в премьеры лорд Биконсфильд (Дизраэли), глава партии ториев, в распоряжение его предоставлены были необходимые денежные суммы, и 13 февраля английский флот вступил в Дарданеллы. Впрочем, русско-английская война временно была устранена при посредстве некоторых соглашений, хотя военные приготовления в Англии и продолжались. 3 марта в Сан-Стефано (на несколько миль южнее Константинополя), где теперь находилась русская главная квартира, был заключен мир, по которому Румыния, Сербия, Черногория были объявлены независимыми владениями и увеличены в объеме, и образовано новое, хотя, по-видимому, и зависимое от Турции и обязанное ей уплачивать дань, вассальное государство Болгария, поставленное под покровительство России, размером в 3000 кв. миль. По тому же договору военные издержки России, исчисленные в 1400 миллионов рублей, должны были покрыться в размере 1100 миллионов земельными приобретениями России: в Европе – Добруджей, а в Азии – Ардаганом, Карсом, Батумом, Баязетом и территорией до Саганлугских гор.

Берлинский конгресс. 1878 г.

Но эти условия мира вызвали отовсюду возражения, опасения и страхи: и Англия, и Австрия захотели во что бы то ни стало получить свою долю в начавшемся дележе владений султана. И та, и другая страна выказывали себя очень воинственными, рассчитывая, главным образом, на миролюбие и уступчивость императора Александра II, который не захотел бы подвергать Россию, после вынесенной ею тяжкой войны, новым случайностям и тяготам войны общеевропейской. В этих именно видах российский император согласился подвергнуть заключенный им договор обсуждению европейских держав, и вот 13 июня уполномоченные держав собрались на конгресс в Берлине, под председательством князя Бисмарка, и здесь 13 июля был заключен окончательный мир между Россией и Турцией.

Берлинский мир

Этот Берлинский мир главнейшим образом видоизменил тот параграф С.-Стефанского мирного договора, который касался Болгарии. Из отмежеванных ей 3000 кв. миль для нового государства, Болгарии, отведено было только 1000 кв. м., причем постановлено, что управлять ею должен избранный страной князь, и страна должна платить султану дань; остальная часть области, заселенной болгарами, на юг от Балкан, Восточная Румелия с г. Филиппополем, должна остаться прусской провинцией, и управление ею должно быть предоставлено губернатору, назначаемому Портой с общего согласия с державами. Черногория, Сербия и Румыния объявлены независимыми от Турции; первая из них с 78 кв. миль увеличена до 170, и ей дан даже морской порт Антивари на Адриатическом море; к Сербии присоединена Старо-Сербия, 150 кв. миль; Добруджа присуждена Румынии, 280 кв. миль с 200 тысяч жителей, но она должна была поступиться в пользу России той частью Бессарабии, которая некогда отрезана была от России по Парижскому мирному договору (154 кв. мили, 140 000 жителей). Приобретения России в Азии, кроме Баязета, оставлены были в том виде, как были указаны в Сан-Стефанском договоре; сверх того, Батум на Черном море должен был быть объявлен порто-франко.

Глава третья

Обзор событий от Берлинского мира и до 1889 года

Краткий обзор царствования императора Александра III (умер в 1894 г.)

Последствия войны: восточный вопрос

Наше изложение могло бы здесь уже окончиться, и на этот Берлинский мир можно было бы взглянуть как на грань, за которой уже начинается область текущей политики, т. е. та еще не вполне выясненная и не вполне обработанная область истории, в которой еще мудрено определить относительное значение лиц и событий, а следовательно, еще и нельзя делать верных выводов относительно их всемирно-исторического значения. Однако мы присоединим еще к нашему рассказу беглый обзор исторических событий в Европе от Берлинского мира 1878 года до кончины первого Германского императора в 1888 году, отчасти для того, чтобы напомнить настоящему поколению факты ближайшей политической действительности, среди которых оно живет, отчасти же, чтобы указать на тесную связь настоящего с отдаленным прошлым, изучение которого так необходимо для понимания многих задач современности.

Начавшееся расчленение Турции или разложение ее, разгадка важного восточного вопроса, в том виде, в каком он сложился еще в начале нынешнего столетия, – не подвинулась и в это последнее десятилетие к разрешению, и не устранилась с политического горизонта, а, напротив того, в значительной степени повлияла на взаимные отношения европейских держав.

Австро-Венгрия

Австро-Венгрии недаром досталась предоставленная ей Берлинским трактатом доля в военной добыче России – провинции Босния и Герцеговина. Сначала пришлось побороть то сопротивление, которым в обеих половинах Австрийской империи было встречено это новое приобретение: так или иначе с ним пришлось примириться. 19 августа 1878 года столица Боснии, Сараево, была отбита австрийскими войсками у местного населения, не соглашавшегося подчиниться австрийскому владычеству, а в то же время занята войсками и весьма важная юго-западная часть, санджак Новобазарский – полоса земли между Сербией и Черногорией. В 1882 году восстание в этих провинциях повторилось, и подавить его удалось только при помощи весьма значительной военной силы, так как оно грозило распространиться и на Южную Далмацию. Со времени усмирения этого восстания Босния и Герцеговина затихли и, по-видимому, начинают несколько примиряться и уживаться с австрийскими порядками.

Черногория

Приведение в исполнение условий Берлинского мира встретило кое-какие затруднения и в других освобожденных от турецкой зависимости странах – Черногории, Сербии и Румынии. Черногории были присуждены некоторые местности, заселенные албанцами, но албанцы об этом и слышать не хотели, так что и Порта, и князь Николай, по обоюдному соглашению, порешили заменить уступку этих местностей присоединением к Черногории приморского городка Дульциньо. Но албанцы тотчас же заняли и этот город: Порте было с ними нелегко справиться, да вряд ли она особенно и добивалась этого. Для понуждения Турции к выполнению этого условия в Адриатике явилась смешанная эскадра из английских, французских, германских, итальянских и австрийских судов. Но так как только английский адмирал был уполномочен к принятию понудительных мер, то демонстрация оказалась совершенно бесполезной. Только уже германскому и французскому послу в Константинополе удалось истолковать султану, что Европа решилась во что бы то ни стало добиться выполнения своей воли: они даже пригрозили ему, что в случае неисполнения условий трактата Англия, в которой теперь главную роль играл Гладстон, не слишком благоволивший Турции, в виде залога, наложит руку на Смирну или на иной какой-нибудь столь же важный город Турции… И так этим путем удалось добиться того, что в ноябре 1880 года Дульциньо был передан черногорцам и этот спор порешен окончательно.

Сербия и Румыния

Связи Сербии и Румынии с Портой были порваны легко и просто. Обе эти страны только завершили в данное время тот путь, по которому они уже издавна следовали, – и Румыния прежде (в мае 1881 г.), а Сербия несколько позже (в марте 1882 г.) провозгласили своих князей королями, а сами княжества – королевствами. Это еще более подняло чувство сознания собственного достоинства в населении этих областей, и без того уже несколько преувеличенное, но, впрочем, до известной степени оправдываемое усиленным стремлением и той, и другой к подражанию Западной Европе и сближению с ней во всех областях своей культуры. В Румынии, под влиянием ее короля, связанного родственными связями с домом Гогенцоллернов, конечно, преобладают симпатии к Германии; в Сербии, благодаря ее политическому положению, борются постоянно две партии: одна, тяготеющая к Австрии, и другая, тяготеющая к России.

Болгария и Румелия

Этому новому королевству, Сербии, в 1885 году пришлось даже вынести довольно нелегкую борьбу с соседним ему княжеством Болгарским, которое, по Берлинскому миру, в интересах Турции, но противно естественному порядку вещей, подразделено было на две части: полусамостоятельное княжество Болгарское, на севере, и турецкую провинцию, управляемую губернатором-христианином, на юг от Балкан (так называемую Восточную Румелию). Новый губернатор последней части, Александр Богоридес, в мае 1879 года торжественно совершил свой выезд в Филиппополь, столицу Восточной Румелии; в Болгарии же (в апреле 1879 г.), отчасти под влиянием России, был посажен князем избранный болгарами в князья, офицер германской армии Александр, принц Баттенбергский, состоявший в отдаленном родстве с российским императорским домом по Гессенской линии. Карьера этого молодого человека была не особенно продолжительна, но очень богата и смелыми попытками, и событиями, не лишенными некоторого интереса и значения. Одаренный большим самолюбием и самоуверенностью, он сумел себе составить партию в народе и задумал выбиться из-под той русской опеки, которая связывала ему руки и ограничивала круг его действий. В 1881 году он поставил вопрос об отношениях Болгарии к России ребром, обнадеженный поддержкой западноевропейских держав. Тогда посаженные в княжестве русские министры подали в отставку и удалились из княжества (1883 г.). Два года спустя, в сентябре 1885 года, в Филиппополе (в Восточной Румелии), конечно, с ведома и поощрения европейских держав (но никак не России), разыгралась довольно странная комедия: нечто вроде маленькой революции, путем которой местный губернатор был устранен, а князь Александр торжественно провозглашен «князем соединенной Болгарии». Такое произвольное усиление Болгарии показалось Сербии опасным, и она объявила войну «соединенной Болгарии» (18 ноября). Сербские войска четырьмя колоннами вступили на болгарскую территорию, а под Сливницей им пришлось выдержать трехдневный бой с болгарским войском, воспитанным в суровой школе русской армии, и сербы были разбиты наголову. Князь Александр собирался отвечать на сербское вторжение в Болгарию таким же вторжением в Сербию, но был остановлен ультиматумом Австрии, которая, настраивая болгарского князя против России, не желала, однако, дать ему слишком много воли. С другой стороны, и недовольство России выказалось совершенно ясно в том, что князь Александр, по указу императора Александра III, был исключен из списков русской армии. Таким образом всякие сношения России с Болгарией были порваны, и этим в самом народе болгарском возбуждено недовольство против князя Александра, которое и выразилось в военном возмущении против него (21 августа 1885 г.), чуть не вынудившем его к отречению от престола и удалению из Болгарии. Тщетно пытался он после этого поправить свои отношения с Россией; тщетно старался и удержаться на престоле, не опираясь на русскую партию… Не имея твердой почвы под ногами, он вскоре увидел себя до такой степени запутанным в сети различных политических интриг, что потерял прежнюю уверенность в себе и отрекся от престола. Регентство, установленное им еще в бытность в Болгарии, озаботилось приисканием нового князя и после долгих хлопот и исканий нашло для Болгарии нового правителя в лице принца Фердинанда Кобург-Когарийского, со стороны матери состоявшего в родстве с Oрлеанами. 14 августа 1884 года он прибыл в Тырново и с того времени правит там, хотя и не признан ни Россией, ни какой-либо из держав, подписавших Берлинский трактат.

Греция

В самый последний период русско-турецкой войны, когда уже начинались даже переговоры о перемирии, и Греция ввязалась в войну с Турцией: ее войска вступили в Фессалию и тотчас же отступили, как только турецкий флот явился перед Пиреем. На Берлинском конгрессе, где Греция нашла себе особенно усердных защитников во французах, и ей тоже было обещано некоторое «уравнение границ», как теперь вообще привыкли на дипломатическом языке называть всякие захваты и невольные уступки земель. После долгих и обоюдно бесплодных переговоров, в апреле 1881 года, обе стороны, наконец, пришли к некоторому соглашению. Греция получила Фессалию и южную часть Эпира; но Янина осталась за Портой.

Франция и Тунис

Взгляда на Порту достаточно, чтобы убедиться, как испорчено в данное время могущество османов в Европе; оно неизбежно должно рухнуть при ближайшем столкновении, и в данном случае едва ли могут что-либо изменить слабые попытки реформ, приводимых в исполнение известным числом иноземных (немецких или английских) чиновников, в области финансов, судоустройства и внутреннего управления, и несколькими европейскими офицерами – в армии; притом, в данное время, Порта связана уплатой возложенных на нее военных издержек России, и всюду может держаться только политики слабого и беспомощного, т. е. хитрости, уверток, обещаний и полного бездействия. Но ее утраты не ограничиваются пределами ее европейских владений: в последние годы ее постарались почти совершенно избавить от тягости правления и в Африке. Франция воспользовалась первым случаем, чтобы завладеть Тунисом, который стоял в довольно слабой вассальной зависимости от Порты. Торговое соревнование между французами и итальянцами в Тунисе ускорило решение французов, и предлог к предположенному захвату нашелся очень легко: словно по заказу, одно из племен, о котором и не слыхивали в Европе, а именно крумиры, подданные бея Тунисского, произвели набег на алжирские владения французов. Остальное нетрудно себе представить: французские войска перешли через границу, и командовавший ими генерал, посетив бея в его резиденции, замке Бардо, принудил его к подписанию трактата (май 1881 г.), по которому он предоставил в распоряжение французов внешнюю политику и финансы Туниса, т. е. другими словами, делал их полновластными хозяевами страны. Несмотря на этот трактат, им пришлось еще, однако, преодолеть физическое сопротивление местного населения, и приобретение Туниса можно было считать вполне законченным только тогда, когда они овладели на юге городом Кагируаном. Протест Порты не удостоен был французским правительством никакого внимания; но зато Италия была чрезвычайно озлоблена этим смелым захватом французов, и это в значительной степени способствовало наступившему между Италией и Францией охлаждению, да, вероятно, и в будущем поведет к некоторым осложнениям между обеими романскими странами.

Англия и Египет

С точки зрения различных высших соображений, может быть, следует и радоваться тому, что страны северного берега Африки, в VII–VIII веках отнятые исламом у христианско-европейской культуры, теперь постепенно вновь отнимаются у ислама, который всюду выказывает себя косным и враждебным всякой культуре. Важнейшей из стран на северном берегу Африки является Египет, с которым со времени проведения Суэцкого канала связывается еще особый интерес. С 1879 года, когда вице-король египетский, Измаил-бей, был смещен Портой, Египет находился под специальной опекой Европы: один английский и один французский генерал-контролеры управляли его финансами и таким образом ограничивали правление нового вице-короля Тевфика. Когда это европейское управление приступило к сокращению египетской армии, один из египетских полковников, Араби-бей, стал во главе недовольных и, некоторым образом, во главе национальной партии: лозунг этой партии, по которому «Египет только для египтян», угрожал серьезными осложнениями в ближайшем будущем, и действительно в июне 1882 года чернь в Александрии восстала и перебила несколько европейцев. Порта и ее комиссары были застигнуты врасплох: конференция послов в Константинополе потребовала от Порты решительных мер, но ее требования были встречены обычной системой медлительности и бессилия. Тогда английская и французская эскадры явились перед Александрией. Французское правительство еще не решалось действовать, когда англичане уже перешли к делу: 11 июля английская эскадра открыла очень энергичную канонаду и стала бомбардировать Александрию, которую Араби начал было укреплять; затем, после победы, одержанной английским генералом Уэлсли над Араби при Тель-эль-Кебире, 13 августа 1882 года, вся страна оказалась во власти англичан. Власть их должна была вскоре распространиться далеко на Юг: в Судане явился новый пророк, Махди, который освободил эту страну от египетского владычества и нанес египетским войскам, под начальством англичан, несколько последовательных поражений. Английский генерал Гордон пал там, защищая Хартум от махдистов, прежде чем подоспела английская помощь (январь 1885 г.). Английская оккупация Египта, вследствие этих событий, продолжается и до сих пор и продолжится неопределенное время, «пока обстоятельства не окажутся настолько благоприятны, что можно будет отозвать английские войска из Египта…». Но едва ли когда-нибудь наступит для них время так сложиться.

Восточная Азия. Англия, Россия, Франция

Все эти частности входят в связь всемирно-исторических событий, путем которых европейское влияние распространяется на другие части света, за исключением, однако, Америки. По отношению к весьма многообразным другим событиям мы вынуждены ограничиться лишь кратким перечнем их в виде напоминания: войны – удачные и неудачные – англичан в Афганистане, в особенности последняя из них близ Кандагара в сентябре 1880 года, поступательное движение русских с Севера на Юг, занятие ими Мерва в феврале 1884 года и столкновение обеих соперничающих сторон в марте 1885 года, причем англичанам пришлось спасаться бегством; присоединение Бирманского царства к английским ост-индским владениям; война французов в Восточной Азии, где они стремились распространить свои владения в Кохинхине, присоединив к ним северо-восточную часть царств Аннамского – Тонкин, и исцелить язвы войны 1870 года приобретением большого индийского царства. Царь или король Аннамский есть вассал китайских богдыханов: не обращая на это внимания, французы, после того как овладели столицей Аннама, заключили с правителем Аннама договор, подобный заключенному с Тунисским беем. Из-за этого, однако, французам пришлось вести долгую и весьма упорную войну, сначала с пиратами Красной реки, которым Китай оказывал поддержку, а потом с самими китайцами.

Африка

Африка в последние годы из всех частей света более других заставила о себе говорить и как-то вдруг выдвинулась на первый план, привлекая к себе общее внимание. Возобновление войн между англичанами и кафрами в 1879 году стоило жизни лицу, не лишенному некоторого исторического значения, по крайней мере по имени, которое он носил: сын Наполеона III, принц Людовик Наполеон, предводивший одной из рекогносцировочных партий, был застигнут врасплох и убит варварами. Гораздо серьезнее была борьба англичан с населением нидерландской Трансваальской мужицкой республики, которая в 1877 году была присоединена к Англии; в декабре 1880 года и в начале 1881 года храбрые боэры нанесли английским войскам несколько тяжких поражений, и английское правительство, несмотря на это, нашло возможным с ними вступить в переговоры и заключить мир (в августе 1881 г.). Между тем, как научные исследования постепенно начинают освещать мрак, покрывающий внутренние страны этого «черного материка» – его окраины более и более начинают покрываться европейскими торговыми пунктами. В 80-х годах и Германия вступила в число народов, колонизирующих Африку, хотя, надо сказать правду, и не выказала большого уменья в колонизационном смысле; ранее уже основавшиеся в Африке европейцы – англичане, французы и португальцы – стремятся всеми силами к удержанию и распространению своих африканских владений, предвидя ту важную роль, какую им, в качестве колонизационной базы, придется играть в будущем; в последнее же время среди этих старых колоний явилось и нечто совершенно новое: государство Конго, основанное на Западном берегу международным торговым обществом, по решению конференции европейских держав, созванной в Берлине в конце 1884 года, – главою этого нового государства в апреле 1885 года признан был король Леопольд Бельгийский.

Европейские государства

В какой степени колонизация Африки возможна – как далеко могут в ней заходить поселения европейцев и в какой степени будут вознаграждаться труды новых поселенцев на почве Африки, при ее климатических условиях, – все это еще покажет будущее путем опытов, которые, конечно, обойдутся недешево. Одно важное условие, впрочем, уже достигнуто: при оживленных и правильных отношениях, установившихся между всеми, даже и самыми дальними пунктами земного шара, ощущение отдаленности практически исчезло, и распространение европейской цивилизации по земному шару происходит очень быстро. Центральной и важнейшей частью света (несмотря на возрастающее значение Северной Америки) осталась все же Европа. На ней и придется нам закончить наш рассказ, который, по мере приближения к концу, все более и более принимает значение исторической программы, конспекта, беглого очерка.

Германия в 1878 г. Внешняя политика

Германская империя, восстановление или обновление которой должно, конечно, оказать весьма существенное влияние на жизнь всех среднеевропейских государств, в последнее десятилетие успела упрочиться и окрепнуть; этому в значительной степени способствовали не столько различные меры, придуманные и приведенные в исполнение человеческой мудростью, сколько не зависящее от нее и весьма важное обстоятельство, а именно: долговечность маститого императора Вильгельма – первого германского императора, которому удалось достигнуть глубокой и почтенной старости; он скончался 9 марта 1888 года, на 92-м году от рождения. Жизнь его и царствование составляют, несомненно, эпоху многознаменательную в истории Германии. Созданная оружием Германская империя старалась, однако, по возможности заботиться о сохранении мира в Европе. В течение последних 20 лет вооружения империи, правда, не прекращались, требовали громадных материальных жертв на свое усовершенствование и дополнение и, может быть, потому именно способствовали до некоторой степени соблюдению мира со всеми. Внешней политики Германской империи нимало не касалось разрешение великой и мудреной задачи «Восточного вопроса»: «Восточный вопрос, – так выразился о нем руководитель германской политики, князь Бисмарк, – начинается для германской политики там, где он затрагивает жизненные интересы Австрии». Важную роль во внешней политике Германии играют ее отношения к России и к Франции, с которыми соприкасаются ее границы: все сознают возможность союза между Россией и Францией, направленного против Германии, и даже то, что после Берлинского конгресса, не удовлетворившего справедливых желаний России, возможность совместного нападения Франции и России на Германию стала весьма вероятной в будущем. Наибольшей опасностью в этом смысле угрожали отношения к Франции в 1887 году, но благодаря благоразумию как французского, так и германского правительств опасность эта была устранена. В 1879 году опасность столкновения с Россией была также очень близка, но и она миновала, прежде чем о ней успели узнать в журнальных и газетных кружках. В октябре того же года Бисмарк лично отправился в Вену и, под его непосредственным влиянием, был заключен сначала двойственный оборонительный союз между Австро-Венгрией и Германией, который вскоре обратился в тройственный союз, когда к нему присоединилась и Италия. Трактат, касающийся этого союза, был подписан 7 октября 1879 года и всеми своими параграфами направлен против России: участвующие в нем стороны обязуются в случае нападения со стороны России, всеми силами помогать друг другу против общего врага; в случае же нападения какой-либо державы на одну из участвующих в трактате сторон, другая обязуется сохранять доброжелательный нейтралитет; в случае же какой-либо поддержки, оказываемой нападающей державе Россией, участвующие в трактате стороны обязуются заодно действовать всеми силами против России. В какой степени этот тройственный союз может служить обеспечением европейского мира – покажет будущее. Что же касается отношений Германии к другим европейским державам, то они не внушают и не могут внушать никаких опасений, тем более, что и возникающие недоразумения или споры могут быть разрешаемы путем третейского суда, как был, например, разрешен спор Италии и Германии из-за Каролинских островов, разбирательство которого, по предложению Бисмарка, было предоставлено решению папы (24 декабря 1885 г.).

Во внутренней жизни новообразованной большой Германской федерации последнее десятилетие прошло также довольно успешно и примирительно. В особенности же отношения Империи к отдельным государствам германским и элемента централизующего к федеральному могут быть названы вполне удовлетворительными; в этом отношении, конечно, многое было достигнуто личным влиянием императора Вильгельма I и осторожной политикой его канцлера. Новая Империя становится популярной и начинает заметно привлекать к себе общие симпатии. В том же примирительном и объединяющем направлении большие упования возлагались и на ближайшего наследника престарелого императора, на кронпринца Фридриха Вильгельма, который пользовался общей любовью и уважением после того, как выказал себя столь мужественным воином во время франко-германской войны. Его прекрасные нравственные качества, в связи с его образованностью и просвещенным миросозерцанием, при веселом и открытом характере – делали его общим любимцем нации. На торжестве завершения постройки Кёльнского собора (15 октября 1880 г.), на открытии национального памятника, на Нидервальде, 28 сентября 1883 года, на Лютеровском празднестве того же года, на юбилее Гейдельбергского университета 1886 года, – кронпринц привлекал к себе все взоры толпы, и никому в голову не приходило еще, что скоро он осужден пасть жертвой снедавшего его недуга.

Важнейшими событиями последнего столетия в том же объединительном направлении следует за последнее десятилетие отметить, прежде всего, привлечение Гамбурга в состав таможенного союза, 21 января 1882 года, утвержденное рейхстагом; затем перемену правления в Брауншвейге, где (18 октября 1884 г.) умер бездетный герцог Вильгельм, и так как Вельф, ближайший по своим правам на Брауншвейгский престол, не мог наследовать покойному герцогу, то и учреждено регентство и в регенты избран прусский принц Альбрехт (21 октября 1885 г.); печальный исход болезни психически расстроенного короля Лудвига Баварского (13 июня 1886 г.) вызвал также необходимость регентства, причем, однако, назначенный регентом принц Люитпольд нимало не изменил ни системы внутреннего управления, ни отношений этого важного союзного государства к Империи. Некоторое улучшение в управлении присоединенными к Империи Рейнскими провинциями произошло с 1885 года, когда скончался поставленный в наместники (с октября 1879 г.) Эдвин фон Мантейфель и был замещен князем фон Гогенлоэ, более проницательным и способным в значительной степени улучшить неправильно поставленную систему управления новоприобретенными провинциями империи.

Сознание единства, присущее тому или другому племени, черпает свою крепость из различных источников: из пользования совместными владениями, из участия в общих опасностях, из подчинения общему законодательству и из многого другого. В этом смысле три явления в особенности обращают на себя внимание за последнее десятилетие: перемены и новые стремления в области торговой и таможенной политики, распространение социал-демократии и противопоставленное ей законоположение, и затем церковные распри. Все это именно такие явления, которые представляют собой общегерманские интересы, хотя они отчасти (в особенности религиозные распри) происходили и не повсеместно, а ограничивались отдельными государствами: Пруссией, Гессеном, Баденом. Поворот с пути свободной торговли к покровительственным пошлинам, вступлением к которому послужило письменное обращение государственного канцлера к тарифной комиссии союзного совета (от 13 декабря 1879 г.), не может здесь привлечь наше внимание своими техническими сторонами и значением. Политическая идея, которую при этом Бисмарк проводил, заключалась в следующем: он хотел при посредстве доставляемой пошлинами прибыли поставить империю в такое положение, чтобы она не только не нуждалась в матрикулярных доплатах со стороны отдельных государств, а напротив того, им же самим доставить этим путем известного рода прибыль и оказать существенную услугу. Само собой разумеется, что эту плодотворную мысль нелегко было провести, и по поводу ее Бисмарку привелось выдержать весьма тягостную парламентскую борьбу. Другая подобная же мера, не менее важная и смелая по замыслу, а именно: приобретение всех железных дорог в собственность империи, не могла быть проведена вполне и до конца, однако осуществилась в приобретении государством всех прусских дорог в собственность казны. Важнейшей же, хотя ни новой, ни существенно германской задачей новейшего времени явилось «социалистическое движение» – исконная задача задолженной и незадолженной бедноты. Нельзя не признать того, что основание в Средней Европе Германской империи, с одной стороны, и самостоятельного Итальянского государства, с другой стороны, должно было произвести в общем строе Европы весьма сильный переворот; а что в среде сил, содействовавших этому перевороту, – создание государств с народным представительством, на основе общего права подачи голосов – должны были (и не из последних) действовать и весьма радикальные, это само собой понятно. Два покушения на жизнь германского императора, произведенные в Берлине, 11 мая и 2 июня 1878 года, одно за другим, пробудили во всех сознание угрожающей опасности и обязанности против нее защититься. Именно в этих целях был издан и затем еще на год продлено действие (последний раз в 1886 г.) исключительного закона, имевшего целью обуздание партии, которая присвоила себе право вести все общество к ниспровержению существующего правового порядка, совершенно спокойно употребляя в дело средства, этим правовым порядком допускаемые: выборы, собрания, печать и публичные речи – и при этом дерзала бесповоротно определять, когда именно надлежало пускать в ход насильственные меры (вроде динамитных взрывов) или приостанавливать работы, насильственно препятствуя работать тем, кто не желал участвовать в стачке. Это была поистине спасительная идея – бороться против этого врага свободы не только грубой силой и суровыми мерами, а напротив того – мерами целительными, которые должны были удовлетворять всем справедливым требованиям партии. 17 ноября 1881 года император Вильгельм своим обращением к рейхстагу положил начало весьма важному социальному законодательству, которое прежде всего создало закон о кассах для вспомоществования больным рабочим и закон обязательного страхования рабочих от всяких несчастных случаев; и правительство неослабно следит за тем, чтобы это законодательство продолжало создавать и проводить в жизнь подобные же, важные для общей пользы, законы.

Другим немаловажным явлением, волновавшим умы за последнее десятилетие (впрочем, не в одной только Германии), была та усобица, которая в некоторых германских государствах – Пруссии, Бадене, Гессене – происходила между государственной властью и римско-католической Церковью, по поводу ее усиленных притязаний. Эта борьба со стороны руководителей и представителей римско-католической Церкви велась гораздо настойчивее, ловчее и тверже, нежели со стороны правительства: в 1886 году, наконец, в Пруссии был проведен такого рода законопроект, который вынудил папу поуспокоиться, и у той политической партии, которая пользуется религией только как маской, для прикрытия своих политических целей, отнял все поводы к продолжению борьбы.

Австро-Венгрия

Несмотря на все вышеупомянутое, можно, однако, сказать, что противоположные течения в Германии нигде в такой степени резко не проявляются, чтобы препятствовать развитию идеи национального единства, в одинаковой степени присущей всем партиям, кроме социалистической. Это лучше всего доказывается тем, как спокойно и ровно, без всякого настроения, пережит был юной империей тяжкий кризис кончины двух императоров – отца и сына – в один и тот же год (9 марта и 15 июня 1888 г.). Что же касается тех противостояний, от которых после событий 1843, 1863 и 1866 годов можно было бы ожидать более всего и помех и пререканий, т. е. противоположений империи по отношению к отдельным государствам, единению и разрозненности, то они, конечно, не утратили своего значения, но значения полезного: эти противостояния поддерживают постоянное соревнование между всеми и между всеми же распределяет общую ответственность. В этом смысле гораздо менее удачно сложились те же бытовые условия в Австро-Венгрии. Главное основание новейшего государственного строя, дуализм австро-венгерский, не только существует в полной силе, но весьма недавно был даже еще и вновь подтвержден. Связующим звеном между двумя половинами государства являются делегации и общие министры, но более всего общее войско, на которое не жалеют ни затрат, ни забот, ввиду опасностей, которые постоянно мерещатся двойственной империи на Востоке; но в остальном обе половины империи разрешают свои, в сущности, однородные задачи, с неодинаковой удачей и по одинаковой системе. Венгрией руководит талантливый и энергичный государственный деятель Тисса, и венгерцы стараются настойчиво отстоять свое государство и свое преобладающее национальное значение против других, более мелких народностей, например, южных славян в Кроации, немцев в Трансильвании и т. д. Отдельные движения или даже взрывы недовольства (например, в Аграме, в 1883 г.) прорываются изредка, но не имеют особого значения. Даже и католическое духовенство здесь вынуждено подчиниться идее единства и является мадьярским по преимуществу. В Цислейтании же централистическая идея, австрийский элемент и его носители, немцы, в последнее десятилетие все более и более теряют почву. Министерство графа Таафе – министром-президентом он стал в августе 1879 года – носит исключительно федералистический характер и сумело даже навязать его Палате господ в рейхсрате (на стороне партии единения там было большинство) назначением в нее новых девяти пэров. В палате депутатов большинство было на стороне федералистов, с тех пор как в 1879 году чешские депутаты от Богемии вступили в рейхсрат. Такое признание австрийской конституции упорнейшими ее противниками было, в сущности, скорее ущербом, нежели прибылью для австрийской государственной идеи. В тронной речи было сказано о них, что «они сделали этот шаг, не изменив своим правовым убеждениям», и это дало им возможность, в союзе со всякими центробежными силами, с поляками, словаками и другими не немецкими элементами, вымогать у правительства одну уступку за другой. Только что в 1882 году Пражский университет был расчленен надвое – на чешский и на немецкий университеты, в мае 1883 года сокращена продолжительность обязательного школьного обучения; в 1884 году, при помощи министров, отвергнуто исходившее от немцев предложение – определить известного рода законоположениями употребление местных языков, удерживая, однако, всюду немецкий язык в качестве языка государственного. Вообще говоря, немецкое влияние всюду в Цислейтании отступает на задний план, и пессимизм среди немецкого населения высказывается довольно ясно. Даже и объединительная сила католического вероисповедания, в течение столь долгого времени служившая связующим средством для этой империи, теперь как бы ослабла, так как католическое духовенство только среди славянского населения вступало в тесный союз с национальным принципом, а с немецкими элементами живет в постоянных неладах и как бы не желает его признавать, и постоянно, на всех собраниях, подает голос с автономистами, т. е. не с немцами. Трудно предрешить, где именно и на чем остановится это стремление к разложению, это постоянное отклонение всех мер к более тесному внутреннему сближению различных народностей, входящих в состав Австрийской империи; едва ли может быть полезно это разъединение в смысле культурном, так как оно постепенно начинает угрожать и главным опорам государства – его военному быту и его путям сообщения. Временно союз с Германией и Италией, а также и преобладающее значение венгерской половины империи, доставляют некоторую опору идее единства империи. Этот союз, несомненно, направлен, главным образом, против России, между тем как все славянские элементы, за исключением поляков, либо открыто, либо тайно питают сочувствие к России.

Италия с 1878 г.

В Италии замечается как раз противоположное стремление – сильное сплочение нации в одно тело. Национальной монархии здесь приходится бороться только с безумными приверженцами республиканства и радикализма, а никак не со сторонниками того порядка вещей, который был устранен в 1860 и 1870 годах. В начале 1878 года умер Виктор Эммануил; месяц спустя скончался и Пий IX. Между преемниками их, королем Гумбертом и Львом XIII, отношения не изменились: папа не отступается от своего права, которое для него обратилось уже в догмат от требования возвращения ему Церковной области – и постоянно настаивает на этом праве в заграничных миссиях; итальянское правительство и итальянская нация, в свою очередь, отрицают всякое существование, в данное время, какого бы то ни было римского вопроса; и само собой разумеется, что они совершенно правы, так как никогда никакое правительство не вступится в разбирательство этого вопроса. Притом же новый строй итальянского государства не вызывает против себя никаких существенно важных укоров: перемена министров, роспуск палат и возобновление их состава – все это совершается в самой спокойной, совершенно конституционной форме; на место деятелей, упраздненных смертью, Гарибальди, Депретиса, Мингетти и т. д. выступают люди, руководимые в своей деятельности той же идеей национального единства. Даже весьма печальные финансы Италии, хотя и временно, удалось поправить настолько, что 1 марта 1883 года дефицит исчез в государственной росписи и принудительный курс бумажных денег сравнялся (на время) с курсом металлической валюты. В своей внешней политике юное государство выказывает себя миролюбивым, хоть и существует в нем небольшая партия, которая мечтает о возвращении Триеста с его областью; об утрате Савойи и Ниццы итальянцы не горюют, потому что все же питают некоторое сочувствие к Франции, способствовавшей освобождению Италии, хотя в последнее время и наступило некоторое охлаждение между французским и итальянским кабинетом по поводу занятия французами Туниса. В 1885 году и Италия также заняла в Африке пункт для колонизации – Массову (на восточном берегу Красного моря). В смысле общеевропейской политики, в правительстве итальянском высказывается тяготение к Германии, чем и объясняется участие Италии в тройственном союзе.

Франция

История Франции, в смысле правительственном и общегосударственном, за последнее десятилетие представляет мало утешительного. Республика, правда, крепнет постепенно все более и более; все менее и менее становятся возможными неожиданные перевороты в пользу какой-либо иной формы правления; но вместе с тем выказывается большая бедность в государственных деятелях и чрезвычайная шаткость в правительстве, которое меняется довольно часто и вынуждено постоянно лавировать между сильно развитыми политическими партиями всевозможных цветов и оттенков. С 1879 года республиканцы и в сенате имели за себя большинство, и 30 января этого года маршалу Мак-Магону пришлось сложить с себя полномочия президента республики. На его место был избран пламенный республиканец, Жюль Греви, человек далеко не выдающихся способностей, но обладавший завидным умением ладить со всеми партиями. 28 декабря 1885 года он даже был переизбран на следующее семилетие, но уже два года спустя должен был покинуть свой высокий пост вследствие вскрывшихся весьма крупных злоупотреблений по различным отраслям управления, в которых обвиняли его зятя. На место Греви был избран человек весьма талантливый и высоконравственный – Карно, потомок славного деятеля времен первой революции. Сильно развитая борьба партий, доставляющая очень много хлопот и забот президенту и побуждающая его к частым переменам в составе кабинета, служит, конечно, немалым препятствием к прогрессивному развитию высокоталантливой нации, которое, однако, не останавливается и идет вперед, тщательно залечивая язвы прошлого и не жалея ни затрат, ни усилий на восстановление временно поколебленного своего политического положения в Европе. В конце истекшего десятилетия Франция, выдержавшая внутри весьма упорную борьбу с клерикальными началами и весьма тяжкие кризисы финансов, явилась вновь державой, могучей внутри и готовой извне ко всем случайностям внешней политики, которые бы могли касаться чести нации.

Испания

Со всемирно-исторической точки зрения, Испания так мало принимала в последнее время участия в политической жизни и исторических событиях, что о ней можно удовольствоваться упоминанием в нескольких словах. Политическая жизнь внутри ее за последние 18 лет протекла довольно мирно, без особенно важных восстаний или обычных в Испании военных бунтов. 25 ноября 1885 года страна понесла тяжкую утрату в лице молодого еще короля Альфонса XII, и новый наследник престола родился уже после его смерти; однако страна благополучно пережила этот кризис междуцарствия под регентством королевы Христины, австрийской эрцгерцогини, бывшей в замужестве за Альфонсом с ноября 1879 года.

Англия

После того как лорд Биконсфильд вернулся с Берлинского конгресса, на котором он так ловко сумел отстоять выгоды Англии, можно было предположить, что консервативное министерство довольно долго удержится во власти. Однако последовавший в апреле 1880 года роспуск парламента и новые выборы дали вигам значительное большинство, и во главе правления вновь оказался Гладстон. На передний план был вновь выдвинут неразрешимый ирландский вопрос; политическая работа сосредоточилась в ближайшие годы на выработке самоуправления Ирландии в ее внутренних делах (Home-rule). Партия гомрулеров, предводимая англичанином-протестантом Парнеллем, в составе своем насчитывала не менее 63 членов в новой нижней палате. В 1881 году был принят очень либеральный билль, предназначенный к удовлетворению давних и справедливых жалоб ирландцев – билль, вполне обеспечивавший арендаторов от произвола землевладельцев; однако он не много принес пользы. Ирландская земельная лига им не удовлетворилась, и, когда после установления надлежащего соглашения между Гладстоном и Парнеллем, можно было уже надеяться на некоторое умиротворение долгой внутренней распри, новоназначенный министр и его младший секретарь были среди бела дня убиты в Дублине, в парке (в 1882 г.). Это событие, однако, не остановило Гладстона в проведении его дальнейших планов и мер к умиротворению Ирландии: в 1885 году ему удалось провести реформу в избирательном законе, но в июне того же года он пал из-за несогласия, возникшего по поводу одного из вопросов бюджета; однако в январе 1886 года он уже снова заместил Салисбюри у кормила правления и снова выступил с новым и весьма положительным проектом законоположений для Ирландии. Он предлагал учредить особый ирландский парламент, особое ирландское министерство, особую ирландскую полицию, в то же время настаивая на необходимости участия ирландских сочленов в английском парламенте. Оставшись в меньшинстве при проведении этого смелого плана, он распустил парламент в июне 1886 года. Однако часть либералов, не желавшая подвергать государственное единство такому радикальному эксперименту, отделилась от Гладстона, и результат выборов в июне был следующий: 317 консервативных и 76 либеральных унионистов, 191 – приверженцев Гладстона и 86 – ирландской партии: таким образом, 20 июня правление вновь перешло в руки Салисбюри. Не мешает заметить, что все подобные перевороты и события парламентской деятельности в Англии гораздо менее, чем когда-либо прежде, возбуждали к себе интерес в Европе; точно так и интерес к событиям в Европе значительно ослабел за последние годы в Англии. Поставленная по отношению к европейским государствам в исключительно счастливое положение Англия может не тратить, подобно им, миллионов на свое вооружение, и ее армия остается в прежнем весьма ограниченном составе и довольно небрежном состоянии. Зато и правительство, и общественное мнение Англии по-прежнему ревниво следят за своим преобладанием на морях и за сохранением первенствующего положения по отношению к громадным своим колониальным владениям, на которых, главным образом, и зиждется неисчерпаемое богатство английской торговли и ее мировое значение.

Другие европейские государства

О менее значительных государствах или о тех, которые, подобно Швеции и Норвегии, лежат вне круга государств Средней Европы, нам не придется сообщить ничего важного или имеющего существенный всемирно-исторический интерес. Более других, однако, обращает на себя внимание Бельгия, которая именно в течение этого последнего десятилетия служила ареной ожесточенной борьбы между либералами и клерикалами. В 1879 году можно было предполагать, что либералы одержали окончательную победу и надолго останутся во главе правления: им даже удалось провести такой школьный закон, который, если бы удержался на более продолжительное время, то в значительной степени способствовал бы подрыву влияния духовенства. Поэтому именно им и была вызвана сильнейшая агитация, которая нашла себе твердую опору и поддержку в Риме. И вот на выборах 1884 года, в июне, обозначилось решительное преобладание клерикального элемента: во главе правления явилось клерикальное министерство, которое поспешило отменить ненавистный школьный закон и заменить его новым, составленным в клерикальном духе.

Россия

Берлинский конгресс, не оправдавший надежд России, не удовлетворивший ее справедливых желаний и требований, надолго поселил холодность и натянутость в отношениях между Россией и Германией и Россией и Австрией, а впоследствии и ко всем европейским державам, вошедшим в состав «Тройственного союза». Император Александр II вновь сосредоточился исключительно на заботах о внутренних потребностях России, для которой уже столь многое было им сделано. Отметим теперь еще его заботы о распространении просвещения и о развитии торговли и промышленности, которые так много способствовали быстрому возрастанию могущества России. Заботы о просвещении выразились учреждением двух новых университетов: Новороссийского (в Одессе) и Варшавского, и двух филологических институтов – в С.-Петербурге и в Нежине. Одновременно было обращено внимание на необходимость улучшить женское образование, для чего и были открыты по всей империи женские гимназии и прогимназии. А так как и потребности народного образования продолжали все возрастать и расширяться, то для приготовления учителей в городские училища и народные школы учреждены были особые учительские семинарии и учительские институты.

Важные реформы императора Александра II и вся его гуманная и просветительная деятельность, а равно и те цензурные облегчения, которые были им допущены, не могли не отозваться весьма сильным литературным движением, которое выразилось в большом оживлении и литературы, и журналистики, а также и в целом ряде деятелей на поприще литературы и науки, которые значительно способствовали распространению в Европе уважения к России и любознательного желания изучать ее язык и внутреннюю жизнь.

Не имея возможности подробно вдаваться в обзор этой эпохи, не менее богатой литературными талантами, чем предшествовавшее ей царствование Николая I, прославленное громкими именами таких поэтов, как Пушкин и Лермонтов, и такого писателя-юмориста, как Гоголь, мы имеем возможность упомянуть здесь только имена таких писателей, как Тургенев и Достоевский, известные в настоящее время всей Европе, так как их сочинения давно уже переведены на все европейские языки.

Не менее важное влияние оказали реформы императора Александра II и на подъем внутренней торговли и промышленности России, которому много способствовало повсеместное проложение новых и более удобных внутренних путей сообщения. По воле Александра II Россия покрылась во всех направлениях сетью железных дорог, которые соединили важнейшие города империи со столицами и морскими портами и сблизили отдаленнейшие углы России с важнейшими торговыми центрами Европы. Чтобы понять, как много было сделано в этом отношении в царствование императора Александра II, следует упомянуть, что до его вступления на престол в России было не более 650 верст железных дорог; а в одно его царствование построено более 20 000 верст железных дорог. Особенно много пользы России принес в этом отношении генерал-адъютант Чевкин в бытность свою министром путей сообщения. Одновременно с быстрой постройкой железных дорог улучшились и способы сообщения по обширным водным путям России: на Волге, Каме и Каспийском море завелись и стали действовать сильные и богатые пароходные общества; на Черном море при помощи правительства образовалось «Русское Общество Пароходства и Торговли», которое открыло постоянные сообщения между черноморскими портами и отдаленнейшими портами Европы и Азии; позднее, с той же целью, учрежден был так называемый «Добровольный флот».

Однако все заботы императора Александра II о России и все, что он для нее сделал, не избавили этого государя от вражды и тайных козней тех, которые были недовольны его деятельностью и стремились произвести в России государственный переворот. Эти недовольные, еще в середине 1860-х годов, сплотились в разных местах России в тайные общества, которые были связаны с заграничными кружками революционеров и анархистов. Начиная с 1866 года на жизнь императора Александра II произведено было несколько последовательных покушений, и одно из них (1 марта 1881 г.) имело гибельные последствия. Император был смертельно ранен разрывным снарядом, брошенным на его пути злодеями, и скончался в тот же день, оплакиваемый всей Россией.

Среди общего горя и ужаса, вызванного этим роковым событием, на престол вступил император Александр III Александрович, второй сын Александра II.

Наш рассказ должен был бы, собственно говоря, окончиться вступлением на престол императора Александра III, так как последние 14 лет, протекшие с тех пор, хотя и принадлежат уже истории и отошли в прошлое, однако еще не отдалились от нас настолько, чтобы мы могли отнестись к ним с тем спокойствием и справедливостью, которых требует от автора историческая критика. Но скорбные события минувшего октября, когда не только вся Россия, но и вся Европа, до отдаленнейших концов ее, горько оплакивали безвременно почившего императора Александра III, налагают на нас тяжелую обязанность закончить последний том издаваемой нами «Всеобщей Истории» хотя бы кратким очерком только что завершившегося царствования, продолжавшегося недолго, но оставившего по себе глубокий и знаменательный след в истории Европы.

Император Александр III вступил на престол в зрелом возрасте: он уже давно был отцом семейства, когда неожиданная кончина его отца, императора Александра II, призвала его к кормилу правления. Уже опытный в делах, так как и в бытность свою наследником престола он принимал, по воле своего родителя, деятельное участие во многих государственных делах, император Александр в тех тягостных и смутных обстоятельствах, с которых началось его царствование, проявил немало твердости, спокойствия и самообладания. Абсолютно ясно и сознательно понимая значение предшествующего царствования – этого века великих начинаний и коренных реформ, – император Александр III по отношению к внутреннему управлению своим обширным государством принял на себя тяжелый труд постепенного и настойчивого упрочения и завершения тех преобразований, которые были внесены в народную жизнь покойным императором, но не вполне еще ею усвоены. Глубоко религиозный и строгий в исполнении своих обязанностей, император Александр III обратил особенное внимание на положение Церкви и ее отношение к народному образованию, которому вполне справедливо пожелал дать религиозную основу, что и выразилось в учреждении церковно-приходских школ. Заботясь о нуждах народа и доставлении ему средств к образованию, государь пожелал внести более порядка в волостные суды и более благоустройства в гражданский и семейный быт народа, – чем и было вызвано учреждение новой власти, близко поставленной к народу, а именно земских начальников, в руках которых власть административная являлась тесно связанной с властью судебной и обязанностью постоянного наблюдения за внутренней жизнью крестьянской общины. В то же время в видах поддержания сословного и экономического положения дворян, сильно поколебленного благодетельной необходимостью крестьянской реформы предшествующего царствования, император Александр III постарался доставить дворянам всевозможные материальные облегчения и льготы путем учреждения дворянского земельного банка, предназначенного способствовать поддержанию дворянского землевладения и улучшению дворянских хозяйств путем доставления им дешевого кредита. Исходя из этих частных вопросов народной жизни к вопросам общегосударственной важности, император Александр III обратил самое серьезное внимание на улучшение положения русских финансов, сильно поколебленных, в особенности последней войной России с Турцией, и в связи с вопросом о финансах целым рядом мероприятий способствовал возвышению русской промышленности и торговли, и под конец царствования учредил даже особое «министерство земледелия», призванное заботиться об улучшении главных основ народного хозяйства. Признавая важность путей, как рельсовых, так и водяных, для облегчения и развития внешней и внутренней торговли России, император Александр III позаботился о постройке весьма многих новых железных дорог, из которых некоторые, как, например, Среднеазиатская и Сибирская железные дороги, должны иметь значение не только для России, но и для общего мирового движения торговли.

Еще до вступления на престол государь, командуя отдельной частью русской армии во время последней войны с Турцией, успел близко познакомиться на деле со всеми тревогами и ужасами такого бедствия, как война. Это обстоятельство в значительной степени повлияло и на все царствование императора Александра по вступлении его на престол. Прекрасно понимая то правило (si vis pacem, para bellum), которым в последнее 20-летие усиленных вооружений злоупотребляли некоторые европейские державы, и в то же время высоко ценя достоинство России, император приложил самые энергичные заботы к усилению военного положения России; с одной стороны, он прикрыл западную границу нашу целым рядом новых крепостей и построил там же несколько стратегических железных дорог, с другой – сблизил все места стоянки русской армии с той же западной границей, со стороны которой всегда могла угрожать России наибольшая опасность. В выполнении этого грандиозного военного плана, который делал Россию почти неуязвимой извне, в значительной степени способствовал императору избранный им в военные министры генерал-адъютант П. С. Банковский. Одновременно с заботами об усилении военного положения России на суше, император Александр III не переставал в течение всего своего царствования заботиться и об увеличении русского флота, не жалея никаких средств на постройку новых судов, и, с одной стороны, почти удвоил силы Балтийского флота, с другой – способствовал возрождению грозной морской силы на Черном море.

Укрепляя границы Российского государства, Александр III не забывал и о том мудром правиле национальной политики, которое постоянно видит лучший оплот всякого государства в тесной связи всех его граждан с мощной государственной властью. В этих видах, в царствование императора Александра III, был предпринят целый ряд весьма разумных мер к обрусению польских, немецких и финских окраин России, причем без всякого насилия придано было подобающее значение русскому государственному языку, государственным законам и русскому народному элементу как преобладающему и господствующему в государстве.

Так твердо и прочно сплотив и собрав воедино все силы и средства мощной России, император Александр III, подобно всем государям, сознающим свою силу, никогда, нигде и никому не угрожал ею и ни разу ею не воспользовался в ущерб чьих бы то ни было интересов, не удостаивая даже и вниманием своим разные задорные выходки европейской политики, и ни с кем из европейских государей не вступил ни в какой союз. Держась политики невмешательства в европейские дела и постоянно имея в виду только интересы и достоинство России, Александр III вел свою политику открыто, не прибегая ни к каким ухищрениям, держась в отношении к другим державам безукоризненной прямоты и неуклонной справедливости. Спокойно отвернувшись от Болгарии, поддавшейся влиянию Австрии и позабывшей о своем долге признательности по отношению к России, император Александр III в самый разгар торжеств, сопровождавших возобновление Тройственного союза, протянул руку Франции и тем самым выказал перед всей Европой, что он не допустит никакой европейской войны, не дозволит никакой коалиции держав обрушиться на Францию. Этот последний, глубоко обдуманный и великодушно выполненный шаг императора Александра III, который в данном случае выказал себя охранителем мира в Европе, произвел на все европейские государства потрясающее впечатление. Впервые, еще со времен начала истории человечества, между двумя могущественнейшими государствами европейскими заключен был не писанный и скрепленный дипломатами договор о союзе оборонительном или наступательном, а настоящий акт братанья двух народов, во имя общего мира и спокойствия. Долг справедливости вынуждает нас заметить, что миролюбивый император Александр III во внешней политике своей нашел себе верного исполнителя своих предначертаний в лице министра иностранных дел К. Г. Гирса.

В то самое время, когда многолетние и усиленные труды и государственные заботы начинали уже приносить свои плоды и Россия, возведенная императором Александром III на высокую степень могущества, получила решающий голос в делах европейских и азиатских, сам император стал изнемогать от недуга, которому долгое время не придавал надлежащего значения, и после кратковременной, но мучительной болезни скончался 20 октября 1894 года в Ливадии (на южном берегу Крыма), не оставляя своих государственных дел и забот до последней минуты.

Когда весть о кончине государя разнеслась по Европе, случилось нечто невиданное и неслыханное в истории. Все европейские государства и все народы единодушно приняли участие в общем и глубоком горе России, и все ознаменовали скорбные дни траура сочувственными манифестациями самого искреннего свойства. В один голос, как бы исполняя чью-то высшую, всеми одинаково признаваемую волю, пресса всей Европы принесла дань признательности и уважения на гроб государя, которого не один русский народ, а все народы Европы почтили прекрасным именем Миротворца; а печальное и глубоко трогательное предание земле останков русского царя обратилось в торжество мира и человеколюбия, которое должно было служить величайшим утешением для супруги почившего императора, для всей его семьи и для вновь вступившего на престол старшего сына его, императора Николая II.

В заключение нашего рассказа напомним читателям, что в область всемирной истории входят только те явления жизни человечества, в которых оно представляется нам как нравственное целое, руководимое этическими целями и стремящееся к разумению этических задач; сознание этой идеи и осуществление ее есть даже высшая цель, к какой человечество способно стремиться. Величайшая и вечная заслуга христианской Церкви, которая в этом смысле справедливо именуется кафолической (т. е. всеобщей), заключается именно в том, что она придала этой идее определенную, легкую и законченную форму. С течением времени изменились понятия человечества о внешней форме Церкви, изменились отношения к ее обрядовой и догматической стороне, но внесенная Церковью идея о самом единстве человечества и те нравственные требования, какие в ней заключаются, остались те же и новейшим понятиям должны представляться более ясными, чем какому-либо из предшествующих. Нам представляется даже, что требования, вытекающие из этого понятия о человечестве, в данное время более, чем когда-либо, исполнимы: отчасти потому, что за последние века исчезла масса предрассудков и предубеждений и постоянно продолжает исчезать; отчасти же и потому, что день ото дня все более и более учимся мы преодолевать препятствия благодаря взаимным отношениям между народами, а таким образом и само понятие о человечестве день ото дня все яснее и яснее представляется каждому мыслящему человеку, как нечто осязаемое.

Однако несмотря на все это, было бы большим заблуждением, если бы мы (увлекаясь вслед за многими мечтателями) стали считать постоянный прогресс на пути осуществления идеального понятия о человечестве определенного в точности. Уверенность в том, что добрые начала, в конце концов, одержат верх над злом, можно назвать скорее верованием или упованием, но никак не убеждением. Нельзя, конечно, отрицать того, что, в общем, человечество далеко ушло по пути прогресса, что оно и теперь еще непрестанно следует ему; но личный эгоизм, но страсти человечества остались теми, что и за 6 и за 10 000 лет до нашего времени. Будем же желать, в интересах общего блага в будущем, чтобы каждый из нас учился горькому опыту исторического прошлого, старался всеми силами ограничить свой эгоизм и направить свою личную волю на исполнение своего святого долга по отношению к человечеству, которое для выполнения высших задач постоянного и бесконечно развивающегося прогресса требует от нас самоотверженности и самопожертвования, составляющих главную основу человеческого достоинства.

Content

Оскар Егер
Всеобщая история стран и народов мира

Феномен Оскара Егера

Том 1. Древний мир

Книга I. Египет и Междуречье

Глава первая Страна и народ в Египте

Глава вторая Семиты. – Аравия, Месопотамия, Сирия. – Финикийцы; история израильского народа до смерти Соломона

Книга II. Персы и эллины

Глава вторая Эллины. – Происхождение и история нации до столкновения с персами

Происхождение эллинов

Дорийцы и ионийцы; Спарта и Афины

Общая картина жизни эллинов около 500 г. до н. э

Книга IV. Век Александра Великого

Глава третья Царство Александра Великого

Книга V. Италия и Запад

Глава первая Население Италии. – Основание Рима и первые века его существования

Глава третья Положение дел на Востоке после смерти Александра Великого. – Война между Римом и тарентинцами

Книга VI. Рим и Карфаген

Глава первая Первая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.). – Восстание карфагенских наемников; Истрийская и Галльская войны. – Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)

Первая Пуническая война (264–241 гг. до н. э.)

Вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.)

Глава третья Начало римского всемирного владычества. Завоевательные войны

Книга VII. Век римских междоусобных войн

Глава первая Начало гражданских смут в Риме, вызванных попытками реформ Тиберия Семпрония и Гая Семпрония Гракхов. – Война с Югуртой. – Кимвры и тевтоны

Глава четвертая Первый триумвират: консульство Цезаря. – Галльская война: Помпей в Риме. – Лукская конференция. – Поход Красса против парфян. – Распадение триумвирата и новая междоусобная война

Книга VIII. Римская империя

Глава пятая Диоклетиан и его организация. – Гонения на христиан и торжество христианства. – Константин и его династия

Глава шестая Утверждение христианства и правоверия в Римском государстве. – Разделение империи на Восточную и Западную и последние времена Западной Римской империи. (363–476 гг. н. э.)

Том 2. Средние века

Книга I. От Одоакра до Карла Великого

Глава первая Одоакр в Италии. – Взгляд на былое германских народов. – Германцы и христианство

Глава четвертая Карл Великий

Книга II. От Людовика Благочестивого до крестовых походов (814–1096)

Глава первая Людовик Благочестивый и дом Каролингов до смерти последнего представителя его немецкой линии

Глава четвертая Европейские внегерманские государства до конца XI в.

Глава пятая Древнейшая история восточных славян. – Образование Русского государства на севере и на юге. – Утверждение христианства на Руси. Раздробление Руси на уделы. – Русские князья и половцы. – Суздаль и Новгород. – Появление Ливонского ордена. – Внутреннее состояние Руси до конца XII в.

Книга III. От начала крестовых походов до Рудольфа Габсбурга (1096–1273)

Глава первая Первые крестовые походы. – Италия и Германия в царствование Генриха V, Лотаря Саксонского и Конрада Штауфена

Глава третья Окончание третьего крестового похода. – Генрих VI. – Филипп Швабский и Оттон IV. – Начало деятельности Фридриха II

Глава четвертая Император Фридрих II. – Четвертый крестовый поход и завоевание Константинополя. – Нищенствующие монашеские ордена. – Борьба в Италии и Германии. – Крестовые походы против язычников на северо-западе Европы. – Император Конрад IV

Глава шестая Последствия крестовых походов и времена междуцарствия. – Смерть Конрадина

Книга IV. От Рудольфа Габсбурга до начала Реформации (1273–1517)

Глава первая Рудольф Габсбург и его наследники до смерти Генриха VII. – Начало «Вавилонского пленения» церкви (1273–1313)

Глава третья Германия во второй половине XIV столетия: короли из Люксембургского дома: Карл IV, Вацлав, Сигизмунд и великие федерации. – Городские союзы и войны: Швабско-Рейнский союз. – Ганза. – Швейцарский союз

Глава пятая История северо-восточной Руси с начала XIII до конца XIV в. Положение русских княжеств на северо-востоке и юго-западе Руси перед нашествием монголов. – Первое появление татар. – Нашествие Батыя. Покорение Руси монголами. – Общие бедствия. – Александр Невский. – Дмитрий Донской. – Деятельность князей и духовенства в период татарщины (1200–1395)

Глава шестая Состояние церкви. – Великий раскол и соборное движение. – Гуситская война и конец Люксембургского дома. – Начало Габсбургов. – Конец Базельского собора

Глава седьмая Позднее Средневековье. – Образование Османской империи. – Страны Юго-Восточной Европы. – Окончательное «собрание» Русской земли. – Освобождение Руси от монголо-татарского ига. – Образование централизованного Московского государства

Глава девятая Позднее Средневековье в Англии и Франции. – Объединение Франции. – Война Алой и Белой Розы. – Англия при первых Тюдорах

Глава десятая Государства Пиренейского полуострова в позднее Средневековье. – Начало эпохи Великих географических открытий. – Кругосветное путешествие Магеллана. – Государства Италии. – Папство. – Мартин Лютер и начало Реформации

Том 3. Новая история

Книга I. Реформация в Германии (1517–1555)

Глава первая Общее положение Германии в 1517 г. Индульгенции. Первые шаги Лютера. Избрание императора. Первый сейм при Карле V, в Вормсе. Лютер на сейме и Вормсский эдикт. 1517–1521.

Глава шестая Смерть Лютера. Шмалькальденская война: битва при Мюльберге. Интерим: победа императора. Мориц Саксонский: пассауский договор. Аугсбургский религиозный мир. Кончина Карла V

Книга III. Период Тридцатилетней войны

Глава первая. Тридцатилетняя война и Вестфальский мир

1. Война 1618–1630 гг.

Реформация в скандинавских землях. Густав Адольф. король шведский, 1630–1632 гг.

3. Тридцатилетняя война, период с 1632 по 1648 г. Заключение мира

Глава вторая Франция с 1610 г. Регентство Марии Медичи. Людовик XIII и Ришелье. Регентство королевы Анны. Мазарини и смуты при Фронде. Испания при Филиппе IV

Глава третья Англия, Шотландия и Ирландия при Карле I. Борьба между короной и парламентом

1. Религиозно-политическая борьба. 1625–1649 гг.

Книга IV. Век Людовика XIV

Глава первая Обзор. Начало царствования Людовика XIV: Мазарини. Пиренейский мир. Самостоятельное правление Людовика. Реформы. Внешние дела: деволюционная война и Ахенский мир

Глава пятая Людовик XIV. Война с аугсбургскими союзниками. Ризвикский мир. Великобритания при Вильгельме и Марии

Глава шестая Германия со времен Вестфальского мира. Крушение могущества Османской империи. Карловицкий мир. Великий курфюрст и первый король Пруссии (1700 г.). Успехи цивилизации после эпохи реформации

Книга VI. Век Фридриха Великого

Глава первая Смерть Карла VI. Начало царствования Фридриха II и Марии Терезии. Две силезские войны и война за Австрийское наследство

Глава вторая Правление Фридриха II с 1742 по 1756 г. Европейские государства в период от Ахенского мира до начала Семилетней войны

Глава третья Семилетняя война

Глава пятая Великобритания с 1763 г. Индия и Америка. Война за независимость североамериканских колоний

Книга VII

Глава первая Война за Испанское наследство и Утрехтский мир

Глава вторая Московское государство: первые цари из дома Романовых. Начало царствования Петра I Алексеевича. Современное положение Дании, Швеции и Польши. Борьба Петра I с Карлом XII. Великая Северная война. Россия вступает в число великих европейских держав

Том 4. Новейшая история

Книга I. Революция во Франции 1789–1799

Глава первая Вступление на престол Людовика XVI. Прежняя система управления (ancien regime). Созыв Государственных сословий (Etats generaux)

Глава вторая Французская революция до праздника федерации, 14 июля 1790 г.

Глава третья Революция до осуждения короля

Глава пятая Конец коалиции 1794 и 1795 гг. События на Востоке. Второй и третий разделы Польши. Мир в Базеле. Последние дни конвента

Книга II. Консульство и Империя

Глава первая Консульство. Маренго и Гогенлинден. Мирный договор в Люневиле. Закрытие собрания депутатов. Общий мир и новая война. Империя

Глава пятая Новые завоевания. Наполеоновская империя 1809–1812 гг. Государственная система. Отношения с Россией

Книга III. Война за освобождение Европы от наполеоновского ига 1812–1815

Глава первая Поход в Россию

Глава третья (отрывок) Битва народов под Лейпцигом

Глава четвертая Военные действия во Франции. Первый Парижский мир. Возвращение Наполеона с острова Эльбы и «Сто дней». Ватерлоо. Остров Святой Елены. Второй Парижский мир

Книга IV. Реставрация и Июльское королевство 1815–1848

Глава первая Венский конгресс и его постановления. Священный союз. Германские государства, Скандинавские страны, Англия, Германия с 1815 по 1830 г.

Глава четвертая Июльская революция

1. Испания и Португалия с 1824 г

2. Франция при Карле X

3. Великая неделя

Глава пятая Последствия Июльской революции: Бельгия, Голландия, Швейцария. Германия с 1830 по 1840 г. Россия и польское восстание

Глава восьмая Россия, Англия, Франция с 1840 по 1848 г. Восточный вопрос. Февральская революция в Париже

Книга V.От Февральской революции до Франкфуртского мира 1848–1871 г.

Глава первая Февральская революция и Европа. Великий европейский кризис 1848–1852 гг. Германия и Австрия; Франция; Италия

1. Германия и Австрия

2. Франция

3. Италия

Глава вторая (отрывок) Крымская война и Парижский мир (1856 г.)

Глава пятая Германия и Франция после 1866 г. Североамериканская междоусобная война и Мексиканское царство. Непогрешимость папы. Италия, Германия и Франция с 1866 по 1870 г.

Глава шестая Франко-Прусская война и возвышение Германской империи. 1870–1871 гг.

Книга VI.От Франкфуртского мира до начала правления Николая II в России

Глава первая Европейские государства после Франкфуртского мира

Глава вторая Восточный вопрос, русско-турецкая война и Берлинский конгресс

Глава третья Обзор событий от Берлинского мира и до 1889 года

Краткий обзор царствования императора Александра III (умер в 1894 г.)