Букалов А. М.

В зеркалах воспоминаний

Моим сыновьям посвящаю

Le anime delle persone si riflettono l’una

nell’altra come in uno specchio!

Dante Alighieri

Души людей, как в зеркалах, отражаются друг в друге!

Данте Алигьери

В зеркалах далеких образов…

Книга, которую Вы собираетесь читать, наговорена моим мужем Алёшей Букаловым на магнитофон. Работать в компьютере становилось все труднее из-за катастрофически ухудшавшегося зрения. Благодаря моим друзьям и редакторам этой книги: Дмитрию Крупникову, Елене Бернаскони и Светлане Погодиной – воспоминания увидели свет.

Все, сказанное Алёшей, отражает его мысли, чувства, желания и поступки. Его воспоминания – это зеркало, в котором отразилось состояние его души.

Слова наших друзей, детей, коллег – это тоже зеркала далеких образов, иногда миражей, которые мы не в силах разглядеть, а иногда сознательно не видим. А иногда это зеркало становится увеличительным стеклом.

Неужели был прав Станислав Ежи Лец, который сказал: «Мемуары укрепляют память, но сокращают жизнь»?

Через полгода после последних слов, сказанных для этой книги, Алёши не стало…

Галина Слуцкая-Букалова

Предисловие к книге А. М. Букалова

Перед Вами последняя книга замечательного российского журналиста и писателя Алексея Букалова, изданная уже после кончины. Появлению сборника мы обязаны его супруге и самому близкому другу Галине Букаловой.

Почти три десятилетия своей творческой жизни А. Бука-лов посвятил Италии, из них 20 лет в качестве главы корпункта ТАСС в Риме. Для миллионов российских читателей А. Букалов не только открыл дверь в интеллектуальное пространство итальянской жизни, в интересную витиеватость ее политики, но и показал широкую и увлекательную панораму сегодняшней культуры Апеннинского«сапога». Его глазами россияне увидели богатую палитру духовного и творческого бытия итальянцев.

А. Букалов хорошо известен как исследователь творчества А. С. Пушкина и африканских корней великого поэта. Работая до Италии журналистом в странах Африки, он много путешествовал по местам предков А. С. Пушкина и собрал уникальный материал, ставший основой для интересной научно-популярной книги. Ее исследовательский результат – вывод о том, что реальные этнические корни А. С. Пушкина находятся не в Абиссинии, а на побережье озера Чад.

Много лет А. Букалов проработал в журналистском пуле Ватикана, часто встречался с последними тремя понтификами Римской католической церкви. Этому уникальному общению посвящена отдельная книга «С понтификами по белу свету», которая знакомит читателя со взглядами, в том числе и действующего Папы Франциска, на многие нравственные и этические проблемы и на обстановку в мире.

Отмечу, что эта книга основана на многолетнем личном общении и, я бы сказал, дружбе российского журналиста с Франциском. Когда А. Букалова не стало, глава Ватикана пошел на необычный для здешнего протокола шаг – опубликовал в католической прессе свое личное и очень теплое соболезнование.

Последняя работа – книга с короткими рассказами и мудрыми наблюдениями из жизни великих итальянских актеров, писателей, с которыми журналист общался в течение десятилетий. Друзья Алексея Михайловича окрестили их «букаликами». Отсюда и название этого милого и интересного сборника, замечательно передающего аромат и атмосферу Италии.

С мягким юмором Алексей Михайлович вспоминает интересные истории знакомств и дружбы с людьми, которые определили культурный образ сегодняшней Италии. Есть здесь и воспоминания о россиянах, сыгравших добрую роль в судьбе самого автора.

К Букалову всегда тянулись люди, он согревал душу, был по-пушкински легок в общении, щедр на товарищество и дружбу, терпелив, как мудрый учитель. Думаю, что все мы – друзья, коллеги и читатели этой книги – навсегда останемся его лицеистами.

А. Авдеев

Посол России в Ватикане

Человек праздничного сознания (от редакции)

Автора книги, которую вы держите в руках, называют легендой отечественной журналистики. Столь высокого символичного звания Алексея Михайловича Букалова удостоили его коллеги по ТАСС, обычно сдержанные на комплименты. И это особенно дорого. Послужной список Букалова действительно впечатляет. Дипломат, переводчик, репортер, писатель, исследователь-пушкинист – одного из этих занятий достаточно, чтобы сделать профессиональную судьбу. Алексей Михайлович в каждой из них стал признанным специалистом. За сухими записями в трудовой книжке встает пройденный им огромный и сложный путь – от переводчика-синхрониста на II Московском международном кинофестивале и референта посольства СССР в Сомали до поста первого секретаря посольства СССР в Италии. Он переводил переговоры Л. И. Брежнева, А. Н. Косыгина с итальянскими и сомалийскими деятелями, сопровождал в поездках по Африке партийно-правительственные делегации во главе с советскими руководителями, Патриарха Московского и Всея Руси Пимена в паломничестве по эфиопским монастырям и храмам.

Без малого три десятилетия Букалов возглавлял представительство ТАСС в Италии и параллельно был аккредитован в Республике Сан-Марино и при Мальтийском суверенном Ордене. Тысячи его корреспонденций, ярких очерков и эссе, опубликованных в печати и звучавших по радио, позволили нашим соотечественникам особенно близко узнать эти страны. Целое поколение россиян увидело их его глазами – очень внимательными и зоркими. Как никто из коллег, Алексей Михайлович вдохновенно рассказывал русскому читателю об Италии, в которую был влюблен, об итальянцах, о русских в Италии, приобщал к тайнам Вечного города.

Профессионал высочайшего класса, Алексей Букалов на протяжении почти двух десятилетий был единственным российским журналистом, аккредитованным при Святом престоле. Без преувеличения можно сказать, что он ввёл российскую журналистику в довольно закрытое с информационной точки зрения пространство Ватикана. Допущенный в пресс-пул Папы Римского, он сопровождал понтифика на борту его спецсамолета, освещая заграничные апостольские визиты. Но писал Букалов не только о политике и дипломатии Ватикана. Алексея Михайловича связывали личные уважительные и дружеские отношения с тремя главами Римско-католической церкви – Иоанном Павлом II, Бенедиктом XVI и Франциском. Каждый из них ценил в российском журналисте не только глубокое понимание сложной межконфессиональной проблематики, но и его дипломатический талант, энциклопедические знания и невероятное человеческое обаяние. Этими качествами пронизана и уникальная книга Алексея Михайловича «С понтификами по белу свету».

Особое место в этой насыщенной жизни занимает литературоведческая работа, связанная с творчеством Пушкина. Правда, сам Букалов называл себя «любителем», а свои книги, посвященные русскому классику – «записками журналиста». На деле же Букалов открыл целое направление в пушкинистике – «зарубежный Пушкин». Звучит парадоксально: ведь поэт никогда не выезжал за пределы отечества. Тем не менее «Пушкинская Италия», «Пушкинская Африка», «Роман о Царском арапе» – эти книги вызвали интерес не только поклонников творчества великого поэта. Их – что особенно важно – высоко оценили пушкиноведы, которые, как известно, болезненно и придирчиво относятся к любым попыткам посторонних прикоснуться к творчеству русского гения. Исследования Букалова специалисты признали уникальными. Они отметили их основательность и глубину, исключающую малейшие ошибки и погрешности, и легкий, изящный стиль письма, словно окрашенный притягательным обаянием авторской личности.

Однажды известный писатель Владимир Войнович, который познакомился с семьей Букаловых в Риме и провел с нею несколько дней, сказал: «Вы, Алексей, человек праздничного сознания». Очень точно сказал. Действительно, в тяжелые моменты – а их в жизни Букалова было немало – он проявлял невероятное самообладание и мужество и всегда искал повод для оптимизма. Сам же Алексей Михайлович со свойственным ему юмором прокомментировал это определение так: «Раньше это называлось восторженный дурак, а сейчас – человек праздничного сознания. Но я все равно благодарен за это определение, потому что оно соответствует тому, что я ощущаю, когда думаю о своей жизни. Несмотря на то что в ней было много драматичных поворотов, когда обстановка и жизненная ситуация складывались довольно сложно, все-таки, как сказал Пушкин, “судьба Евгения хранила”. Меня судьба хранила. Я считаю себя очень богатым и счастливым человеком. Если судьба одаривает тебя таким количеством замечательных друзей, таким количеством приключений и возможностью посмотреть этот мир, значит тебе уже повезло. Поэтому я с благодарностью отношусь ко всему, что давала мне судьба».

Как-то Алексей Михайлович поделился с друзьями: «Есть такой древний, я бы даже сказал, сицилийский жанр пастушьей поэзии – буколики. Я решил обыграть это название и придумал свой вид автобиографического рассказа, который можно назвать «букалики». Вот из таких «букаликов» и родилась эта книжка. Одни из них содержат несколько строк, другие растекаются на многие страницы. А вместе складываются в историю о людях, которых он знал, о времени, в которое жил, о событиях, участником и свидетелем которых был этот удивительный человек.

По мере работы над книгой содержание ее значительно расширилось. Кроме воспоминаний самого Букалова и его друзей, в нее решено было включить и материалы, хранящиеся в домашнем архиве и впервые увидевшие свет в этом издании.

Путешествие по собственной жизни

Часть первая

Журналист с дипломом дипломата

Моя родословная

Моя мама – ее звали Евгения Яковлевна Томас – очень гордилась тем, что в паспорте местом ее рождения написан город Мельбурн. Она родилась там 12 февраля 1918 года. Дело в том, что мой дед был в Австралии секретарем союза русских политэмигрантов, который возглавлял Артем Сергеев, ленинский соратник. Там, в Австралии, жила вся семья: бабушка, мамин старший брат и новорожденная мама. Потом они вернулись в Россию. В детстве у меня была такая патриотическая легенда: возвратились они потому, что в России произошла революция. Однажды я как-то непатриотично спросил: «А почему вы приехали обратно?» И мне объясняли, что тянуло на родину, ну, как… Штирлица (в анекдоте). На самом деле, точный ответ на свой вопрос я получил много лет спустя, когда уже работал в Италии. В Риме с нами жила мама, от которой я и слышал все наши семейные истории.

И вот в 2008 году я узнаю, что намечается девятидневная пастырская поездка Папы Римского Бенедикта XVI в Австралию. Главной ее целью было участие понтифика в ежегодном фестивале «Всемирные Дни католической молодежи». Я понимаю: вот он шанс – увидеть места, где родилась мама. Конечно, я просто обязан лететь, хотя перелет был непростой – без посадки, через Северный полюс. Самолет приземлился для заправки только на севере Австралии и полетел дальше, в Сидней, где проходили главные события.

Дни были насыщенными, работы, как обычно, много, а я всё думал, что обязательно должен добраться до Мельбурна, ведь у меня в жизни так много связано с этим городом.

В Сиднее меня всюду сопровождал коллега, живший в Австралии. А у него жена и дочка дома. И я говорю ему: «Побудь с семьей, я не пропаду». Он отвечает: «Вы не понимаете, вы в Риме живете. У вас в Риме – проходной двор. А к нам сюда никто не добирается». И он остался, а узнав мою тайную мечту, научил меня, как действовать.

Каюсь: я пошел на маленькую хитрость. В пресс-центре сообщил, что еду на мессу на Олимпийский стадион, даже заглянул в автобус, а когда он отъезжал, сказал коллегам, что остаюсь в пресс-центре. А сам – на такси, в аэропорт и в Мельбурн. В Мельбурне вышел из самолета, остановился и поклонился этому городу…

Меня пригласили в наше посольство прочитать лекцию о Ватикане, о Святом престоле, о папском визите. В завершение был ужин, и мне подарили книгу «Россия–Австралия: 200 лет». В ней я обнаружил циркулярное письмо лорда-министра внутренних дел Британской империи, адресованное всем колониям подмандатной территории. В нем говорилось, что после петроградских событий Октября 1917 года всех социал-демократов предписано выслать за пределы империи. Значит, деда никто не спрашивал, просто пришел фельдфебель и сказал: «Tomorrow morning, sir» – «Завтра утром, сэр». Ну а поскольку мама была совсем крошечная, они дотянули до последнего парохода и уехали.

А с Мельбурном, к слову сказать, связан забавный эпизод моей биографии. Как-то одна паспортистка, заполняя мамин паспорт, в графе «Место рождения» написала «Мельбуры». Так ей показалось. И я, поступая в Институт международных отношений, во избежание неприятностей, связанных с «родственниками за границей», тоже попытался написать в анкете место рождения матери – Мельбуры. Однако референт, проверявший документы, моментально раскусил эту хитрость и сказал: «А вы напишите, в какой это области». Но шел 1958 год, уже началась хрущевская оттепель, и только благодаря этому я поступил в МГИМО…

Дед умер во время блокады Ленинграда, похоронен на Пискаревском кладбище. В годы войны он был инженером оборонного завода в Ленинграде. Зная историю своей страны, я, честно говоря, всегда удивлялся, что человек с такой биографией умер – пускай от голода, пускай во время блокады, – но в своей постели, а не там, где, по идее, должен был умереть, где-то в лагере или ссылке. Потом я узнал, что его взяли-таки в 1937 году.

Но дед нашел способ из Большого дома попросить кого-то позвонить одному из его бывших референтов. Дед был бакинский человек, в Баку подготавливал абитуриентов для поступления в вузы. Я так понимаю, что он преподавал математику, так как когда-то учился в Мюнхенском политехническом институте. И вот ему дали возможность позвонить по телефону его бывшему бакинскому абитуриенту. А вскоре раздался звонок из Москвы, и на следующий день деда выпустили. Этот человек был – не знаю, скажет ли вам что-то это имя, – Андрей Януарьевич Вышинский, генеральный прокурор СССР. Человек, который вел все процессы над троцкистами, над бухаринцами. Вот таким образом дед напомнил ему о себе…

Чтобы закрыть вопрос про Большой дом, расскажу любопытный эпизод, связанный с моей бабушкой. Она была художницей, окончила художественную школу в Лозанне. В Ленинграде работала на фабрике игрушек, делала рисунки для них. Жила она в огромной коммунальной квартире. А ленинградская коммуналка – это совершенно особый мир. Я жил в московской коммуналке и знаю, что это тоже особый мир. Так вот, в декабре 1934 года, когда был убит Киров, поздним вечером за бабушкой приехал воронок, и ее забрали. Я не знаю, успели ли соседи поделить ее комнату – к тому моменту она одна жила, уже была в разводе с дедушкой. И вдруг на следующее утро на этом же воронке ее привезли обратно домой. Соседи бросились с расспросами: «Где ты была, что ты была?» И она рассказала, что ее привезли в эту самую контору, там было 20 человек – художники со всего Ленинграда и Ленинградской области, и всю ночь они рисовали портреты Кирова. Множительной техники же не было, а утром в Ленинград должен был приехать вождь народов, и на Невском проспекте должны были висеть портреты Кирова с траурной лентой. Вот художники и рисовали…

Из военного детства

Часто вспоминаю я самое яркое впечатление из своего детства, когда я впервые почувствовал желание обязательно увидеть другую жизнь и попасть в эту жизнь.

У меня было военное детство. Я родился в 1940 году в Ленинграде, но сразу же был увезен родителями, которые еще до моего рождения получили комсомольские путевки на Байкало-Амурскую магистраль, в город Улан-Удэ. Оба они были врачами, окончили Первый медицинский в Ленинграде. Мама была врачом общего профиля, как они это называли. Потом произошло событие, которое изменило ее профессиональную судьбу и которому я обязан своим появлением: умерла их дочка, моя старшая сестра, Галочка, и тогда они решили произвести на свет меня, а мама взяла специальность детского врача. И осталась детским врачом на всю жизнь.

Началась война. Отца призвали на фронт, а мы с мамой остались в Улан-Удэ. Жили в железнодорожном поселке, окруженном бурятскими юртами, в небольшой комнатке, в двухэтажном домике. Однажды в какой-то праздник мама взяла меня в гости «к очень интересному человеку», как она сказала. Это был Вольф Мессинг, знаменитый маг и волшебник, который находился в Улан-Удэ в эвакуации. Он ухаживал за мамой. Я так думаю. И вот из своего поселка с юртами я попал в городскую квартиру. Мне было, наверное, года четыре. Я помню, что на паркете стоял рояль а рядом с роялем – большой глобус. Взрослые шумели, шутили, гуляли, а я забился под этот рояль и оттуда смотрел: во-первых, на глобус, во-вторых, на эту яркую жизнь. История эта мне запомнилась навсегда как волшебный кусочек из другой жизни.

А потом с фронта вернулся отец – он был военврач – и сообщил, что у него, как это часто бывало на войне, появилась другая жена, медсестра. Мама его не приняла, не простила. Мы уехали из Улан-Удэ, но не в Ленинград, а в Москву, где и началась моя сознательная жизнь. Конечно, я много бывал в Ленинграде, но родиной своей могу считать его лишь условно.

Похороны Сталина

Дети, как я заметил, очень любят слушать семейные истории. Иногда даже больше, чем сказки. Во всяком случае, маленький Алешка (сын Гали от первого брака) время от времени требовал от меня рассказов о моем детстве. Смешно округлив от удивления глаза, он слушал о нашей огромной коммунальной 13-й квартире, где мы жили. 13-я квартира стала для нас этаким нарицательным названием. Квартира была недалеко от улицы Горького, в Гнездниковском переулке, где сейчас находится Министерство культуры, на 2-м этаже. Это, видимо, бывший бордель, потому что там было 18 комнат, одна кухня, один санитарный блок. В мою бытность там жили 48 человек. Алешке трудно было это понять, а я говорил, что мы жили, как все.

Помню, я рассказывал, как вся квартира плакала, когда умер Сталин. «Вся плакала?» – недоверчиво спросил Алёшка. «Конечно». – «И ты плакал?». – «И я плакал». И тогда он спросил: «А когда Ленин умер, ты тоже плакал?» Я про себя улыбнулся: маленькому Алешке временны́е понятия были еще недоступны. Я ответил ему, что не помню, плакал или нет, но когда умер Александр Македонский, я рыдал навзрыд…

А похороны Сталина я очень хорошо запомнил. В стране был объявлен четырехдневный траур. Школа закрыта, уроков нет, и мы с друзьями решили пойти в Колонный зал, где был установлен гроб. Надо попрощаться. И вообще посмотреть. И я попал в ту страшную давку на Трубной площади, которую так впечатляюще воссоздал Евгений Евтушенко в фильме «Похороны Сталина». Она образовалась потому, что бульвары были перекрыты грузовиками, чтобы народ не проник на эту площадь. А очередь шла очень плотно. Я помню, например, что я какое-то время даже не шел, а меня несли… А толпа все нажимала и давила, пока не прорвала оцепление, лошади охраны испугались и понеслись в толпу. Все это – толпа с лошадьми и людьми – ударила в Трубную улицу, сбила меня с ног. Хорошо помню: когда упал, я увидел, что весь асфальт (или там был булыжник?) покрыт галошами, перчатками, очками, шапками… Там валялось всё. Я ничего не мог сделать, не мог пошевельнуться и громко – как только мог – закричал: «Мама!» Вдруг солдат, который бежал вдоль бульвара, к Пушкинской, схватил меня за руку, вырвал из людской гущи и выбросил на газон. И спас меня. Он побежал дальше, а я стоял и пытался отдышаться. Я очень боялся идти домой, потому что потерял галоши. Но меня никто даже не спросил, что со мной произошло. А на следующий день мы снова пошли к Колонному залу, но уже не таким чудовищным путем – через бульвары, а через дворы, перепрыгивая по крышам. Один человек на наших глазах соскользнул вниз, но он был не из нашей компании, и я не знаю, что с ним случилось. А мы всё-таки добежали, вышли на Никольскую улицу, а оттуда совсем рядом Пушкинская, Колонный зал. И я прошел мимо вождя, слушал траурную музыку, которая звучала не переставая. Так что точно могу сказать, что видел Сталина в гробу.

Спустя много лет, уже будучи студентом Института международных отношений, я вновь прикоснулся к Сталину. Во время учебной практики я работал переводчиком с делегацией итальянских коммунистов. В их программе была поездка на одну из сталинских дач, известную как «Ближняя», или «Кунцевская». Она находилась недалеко от села Волынское. Теперь эта территория входит в состав Москвы в районе «Фили-Давыдково», близ парка Победы на Поклонной горе. После смерти Сталина эту дачу – а он здесь и скончался – собирались превратить в музей: сделать как Горки Ленинские – Волынское Сталинское. Но после XXII съезда КПСС от этих планов отказались.

Однако там ничего не изменилось. Между первым и вторым этажами поднимался лифт – для вождя. И отдельно ходил лифт с едой. Я очень хорошо запомнил эту дачу, потому что две вещи меня особенно поразили. Прежде всего, несколько одинаковых зеленых диванов, стоявших в двух комнатах на первом этаже. Почему? Объяснение дал молодой человек по имени Генрих Смирнов, сопровождавший делегацию. Он работал в ЦК партии, здесь был не первый раз и какие-то вещи знал хорошо. Дело в том, что Сталин никогда не использовал ту кровать, которую ему стелили перед сном. Спать вождь ложился, как известно, под утро. И когда охрана уходила, сам перетаскивал постель на другое место. Потому что никому не доверял – мало ли что там подложат.

Второе, что меня поразило, это гостиная. Знаменитая гостиная, где собиралась сталинская команда. Она многократно описана. В частности, Николаем Сизовым, бывшим директором «Мосфильма» в рассказе «Ночью в Волынском», написанном после того, как его вызвали на дачу для участия в таком «собрании». Описал гостиную и разговор с товарищем Сталиным и югославский коммунист, один из доверенных сотрудников Ио-сипа Броз Тито – Милован Джилас. Он тоже был приглашен на ночное застолье и вкусно описал стол, похожий на скатерть-самобранку. К нему каждый подходил и набирал себе угощение. Отдельно стоял столик с напитками всех стран мира – шотландский виски, французские коньяки и прочее. Было, конечно, большое количество и грузинских вин. Сталин жестом хозяина предложил Джиласу выбрать всё, что тот пожелает выпить. Джилас попросил пива. Я помню, меня это потрясло: тебя Сталин угощает, ну возьми что-нибудь из этого изобилия, а он попросил пива. Сталин позвал солдата, который это пиво и принес…

И вот теперь я находился в этой гостиной. Оглядывал мебель, столы – все сохранилось, но без напитков, представил себе картинки на стенах, вырезанные из «Огонька», – вождь любил развешивать такие картинки. Кстати, все это очень интересно и довольно точно показано в фильме «Падение Берлина». Советский фильм о победе, где Сталин читает стихи.

На любимой даче вождь жил как отшельник, всего боялся. Там провёл он те ужасные дни начала войны, когда пришел в состояние страшного смятения и не смог выступить перед народом. Выступил Молотов, начав словами: «Граждане и гражданки Советского Союза!» Этот факт – «о том, что началась война, сказал нам Молотов в своей известной речи» – напомнил Владимир Высоцкий в песне «Про Сережу Фомина», парня, подленько увильнувшего от войны. А как интересно начал свое выступление по радио Сталин, когда пришел в себя и 3 июля 1941 года обратился к советскому народу: «Товарищи! Граждане!» И, словно вспомнив свое семинарское прошлое и несмотря на свою жесткую, даже жестокую политику в отношении церкви, добавил: «Братья и сестры!» Вождь понимал, что такие слова дойдут до глубины души каждого человека, смогут в тяжелый час поднять людей на защиту Отечества.

Вот такие мысли мелькали у меня на сталинской даче.

Наши гости – итальянские коммунисты, с которыми мы работали, были поклонниками Сталина. Даже несмотря на разоблачение культа личности. Да и теперь в Италии очень много сталинистов. Как ни странно, и у нас его почитателей сейчас становится больше и больше.

Как относились к Сталину в моей семье? Ну, отчим был человек простой. Никогда со мной ни о чем не разговаривал, а когда умер Сталин, повесил его траурную фотографию из Колонного зала, опубликованную в «Огоньке», на стену в 13-й квартире. А вот отношение моего дяди – маминого брата – для меня психологическая загадка.

Дядя учился в Ленинграде в Высшем военно-морском инженерном училище имени Ф. Э. Дзержинского. Когда он был на втором курсе (думаю, это был 1938 год), арестовали его близкого друга, товарища по общежитию Андрея. Дело в том, что тот скрыл свое ужасное помещичье происхождение. Дядька пошел в партком и поручился за товарища своим партбилетом. Ему сказали: «Мы разберемся». И разобрались. Дядю арестовали. В ссылке он оказался в Красногорске, на берегу Каспийского моря, трудился в шарашке, строил корабли на подводных крыльях. Освободился только после войны. К этому времени успел заработать малую золотую медаль за проект подводной лодки. Жил в Горьком, работал инженером, иногда приезжал в командировку в Москву. Приходил к нам. Но кроме своих служебных дел, ходил по инстанциям, добивался полной партийной реабилитации. В конце концов, получил значок «Ветеран КПСС»: в партийный стаж ему засчитали и несправедливо присужденный лагерный срок. Гордый, пришел он с этим значком. Я не стал с ним обсуждать его успехи. Позже он написал книгу воспоминаний о своем отце – моем деде. И умер, будучи убежденным сталинистом. Даже собственная горькая судьба не отражалась на его отношении к вождю. Вот это и есть та психологическая загадка, которая всегда занимала меня.

Доктор Томас

Пациенты называли ее доктором от бога, и это было правдой. Евгения Яковлевна Томас была прекрасным диагностом, откликалась на каждый вызов в любое время суток, никому никогда не отказывала в консультации, не боялась браться за самые сложные случаи. Она любила людей, и люди отвечали ей взаимностью, на долгие годы сохранив о ней добрую память. Нередко бывало, что ее имя всплывало в самой неожиданной компании.

Однажды наши друзья затащили нас в гости к своим знакомым. Сидим, вкусно едим, беседуем. Я мельком взглянул на часы – было время позвонить маме, как я обычно это делал. Я извинился, сказал, что на секундочку выйду, и шепнул Гале: «Позвоню доктору Томас, узнаю, как она и что». Когда я вышел, хозяйка дома спросила: «Доктор Томас – это кто?» Галя говорит: «Это Алешина мама. Почему вы спрашиваете?» – «Ее зовут Евгения Яковлевна?» – «Да». – «Она спасла нашего мальчика. Врачи уверяли, что ему обязательно нужно делать операцию на сердце. Для решающей консультации к нам привезли кардиолога доктора Томас. Она сказала: это шумы, которые не имеют отношения к жизненным функциям, и никакой операции делать не надо. И сына не стали резать».

Еще я помню, как мы приехали в академический поселок под Москвой в гости к ее приятельнице Агнии Львовне Барто. Мы шли по просеке, и отовсюду, даже с деревьев, сыпались детские голоса: «Здравствуйте, Евгения Яковлевна!» Это были ее маленькие пациенты.

Растрогала меня и другая история, связанная с памятью о докторе Томас.

В Италию приехал Евгений Примаков, бывший тогда директором Службы внешней разведки России. В его честь посол Николай Николаевич Спасский, по прозвищу CNN, устроил в нашей резиденции приватный ужин – местные разведчики, советчики, всего шесть человек. Каким-то образом я тоже попал на него. Обстановка была очень теплая и сердечная. Примаков что-то замечательно рассказывал, он прекрасный рассказчик – ему есть что рассказать и есть что вспомнить. Мы сидим, слушаем. И вдруг Евгений Максимович говорит: «Я хочу предложить неожиданный тост». Все насторожились. «Я хотел бы выпить за матушку Алексея Михайловича, за доктора Томас Евгению Яковлевну, самого лучшего детского врача Москвы и Московской области». Я был потрясен. Я понимаю, у Примакова прекрасная память. Не только профессиональная. Я знаю, что моя мама когда-то лечила примаковских детей, в том числе и его сына Сашу, у которого было слабое сердце. Но сколько лет минуло с тех пор, сколько произошло событий – больших, важных и не очень, а он сохранил добрую память о детском докторе. В благодарность за эту память я на следующий день сводил московского гостя на выставку одной картины. По-моему, это была выставка Караваджо.

Но судьба доктора Томас складывалась не так уж безоблачно. В конце 1940-х – начале 50-х годов набирало обороты так называемое дело врачей. Крупнейших специалистов-медиков обвиняли в организации антисоветского «сионистского» заговора против высокопоставленных лиц ЦК КПСС и видных членов коммунистической партии. Газеты разжигали страсти, рассказывая о вредительских деяниях докторов. К людям в белых халатах, особенно с еврейскими фамилиями, стали относиться с опаской и подозрением. Потому что вдруг оказалось, что рядом со словом «врач» стоит слово «убийца».

Доктор Томас, как я уже говорил, работала в поликлинике Академии наук, где был соответствующий контингент. Но и там она, несмотря на высокую репутацию и авторитет, на себе ощутила отчуждение людей: пациенты просто перестали ходить к ней на приём. Помню один неприятный момент, который тогда очень задел меня. Мой школьный приятель Валера Калашников передал мнение своей мамы (она была, кажется, педикюршей), что я неподходящий друг для него, Валеры. Правда, нашей дружбе это не помешало, но осадок остался.

Примерно тогда же – во время борьбы с космополитизмом – фамилия перекрыла доктору Томас дорогу в аспирантуру, хотя у нее была очень интересная работа, связанная с исследованием, кажется, детской бронхиальной астмы, не помню точно. Она всю жизнь училась, ходила на какие-то курсы, совершенствовалась в профессии, хотела защитить диссертацию.

Доктор Томас очень достойно принимала все жизненные удары и неприятности. Когда Сашка, мой младший брат, уехал в Америку, ей пришлось уйти из академической больницы. Но она не опустила рук, продолжала работать, теперь уже в городской поликлинике кардиологом. И принесла очень много добра людям. Жизнь она прожила длинную, красивую. Похоронена здесь, в Риме. На памятной доске ее написано: «Доктор Томас. 1918, Мельбурн – 2014, Рим». Я считаю, что у неё замечательная биография.

Как я стал «итальянцем»

В МГИМО я хотел поступить только на скандинавское отделение. Не потому, что меня так уж привлекали скандинавские страны. Просто у нас в школе был один мальчик, который хорошо учился и поступил в МГИМО именно на скандинавское отделение. А ведь старшие товарищи – это всегда пример. И когда я уже сдал успешно экзамены, нужно было написать заявку-просьбу – на какое языковое отделение ты претендуешь. Я, естественно, написал «скандинавское» и спокойно уехал куда-то перебирать книги – институт отправлял будущих студентов на такую работу-практику. Потом три недели провел на юге и вернулся к началу учебного года, к общему собранию первокурсников.

Был 1958 год, Институт международных отношений только что объединился с Институтом внешней торговли. Видимо, таким объединением была вызвана и реорганизация учебной программы. Но мы-то этого не знали. Помню, как я подошел к доске со списками отделений и не нашел скандинавского. А нет скандинавского – значит, нет и меня. И пока я, оглушенный, стоял, ничего не соображая, кто-то из моих будущих сокурсников крикнул: «Да вот же ты, Букалов! Посмотри! Ты в итальянском отделении».

Ну и я, не раздумывая, поскольку был, наверное, наглый, помчался в деканат, к начальнику курса. У каждого курса в МГИМО был начальник – этакий Иван Палыч. Он ходил в военной форме, но без знаков отличия, демобилизованный. И дисциплина на курсе называлась «Иван Палыч дисциплина». Я этого ничего не знал, подошел и довольно самоуверенно сказал: «Иван Палыч, я вот писал на скандинавское отделение, а нету там такого». Он спрашивает: «Как твоя фамилия?» – «Букалов». – «А ты школьник?» – «Школьник». Школьников нас среди первокурсников было очень мало. В основном – демобилизованные из армии, люди со стажем работы. И он: «Тебя записали в итальянское отделение?» – «Там так написано». – «У нас вообще-то школьников пишут на сложные языки, на восточные. Значит, давай сделаем так: я считаю до трех, и, если на счет «три» ты еще будешь в деканате, я тебя записываю на индонезийский язык». На счет «два» меня там уже не было. Так вопреки своей воле я попал на итальянское отделение.

Учительница главная моя

Я попал к Юлии Абрамовне Добровольской, человеку совершенно уникальному. Она заняла очень важное место в моей жизни, а в последние годы стала просто моим большим другом. Юлия Абрамовна умерла в возрасте 99 лет в Италии, и до последнего ее дня мы разговаривали с ней по телефону, обсуждая самые разные темы. Учеба у Юлии Абрамовны – это было не просто окно в итальянский мир, это было окно в мир вообще.

Началось наше общение 1 сентября 1958 года, когда в маленькую аудиторию в МГИМО вошла красивая рыжеволосая женщина, и мы, пятеро разновозрастных парней, сразу влюбились в неё и благодаря ей – в итальянский язык, а потом и в Италию.

Жизнь ее похожа на увлекательный роман. Юля – дочь лесничего и школьной учительницы – родилась в Нижнем Новгороде «вместе с Октябрьской революцией в 1917 году», как она сама говорила, и вместе со страной прожила всю ее вековую историю…

Совсем юной она приехала в Ленинград, поступила в университет, была ученицей Владимира Проппа – выдающегося советского ученого-фольклориста, лингвиста и филолога с мировым именем, изучала немецкий и английский языки. В 1936 году, когда в Испании началась Гражданская война и сотни советских добровольцев бросились на помощь республиканцам, Юля по какому-то ускоренному 40-дневному курсу выучила испанский и уехала в сражающуюся страну. Считается, что именно ее в образе юной рыжей переводчицы советского комиссара описал Эрнест Хемингуэй в знаменитом романе «По ком звонит колокол».

Работа в Испании стала для нее, конечно, серьезным опытом. Не только языковым, но и человеческим. Она встретила очень много интересных людей, открыла для себя самые разные и неожиданные стороны человеческих характеров и отношений. И годы спустя рассказывала об этом то воодушевленно, то с какой-то грустью.

Потом – работа в ТАСС, в справочной редакции иностранной информации. На пяти языках она читала иностранные газеты, отбирая новости для журналистов. А затем началось страшное. Война в Испании, как известно, закончилась поражением республики и установлением диктатуры Франко. На наших «испанцев», возвратившихся домой, обрушились репрессии. Те, кто был ответственен за военную сторону этой бесславной эпопеи, были расстреляны. Пострадали не только военные. К стенке был поставлен, например, известный журналист Михаил Кольцов. Арестованными оказались многие добровольцы, воевавшие в Испании. И Юля попала в ГУЛАГ. В обвинительном заключении было сказано: «Находилась в обстоятельствах, в которых могла изменить родине». В лагере работала в «шарашке», переводила какие-то материалы, документы. Ее вытащил оттуда будущий муж, генерал Добровольский. Он был крупным начальником каких-то военных заводов. И началась новая жизнь. После ХХ съезда партии Юлия Абрамовна была полностью реабилитирована и пошла на работу сначала в иняз, если не ошибаюсь, а потом в МГИМО преподавателем итальянского языка.

Когда мы встретились в студенческой аудитории, она писала свой ставший знаменитым «Практический курс итальянского языка», и нам была отведена роль подопытных кроликов. Юлия Абрамовна с успехом проверяла на нас собственные методы обучения, заставляла вслух читать итальянские газеты (увы, только коммунистические – “Unita’” и “Paese Sera” – другие не продавались), нараспев декламировать классическую и современную поэзию. Счастливое совпадение, когда уроки были не только трудом, но и праздником, веселой игрой. Лексику мы учили, горланя дурными голосами итальянские народные и эстрадные песни. Потом эти знания закреплялись на кинопросмотрах, на «итальянских концертах» певицы Виктории Ивановой, близкой подруги нашей учительницы. Вообще, ее замечательные талантливые друзья принимали посильное участие в педагогическом процессе. Например, когда Юлия Абрамовна решила поставить кукольный спектакль по сказке «Пиноккио», известной у нас в вольном пересказе Алексея Толстого, своими навыками ловко обращаться с деревянными человечками поделился с нами сам Зиновий Гердт. Кстати, именно благодаря его репетициям я всю оставшуюся жизнь «играю в куклы» – всерьез занимаясь увлекательной историей невероятных приключений Пиноккио в России.

Частенько Юлия Абрамовна устраивала для нас необычные мастер-классы. Никогда не забуду, как однажды она привела нас в Дом дружбы (она была членом правления общества Дружбы СССР – Италия) на круглый стол, посвященный проблемам современного театрального искусства. В знаменитом особняке на Арбате, в красивой деревянной гостиной за большим столом по одну сторону восседали звезды и корифеи итальянского театра – Джорджо Стреллер, Анна Проклемер, Джорджо Альбертацци, Паоло Грасси, по другую – советского: Николай Охлопков, Андрей Гончаров, Георгий Товстоногов и другие мастера. Юлия Абрамовна усадила нас вдоль стены и велела наблюдать за тем, что происходит. А происходила оживленная творческая дискуссия о том, нужны ли репертуарные театры, как ставить современные пьесы и классику, как работать с актерами. А вокруг стола расхаживал невысокого роста молодой человек с микрофоном и наушниками, который, никого не прерывая и не перебивая, синхронно – не последовательно, а синхронно – без остановки переводил ораторов. И делал это блестяще. Таким образом, вся эта дискуссия, которая могла растянуться часов на десять, уложилась в два с половиной. После заседания корифеи пошли обедать, а мы, просто ошарашенные увиденным, спросили Юлию Абрамовну: «А зачем вы нас привели сюда?» Она сказала: «Просто я хотела вам показать, что это можно делать». Для нас это было как сигнал: учитесь, вы тоже сможете.

Юлия Абрамовна, или Юля, как мы ее называли, щедро делилась с нами не только знаниями, но и друзьями. Она очень много переводила с итальянского, и прежде всего художественную литературу, перевела произведения практически всех современных итальянских прозаиков. И позже, уже в последующей жизни, в ее московском доме на улице Горького и на миланском проспекте Порта-Романа я познакомился с многими совершенно замечательными итальянскими, я бы сказал, выдающимися персонажами – Альберто Моравиа, Джанни Родари, Ренато Гуттузо, Марко Вентури. Постепенно друзья Юлии стали и нашими друзьями. Это был настоящий подарок жизни. За долгие годы она сделала мне очень много таких подарков. Но об этом чуть позже.

Дипломат

После окончания МГИМО моя дипломатическая карьера складывалась довольно успешно. Правда, мне с итальянским языком не удалось попасть на работу в Италию, как я мечтал, потому что для этого нужна была серьезная «лапа». Ну а те, у кого её не было, отправлялись в Сомали. И вот в 1962 году в этой африканской стране, которая за два года до моего туда приезда обрела независимость, я и начал дипломатическую службу. Был референтом, атташе посольства СССР в Сомали. Здесь я провёл пять лет и получил репутацию заправского африканиста. Потом меня перевели в Третий Африканский отдел МИД, после чего я три года работал первым секретарём посольства СССР в Эфиопии. Я с удовольствием вспоминаю это время.

Однажды у меня в римском офисе раздался телефонный звонок: «Алеша?» – «Да». – «Это Володя Михайлов говорит». Фамилия настолько распространенная, что я начинаю разговаривать, пытаясь понять, кто это. Невежливо не узнавать. Наконец я спросил: «Володя, прости, но мы откуда с тобой знакомы?» – «Ну как же – мы в Эфиопии вместе служили. Я был стажером». А это как со школьниками – младших хуже знаешь. А здесь – ты первый секретарь, а он – стажер. Я помню, что была группа стажеров с амхарским языком, но кто из них Володя Михайлов? «А откуда ты мне звонишь?» – «Из Коломбо». – «Шри-Ланка?» – «Да, я здесь послом работаю». – «И чем я могу быть полезен?» – «Да вот мне надо подсказку. С печенкой не очень хорошо. Слышал, что есть хороший минеральный курорт в Италии. Хочу приехать, у меня будет отпуск». – «Я тебе сейчас дам жену, она тебе точно скажет, где это и как называется; она работает гидом, иногда своих туристов туда направляет». Галя сказала ему, что действительно есть такой курорт Кьянчано-Терме.

– Будешь в Риме, позвони, пообщаемся, – сказал я ему, прощаясь.

Через месяц он позвонил, пришел к нам домой обедать. И он мне сказал такую странную фразу: «Понимаешь, я тоже не всех помню, с кем работал. Но тебя я запомнил».

– А почему?

– Ты был свободным человеком.

– Володя, это неправда. Свободным человеком я стал намного позже.

– Нет, это тебе кажется. А вот со стороны…

– А в чем это выражалось?

– Во всём, в мелочах. Например, у тебя был телевизор дома. А нам телевизор не полагался. Телевизор был только у посла. Ты приехал – телевизора нет, ты поехал в duty free, купил телевизор, и когда спросили «Зачем?», ты ответил: «Мой сын будет смотреть Sesame Street по-английски». И еще объяснил, что приедет твой сменщик и ты ему продашь. Так и получилось.

– А что еще?

– Ну вот мы все ждали, когда в субботу завхоз затопит баню, а у тебя был абонемент в бассейн.

Абонемент в бассейн был особой роскошью. Бассейн находился рядом с императорским дворцом. И туда, через специальную калитку, приходил один из наследников, принц, внук императора. Я с ним был знаком, мы здоровались, обменивались словами. Так что это была еще и светская тусовка. Но за абонемент надо платить. А совслужащие ох как не хотели этого делать.

– Еще мы ждали, чтобы в субботу играть в волейбол, а ты уезжал куда-то на озера. Мы ездили на «Волге», а ты на «Ситроене».

Конечно, попав в этот мир, ты скован массой правил, условностей, ограничений. Это трудно, особенно если ты молодой. И в то же время, если тебе интересно в этом мире жить, это замечательная возможность учиться, узнавать, открывать что-то новое для себя и в себе, и не нужно создавать искусственные ограничения. Я считаю, что сомалийский, и особенно эфиопский, опыт для меня бесценен и в профессиональном, и в человеческом плане. В Сомали, кстати, я очень хорошо запомнил правило и привычку, которую пронес в течение многих лет. Я никогда не ходил по солнечной стороне улицы. Даже зимой в Москве. Потому что в Сомали это убийственно – ходить по солнечной стороне. Но это так, мелочь. Главное, я получил массу замечательных впечатлений и приобрёл много сомалийских друзей.

К сомалийцам я относился с каким-то внутренним восхищением. Это действительно очень красивый народ с крепкими корнями и богатой культурой. При этом письменность у них появилась уже в мою бытность, незадолго до провозглашения независимости. Это был народ с богатым устным языком – очень богатым, образным и афористичным. Он полон сравнений, легенд, сказок, прибауток. Я, к сожалению, сомалийского языка не знал, хотя и брал уроки, чтобы мог объясниться, спросить, как куда-то пройти, например… Но я увлекся сомалийским фольклором, даже кое-что перевел на русский язык, а позже выпустил книжечку «Сомалийская тетрадь», куда включил переводы из устного народного творчества.

В Сомали мне довелось побывать снова много лет спустя уже в качестве журналиста. И это, я считаю, особый подарок судьбы. Я приехал буквально на несколько дней как корреспондент журнала «Новое время», чтобы взять интервью у Сиада Барре, президента Сомали. Предыдущее интервью я брал у него, когда работал в МИДе. Я поселился в гостинице, собрался сходить на море, но вечером мои посольские знакомые пригласили меня на прием, посвященный какому-то событию, связанному с ООН. Разговорился с молодой дамой, оказавшейся послом ФРГ, и когда я сказал, что вернулся в Сомали спустя много лет, она полюбопытствовала:

– А для чего, если не секрет?

Я не стал говорить про интервью, потому что согласия еще не получил.

– Ну, в океане покупаться.

– Упаси вас бог! У моего инженера откусили ногу на прошлой неделе. Сейчас там акулы.

– А раньше там акул не было.

– А ваши соотечественники построили мясозавод на берегу океана и выбрасывают из него внутренности в море, и акулы переходят через кораллы, через которые раньше боялись переплывать.

Шли дни, сомалийцы не спешили дать согласие на интервью, а время подпирало: у меня был авиабилет с фиксированной датой. Помню, я сидел в баре, помню даже в каком, разговаривал со своими знакомыми, и вдруг в группе сомалийцев, что устроилась в углу, встал молодой человек, подошел, поздоровался и сказал, обращаясь ко мне: «А вас случайно, не Аласо зовут?» Аласо – по-сомалийски Алексей. «Случайно Аласо, – говорю, – а почему вы спрашиваете?» – «А там сидит человек, который узнал вас по голосу». И называет мне имя – Мохаммед. «Вы же работали в посольстве, а он был секретарем президента. Он вас помнит. Вы не можете к нему подойти?» – «Может, он сам подойдет?» – «Он не может, он слепой». Я встал, подошел к нему, он сказал, что узнал меня, спросил, как я поживаю. «Хорошо, вот я приехал». – «А зачем?» – «Взять интервью у духа (уважительное обозначение) для журнала “Новое время”, но вот пока ничего не получается».

– А когда ты уезжаешь? – спрашивает он.

– Послезавтра.

– А где ты остановился?

Называю гостиницу.

– Ну, я что-нибудь придумаю. – И пояснил: – Я секретарь правящей социалистической партии, которая взяла власть.

На следующий день за мной приехал джип, отвез меня во дворец. Я взял интервью. Так что надо дружить с местными жителями.

Вообще, конечно, африканская обстановка замечательная, хотя жизнь здесь полна опасностей – и для белого человека, и для сомалийца, и для африканца. Я помню жуткий случай, свидетелем которого стал сам. Это произошло в курортном местечке примерно в ста километрах от Аддис-Абебы – мы с сыном поехали туда отдохнуть. Рядом с нами оказался американский военный – в Эфиопии была американская военно-воздушная база Кейстейшн, и ребята с базы в это местечко приезжали ловить рыбу. А в здешних водах жил крокодил, о котором почему-то тогда никто не вспомнил. Крокодил медленно, абсолютно беззвучно и очень долго приближался к рыболову, в какой-то момент хвостом сбил парня в воду и напал на него. Сразу приехала полиция, начали искать. Нашли. Крокодила. Американец уже был внутри него. С сапогами. И это не сказки. Вспоминаю, как в Сомали я сам невольно устроил гонки со страусом. А это довольно опасное занятие. Я спокойно ехал по шоссе на газике. Вдруг откуда-то появилась гигантская птица и пристроилась рядом, очень мешая мне и раздражая. Я прибавлял скорость, и страус прибавлял скорость. Обогнать его я не мог. К счастью, в какой-то момент ему просто надоели эти игры на перегонки, он свернул и ушел. Но я его так и не обогнал… Смешно, что я сейчас это вспомнил.

Столица Эфиопии Аддис-Абеба стала в некотором роде африканской столицей, после того как там открылась штаб-квартира Африканского единства. Сейчас она называется уже более стандартно – Африканский союз, по аналогии с Европейским союзом. Интересно, что после свержения монархии в лице Хайле Селассие I и непродолжительной Гражданской войны зазвучали требования перевести столицу Африканского единства в европейскую столицу. Сразу начались интриги, лоббирование правительств разных стран. Но я, например, знаю, почему организация Африканского союза, его штаб-квартира остались в Аддис-Абебе. Просто административному аппарату, который состоял из представителей разных африканских стран, не хотелось покидать это злачное место. Почему? Потому что здесь они находились в долгосрочных командировках, работали в секретариате не напрягаясь и могли жить в своё удовольствие. В Аддис-Абебе были самые дешевые проститутки всей Африки. Там были улицы красных фонарей, и африканские дипломаты сделали всё возможное, чтобы не менять столицу. Это моя информация, её я имею от эфиопов.

На самом деле это, конечно, была очень интересная контора. Я несколько раз в качестве пресс-атташе советского посольства присутствовал на сессиях Организации Африканского единства. Но одно мне запомнилось особенно. То была последняя сессия с императором Хайле Селассие, по-моему. Он пришел на открытие, выступил с небольшой приветственной речью и сел на свое почетное место, в ложу.

Штаб-квартира организации, где проходило заседание, занимала импозантное здание, оформленное выдающимся эфиопским художником Афеворком Текле. Его грандиозный триптих площадью 150 квадратных метров получил всемирную известность. Это монументальное произведение, посвященное прошлому, настоящему и будущему Африки, – одно из самых впечатляющих творений Текле.

Мы – гости и пресса – сидели на балконе. Сверху нам хорошо было видно, что происходит внизу.

И вот в этом великолепном зале начали появляться иностранные лидеры, которые вслед за Хайле Селассие должны были приветствовать гостей. Первым появился Жан Бедель Бокасса, президент Центрально-Африканской республики, который известен тем, что по своим наклонностям был людоедом. Жестокий и самодовольный человек. И я единственный раз – мне этого показалось достаточно – увидел его на трибуне. Когда он вышел, на него никто не обратил внимания. Неказистый, маленький, щуплый какой-то африканец – ну мало ли кто там вышел! Его это очень обидело. Он приподнялся на цыпочки, поднял руки и так потряс ими, обращаясь к залу, что зал засмеялся и зааплодировал. После этого президент прочел какую-то безумную речь на тему «Да здравствует свободная Африка» и уступил место другому экзотическому персонажу, которого я тоже запомнил. И не только потому, что он выступал после прекрасного Бокасса. Это был Иди Амин, диктатор из Уганды. Огромный человек, чемпион по боксу, он сразу привлек к себе внимание, потому что вышел и произнес следующую речь, насколько я её запомнил. Он сказал:

– I am African president and I love all Africans.

Пока он это говорил, его взгляд упал на первый ряд, где сидела делегация Танзании во главе с Джулиусом Ньерере. А это был заклятый враг Иди Амина, потому что приютил у себя бывшего министра Уганды Милтона Оботе. Абсолютная неприязнь, даже ненависть была взаимной. И когда Амин сказал, что любит всех африканцев, он увидел своего заклятого «друга» и решил усилить эффект. Он спустился с трибуны, подошел к первому ряду и с чувством произнёс: «Even the president Nireira!» Ньерере начал сползать вниз, под стул, а Амин пытался вытащить его оттуда, чтобы поцеловать. Это был настоящий цирк! Такой, что невозможно себе представить. Я не помню, они все плохо кончали, конечно, но Иди Амин… Ходили слухи, что Иди Амин был каннибалом и хранил в холодильнике в своей резиденции части человеческих тел. И это – организация Африканское единство.

По карьерной лестнице – вниз

Из Эфиопии я попал на курсы руководящего состава Дипакадемии и наконец добрался до вожделенной Италии. В ранге дипломатического советника занял пост первого секретаря посольства СССР в этой стране. Но в этой должности я находился недолго.

Всё рухнуло буквально в один день. Случилось так, что мой младший брат Сашка – мамин сын от второго брака (он на девять лет моложе меня), после окончания Московского университета и успешной защиты кандидатской диссертации принял приглашение Массачусетского технологического института и уехал туда преподавать биохимию. Что делает и сейчас. Он талантливый ученый, его имя хорошо известно в научных кругах. Но брат носит другую фамилию – фамилию своего отца, Клебанова. Так что надлежащие органы как-то проморгали наши родственные связи. Но когда просекли это, решили наказать меня за то, что я не поставил их в известность о «проступке» брата. И вот в Рим на имя посла приходит телеграмма за подписью министра иностранных дел А. А. Громыко с распоряжением командировать первого секретаря Букалова А. М. в Москву для участия в закрытых советско-сомалийских переговорах. Совершенно спокойно я собираю чемоданчик, еду в Москву, являюсь в МИД. Как и предписано, иду в отдел кадров. У меня забирают мой дипломатический паспорт. Сотрудник отдела говорит: «Вам надо подняться на 23-й этаж, в отдел собственной безопасности МИДа. Там вас ждет генерал такой-то. Больше я ничего не знаю, я только выполняю поручение».

Генерал указал на стул, и я внутренне поблагодарил его за то, что по своей профессиональной привычке он усадил меня против света, как полагается в этом ведомстве, лицом к окну. Из окна с высоты 23-го этажа вид на Москву был замечательный. Генерал положил передо мной пачку листов бумаги и предложил написать все про моего брата, о том, как он уехал и почему я не сообщил об этом. Закончив писать, я придвинул листки генералу, он быстро пробежал их глазами, мы перекинулись несколькими фразами и вдруг он спрашивает:

– Алексей Михайлович, можно задать вам вопрос личного характера?

Я весь напрягся – решил, что будет вопрос о Гале, потому что мы уже были вместе, но официально я еще был женат на своей первой жене.

– Слушаю вас, товарищ генерал.

И он задал мне потрясающий вопрос, по которому я понял, что у них тоже масса комплексов.

– Алексей Михайлович, за что вы нас так не любите? – спросил он, имея в виду спецслужбы.

У меня отлегло от сердца: слава богу, не про Галю. Я засмеялся и сказал:

– Товарищ генерал, вы что – девушка, что вас надо любить?..

На этой шутливой ноте мы расстались. Но я понял, что в Италию (да, наверное, и в МИД) мне путь закрыт.

Для меня в этой истории была одна очень важная деталь: я не потерял никого из своих друзей.

Почему вы нас так не любите?

Здесь, наверное, к месту объяснить, чем был вызван неожиданный вопрос генерала. Дело в том, что я старался вести себя корректно, но независимо по отношению к этим службам. Хотя они много раз делали разные заходы и ходы, чтобы подобраться ко мне. Особенно это проявилось в Эфиопии, когда свергли Хайле Селассие, власть перешла в руки военного комитета и обстановка стала более напряженной. В посольство приехал офицер по безопасности некий полковник Ильинцев. Эта официальная должность есть в каждом крупном посольстве. Работники спецслужб на мидовском жаргоне называются соседи. Потому что когда-то МИД, находившийся на Кузнецком мосту, и КГБ на Лубянке были соседями. И вот приехал этот неведомый нам Ильинцев. Потом я нашел книжку на английском языке про КГБ, где говорилось, что он в своё время был выслан из Индии. Надо быть большим мастером, чтобы тебя выслали из Индии!

Мы жили на территории посольства, которое находится в замкнутом пространстве. Такой огороженный парк. Этот участок был подарен императором Менеликом русскому правительству. И вот меня вызывают в спецотдел и просят ознакомиться с распоряжением, подписанным послом. В нем говорится, что местным гражданам категорически воспрещается вход в служебные и жилые помещения посольства. А на территории посольства работает много эфиопов. Они убирают дорожки, работают на заправочной станции, пилят деревья – территория большая, и ее нужно обслуживать. И, конечно, большинство из них приходит домой, помогает по хозяйству, получает за это какие-то деньги. В служебные помещения их никогда никто не пускал. Так что странное, на мой взгляд, распоряжение. Спрашиваю: «Что с этим делать?» Отвечают: «Надо ознакомиться». Ознакомился, расписался и думать забыл. Мало ли что придумают, им надо отчитываться.

У меня был приходящий помощник, Габриольт. Замечательный эфиоп, который служил еще у итальянцев, и из-за того, что я говорил по-итальянски, уважал меня как вождя племени. Временами мы с ним дружески беседовали, он получал какие-то подарки себе, детям.

Обычно в обеденный перерыв – довольно большой по африканским масштабам, три часа, по-моему, – я с работы спускался по дорожке к нашему симпатичному домику с черепичной крышей, построенному итальянцами. На втором этаже у меня была квартира. Я обедал, забирал сына Борю и жену Алину, и мы ехали в бассейн с горячей водой – был такой, купались, я возвращался на работу, а они оставались до вечера. Там была еще детская площадка, маленький бассейн, Борька там научился плавать. В конце рабочего дня я или кто-то из моих друзей забирал их и привозил домой. А в это время ключ клался под коврик, эфиоп приходил, быстро все убирал и уходил. Такой был порядок.

Так вот этот Ильинцев заметил, что я не подчинился новому распоряжению – Габриольт продолжает ко мне ходить, – и решил подловить меня на нарушении дисциплины. Каким образом? Однажды я, как всегда, приехал из бассейна, мы случайно встретились около посольского здания – а здание стеклянное, очень красивое, кстати, среди авторов его проекта была одна из моих тетушек – Лидия Михайловна Букалова. До работы оставалось минуты три, мы перебросились парой слов, и я поднялся к себе в кабинет. В это время Ильинцев взял понятого, слесаря (и мы поняли, кто такой был этот слесарь), прошёл к нашему домику, поднялся на второй этаж, подошёл к кухонному окну, а в окне стоит Габриольт, поет заунывную военную песню и драит сковородку. Эфиоп увидел, что пришел человек, – он не знает, кто это, но знает, что это начальник. Это они очень четко понимают.

Габриольт открывает дверь, тот входит и попадает в гостиную. Там висят африканские маски, стоит телевизор, кресло. Еще висит фотография – вырезка из газеты, на которой я стою с Подгорным и сомалийским президентом. Она была сделана за две недели до этого: меня вызвали из Эфиопии в командировку в Сомали, где председатель президиума Верховного Совета ССР Н. В. Подгорный находился с официальным визитом. Наш службист узнал об этом из газет.

Незваный гость внимательно все осмотрел и спрашивает: «Габриольт, ты один дома?» – «Нет, не один». – «Как не один?» – «А там синьора Алина», – показывает на угловую комнату, где Алина протирает уши Борьке. Это было настоящее фиаско. Он и предположить не мог, что в этот день мы вместе вернёмся из бассейна, ей для чего-то нужно было быть дома. И что он делает? Поразительно, эта организация не может ни одной операции подготовить нормально. Но тебя же учили в специальных школах – придумай, зачем пришел. За газетой, например. А он поворачивается на своих высоких каблуках, потому что он, как и большинство из них, низкого роста, и убегает. Выходит Алина, видит убегающего по лестнице Ильинцева, звонит мне: «Алеша, зайди, пожалуйста». – «Не могу, я только взял документы. Что-то случилось?» – «Случилось».

Прихожу, она мне всё это рассказывает. Я иду сразу к послу. Из-за того что военная ситуация, у нас есть договоренность: если какая-то информация, надо докладывать сразу, не дожидаясь летучки. Я прихожу. «Анатолий Петрович – вы не можете позвать старшего шефа?» – «Ну ты мне скажи, что случилось». – «Я вам обоим скажу». Приходит первый секретарь. Я говорю: «Вот, товарищи руководители, сейчас против меня была совершена провокация. Считая, что никого нет дома, пришел ко мне Ильинцев, и я очень прошу меня от этих провокаций оградить. Если это невозможно, то, поскольку нас сюда на работу отправлял ЦК, я буду писать в ЦК». Такой я наглый. И тот, второй: «Ну, зачем ты так ставишь вопрос, не горячись». – «Я никак не ставлю, я просто излагаю факты». Откланялся и ушел.

И больше до конца своего пребывания там с вертухаями не общался. Ну так что? Ответил я на вопрос – почему вы нас так не любите?..

Из дипломатов – в литсотрудники

Я уже рассказывал, как наши власти от меня хорошо избавились. Но по-своему они были правы. Классовое чутье – оно всегда было им свойственно.

Надо было начинать жить с чистого листа. Я вылетел из МИД СССР по статье о недоверии. А это – волчий билет. Все мои попытки устроиться на работу терпели фиаско. Меня никуда не брали. В Москве готовились к Олимпиаде, я пошел в Олимпийский комитет, предложил услуги переводчика. Отказали. И тут я вспомнил, что моим руководителем кандидатской диссертации – я занимался темой итальянской политики в Африке, – был сын министра иностранных дел А. А. Громыко – Анатолий Громыко, директор Института Африки. Он приезжал в Рим в то короткое время, которое я там был первым секретарем посольства, и я по старой памяти водил его в местный институт Африки, переводил там его выступления, был с ним на приеме, ходил с ним есть пиццу. Как-то он мне сказал: «Алексей, зачем вам этот МИД? Приходите к нам в институт. У нас зарплата хорошая, у нас хорошая библиотека. Я ищу новые кадры. Приходите». – «Хорошо, Анатолий Андреевич, я подумаю», – отшутился я тогда. Теперь, вспомнив тот разговор, отправился к нему в институт.

Анатолий Андреевич с энтузиазмом принял меня. «У нас есть вакансия, мы создаем новый сектор Южной Африки. 270 рублей в месяц». Тогда это были для меня чудовищно большие деньги. Потому что та должность, на которую я потом попал, стоила 125 рублей. «Вот, заполните анкетку и позвоните мне», – сказал мой работодатель.

Я заполнил анкетку и уехал с ребятами на школьные каникулы отдыхать в Мозжинку под Звенигородом.

Но мне, видно, не суждено было получить эту работу. Именно в это время разразился грандиозный скандал: заместитель Генерального секретаря ООН по политическим вопросам и делам Совета Безопасности ООН в ранге Чрезвычайного и Полномочного посла СССР А. Н. Шевченко, как говорится, соскочил на Запад. Как выяснилось, находясь на этой должности, он передавал ЦРУ секретные сведения об СССР, а потом попросил политическое убежище в США. Ситуация осложнялась тем, что Шевченко был личной кандидатурой Андрея Андреевича Громыко и на все сигналы спецслужб о подозрительном поведении своего подопечного глава МИД отвечал: «Оставьте его в покое. Я за него ручаюсь». И вот впервые стул под Андреем Андреевичем закачался. Испугался за своё место и его сын. Но впрямую отказать мне он не смог и дипломатично сказал: «Вы знаете, Алексей Михайлович, академические кадры требуют характеристики с предыдущего места работы. Вы уж организуйте как-нибудь».

А меня выгнали без выходного пособия, какая тут характеристика! И всё-таки я решил позвонить секретарю парторганизации в свой Африканский отдел, где работал до командировки в Италию. Парторг на меня с вопросами – что ты, как ты? Они все переживали за меня. «Да вот, – говорю, – меня вроде Гром-младший берет к себе в институт».– «Это же замечательно, мы все мечтаем об этом, они сейчас так процветают». – «Но видишь, какая загвоздка, мне нужна характеристика. Как ты думаешь, могу я попросить у вас характеристику?» Пауза. «Ну, ты понимаешь, не я это решаю. Перезвони, пожалуйста, через 15 минут». Перезваниваю и слышу: «После обеденного перерыва, в два часа, в экспедиции МИДа на Смоленской будет конверт на твое имя». Это время такое было – без ксероксов. Приезжаю, забираю конверт. В нем на бланке Министерства иностранных дел напечатана характеристика Букалова Алексея Михайловича, подписанная заведующим Третьим Африканским отделом МИД СССР, членом коллегии МИД, Чрезвычайным и Полномочным послом В. А. Устиновым (он был племянником министра обороны Дмитрия Устинова). В свое время он был послом СССР в Танзании, хорошо меня знал. И там в трех абзацах было написано о том, какой я фантастический африканист, автор энциклопедических статей в таких-то и таких изданиях. Замечательная характеристика. Помню, как я растрогался – вот ведь не побоялись мои товарищи, не отмахнулись от человека, как говорится, с черной меткой. Такой удивительно товарищеский жест. Я повез характеристику в журнал, хотя и предполагал, что она уже не понадобится.

А работу я все-таки нашёл. Меня взяли в журнал «В мире книг» на место ушедшей в декрет Наташи Лариной. Так советник второго класса превратился в младшего литсотрудника, что тоже оказалось замечательным опытом.

В «Мире книг». Партийная Одиссея

Я попал в отдел критики и библиографии. Для меня этот небольшой журнальчик Госкомиздата стал своего рода башней из слоновой кости. Мне не нужно было писать на привычные внешнеполитические темы, и я начал заниматься тем, что определило мои интересы на многие годы: Пушкиным, Пиноккио.

Но прежде чем сесть за рабочий стол, я должен был соблюсти некоторые формальности и прежде всего встать на партучет. Честно говоря, я совершенно забыл об этой процедуре, потому что моего партбилета на руках у меня не было – во время зарубежной командировки он хранился в ЦК партии. О том, что его нужно держать при себе, неожиданно напомнил мне отчим, Макс Ефимович (я звал его Максик), Сашкин отец. Я приехал к ним с мамой рассказать, почему я вдруг вернулся из Италии, пробыв там всего два месяца, хотя прощались надолго. Мама плакала, потому что из-за одного сына пострадал другой, а это большое испытание для любой матери. Отчим сидел у окна, опершись на палочку, и было непонятно, слушает он или нет. Он вообще был человек молчаливый, слов на ветер не бросал. Мать он боготворил. Для нее это был мезальянс. Единственным достойным, с его точки зрения, воспоминанием жизни он считал свое вступление в партию. Это было на фронте после боя, когда ему и нескольким его товарищам, оставшимся в живых, вручили партбилеты. Он очень гордился этим. И теперь вдруг он спросил: «Алёша, а партбилет они тебе оставили?» – «Оставили, Максик, а почему ты спрашиваешь?» Он говорит – и это была единственная шутка, которую я от него слышал, и то не уверен, что это шутка: «Если отберут, ты не расстраивайся, я тебе отдам свой».

И я вспомнил, что должен забрать свой партбилет. В назначенное время я пришел на Старую площадь, поднялся в 327-ю комнату. За пустым чистым столом сидел человек. Полный такой человек. Он поздоровался. Открыл ящик-картотеку, пальцами подергал – нашел. Моя фамилия на букву Б, недалеко. Вытащил мой партбилет и приложенную к нему расписочку. Оторвал её: «Распишитесь, пожалуйста», – говорит. Я расписался. Получил партбилет, он пожал мне руку и сказал: «Алексей Михайлович, я вам желаю удачи». Меня это так поразило. «Это все, что вы хотите мне сказать?» – спрашиваю. И он, который сидит в 400 метрах от Лубянки, мне говорит: «А вы знаете, Алексей Михайлович, партийная организация к вам претензий не имеет». Я откланялся и ушел.

И пришел с этой хохмой в журнал «В мире книг». Узнал: чтобы встать на учёт, надо поехать в Госкомиздат. Я поехал в Госкомиздат, на прием к секретарю парткома. Тот вежливо поздравил меня с вступлением в их коллектив. Сказал, что это очень важный идеологический орган печати, что он требует от сотрудника большой отдачи и он, партсекретарь, желает мне хорошей работы. А пока надо заполнить какие-то карточки, оставить мои координаты у какой-то Наташи… Давая эти указания, он вертел в руках мой партбилет и вдруг увидел, что он выдан парткомом МИДа – а мидовский партком был на правах райкома. Такая вот бюрократическая деталь. Этого, оказывается, было достаточно, чтобы прекратить бюрократическую волокиту.

На своем «жигуленке» я весело прикатил на Сущевский вал в редакцию и понял, что рано радовался. «Алексей Михайлович, вас спрашивал главный», – сказала мне секретарша, едва я появился. А возглавлял тогда редакцию Юрий Константинович Филонович, прекрасный журналист, человек очень честный, глубоко интеллигентный и тонкий. 27 лет он работал в «Известиях», был редактором отдела пропаганды и заместителем главного редактора. Своими острыми выступлениями он вызывал недовольство партийных боссов, и те нашли повод с ним рассчитаться. Когда его единственная дочь вышла замуж за французского кинопрокатчика и уехала в Париж, в редакции появился приказ: «По рекомендации секретариата ЦК КПСС Филонович Ю. К. освобождается от занимаемой должности и назначается главным редактором журнала «В мире книг». Надо сказать, что журналу очень повезло…

Бодренько захожу я в кабинет Филоновича: «Вы меня искали? Я был в парткоме». Вижу, сидит он очень расстроенный. Кислый такой сидит. А проверить его настроение можно было легко: с правой от него стороны была полка со словарями, и за Большим энциклопедическим словарем всегда стояла бутылка коньяка. По уровню жидкости в этой бутылке можно было определить настроение главного. Я немного подвинулся и увидел, что бутылка наполовину пустая. И я понимаю, что он расстроен и ему неприятен этот разговор. «Мне уже сообщили, Алексей Михайлович. Мне звонили из парткома. Вы мне помогите. Понимаете, мне будет звонить после обеда Стукалин (Б. И. Стукалин в 1978–1982 гг. был председателем Госкомиздата), и я должен ему сказать, кто мне вас рекомендовал». – «Я все понял, Юрий Константинович. Сколько у меня есть времени?» – «Ну, чуть меньше часа».

И я начал звонить. Первый, кому я позвонил, был Виталий Игнатенко, знакомый мне еще по комсомольским делам. У нас было много общих друзей. Мы с ним особенно не дружили, но встречались в доме моего институтского приятеля Андрея Грачева. Игнатенко – блестящий человек. До недавнего времени он был членом Совета Федерации, в разные годы возглавлял ТАСС, был заместителем заведующего Отделом международной информации ЦК КПСС, руководил пресс-службой президента СССР, был главным редактором журнала «Новое время», где пересеклись наши пути. Но мне не повезло: секретарша сказала, что Виталий Никитич в Будапеште в командировке. Звоню Грачеву – он в это время работал в отделе международной информации ЦК, потом стал пресс-секретарем Михаила Горбачева, сменив на этом посту Игнатенко. Сейчас он преподает в Сорбонне. Мы до сих пор дружим, встречаемся, когда я бываю в Париже.

Андрей Серафимович умница и замечательный друг. Он сразу все понял, этот премудрый пескарь, и говорит: «Я, конечно, могу позвонить Филоновичу, но правильнее будет, если он позвонит мне. Когда он увидит, что набирает Б-6 (это циковский индекс, еще были буквенные телефоны), он поймет, куда звонит». Я беру бумажку, пишу: Грачев, Андрей Серафимович, и номер телефона. Приношу бумажку Филоновичу. Тот надевает очки, читает: «Грачев, Андрей Серафимович – кто такой?» – «Это заместитель заведующего отдела международной информации ЦК КПСС, – говорю. – Годится, Юрий Константинович?» – «Алексей Михайлович, я вас не задерживаю». Как ребенок, он обрадовался такому исходу этого неприятного дела.

Урок профессионального мастерства

Первое творческое задание в журнале «В мире книг» стало мне хорошим уроком на всю мою дальнейшую жизнь в профессии.

Мне поручили взять интервью у кого-то из писателей на тему: отношения автора и издательства. «Пусть вам расскажут, как заключается договор, как он соблюдается, какие обязательства берут на себя обе стороны, что случается, если кто-то их нарушает», – напутствовала меня наш редактор Валентина Давидовна Голубчикова.

У меня не было таких знакомых писателей, к кому я мог бы обратиться, и я попросил маму позвонить Агнии Барто, спросить, не ответит ли она на несколько моих вопросов. Имя известное, решил я, знаменитый поэт, хорошая кандидатура. Мама дружила с Барто, входила в группу активистов её программы «Найти человека», которую Агния Львовна вела на радиостанции «Маяк». Барто сказала: «Конечно, пусть приезжает» – и назначила время встречи. Я приехал к Агнии Львовне с магнитофончиком, которым гордился. Она очень хорошо меня встретила, прямо как мама. По-моему, даже чаем угостила. «Что вас интересует, Алёшенька?» Я объяснил свою задачу. А Барто в это время – я этого не знал – поругалась с «Детгизом». Они ее обманули в чем-то или чего-то не заплатили. И она стала рассказывать, сколько всякого безобразия у них там творится, это был настоящий обвинительный спич. Временами ее горячую речь прерывали телефонные звонки, она снимала трубку и, забавно имитируя просторечие, говорила: «Слушаю вас… Я ни знаю, ни знаю, пачём я знаю, они мне не докладывают». Клала трубку и продолжала мне говорить, «какие они все мерзавцы». Я решил, что этого достаточно, и, довольный собой, приехал в редакцию. Расшифровал магнитофонную запись, отдал перепечатать текст машинистке и выправленный материал сдал Голубчиковой. Она сказала, что это очень актуально и отправила моё сочинение в набор. Уже в гранках интервью поступило к главному редактору – Филоновичу. Через какое-то время Юрий Константинович вызывает меня. Захожу. «Я вот Барто читаю. Интересный материал. Очень. Будет, наверное, украшением номера». Я в глубине души уже торжествую, а шеф продолжает: «Но, уважьте старика, сделайте одолжение – возьмите у нее визу». А я молодой, необученный. «Юрий Константинович, вот она мне сюда всё наговорила. Здесь всё записано. Если у вас есть время и желание, я включу, и вы послушаете». – «Да я не сомневаюсь, Алексей Михайлович, но сделайте мне одолжение, пожалуйста. У нас еще есть время до сдачи номера. Или она недоступна?» – «Не знаю, позвоню ей».

Я уже сам позвонил Агнии Львовне. Приехал, выложил гранки на стол, жду, когда она прочитает. Она внимательно прочла текст от начала до конца, пододвинула гранки ко мне и сказала: «Алеша, я ничего этого не говорила». Я остолбенел. «Агния Львовна, у меня записано все, что вы сказали». – «У меня была температура, я за свои слова не отвечала». И я понял, какой он мудрый, наш Юрий Константинович Филонович. Я взял гранки и откланялся.

Агния Львовна была непростой человек. Простых Барто не бывает. Иногда мы заглядывали к ней – она жила на даче, встречались с ее мужем. Он был член-корреспондент Академии наук СССР, теплоэнергетик Андрей Владимирович Щегляев, интересный человек. Как-то мы пришли к ней в гости, и наш Алёшка, увидев при входе в дом под лестницей огнетушитель, остроумно окрестил его – «агниятушитель». А её замечательная дочь Таня, та, которая «горько плачет, уронила в речку мячик», до сих пор каждый год 12 февраля звонит нам и поздравляет с днем рождения моей мамы.

Несостоявшаяся измена

Вообще-то мне было очень комфортно в журнале «В мире книг». Я об этом времени вспоминаю с большим удовольствием. Я встречался с очень интересными людьми, знал всё о книжных новинках и занимался Пушкиным – ездил на конференции, в Пушкинские горы, в Болдино. Это было очень важно, потому что у меня появился опыт академического прочтения Пушкина. Но я получал копеечную зарплату младшего литсотрудника. Конечно, подрабатывал – переводил итальянские фильмы, однако нужно было что-то более стабильное. И случай представился. Тоже благодаря Пушкину.

Я начал серьезно заниматься темой «Пушкин и Восток», изучать восточные сюжеты поэта. Две работы я написал по заказу журнала «Азия и Африка сегодня». Это был тоненький еженедельный журнальчик. И вот оттуда мне позвонил зам. главного редактора и сказал: «Алексей Михайлович, ваши публикации вызвали большой интерес. У нас появилась вакансия – заведующий отделом культуры. Мы хотели бы предложить вам эту должность». Я, наученный предыдущим горьким опытом, говорю: «А вы уверены, что меня утвердят на неё?» – «Такие вопросы решает директор института востоковедения Евгений Максимович Примаков. Подумайте, если можете получить его согласие».

На самом деле, я мог – через маму. Она дружила с его женой Лаурой, лечила примаковских детей, в том числе и старшего сына – Сашу. В 1981 году, в возрасте 28 лет, он трагически погиб от сердечного приступа. Это случилось в его дежурство на Красной площади во время первомайских гуляний. Ему стало плохо, а скорая помощь не смогла быстро приехать… Но это к слову.

Я вкратце объяснил маме свою просьбу, она прямо при мне позвонила Лауре Васильевне, та выяснила, что назавтра Евгений Максимович весь день в институте, и после одиннадцати я могу приехать. Замечательно. Я приезжаю в институт, к академику Примакову, прихожу в назначенное время. Он сидит за письменным столом, пишет. Когда я вошел в кабинет, он поднялся, пересел за маленький столик и по тбилисской привычке – он все-таки тбилисский человек – попросил принести сухофрукты. Мы сидели, разговаривали, он очень сердечно интересовался, как мама. Спросил, где я сейчас работаю, хотя прекрасно знал мою историю. Она была довольно широко известна, все-таки я был не совсем начинающим дипломатом. И наконец спросил, что меня к нему привело? Я объяснил, ожидая какой-то реакции. Он встал, давая понять, что аудиенция окончена, и сказал: «Алеша, а зачем вам это нужно? Спасибо, что зашли, большой привет маме». А несколько лет спустя, уже после горбачевской перестройки, когда я перешел в другой журнал – «Новое время» и занимался серьезными политическими вопросами, мы снова встретились с Евгением Примаковым. Теперь на международной конференции, где он выступал с докладом. Мне было поручено взять у него интервью. Я позвонил, назначили время. Он ответил на мои вопросы и, прощаясь, заметил: «Ну я же вам говорил»…

«В мире книг». События, встречи, люди

В журнале «В мире книг» у меня было много друзей, и каждый достоин отдельного рассказа. Среди них, конечно, Лев Михайлович Тимофеев, видный литератор, человек блестящий, умница. Он был диссидентом и правозащитником. Кстати, это он через общих друзей рекомендовал меня в журнал в тот трудный для меня момент, когда я никуда не мог приткнуться со своим «волчьим билетом». Сам он закончил Институт внешней торговли, был по профессии экономистом, но страстно любил литературу. Его жена Наташа училась в Рязани у Солженицына. Когда Лёва написал «крамольную» книгу, повесть-очерк «Технология чёрного рынка, или Крестьянское искусство голодать», Александр Исаевич сделал к ней предисловие. Книгу с этим предисловием отослали за кордон. Она была переведена на английский и итальянский языки, передавалась радиостанциями «Свобода» и «Голос Америки». Но к этому времени Лёва уже ушел из редакции. Будучи автором неподцензурных произведений и понимая угрозу ареста, он не хотел подвергать опасности товарищей по работе. Стал заниматься репетиторством, как и мой дед когда-то, готовил абитуриентов. По русскому языку и литературе. У них жил попугай, который временами выкрикивал «Тургенев», «Чехов».

В один прекрасный – нет, чёрный день в марте 1985 года нам из телефона-автомата позвонила его жена Наташа и сказала, что Леву забрали. Мы с Галей в это время собирались в гости к нашим друзьям Сенокосовым. Юра – очень яркая неординарная личность, ученый, философ, историк философии. У него в доме всегда собирались интересные люди. Вот и в тот вечер к нему приехали какие-то французские журналисты, их приятели, оказавшиеся проездом в Москве.

Лёвин арест взбудоражил друзей. У него осталась семья – жена с двумя дочками, старшая, Сонечка, художница. А вскоре забрали и Наташу, отправили в психиатрическую больницу. Девочки остались на попечении бабушки, её мамы. Но друзья не бросили опальную семью. Мы постоянно, как говорится, скидывались, Юлия Абрамовна Добровольская – она уже жила в Италии – собирала для девочек какие-то вещи, детскую одежду и присылала в Москву со своими друзьями.

Лёву по статье «Антисоветская агитация и пропаганда» приговорили к шести годам лагерей и пяти годам ссылки. В феврале 1987-го вместе с большой группой политзаключённых он был помилован и выпущен из лагеря. Когда Горбачев позвонил Сахарову и освободил его из горьковской ссылки, Андрей Дмитриевич ответил: «Спасибо за внимание, но я хочу вам перечислить людей, которые сидят по политическим статьям». И Горбачев сказал: «Вы не перечисляйте, вы просто передайте список». В этом списке был и Лева Тимофеев. Помню его возвращение. Он вернулся – дома никого не было. Позвонил, сказал: «Вот приедешь из лагеря, а дома никого нет». Он был в робе, только без номера. Еще помню, у него были газеты в ботинках – для тепла.

Как все зэки, первое время Лёва не мог приспособиться. Я помню, как повез его в Болдино на пушкинские чтения. Он вставал в четыре утра и делал гимнастику. В Болдино он привез доклад «Религиозные мотивы в “Евгении Онегине”». Местное начальство, что-то заподозрив, спросило – а что это за Тимофеев? И Сергей Александрович Фомичев, знаменитый пушкиновед, руководивший этим научным собранием, сказал (я его предупредил): «Известный московский литературовед». Ну, и обкомовские деятели успокоились.

А потом произошла такая история. Мне позвонил Лева Разгон (я уже работал в Риме) и сказал, чтобы я нашел последний номер газеты «Русская мысль». Здесь есть Русская экуменическая библиотека, и по моей просьбе знакомый священник взял там для меня эту газету. В ней я обнаружил рассказ с продолжением «Записки сумасшедшей». Это был рассказ Наташи Тимофеевой, опубликованный под другой фамилией. Лёва тоже написал большую статью о своем пленении. Она была напечатана в «Новом мире». Я ему писал письма, присылал деньги, которые разрешали отправлять на праздники, ходил на выставки его дочки Сони, рассказывал ему, какая она талантливая. Он потом эти письма тоже опубликовал.

И вдруг случилось что-то странное и страшное. В печати была опубликована информация Лёвы о том, что, оказывается, одному его другу, бывшему сотруднику МИДа, который работал в Сомали, поручили слежку за ним, Львом Тимофеевым. И он, этот друг, даже присылал каких-то итальянцев, которые потом докладывали ему об общении с Лёвой. Сейчас я не помню, было это интервью Льва или его собственная статья, но это не имеет значения. Главное, что он предъявил чудовищное обвинение не только мне, но и нашим общим друзьям, упомянув и Юлию Добровольскую, у которой мы собирались. Я написал ему письмо, и на этом наше общение прекратилось. Я получил инфаркт на этом деле. Но в какой-то момент, когда я находился в богоспасаемом городе Бари, на Прощеное Воскресение Лев Тимофеев мне позвонил – номер телефона с моего разрешения дал ему один из наших общих друзей – и попросил у меня прощения. Я сказал: если бы это касалось только меня, я, возможно, и простил бы – я не злопамятный. Но ты оскорбил многих честных и порядочных людей. Лев Разгон не подавал ему руки. «Если ты не можешь отличить вертухая от друга, что у нас может быть общего», – говорил он.

А однажды я получил по почте анонимную бандероль с книгой, которую безнадёжно искал. У меня было академическое пушкинское собрание 1937 года, подготовленное к 100-летию со дня смерти поэта. Первый из вышедших томов вызвал вал критики партийных функционеров и «литературоведов в погонах», которые обрушились на составителей, якобы не справившихся с ответственным правительственным заданием. Многие члены редколлегии и учёные, вовлечённые в работу над собранием, были арестованы с клеймом «вредители». В этой атмосфере пушкинистам пришлось отказаться от сопровождения текстов научным комментарием. И только в 1959 году удалось издать отдельный том, оставшийся без порядкового номера, с тщательно подготовленным научным аппаратом. И этого необходимого справочного тома у меня не было. Об этом знал только Лёва. И я не сомневаюсь, что это он послал мне книгу. Но я ему не ответил, потому что отправитель на посылке не был указан.

Новый главный редактор журнала «В мире книг» Юрий Владимирович Юдашкин, сменивший Филоновича на этом посту, никак не мог понять, как со мной себя вести. С одной стороны, я младший литературный сотрудник, с другой – какой-то непонятный тип с непонятной биографией. Вообще-то он по характеру своему и по поведению был большим царедворцем, занимался пропагандой творчества Юрия Бондарева и других наших правоверных писателей. Его жена была прокурором, и он её очень боялся. Больше вроде ничем он не был примечателен.

Но в писательской среде он известен в связи с историей отъезда Владимира Войновича из Советского Союза. Войнович давно раздражал политическую и писательскую элиту своими смелыми, остроумными и весьма нелицеприятными высказываниями. А тут ещё в самиздате, а позже в Германии (без разрешения автора) вышла первая часть романа «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». За Войновичем было установлено наблюдение КГБ, он был исключен из Союза писателей.

Когда Войновичу намекнули, что ему надо бы уехать из страны, он сказал: «А почему? Я здесь родился, вырос, отслужил в армии, работал. Если вам надо, вы и уезжайте». И тогда к Войновичу домой, в его писательскую квартиру, пришел Юрий Юдашкин, намекнул, что мы, мол, все смертны, а главное, у нас дети смертны, родители. А потому нужно быть очень осторожным. Это было предупреждение. Услышав его, Войнович собрал манатки и уехал. А вскоре его лишили гражданства. Потом, много лет спустя, когда Владимир Николаевич уже вернулся из вынужденной эмиграции, он вспомнил об этом и написал.

А я узнал об отношении Юдашкина ко всей этой истории от него самого. Однажды он собрал редакцию и рассказал о своей поездке в Германию. Он ездил с группой советских писателей в ФРГ. И очень уж как-то по-мещански рассказывал – какие товары они там покупали, в какие ходили магазины. Меня это удивило: он что – ничего другого в Германии не видел, ни о чём больше не может рассказать? Хотя он вроде был человек неглупый.

Вдруг он прервал свой магазинно-товарный монолог и произнёс: «Ну а в Мюнхене я, конечно, никуда на улицу не выходил. Так и просидел в гостинице». Мы сидели – нас в редакции было человек двенадцать – слушали из вежливости, потом надо было задавать какие-то вопросы. Вопросов не было. Повисло тягостное молчание. И тогда я спросил: «Юрий Владимирович, а почему именно в Мюнхене вы никуда не вышли?» Он как-то сразу подобрался и сказал: «Ну как вы спрашиваете, в Мюнхене же Войнович!» И когда Владимир Николаевич был у нас в Риме, я ему рассказал этот эпизод – он смеялся до слез.

А потом началась перестройка. Главным редактором «Нового времени» был назначен Виталий Игнатенко, и он меня позвал к себе старшим литературным сотрудником. Но я всё ещё был невыездным. Никуда меня не выпускали. А тут вдруг оформляют в какую-то поездку, но разрешение всё не приходит. Уже завтра ехать, а у меня нет разрешения. И Игнатенко – он был очень влиятельным человеком – сказал: «Я сейчас съезжу в один дом, а ты дождись меня, не уходи сразу после работы». Я дождался. Он приходит. Я спрашиваю: «Я еду или не еду?» – «Ты не едешь». – «Из-за брата?» – «Нет, из-за брата я бы легко их “расстрелял”. Ты мне скажи, кто такой Тимофеев?» Я рассказываю. «Между прочим, мы с ним на “вы” до сих пор. Но вот такая история. Остались дети, мы им помогали. Уверен, ты делал бы то же самое». – «Ладно, закроем тему, будет еще оказия», – сказал Игнатенко. И действительно, через два месяца я поехал на конференцию на Кипр.

Петух для Феллини

Когда я работал в журнале «В мире книг», я больше всего боялся потерять итальянский язык и поэтому пристроился переводить итальянское кино. Благо итальянских фильмов у нас тогда показывали много, регулярными были Недели итальянского кино, на которые народ ломился. Это не только доставляло огромное удовольствие, но и приносило неплохую добавку к моей жиденькой зарплате. Однажды на такой Неделе мне довелось переводить фильм Федерико Феллини. Я пришел, сел в дикторскую кабину и принялся за работу. Когда уже заканчивались титры, а свет ещё не зажёгся, я вышел, спустился до второго ряда, где с краю сидел сам Феллини. Подошёл к нему и представился: «Добрый вечер, маэстро, я ваш переводчик». Он отреагировал совершенно неожиданно: вскочил, обнял меня и сказал: «Ты так хорошо переводил! Хочу выразить тебе искреннюю благодарность». Я опешил, но поинтересовался: «Как вы поняли, что я хорошо переводил?» – «Потому что смеялись и хлопали там же, где смеялись и хлопали на просмотрах в Италии. Значит, ты точно попадал в текст». – «Но это не моя заслуга, это ваша заслуга». Тут зажгли свет, на сцену вышла съёмочная группа во главе с выдающимся режиссёром и женщина в кокошнике – возможно, представительница Госкино. Она вручила маэстро замечательный приз зрительских симпатий – расписного дымковского петуха. Было заметно, что режиссёр, чьё творчество отмечено множеством самых престижных наград, по-настоящему растроган. «Большое спасибо, – сказал он, – это большая честь для меня – завоевать симпатии зрителей. Но справедливости ради надо сказать, что хвост этого петуха принадлежит Алексею», – со свойственным ему юмором добавил он. Я тоже получил свою долю аплодисментов.

Эта история имела забавное продолжение. Прошло много лет, я уже работал в Риме. И вот я попадаю на экскурсию на киностудию «Чинечитта». Студия огромная, крупнейшая в Европе и считается центром итальянского кино. Идем по коридору. На одной из дверей табличка с надписью: «Мемориальный кабинет Федерико Феллини». Экскурсовод открывает дверь и позволяет нам заглянуть внутрь. Мы видим книги, стол, полку, на которой стоят многочисленные международные награды. Среди них красуется знакомый дымковский петух. Я говорю: «Синьора, знаете, хвост этого петуха принадлежит мне». Она испугалась: «Всё, уходим! Всё закрывается! Ходят тут всякие по музеям, а потом…»

Моя коллекция вождей

Лазарь Моисеевич Каганович

Первый вождь, с которым я познакомился, был Лазарь Моисеевич Каганович. Точнее, сначала я познакомился с его внуком Юликом – мы учились в одном классе. Он был замечательный парень, и мы дружили. Вообще-то его настоящая фамилия была Минервин, по отцу – он был архитектором, секретарем Союза архитекторов, но все называли Юлика не иначе как Каганович. Однажды его влиятельный дедушка выступил перед учащимися 135-й школы, где учился его внук. Правда, собрали нас в Доме архитекторов. Вот на этот пионерский сбор, посвященный какому-то празднику, и приехал Лазарь Моисеевич с охраной. Мы отдавали ему салют. Я был тогда чуть ли не председателем совета дружины и лично рапортовал вождю. Все было очень торжественно. Сразу после праздника в нашей школе, в пионерской комнате, появился красный плакат, на котором было написано: «Пионер – это не просто нарядно одетый мальчик или нарядно одетая девочка. Пионер – это боец. Лазарь Каганович». А в 1957 году его объявили членом «антипартийной группы Маленкова–Кагановича–Молотова» и сняли со всех постов.

Случилось это летом, когда все мы были на каникулах. 1 сентября, придя в школу (мы уже учились, наверное, в 9-м классе), мы оживленно обсуждали, кто где был, куда ездил отдыхать с родителями. Я помню, Лидия Ивановна, преподавательница литературы, которая вела урок, никак не могла привести нас в чувство. Все болтали. И тогда она стукнула указкой по столу и сделала замечание лично Юлику: «Минервин, перестаньте болтать!»

В классе наступила полная тишина, потому что все услышали другую фамилию и вспомнили, что произошло. Юлик, надо сказать, среагировал замечательно. Он встал и спокойно сказал: «Лидия Ивановна, с моей фамилией ничего не произошло». Потом я видел Лазаря Моисеевича на Фрунзенской набережной – он там жил и часто прогуливался с палочкой или сидел на скамеечке с кем-то. Мой редактор в журнале «В мире книг» даже пытался взять у него интервью, не знаю, удалось ли ему это. Как все вампиры, Каганович жил долго. Умер он в 97-летнем возрасте 25 июля 1991 года – за пять месяцев до распада страны, в руководстве которой находился с первых дней ее существования.

Леонид Ильич Брежнев

Есть в моей коллекции вожди уже более позднего времени. С одними мне довелось ездить в Африку в качестве переводчика, с другими я работал в Москве.

Вспоминаю несколько странную встречу Л. И. Брежнева с президентом Сомали Сиадом Барре, прибывшим в Москву с официальным визитом. Она была сугубо протокольной, а я в силу профессии – единственным посторонним, допущенным на неё.

Я помню, что Брежнев был радушен, любезен, но не очень представлял, о чем говорить с гостем, и хотел поскорее отправить его к Подгорному. Тем более что тот должен был сопровождать Барре в Большой театр. На столе, за которым сидели руководители двух стран, лежала коробка папирос. Брежнев с жадностью смотрел на неё – ему категорически запретили не только курить, но даже открывать ее, и он ждал, что, может, Сиад Барре закурит, а сам он насладится табачным дымом. Между тем разговор не клеился, и Брежнев, решив, видимо, поправить ситуацию, задал страноведческий вопрос.

– Ну а скажите, у вас горы есть?

– Есть, – удивился этому вопросу Сиад Барре.

И тут раздался звонок «вертушки». Генсек снял трубку и сказал:

– Да, Николай Викторович, мы уже заканчиваем. Уже заканчиваем. Сейчас заканчиваем. Хорошо, хорошо.

Повесил трубку и обрадованно говорит:

– Подгорный волнуется, надо в театр ехать.

А Сиаду Барре как мусульманину не очень-то рекомендовалось идти на балет, на который его собирались вести. Да и вообще он в кои-то веки попал к генеральному секретарю, хотел обсудить серьезные вопросы, но, кроме общих фраз за мир и дружбу, ничего не услышал.

Еще на одной встрече Брежнева с Сиадом Барре мне невольно пришлось даже выступить в роли советчика генсека. В связи с этим я вспомнил такой анекдот. Во время шестидневной войны в Израиле в солдатских окопах висел плакат с предупреждением: «Категорически запрещается давать советы генералам». Ведь хорошо известно, что евреи всем дают советы. Вот примерно такая ситуация «солдат–генерал» сложилась и на той встрече. В конце разговора двух лидеров в комнату вошел помощник генсека Александров-Агентов и положил на стол проект совместного официального сообщения о встрече президента Сомалийской республики и генерального секретаря ЦК КПСС. Брежнев спрашивает: «Президент согласен?» Сиад Барре говорит, что он согласен. Мы встали, попрощались. И вдруг Брежнев обращается ко мне: «А как ваша фамилия?» – «Букалов».

«Товарищ Букалов, а куда мне потом деть эту бумажку?». – «А вы её отдайте потом секретарю, товарищ Брежнев».

И, довольный собой, я вышел.

В следующий раз я увидел Брежнева спустя довольно долгое время и поразился, как он сдал. Тогда я впервые заметил, что он был со слуховым аппаратом.

Это было во время визита в Москву вице-президента Сомали генерал-майора Мухаммеда Али Самантара. Именно он отвечал за поддержание и развитие внешнеполитических и военных связей Сомали с Советским Союзом. Самантар приехал с группой своих сотоварищей, чтобы как-то наладить отношения, так как Советский Союз уже переориентировался на Эфиопию и Сомали мало кого интересовало. Гости жили в особняке в поселке Заветы Ильича. Я был прикреплён к ним как сопровождающий от Третьего Африканского отдела МИДа, где я тогда работал. Их водили в цирк, водили на какие-то выставки, бильярд, но ничего существенного не происходило. Наконец Самантар не выдержал.

– Знаешь, Алексей, – сказал он мне, – поскольку мы ни с кем не встречаемся, мы, наверное, уедем.

– Ну, подождите, – протянул я.

– Мы не можем так долго ждать. Визит пустой оказался.

В общем, он был расстроен. Я понял: надо что-то делать. Я пошёл в сторожку, к охранникам, спросил, есть ли у них «вертушка». Они ответили утвердительно – знали, что я официально от МИДа.

– Мне надо поговорить с министром обороны маршалом Соколовым.

А я с ним был знаком, так как ездил с военной делегацией в Сомали. Мне говорят: вот здесь три телефона – казенный, в машине и домашний. Есть еще дача. Я позвонил в офис, мне сказали, что министр на даче. Перезвонил на дачу. Он подошел к телефону. Я говорю:

– Сергей Николаевич, это Букалов от сомалийской делегации.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего не случилось, просто они очень недовольны, что их никто не принимает, и хотят уезжать. Я счел нужным вам об этом сообщить. Может, вы найдете какой-то выход.

И он мне говорит – это была суббота:

– А вы когда завтракаете?

– Как обычно, где-то в полдесятого.

– Я приеду к вам завтра.

– Спасибо, до завтра.

Утром появился маршал и сел с гостями за стол завтракать. И по тому, что официантка поставила перед ним бутылку молдавского коньяка «Белый аист», я понял, что он не первый раз завтракает в этом здании. Маршал провел с делегацией целый день. Играл в бильярд. Говорил какие-то слова о мире и дружбе. И, уезжая, сообщил, что завтра будет встреча с Брежневым – он успел уже обговорить с помощниками это дело. И встреча состоялась. На неё Самантар никого не взял, кроме меня как переводчика. С Брежневым были Громыко и секретарь ЦК КПСС Пономарев. Вошел фотограф, сфотографировал нас. Через некоторое время принес снимки. До этого шёл какой-то вялотекущий разговор, а тут Леонид Ильич оживился. Взял фотографии, несколько сразу выбросил в корзину, не понравились. А две протянул нам. Это были снимки, у которых нижнее белое поле оставлено для надписи. И Самантар говорит мне:

– А можно попросить у него автограф, как ты думаешь?

Я говорю:

– Леонид Ильич, вот товарищ Самантар хочет получить автограф. Это можно?

– Можно, конечно.

Мы сидели за длинным столом, а неподалёку стоял письменный стол, на котором были часы в виде штурвала и большой стакан с разными ручками и карандашами. Я спрашиваю:

– Какой, Леонид Ильич?

Он же демократ, говорит: «Любой».

Я принес ему ручку, сел на место. И он, почему-то закрывшись от Громыко, начал писать. А Громыко всё пытался заглянуть через руку – волновался: мало ли что генеральный напишет дружественному народу. Пономарев же очень недовольно смотрел на меня – мол, зачем ты это устроил?

Наконец Брежнев кончил писать, удовлетворенно поставил точку, передал фотографию Самантару. Самантар тут же отдал ее мне, чтобы я перевел. А там написано: «Леонид Брежнев». Он просто тщательно вывел свое имя. Вскоре отношения с Сомали действительно разладились, сомалийцы пошли своей дорогой, а наши связи с Эфиопией начали энергично развиваться.

Алексей Николаевич Косыгин

Профессия переводчика несколько раз сводила меня с председателем Совета министров СССР Алексеем Николаевичем Косыгиным, которого мне доводилось и сопровождать в его зарубежных поездках, и видеть на встречах с иностранными гостями в Москве. Его беседы всегда были конкретными и деловыми. Он умел говорить очень убедительно, докапываясь до самой сути, что особенно привлекало к нему. Такая дотошность порой ставила в тупик меня, переводчика.

Вспоминаю курьёз, случившийся на выставке швейного оборудования. Он все-таки текстильный инженер, Косыгин. На итальянской фирме «Римольди», где были выставлены всевозможные швейные машины, Алексей Николаевич очень внимательно смотрел все экспонаты и вдруг обнаружил какую-то необычную новую модель, по-итальянски называется «талья кучи» – «режет и шьет» буквально. Алексей Николаевич задал стендисту профессиональный вопрос – какая скорость? Разволновавшийся итальянец ответил почему-то на диалекте. Это был, наверное, ломбардский диалект. Вместо того чтобы сказать «дуо мелио медзо» – «две с половиной тысячи», он произнёс на диалекте дю мюле мез. И я не понял, я не знал диалектов. (Кстати, у меня в моей практике было несколько таких эпизодов. Диалектов мы не учили, и однажды, переводя фильм, я вдруг услышал, что идет текст на диалекте, и пока я разобрался, что к чему, зал – к стыду моему – начал кричать: «Перевод! Халтура!»). Вот и здесь я не понял, что ответил специалист. Косыгин с удивлением смотрит на меня – какая же все-таки скорость? И тогда я взмолился: «Итальяно пьяно, пожалуйста» – «По-итальянски, пожалуйста». Он взмахнул рукой и сказал – «две с половиной тысячи». Я удовлетворил любопытство премьера.

О Косыгине люди, знающие его, говорят, что это был сложный персонаж. 16 лет он занимал пост председателя Совета министров СССР, что является рекордом пребывания в этой должности. Мои друзья, досконально изучившие экономическую политику Косыгина, считают, что, если бы была проведена косыгинская реформа, она надолго отодвинула бы падение и крах Советского Союза. К сожалению, в верхах никто всерьез реформу не воспринял, и страна продолжала катиться по наклонной плоскости. Кончилось всё тем, чем кончилось.

Николай Викторович Подгорный

Наверное, третий по значению, но не по интересу персонаж в этом списке вождей – Николай Викторович Подгорный, председатель Президиума Верховного Совета СССР. С ним я ездил с официальным визитом в Сомали.

Надо сказать, что обычно в людях, которых я сопровождал, я старался находить какие-то черты, которые помогали бы в общении. К сожалению, моя вина, у Николая Викторовича Подгорного я не нашел ничего. Это был мрачноватый надутый человек. Когда шли советско-сомалийские переговоры, он довольно бегло руководствовался памяткой, которую мы подготовили. И переговоры шли официально так, как должны были идти.

Во второй день приезда был назначен официальный прием в честь высокого советского гостя. В новом президентском дворце были распахнуты двери. Небольшая мраморная лестница, площадка, и на площадке стоят Сиад Барре с адъютантом, Подгорный и я как переводчик рядом с Подгорным. Вот проходит толпа гостей, Барре с Подгоргым всех приветствуют, здороваются. Но в какой-то момент этот людской поток спал, и они остались одни. Подгорный понимал, что он должен что-то сказать, поговорить с президентом. А поговорить не о чем, памятки нет. И если бы я с каким-то пиететом, с симпатией к нему относился, я бы ему просто сказал: «Николай Викторович, спросите, какой у них урожай бананов или еще что-то». Ну, для разговора. Но я молчал. И тут Подгорный загасил папиросу, бросил окурок на мраморный пол, взял меня под руку, подвел к Сиаду Барре и сказал:

– Алексей, вы спросите у него…

Сиад Барре сделал очень внимательное лицо, приготовившись слушать. И я вижу, что вопрос не готов, он ищет этот вопрос. А я не подсказываю.

– Спросите, у них евреи есть? – неожиданно сказал Подгорный.

Барре не был готов к такому вопросу. Но, правда, он решил, что сейчас начинается серьезный разговор на ближневосточную тему, поэтому ответил очень аккуратно и правду:

– Есть, товарищ президент, но мало.

Подгорный удовлетворенно крякнул и сказал:

– Это хорошо.

На этом беседа закончилась.

Андрей Антонович Гречко

Одной из самых интересных была поездка с маршалом Гречко, который с официальным визитом посетил Сомали. Он возглавлял большую военную делегацию, в которую почему-то, по принципу «нет пророка в своем отечестве», включили мидовского переводчика. Меня отозвали из отпуска и отправили за инструкциями к маршалу Соколову, готовившему этот визит. Затем были переговоры с сомалийцами – они просили военную помощь; военные специалисты обеих стран согласовывали детали сотрудничества; высокий гость выступил перед хозяевами с речью. Словом, все шло по плану и было очень интересно. Но еще интереснее оказалась яркая и неординарная фигура нашего министра обороны. Расскажу о нескольких эпизодах, которые особенно врезались в память.

В день приезда в резиденции на окраине города, где нас поселили, Гречко собрал совещание по поводу программы завтрашнего дня. Докладывает полковник протокольной службы: на утро намечено посещение стрельбищ, потом визит в воинскую часть и так далее. Министр сидит в кресле и, прикрыв глаза, слушает. Все остальные слушают стоя. Когда полковник закончил доклад, Гречко спросил:

– Это всё? У вас всё?

– Так точно, товарищ министр обороны.

– Значит, так, – говорит министр обороны. – Всю эту вашу программу мы похерим. Моряки есть?

– Так точно, товарищ министр обороны. Контр-адмирал Сонев.

– Значит, передайте крейсеру «Варяг», чтобы пришел на внешний рейд. Лодкам не всплывать. И пригласите президента Сиада Барре, (или министра обороны Самантаре, сейчас не помню), на борт «Варяга» на завтрак. Все свободны.

Мы шли по коридору с Игорем Андреевичем Соневым, заместителем начальника штаба ВМФ, Героем Советского Союза, замечательным человеком. Мы с ним много общались во время этой поездки. И я спрашиваю:

– Игорь Андреевич, это всегда так? Так интересно, я-то человек новенький.

И Сонев начал рассказывать:

– Вот недавно, когда разрешили проход через проливы, в Средиземное море вышел крейсер Черноморского флота, по-моему, «Москва», но могу ошибиться. И на этот крейсер на вертолете прилетел Гречко. И происходит следующее. Он сидит в шезлонге на палубе, в спортивных трусах и загорает. Море-то теплое, Средиземное. А над крейсером развевается флаг министра обороны СССР – его подняли, когда министр ступил на палубу. Поэтому вокруг нашего судна на небольшом безопасном расстоянии крутится военный американский катер, или что другое, не помню, может, это был корабль, и вся его команда, высыпав на палубу, фотографирует голого министра обороны Советского Союза. Такого случая им больше не представится никогда, да и никогда раньше не представлялось. Потому что министры обороны в Средиземное море не приходили.

Гречко, которому всё это надоело, командует: «Командира ко мне». Является командир корабля, докладывает: «Капитан первого ранга такой-то по вашему приказанию прибыл». Гречко говорит: «Ну, что у тебя за бардак такой? У тебя министр обороны на борту, а они у тебя шасть туда, шасть сюда. Что это?»

И вот, рассказывает Сонев, замечательный ответ командира. Он берет под козырек и говорит: «Прикажите потопить, товарищ министр обороны?» И он его потопит, если получит такой приказ. Ведь за начало третьей мировой войны будет отвечать Гречко, а не он. И он, командир, объяснил это своему министру этим замечательным ответом. Гречко посмотрел внимательно:

– Ну, чуть что – сразу потопить. Ну передайте, чтобы уходили.

Моряки на флажках попросили: «Ребята, отвалите, пожалуйста». Американцы поняли и ушли.

Мне очень понравился этот рассказ про Гречко, я стал присматриваться к его манерам, поведению. Держал он себя достаточно демократично. Всё открыто, просто, по-военному. Он любил купаться в море. Однажды сомалийцы специально привезли его на пляж, чтобы ему на берегу искупаться. Но был отлив, океан отошел, вода оказалась очень далеко. И Гречко раздумал купаться, ему не хотелось идти далеко по песку. И он вдруг встал и без всякой подготовки рубанул:

– Ну ладно, мы, пожалуй, поедем.

– А как же с купанием? – растерянно спросил сопровождавший сомалийский генерал.

– А купаться будет… – он назвал какого-то генерала из своей свиты и уехал. А генерала потом доставляли на самолете. В каком-то смысле, конечно, самодурство. Но я запомнил другой человеческий момент, который очень расположил меня к этому человеку.

Мы уже собрались возвращаться домой, как министр обороны получил из Москвы указание совершить посадку в Каире, где его ждут переговоры с египтянами. Я-то как раз был очень доволен таким поворотом, так как в Каире был мой институтский товарищ, я с ним даже сумел встретиться за те сутки, что мы там находились.

В аэропорту, где мы приземлились, выстроилось несколько шеренг почетного караула, оркестры с развевающимися флагами – египетскими и советскими. Встречали нашу военную делегацию очень торжественно. Уже стоя, смотрю в иллюминатор и вижу, что соседнее окошечко из кабины министра, где он играл в домино со своей челядью, тоже открылось и так же, как я, смотрит на этот парад Гречко. При этом в странной позе, как птица, подняв назад руки. Я понял, что он ждет денщика, который принесет ему мундир со звездой Героя. Маршал поймал мой взгляд и, взявшись за подбородок, вдруг пожаловался:

– Не поверишь, смотрю как на зубную боль.

И мне вдруг стало его жалко. И вместо того, чтобы ответить по уставу, я ему сказал:

– Андрей Антонович, я вам желаю успеха.

Это был такой теплый, доверительный момент. Человеческий.

Потом эта поездка с маршалом Гречко мне аукнулась.

Когда я приехал на работу в Эфиопию – это было мое следующее назначение, – я должен был получить дипкарточку. Для этого посольство отправляет ноту в страну пребывания о том, что посольство СССР свидетельствует свое уважение МИДу и просит выдать дипломатическую карточку первому секретарю посольства А. Букалову. В заключение такие же реверансы – и нота заканчивается. Я сам ее написал, сам отправил. Фотографию приложил. Жду. Никакой карточки не приходит. На мой звонок отвечают, что на фотографии я в очках, а надо без. Проходит еще две недели – никаких документов у меня нет. А время непростое, без документов ты не можешь ничего делать, никуда выехать, ничего. Я помню, что уже обзавелся какими-то связями, познакомился с итальянцем, который работал в комиссии ООН по Африке. И я с ним посоветовался – что делать? Как мне быть? Он говорит:

– Знаешь, здесь все делается по-другому. Ты должен позвонить заведующему отдела, он замечательно говорит по-итальянски, человек еще старой гвардии, пригласи его на обед и выясни, в чем дело. Только так.

– А это вообще удобно? – говорю я.

– Это не просто удобно, это так принято, – отвечает.

Я позвонил, представился, сказал, что хотел бы познакомиться, и спросил – не может ли он отобедать со мной в итальянском ресторане. Мы встретились, пообедали в итальянском ресторане, побеседовали. Разговор был очень светский. Не протокольный. Про состояние здоровья императора, о видах на урожай, о том, что водопады пересохли. Я уважительно обращался к нему – гиточи. Это такое обращение к аристократу, придворное выражение. И когда нам подали сладкое, мороженое или папайю, я ему сказал:

– Вы знаете, гиточи, мне, во-первых, очень приятно, что вы приняли мое приглашение. Спасибо вам, я очень рад этому знакомству. Но я хотел бы с вами посоветоваться, потому что я до сих пор не получил дипломатическую карточку.

Он удивился:

– Вы знаете, месье Букалов, я вам скажу такую вещь. У меня на работе в сейфе на средней полочке лежит папочка, и в этой папочке есть листочек бумаги. Я вам его процитирую. Надпись на листочке – дальше переходит на английский: the list of military delegation in Somaly – the minister of Defence Marshall Gretchko… и дальше он точно перечисляет всех – генерал Огарков, начальник Генерального штаба Вооружённых сил СССР – первый заместитель министра обороны СССР, генерал-лейтенант такой-то, адмирал такой-то, перечисляет всех офицеров, а в конце говорит – полковник Букалов, переводчик. Я был потрясен, что он это знает и что всё запомнил наизусть. Он подготовился к этому визиту, к этой беседе. Я сказал:

– Вы знаете, гиточи, мне очень лестно, что у вас такая папочка лежит. Но для вашего сведения хочу вам сказать, что я даже догадываюсь об источнике этой информации, но ещё хочу вам сказать, что я был единственным гражданским лицом в этой делегации. Еще раз спасибо вам за обед и беседу.

На следующий день мотоциклист привез мне конверт с карточкой.

Борис Николаевич Ельцин

С президентом России Борисом Ельциным я никогда не встречался. Но я видел другого Ельцина – первого секретаря Свердловского обкома партии. И он произвел на меня очень сильное впечатление.

Для меня это было неожиданное знакомство. В 1980 году, в год московской Олимпиады, я от журнала «В мире книг» в качестве репортера принял участие во Всесоюзном совещании молодых писателей, которое проходило в Свердловске. Организаторы активно знакомили молодых авторов, съехавшихся со всей страны, с жизнью: возили по предприятиям, устраивали встречи с ударниками коммунистического труда, рассказывали об успехах передовиков производства. Словом, знакомили с трудовым героизмом уральского пролетариата. В рамках культурной программы возили к монументу, символически обозначающему границу между Азией и Европой. Там я вспомнил очень похожий обелиск, который видел на границе Северного и Южного полушарий в Африке.

Вот так совещание потихоньку продвигалось к завершению, и в последний день программой предусматривался визит молодых литераторов в Свердловский обком партии и встреча с секретарем обкома Борисом Ельциным. Я решил, что мне необязательно там быть, я и так заранее знаю, что он скажет. И мне как-то ко времени вспомнился итальянский граф, дипломат Лука Пьетромарки – посол Италии в Москве в конце 1950-х годов. В дипломатических кругах он был известен необычным стилем работы. Когда его приглашали в Министерство иностранных дел на беседу, скажем, с Молотовым, он заранее вызывал шифровальщика и надиктовывал «запись» беседы, используя обтекаемые фразы и устоявшиеся формулировки. В ней было всё, что необходимо для служебного отчёта: и оценка высокопоставленным собеседником проекта мирного договора с Италией, и его указания на то, что необходимо сделать для развития наших отношений и т.д. и т.п. В конце была традиционная обязательная строчка: на беседе присутствовали заведующий первым отделом такой-то, атташе посольства такой-то… Граф закрывал блокнот и отдавал шифровальщику. Единственное, что он мог исправить в готовом тексте, это фамилии присутствующих на беседе. И вот я решил частично использовать опыт графа-посла и написать текст, как говорится, не глядя. Но поскольку утром все просыпаются и начинаются хождения – шум, гром, – я встал и решил, ладно, это недалеко, лишь перейти площадь, пойду. И думаю, досплю на этой встрече.

Зал заседаний был полон. В точно назначенное время, в 10 часов утра, появился Борис Николаевич. Молодой, энергичный. Он вошел в зал, сел за стол президиума. Внимательно осмотрел публику и сказал:

– Ну что, молодые писатели? Вы ждете от меня рассказ о том, как уральский пролетариат дает стране угля? Какую отличную продукцию мы выпускаем? А я не стану вам об этом рассказывать. Потому что, признаюсь, у меня нет достаточно хлеба и продуктов, чтобы накормить этот пролетариат. У меня нет достаточно детских садов, чтобы обеспечить всех детей и помочь мамам.

И пошёл, и пошёл… Я сразу проснулся и уже внимательно вслушивался в каждое слово. Помнится, я подумал: нужно иметь мужество, чтобы делать такое признание. И еще подумал, что этот человек далеко пойдет, если не свернёт себе шею. Я видел, как были обескуражены наши молодые писательские вожди: подобных публичных речей от партийных боссов они точно никогда не слышали. А потом мы фотографировались на фоне памятника Ленину рядом с обкомом. Эта фотография сохранилась как память о первом знакомстве с Борисом Николаевичем Ельциным. Потом я уже внимательно следил, как и все, за его судьбой, за его выдающейся карьерой.

Фидель Кастро

С Фиделем Кастро я столкнулся совершенно случайно в Кремлевском Дворце Съездов на праздновании 60-й годовщины Октябрьской революции. На торжественном заседании я в качестве переводчика сопровождал сомалийского президента Сиада Барре.

Приехав на машине на территорию Кремля, мы через служебный вход вошли во Дворец и уже собрались на лифте подняться в фойе, куда стекалась приглашенная публика, как вдруг лифтер, молодой человек, вопреки всем правилам, спросил:

– А вы не возражаете, если мы возьмем еще пассажиров? Лифт большой.

– Да, конечно.

И в этот момент в лифт вошел Фидель Кастро, тоже с переводчиком. Он, конечно, большой, но не настолько, чтобы пришлось тесниться. Мы поздоровались и собрались поехать, но молодой лифтер снова спросил:

– А можно мы еще возьмем?

«Ну, думаю, какой наглец. Здесь такой звездный состав…» Но не успел я додумать эту мысль, как в кабину вошла официантка с подносом, судя по всему, его приятельница. Я глазел на Фиделя, который стоял передо мной со звездой Героя Советского Союза, на его чуть поседевшую, поредевшую бороду, а Фидель разглядывал официантку, которая в короткой юбочке, белом передничке, такая хорошенькая, стояла с этим подносом и перекидывалась какими-то словами с лифтером. Лифт был скоростным, так что поднялись мы довольно быстро. Я пропустил Фиделя, он прошел к выходу и по дороге ущипнул официантку за попу. Девушка кокетливо захихикала и вышла вслед за Си-адом Барре из лифта. А мне почему-то стало тепло оттого, что этот суровый, мощный, несгибаемый борец с Острова Свободы вдруг открылся как живой нормальный человек. И я запомнил Фиделя таким – живым, радостным человеком. Вообще-то я довольно много о нем знал, и не только героического, но этот жест меня поразил.

Я вспомнил об этом смешном эпизоде на следующий день после смерти Фиделя, когда уже здесь, в Риме, меня пригласили на телевизионный круглый стол, посвященный памяти кубинского лидера. Видимо, от меня ожидали какого-то политического анализа эпохи Фиделя Кастро. Но так как среди участников было достаточно специалистов по Кубе, я решил, что не буду отнимать у них хлеб. И рассказал о той незабываемой поездке в лифте. А когда передача закончилась, я обернулся к сидевшему рядом со мной Джульетто Кьезе, известному итальянскому журналисту и моему давнему знакомому:

– Я думаю, что меня больше никогда на телевидение не позовут.

– Ты что! – возразил он. – Наоборот, это было единственное живое выступление за всю программу.

Я видел Фиделя Кастро, когда он уже был отставным лидером, но по-прежнему обладал громадным авторитетом. Он захотел встретиться с папой Бенедиктом XVI, когда тот был на Кубе. И папа к нему приехал, хотя тоже был не очень здоров. Не знаю, где они встречались, но не в папской резиденции. Не знаю, о чём они говорили, но, судя по рассказам самого Бенедикта XVI, Фидель попросил у папы благословения для его домочадцев. У него было, по-моему, две дочери. Команданте с большим уважением относился к папе римскому, несмотря на то что понфитик не принимал его антицерковную политику. Интересно, что Фидель встречался и с папой Франциском, но подробностей той встречи я не знаю.

Гельмут Коль

Знакомство с германским лидером Гельмутом Колем для меня было очень поучительным. Это была горбачевская эпоха, готовился визит Гельмута Коля в СССР. Накануне визита группа журналистов из Москвы приехала в ФРГ взять интервью у Федерального канцлера Германии. Это были журналисты газеты «Правда», телевидения, «Комсомольской правды», если не ошибаюсь, и «Нового времени», которое представлял я.

Коль принял нас в Бонне, «в своем бункере», как по привычке немецкие коллеги называли кабинет, где канцлер проводил свои встречи. Коль был очень любезен, настроен на активное развитие сотрудничества с Советским Союзом, охотно отвечал на все вопросы. Я был с собственным корреспондентом «Нового времени» Никитой Жолтнером, блестяще владеющим немецким языком. И вообще отличным германистом. Он мне всё переводил, так что я мог следить за беседой. Я обратил внимание на то, что Коль настойчиво повторяет одну мысль, которая, признаюсь, поразила меня. Она звучала следующим образом: вскоре, когда Германия объединится… Через несколько фраз – опять: когда мы объединимся… Эта мысль пронизывала всю его речь. Я очень хорошо помню свои ощущения. Я самонадеянно думал: о каком объединении он говорит? Странно: такой умный и влиятельный человек – и говорит такую ерунду. Кто тебе даст объединиться – холодная война?

Как оказывается, дураком-то был я, а не он. И до объединения оставалось рукой подать. Он сделал всё, чтобы расчлененная страна, разделённая бетонной стеной, наконец превратилась в единое государство. И говорил об этом журналистам, чтобы те донесли эту мысль до всего мира. В этом деле он нашел такого замечательного партнера и единомышленника, как советский лидер Михаил Сергеевич Горбачёв. Более того, он стал первым канцлером объединенной Германии. Я думаю, что вместе с Горбачевым он войдет в историю.

А унизительное чувство неинформированного человека, испытанное тогда, осталось на всю жизнь.

Джулио Андреотти

Признаюсь, с детства у меня сохранилась любовь к ночным поездам. Каждый год именно таким поездом я ездил к бабушке на каникулы из Москвы в Ленинград. Это было очень удобно – вечером выезжаешь, ночью выспишься, утром на месте. Поэтому неудивительно, что, собираясь в командировку из Рима в Турин на юбилейную конференцию, посвященную 20-летию перестройки в Советском Союзе, я купил билет на ночной поезд. К сожалению, сейчас этого поезда уже нет.

Поездка оказалась очень удачной. Утром я проснулся, но из-за того, что окно было зашторено, не сразу определился со временем. Открыл дверь в коридор, чтобы посмотреть – не проспал ли я. И увидел: возле окна стоит известный итальянский политический деятель, бывший премьер-министр Италии Джулио Андреотти. Я быстренько привёл себя в порядок, переоделся, выскочил к нему. Я был с ним давно знаком. Когда еще работал в Сомали, брал у него интервью – Андреотти был тогда министром обороны, приезжал Могадишо, я с ним встречался в аэропорту, мы долго беседовали. И потом я внимательно следил за его политической карьерой. Прежде всего, по долгу своей журналистской службы.

Политическую карьеру Джулио начал ещё в стенах университета, будучи студентом юридического факультета. Постепенно он дорос до аппарата Совета министров, где на посту секретаря отвечал, в частности, за возрождение итальянской киноиндустрии и содействовал реформированию Олимпийского комитета Италии, распущенного после свержения фашистского правительства. Работу эту заметили, и Андреотти назначили председателем оргкомитета летних Олимпийских игр в Риме 1960 года. А три десятилетия спустя ему вручили Золотой Олимпийский орден – высшую награду МОК. Организаторский талант позволил Андреотти в разные годы возглавлять почти все министерства страны – от министерства казначейства до министерства обороны и МИДа. А в 1972 году он впервые стал премьер-министром и занимал этот пост семь раз. В свой последний премьерский срок Андреотти был уличён в связях с мафией и вынужден был прекратить политическую деятельность. В 2002-м после долгих юридических тяжб его приговорили к 24 годам тюрьмы, но год спустя Верховный суд страны снял с него все обвинения; а ещё через три года его кандидатуру выдвинули на пост председателя Сената Италии. Правда, безуспешно. Вот с этим человеком и свёл меня ночной поезд.

До Турина было ещё полчаса езды, и мы с ним замечательно провели это время. Он мне рассказывал, как приезжал в Москву руководителем итальянской делегации во время так называемой пятилетки пышных похорон – ППП, как он выразился. Приезжал хоронить глав нашего государства. Как председателя кабинета министров его размещали в гостевом корпусе Кремля, и в спальне над кроватью почему-то всегда вешали портрет Карла Маркса. Рассказывал он весело и остроумно. Андреотти был знаменит своим чувством юмора и прославился как автор афоризмов. Самый известный из них: «Власть – это болезнь, излечиться от которой у человека нет желания». Возможно, это он сказал о себе.

В 2008 году вышел итальянский фильм «Изумительный» – о последних годах карьеры бывшего премьер-министра Италии Джулио Андреотти. Премьера прошла на Каннском кинофестивале, где лента получила приз жюри. Наверное, успех картины обеспечили не только её художественные достоинства, но и личность её главного персонажа.

…И другие официальные лица

Отдельную страницу в этой главе о вождях я хотел бы посвятить руководителям союзных республик, которых сопровождал в их поездках в африканские страны. Я называю эти поездки протокольными, но они позволяли узнать людей другой культуры, их характер, традиции, образ жизни. А это всегда интересно.

У нас считалось, что на работу в Африку лучше посылать людей из Средней Азии. Они, мол, более понятны местным жителям, а им будут более понятны проблемы местного населения. Не знаю, кто это придумал, но бытовало такое мнение. Вот и на протокольные мероприятия старались посылать представителей Средней Азии.

Помню, когда в Сомали трагически погиб президент Абдирашид Али Шермарк, советскую делегацию на похоронах поручили возглавить председателю Президиума Верховного Совета Таджикской ССР Махмадулло Холову. В составе делегации были заместитель руководителя африканским отделом Дмитрий Александрович Заикин, бывший посол в Ливии и я как переводчик.

Я был хорошо знаком с Али Шермарком: в годы моей работы в Сомали я много с ним общался и много ему переводил. В 1961-м и 1963-м годах во главе правительственных делегаций Сомали он посещал Советский Союз. Президента убили во время его визита в северный город Лас-Анод (это было в октябре 1969 года). В один из дней он, как старейшина, приехал в небольшой посёлок – мирить два племени, столкнувшиеся из-за колодца. Там и прогремел выстрел. До сих пор неизвестно, кто это сделал.

На похороны прибыли представители из многих стран, в основном из Африки, но были и европейские правительственные делегации. Всё было очень торжественно. Траурная процессия продвигалась по центру города за гробом президента. Оркестр национальной гвардии играл траурный марш Шопена. Был полдень, экватор, и мы в своих костюмах шли в совершенном изнеможении. Кроме Холова, которому было привычно такое состояние погоды. Когда мы, обессиленные, пришли в гостиницу и сорвали с себя галстуки, я спросил его, похож ли этот обряд на тот, что существует в Таджикистане. Там так же хоронят?

– Нет, хоронят они по-своему. Но музык наш, таджикский музык!

А на следующий день я проснулся от звука гусениц и шума моторов. Мы жили в гостинице «Джуба», это одна из лучших гостиниц в центре города, построенная еще при итальянцах. Я вышел на балкон и увидел, что по проспекту Республики движутся колонны танков. И, как в картине Грекова «Освобождение Праги», у них откинуты люки и сидят танкисты. Как позже выяснилось, вслед за убийством президента последовал военный переворот, который возглавил генерал-майор Мухаммед Сиад Барре, в то время командующий армией.

Я рванулся к телефону – телефон не отвечает. Тогда я быстро оделся, спустился вниз и увидел около портье стариков-сомалийцев. Среди них оказался один мой знакомый, сомалийский летчик Али Матана, который учился в Москве и хорошо говорил по-русски. Мы с ним и нашими специалистами ездили как-то по стране. Я к нему:

– Али, что происходит?

– Ну, ты видишь, что происходит.

– Понимаешь, я хотел позвонить в посольство, но телефон не работает, – посетовал я.

– Ну как же, – отвечает он, – ленинский план вооруженного восстания: почта, телеграф, телефон. Он не может работать.

Тогда я поднялся в номер и разбудил Холова.

– Понятно, ясно. Надо идти в посольство.

Тут я позволил себе его приостановить и сказал:

– Конечно, наверное, надо идти в посольство. Но может, сейчас безопаснее быть не на улице, а в гостинице?

Хотя, по правде говоря, гостиница была недалеко от посольства. Но мне он возразил и даже был разгневан:

– А ты что думаешь, что я боюсь? Хочу прятаться в посольстве? Надо идти в посольство указания давать.

Мы пошли в посольство. Не знаю, какие уж он давал указания, но, во всяком случае, было принято решение уезжать из Могадишо, воспользовавшись одним из советских военно-гражданских самолетов, которые там были. Договорились с Москвой, и мы не только сами вылетели из Могадишо, но еще вывезли с собой итальянскую правительственную делегацию, хотя к моменту вылета не знали, куда летим – в Аддис-Абебу или в Найроби, в Кению. Только когда самолет уже взлетел, командир корабля сообщил, что нам дали разрешение на полет в Найроби. Мы решили, что оттуда должны лететь в Москву через Рим. Поскольку я никак не мог попасть в Италию на работу, я все свои делегации старался возить через итальянскую столицу. Выяснилось однако, что мест на ближайший рейс в Италию нет. И тут нас выручила итальянская делегация, которую мы вывезли из бурлящего Сомали. Каким-то образом она сумела найти места и для нас, и мы прилетели в Рим.

Я вспоминаю Холова еще и потому, что особенно поразило меня в нём: этого высокопоставленного чиновника, одного из руководителей самой маленькой республики практически ничего не интересовало. Даже в Вечном городе, куда все так стремятся.

А из Рима мы поездом отправились в Москву.

Но у меня состоялась еще одна встреча с Холовым. Уже работая в журнале «В мире книг», я поехал в Душанбе на конгресс книголюбов. Нас принимал министр культуры республики. У него на столе я увидел «вертушку» и спросил:

– Можно позвонить Холову? Передать привет, поздороваться.

Министр набрал номер, что-то сказал секретарю и передал мне трубку. Услышав знакомый голос, говорю:

– Это Алексей Букалов, помните?

– Помню, конечно. А что ты тут делаешь? Зачем приехал?

– А я приехал корреспондентом от журнала «В мире книг» на конгресс книголюбов.

И, поскольку он человек профессиональный, он все сразу понял и, отметая последующие вопросы, сказал:

– Ну, бывай.

И положил трубку. Я понял, что я в нем не ошибся.

* * *

Председатель Президиума Верховного Совета Казахской ССР, заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР Сабир Билялович Ниязбеков, с которым я тоже приезжал в Сомали, был более радушный и любезный человек, чем его таджикский коллега. Ниязбеков возглавлял советскую делегацию, прибывшую на празднование Дня независимости. Помню, каждый раз, когда мы выходили из нашей резиденции, солдат или офицер караула громким голосом кричал: «Равняйсь!», естественно, по-сомалийски. Ниязбеков пугался и говорил: «Стой! Человека задавили!»

– Нет, Сабир Билялович, это у них такой обычай, – успокаивал я его.

С Ниязбековым связано немало любопытных историй. Вспоминаю одну из них. Будучи человеком общительным, он легко сходился с людьми. И вот на трибуне во время торжественного парада он разговорился с человеком, который привлёк его внимание. Тот оказался наследным принцем Саудовской Аравии. А у нас тогда не было никаких отношений с этой страной. Позже выяснилось, что Ниязбеков был первым советским руководителем, который разговаривал с принцем.

Мои симпатии Сабир Билялович вызывал особенно тем, что ему понравился Рим. Там ему всё было интересно. Мы много ездили, смотрели город, достопримечательности. И я рассказал о здешней традиции: если хочешь вернуться в Рим, ты должен приехать к фонтану Треви и бросить в него монетку. Сабир Билялович загорелся этой идеей. Посольство выделило ему «зил», огромный такой членовоз. Я говорю: «На этой машине туда не проедешь. Это в центре, надо идти пешком». Я его привел к знаменитому фонтану. Он бросил монетку, сложил на груди руки и вдруг громко закричал: «Вааааалааааай!» – молитву. Так громко, что все обернулись. И я подумал: «Что? Мне опять больше всех надо? Зачем я привел его сюда? Будет скандал». А народ посмотрел – ну, стоит какой-то китаец и кричит, ну и бог с ним. Да, что еще интересно. Я бросил монетку, бросил монетку наш спутник, а Ниязбеков метнул целую горсть монет. Щедрый. Но почувствовав, видимо, какую-то неловкость из-за этого своего жеста, сказал:

– По-ихнему хорошо, но по-нашему лучше будет. Пускай.

А потом мы поехали на поезде через Вену в Москву. Я делил купе с одним из наших спутников, у Ниязбекова было отдельное купе. Я спросил, удобно ли ему будет, он сказал, что удобно, но проинформировал: «У меня в Алма-Ата вагон на один человек».

Приезжаем в Вену. В Вене стоянка шесть часов – по техническим причинам. На перроне нас встречает секретарь посольства, который сообщил, что посол хотел бы пригласить делегацию на обед. Послом тогда был известный дипломат Борис Федорович Подцероб. В своё время он был одним из тех, кто в ООН голосовал за провозглашение государства Израиль. Теперь в Иерусалиме есть улица Подцероба.

И хотя мы были ограничены во времени, наш гостеприимный хозяин после протокольного обеда спросил:

– Хотите посмотреть красную гостиную, где Хрущев встречался с Кеннеди? Это здесь, рядом.

– Ну если удобно, то, конечно.

Обед был устроен в новом здании, а знаменитая комната находилась в помещении старого, еще царского посольства. В доме, как говорится, с излишествами. Мы вошли в красную гостиную – она действительно вся была обита красной тканью. «Здесь, рассказывает посол, сидел Хрущев, здесь стояло высокое кресло – для Кеннеди: у него болела спина, и ему было трудно сидеть. А вот здесь переводчики, здесь члены делегации».

– А вы были, Борис Федорович? – интересуюсь я.

– Был.

И он начал рассказывать, как все они нашли общий язык. Выяснилось, что Кеннеди был ровесником старшего сына Хрущева – Леонида, погибшего в годы Великой Отечественной. И что спина, которую он так держит, – результат ранения на войне. Он был на катере, катер подбили, Кеннеди плавал в холодной воде, и вот они, эти следы войны…

– Скажите, пожалуйста, что же такое произошло, если после подобной беседы мир оказался на грани ядерной войны? – спросил я.

– А вы знаете, это ошибка переводчика.

– Там же был Суходрев, какая могла быть ошибка?

Действительно, Виктор Суходрев, личный переводчик Хрущева и всех наших вождей, был блестящим лингвистом и ошибиться не мог. Но посол разъяснил:

– Там было два переводчика. Суходрев переводил на русский, а специалист из Госдепартамента – на английский. Так всегда делается на подобных встречах. И когда лидеры заговорили о войне, Хрущев растрогался, протянул руку к Кеннеди и, чуть не коснувшись его колена, произнёс: «Эх, молодой человек…» Как-то так, имея в виду, наверное, «молодо-зелено».

Борис Федорович сказал, что не слышал точного перевода, но «young man» прозвучало отчетливо. И Кеннеди, вдруг резко выпрямившись, бросил: «I am not a young man! I am the president of the United States of America!»

Дальше разговор не пошел…

Вот так благодаря Ниязбекову я попал и в такое интересное место и узнал эту историю. За что я ему искренне благодарен.

* * *

С руководителем Киргизии Турабаем Кулатовичем Кулатовым я ездил в Танзанию в качестве секретаря советской делегации. Нас очень хорошо принимали, предложили чрезвычайно интересную программу. Мы побывали в Национальном парке – я впервые попал в такой ухоженный Национальный парк, встретились с первым президентом Танзании Джулиусом Ньерере. На территории президентского дворца мы увидели маленький домик, над которым развевался угандийский флаг, – там жил в изгнании бывший президент Уганды Милтон Оботе, свергнутый угандийским диктатором Иди Амином.

Нам была предложена поездка на остров Занзибар, с которым объединилась бывшая германская колония Танганьика. Отсюда и новое название молодой страны – Танзания. Так что мы смогли посетить обе её части. На остров через пролив мы полетели на маленьком самолетике, за штурвалом которого был рыжий англичанин. Время от времени он вынимал из высокого чулка фляжку и делал глоток. Не знаю, что там было, думаю, виски. Я тревожно обратился к нашему танзанийскому сопровождающему, но он успокоил: «Не волнуйтесь, все в порядке. Он только так и летает».

Из аэропорта мимо гвоздичных плантаций мы проехали весь живописный остров. Городок, куда мы ехали, похож на беломазанный Могадишо. По дороге остановились, чтобы размять ноги, около большого дерева, под которым сидели люди в ожидании автобуса. И вдруг меня окликнул сидевший под этим деревом человек с бородой, с капюшоном от солнца: «О, Букалов приехал!» Я страшно удивился. Оказалось, что это мой товарищ по институту, немец Юлиан Холандер. Он был уже консулом на Занзибаре. Мы обнялись:

– Что ты тут делаешь?

– Вот приехал с советской делегацией, едем к президенту Занзибара и вице-президенту страны.

Ну, дальше все шло по протоколу, за исключением одного курьезного момента. Шейх, президент Занзибара, устроил в нашу честь обед на улице. Конечно, традиционный обмен речами, тосты. В середине обеда шейх вдруг встал, и все тоже начали подниматься, недоумённо переглядываясь. Оказалось, что наш высокопоставленный хозяин просто подошел к дереву и помочился.

На обратном пути на родину Турабай Кулатович Кулатов тоже изъявил желание остановиться в Риме. Я заказал для всех нас гостиницу. Ко мне в гостиницу пришел мой старинный приятель Юра Агаян, с которым мы когда-то работали вместе – и в Москве, и в Сомали. К сожалению, его уже нет в живых. А в то время он был сотрудником консульства в Риме. Он пришел за мной, чтобы прогуляться.

– Надо все-таки предупредить начальство, что мы уйдём на пару часов, – сказал я.

Мы дошли до комнаты Кулатова, постучали, на ответ «Войдите» открыли дверь и увидели необыкновенную и очень трогательную картину: председатель Президиума Верховного Совета Киргизии с тряпкой в руках моет пол.

– Что случилось, Турабай Кулатович?

– Я тут так налил, что неудобно, надо помыть.

– Оставьте, не трогайте, придет горничная, все вымоет.

Это был удивительно скромный человек. Как-то он мне рассказал свою историю и о том, как попал в руководители. Он был шахтер, передовик, давал много угля. Ему предложили вступить в партию, он вступил. Прошло какое-то время, и вдруг за ним – он жил где-то в провинциальном городке – приехала машина. Ему сказали, что надо ехать в столицу, во Фрунзе. Киргизы, как известно, не произносят звук «ф». Поэтому они называли свою столицу Прунзе. Ему дали время собраться, и пока он складывал вещи, жена – в плач: «Говорила тебе, что не надо в партию вступать, этот вступил в партию – его забрали, тот вступил – его забрали…» Под ее причитания он и уехал. Привезли его в «Прунзе» (Фрунзе), привели в большой красивый дом на какое-то заседание. Тут выяснилось, что председатель СНК Киргизской ССР накануне был арестован. Шел 1938 год. Офицер, который сопровождал Кулатова, вывел его на трибуну и сказал: «Товарищи, прошу любить и жаловать, это товарищ Турабай Кулатов, новый председатель Совета народных комиссаров нашей республики». Он начал учиться, шёл в основном по партийной линии. Со временем стал председателем Президиума Верховного Совета Киргизской ССР, заместителем председателя Президиума Верховного Совета СССР, членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, депутатом Верховного Совета СССР. Вот такая биография.

Королевские игры

Общение с коронованными особами, это, прошу прощения за каламбур, особое приключение духа. По роду службы мне доводилось наблюдать их совсем рядом, о чём я и хочу рассказать.

Несколько раз я встречался с императором Хайле Селассие I, уже на исходе его царствования. А до этого общался с его внуком, возможным наследником, хотя это не было официально заявлено. Сына своего он лишил наследного титула, а вот принцу Искандеру Деста всячески потворствовал. Возможно, потому, что тот был морским офицером, носил звание контр-адмирала, служил заместителем командующего Военно-морским флотом империи. А Хайле Селассие очень хотел видеть свою страну морской державой и даже своей властью присвоил Эфиопии этот титул. Ежегодно он проводил день военно-морского флота. Центром торжеств был красноморский порт Массауа (Массава). По приглашению императора туда приходили военные корабли «всех дружественных государств», как сообщала пресса. И тогда беломазанный городок, приткнувшийся к Красному морю, преображался. На внешнем рейде развевались многоцветные флаги разных стран, на берегу одновременно собиралось до десяти тысяч военных моряков, а со всей восточной Африки сюда на ослах, верблюдах да на чем угодно стекались проститутки. Это был их праздник. Город пел, плясал, гудел, не утихая, и только советские моряки группами по пять человек с младшим офицером во главе чинно прогуливались по его улицам.

Я дважды присутствовал на торжествах в Массава. Помню, на него пришел эскадренный миноносец «Дальневосточный комсомолец» под советским флагом. Пришел американский корабль, иранский крейсер, пришел китайский военный корабль. Был военный парад. Это было единственное, наверное, место в мире, где в общем строю шагали советские и американские моряки. Проходя перед трибуной, строй приспускал флаг. А на трибуне, сделанной в виде носа корабля, в адмиральском белом мундире стоял император Хайле Селассие. Всё было очень торжественно.

Обычно на этот праздник съезжались высокие гости. На том, о котором я вспоминаю, главной гостьей была британская принцесса Анна, дочь королевы Елизаветы II. Она выразила желание посетить советский корабль. Об этом мне сообщили наши моряки, пригласившие меня на свой миноносец прочитать им лекцию об Эфиопии. Они спросили: какой подарок можно сделать знатной гостье?

– А что у вас есть? – в свою очередь поинтересовался я.

– Ну, мы можем ей подарить большую банку черной икры.

– Замечательно. Это не обсуждается. А что еще есть?

– Нам дают с собой всякие призы, которые мы разыгрываем во время похода. Баскетбольный, например, – мы играем на палубе. Вот посмотрите в кают-компании.

И я вижу, что среди призов, которые никак не годятся для подарка принцессе, стоит фигурка всадника, берущего препятствие.

– Вот, подарите ей это, она же наездница, чемпионка Европы по конному троеборью. Она будет очень рада.

Принцесса действительно была в восторге от такого неожиданного подарка и очень растрогана вниманием советских моряков. Я не присутствовал на приеме, данном в честь Её Королевского Высочества, но был на инструктаже, который проводил замполит на «Комсомольце». Он говорил: она, конечно, принцесса, но прежде всего она – ваша ровесница. Поэтому будьте гостеприимны и дружелюбны.

Вообще с принцессой Анной у нас происходили разные казусы. Один приятель-дипломат рассказывал мне, как в 1973 году, когда принцесса с неофициальным визитом приезжала в СССР в составе британской команды по конному спорту, в ее честь Президиум Верховного Совета устроил завтрак с английским послом. И председатель Президиума Николай Викторович Подгорный, прощаясь, как радушный хозяин сказал 23-летней гостье:

– Ваше высочество, в следующий раз приезжайте с родителями.

Все остолбенели. Это была совершенно невероятная формула приглашения: ведь родители Анны – королева Великобритании и принц-консорт.

В продолжение этой истории я могу похвастаться встречей с принцем Филиппом. Это было в октябре 1994 году, когда королева Великобритании Елизавета II вместе со своим супругом посетила нашу страну. Я был в это время в Москве и благодаря своим знакомым попал на прием в английском посольстве. На этом приеме был и Лев Эммануилович Разгон. Вот мы стоим у окна, разговариваем, смотрим на Кремль – красиво, редко в таком ракурсе его можно увидеть. Вдруг замечаем: прямо к нам решительно направляется пресс-секретарь посла (мы с ней были знакомы), а за ней – принц Филипп. Еще раньше я обратил внимание, что королева очень маленького роста. Прямо крошечная. Принц Филипп тоже оказался невысоким, просто рядом с ней он казался выше. Пресс-секретарь с принцем подходят, здороваются, она представляет нас – я представился как корреспондент ТАСС, которым тогда и был. «Я думаю, у вас в ТАССе сейчас многое изменилось?» – заметил принц. Мы перекинулись парой вежливых фраз, и пресс-секретарь сказала:

– Его Высочество хотел познакомиться с господином Разгоном и что-то спросить у него.

Оказалось, что принц прочитал книгу Льва Разгона о ГУЛАГе, недавно переведенную на английский язык, и его интересовало, как в ГУЛАГе проводился в исполнение смертный приговор.

– В Великобритании это была виселица, в Америке – электрический стул или смертельная инъекция, во Франции была гильотина. А что в ГУЛАГе?

И Разгон, все время повторяя «Ваше Высочество», рассказал, что там просто стреляли в затылок. Проводили заключенного по лестнице и стреляли в затылок. Были, конечно, массовые расстрелы, но когда приводился в исполнение приговор, делали именно так.

Почему принц проявил такое любопытство? Значит, зачем-то ему надо было это знать…

Первый раз короля Иордании Абдаллу II я совершенно неожиданно встретил в Риме, на пьяцца Навона. Я оказался на запруженной народом площади в тот момент, когда полиция вдруг начала расчищать дорогу, и я увидел короля, который шёл с экскурсией, и как обычный турист, послушно смотрел направо-налево, следуя разъяснениям гида.

Второй раз я увидел его в совершенно другой обстановке. Я сопровождал папу Бенедикта XVI в его поездке на Святую Землю. Перед посещением Израиля и Палестины у него была ещё одна точка на маршруте – Иордания. По приглашению короля. Теперь передо мной был совершенно другой человек. Абдалла II принимал понтифика в военной форме – ведь он не только главнокомандующий Вооруженными силами Иордании, но ещё и облачён высокими воинскими званиями: фельдмаршал и маршал Королевских Иорданских ВВС.

Встреча была торжественной. Прошел строем почетный караул. Король и папа сидели на возвышении и тихо о чём-то беседовали. Потом подали папский автомобиль, и Абдалла проводил гостя до машины. Кортеж тронулся. Мы, члены папского пресс-пула, выезжали позже, поэтому могли наблюдать, как, козырнув папе, Абдалла повернулся и быстро – почти бегом – направился к стоявшему поодаль военному истребителю, поднялся в кабину, сел за штурвал. Убрали трап. Король жестом показал, что готов, вырулил на взлетную полосу и взмыл в небо. Это произвело сильное впечатление. Он был профессиональный летчик, учился в Англии и США, в военно-воздушной академии.

А на отдыхе в Риме ходил как турист по Вечному городу со своей красавицей-королевой.

Три удара под дых

Есть у человека такое уязвимое место – ребро. Есть даже выражение – дать под ребро: уязвить, значит, унизить. Может употребляться и в прямом, и в переносном смысле. Я сам попадал в такую ситуацию – получал под ребро. Насколько помню – трижды.

Первый раз это было в Эфиопии, ещё во времена императора Хайле Селассие I. Эфиопия тогда дружила с американцами, которые через свою достаточно влиятельную организацию Peace Corps (Корпус мира) отправляли добровольцев в бедствующие страны для оказания помощи, в том числе гуманитарной, в области искусства и культуры. В частности, устраивали выставки, концерты. Я даже побывал на концерте классика мирового джаза Дюка Эллингтона, который в рамках программы Корпуса мира проходил в главном зале муниципалитета Аддис-Абебы.

Это был совершенно замечательный концерт. Когда Дюк под свой знаменитый «Караван» появился на сцене, зал встал, приветствуя его. Единственный человек, который не шевельнулся, был Хайле Селассие, сидевший в своей императорской ложе. Ему не по чину было вставать. Потом Эллингтон был у него в ложе, император подарил ему какую-то медаль.

А спустя некоторое время в том же здании, где размещались офисы муниципалитета, – называлось оно Сити Холл – сделали выставку американской книги. Причем книги образовательной, познавательной: атласы, альбомы по искусству, художественные каталоги. И мы с моим другом Эдуардом Агароном (он был корреспондентом РИА Новости), по специальному приглашению попали на открытие этой выставки. Идем вдоль стеклянных стендов, внимательно разглядываем экспонаты – они были открыты, можно было взять книги, полистать, что люди и делали. Эдуард показывает мне какой-то альбом. Я протягиваю к нему руку, и в этот момент получаю несильный, но чувствительный удар под ребро. Оборачиваюсь и вижу, что ко мне приставлен небольшой пистолет. Его держит, слегка наклонившись, человек в военной форме. Я делаю шаг и… наступаю на императора, который идет с другой стороны и тоже смотрит на этот альбом. Отхожу назад: «Ваше Величество». Инцидент исчерпан. Это был первый раз.

А второй – в Хартуме, столице Судана, во время военного переворота. Почему-то я шел по улице куда-то по своим делам. И вдруг меня буквально припечатало к стене сильным ударом под ребро. Оказалось, это просто военные наводили порядок и проверяли, кто тут шляется в неурочное время. Как-то зубами, потому что руки у меня был подняты, я исхитрился вытащить из кармана дипломатический паспорт, и был отпущен.

В третий раз удар под дых я получил от своего коллеги, после совместной пресс-конференции Владимира Путина и премьер-министра Сильвио Берлускони в апреле 2008 года. Это произошло на вилле Берлускони «Чертоза» в пригороде города Порто-Ротондо на острове Сардиния. Тогда российский президент прибыл с рабочим визитом в Италию всего через три дня после досрочных парламентских выборов, в которых убедительную победу одержала коалиция Сильвио Берлускони, и стал первым из зарубежных лидеров, кто лично поздравил его с этим успехом.

Известно, что Путина и Берлускони связывают добрые дружеские отношения, и эта дружба, по словам итальянского премьера, идет на благо Италии и России. Об этом он говорил на пресс-конференции и ещё раньше мне лично, когда мы, дожидаясь высокого российского гостя, целый час ходили вдоль посадочной полосы и замечательно беседовали. Кстати, Путин уже приезжал на остров, который потом охарактеризовал как «шикарное место».

После окончания пресс-конференции Берлускони шагнул в зал, продолжая отвечать на вопросы журналистов, а Путин незаметно ушел за кулисы. Мы с моими московскими коллегами-журналистами решили подождать президента, чтобы уже в неформальной обстановке задать ему пару-тройку вопросов. И я вдруг понял, что здесь мы его запросто прозеваем, и сказал, где надо «ловить» президента.

– Ребята, он сейчас пройдет вон там, потому что там только один проход. Пойдёмте.

И действительно, видим – Путин идёт со своим пресс-секретарем Алексеем Громовым и еще с кем-то из сопровождающих. Увидев нас, он остановился, узнал многих корреспондентов и начал замечательно общаться, подробно и интересно отвечать на вопросы. Естественно, свой вопрос задал и я и получил в бок такой же удар, какой я помнил по визиту императора и посещению Хартума. Это Алексей Громов пальцем довольно сильно ткнул меня под ребро. Я ему:

– Ты что?

– Он опаздывает!

– Ну он сам скажет об этом, – огрызнулся я.

Как я ходил во власть

Это замечательная работа – поддерживать дипломатические отношения с Ватиканом. И ею занимались очень профессиональные люди. За одним исключением.

Первым Официальным представителем СССР/России в 1990–1995 годах здесь был Юрий Евгеньевич Карлов, потом Геннадий Васильевич Уранов, Виталий Яковлевич Литвин, а 31 декабря 2010 года была учреждена должность посла, которую занял Николай Иванович Садчиков, бывший до того пять лет в статусе Официального представителя России в Ватикане.

Но был такой момент, когда место оказалось вакантным. По каким причинам? История эта довольно забавная, чуть-чуть грустная, да и поучительная.

У Бориса Николаевича Ельцина был пресс-секретарь Вячеслав Костиков, профессиональный журналист, работал в Париже в «Курьере Юнеско» – была такая «богадельня». Потом он вернулся в Москву и попал к Ельцину в секретариат. Человек он довольно заносчивый и, к сожалению, абсолютно лишенный чувства юмора. Однажды он поругался с охраной. Это было во время какого-то плавания на пароходе. Не помню по какой реке, рек много у нас. В разгар очередного веселья охранники бросили его в воду – пошутили. Шутки и отношение к ним, как известно, тоже отражают характер человека. Журналиста, конечно, достали, но, как говорил Зощенко, он затаил в душе некоторую грубость. Борис Николаевич решил сгладить инцидент и вознаградить своего пресс-секретаря. Каким образом? Ельцин, естественно, поинтересовался – есть ли у того какие-либо просьбы. «Вот, Борис Николаевич, место вакантное, послом в Ватикане. Это была бы для меня очень интересная работа».

А в это время в Ватикан официальным представителем России оформлялся бывший зам. генерального директора ТАСС Анатолий Красиков, прекрасный журналист, который ещё в конце 1950-х – начале 60-х годов был единственным советским корреспондентом, аккредитованным при Ватикане. Он блестяще знал и много писал про Святой Престол и уже приезжал сюда в качестве кандидата на новую должность, бывал в доме Юры Карлова; Красикову даже выделили жильё, где он как будущий хозяин поменял обои – думал, что приедет туда на работу. Тем более что и Борис Николаевич, в администрации которого работал тогда Красиков, уже дал слово. Но как хозяин своему слову, он его дал, он его и взял. Так Костиков попал официальным представителем России в Ватикан. У него французский язык, итальянский он нарочно не учит, ведет себя так, словно получил синекуру. Познакомились мы на одном из приёмов, устроенном послом Украины, с которым я здесь дружил.

– Вот, это Вячеслав Костиков, – представил он. – А это мой друг Алексей Букалов, он, кстати, пишет для газеты «Сегодня».

– О, значит мы с вами конкуренты, – сказал Костиков.

– А вы разве тоже пишите про Италию? – поинтересовался я, но ответа не получил.

Меня поражала его самовлюбленность. Его речь пестрела такими оборотами, вроде: «Вот мы, писатели, даже цвет видим по-другому». Так и хотелось ему напомнить, что был тут до него один писатель, Николай Васильевич Гоголь, правда, он называл себя литератором. Скромно…

В этой своей фанаберии Костиков один раз просчитался. К нему приехало телевидение – взять интервью. А он выпил. И начал говорить про Ельцина: у него, мол, есть одна страсть – жажда власти. И это делает официальный представитель государства, нарушая все этические, нравственные и политические нормы! А ведь ещё со времен Бисмарка строжайше запрещено критиковать своего нынешнего работодателя. Действующий посол не имеет права делать это, равно как и писать мемуары – ушел, пожалуйста! Конечно, одиозное высказывание сразу стало известно, и даже покровительствующий ему на тот момент Примаков, бывший тогда министром иностранных дел РФ, сказал: надо его отзывать. Проходит несколько дней, Костиков уезжает. А он за это время много чего успел. В частности, бросить виллу, которая ему не понравилась. Поскольку он из администрации президента, ему сняли виллу в престижном месте, на Аппиевой дороге. Очень хорошую, с бассейном. И была еще резиденция, снятая ещё до его назначения, рядом с Ватиканом…

Я наблюдаю за этой историей, и вдруг раздается телефонный звонок. Звонит мой генеральный директор Виталий Никитич Игнатенко.

– Алексей, как у тебя дела, все нормально?

– Да, все нормально.

– А ты в Москву не мог бы подъехать? По делу, не телефонный разговор.

– Когда?

– Сегодня не мог бы?

– Сегодня уже не успею, но могу вылететь ночным самолетом и завтра утром быть в Москве.

– Давай так и сделаем.

– Что-то случилось?

– Нет, но надо кое-что обсудить.

Приезжаю утром к Никитским воротам, к ТАСС, встречаюсь в генеральным. Тот протягивает красную папочку, в ней – шифрограмма за подписью тогдашнего посла в Италии. В ней говорится, что в связи с вакансией в посольстве СССР при Ватикане, посольство в Италии вносит предложение назначить на эту должность заведующего отделением ТАСС Алексея Бука-лова, который много знает, то да се. Совсем как в той характеристике, когда меня выгоняли из МИДа с «волчьим билетом». И Игнатенко с торжествующей улыбкой говорит мне: «Как тебе это предложение?».

– Виталий, пойми меня правильно, – говорю. – Получается, что они меня выгоняют в дверь, а я в окно лезу. Я уже другой человек, у меня другие интересы. И опять возвращаться в эту контору… ты меня извини. Это, конечно, почетное предложение, я понимаю.

– Но лучше тебя никто это не сделает…

– Но это не самый важный аргумент. И я не уверен, что это так. Конечно, мне было бы это интересно…

– Не валяй дурака, ты меня просто удивляешь. Я уже договорился, что сегодня вечером тебя примет председатель Комитета Госдумы по международным делам Владимир Лукин, а завтра в МИДе – замминистра по Европе, который курирует Ватикан, Коля Афанасьевский. – И называет ещё несколько имен. – А пока, говорит, садись (у него при кабинете ещё комнатка есть), вот тебе бумага, пиши записку на имя Примакова. И твои соображения по Ватикану.

То есть я еще должен был оправдать свое назначение. Помню, я сел и за полчаса написал почти пять страниц текста, который назывался «Государство Ватикан и государственные интересы России». Расписался, он тут же передал это секретарю – отправить Примакову, который тогда возглавлял МИД.

За два дня я прошёл по всему этому кругу. Прощаясь, Игнатенко говорит: «Я тебе сообщу».

Когда я вернулся в Рим, Галя была возмущена. «У тебя нет гордости! Тебя поманили – и ты поехал»!». – «Галя, пойми, для дипломата это уникальная работа», – возразил я.

Закончилась эта история замечательно. Бумаги о назначении для решающей визы попали к Александру Коржакову, который был тогда первым помощником президента России. И хотя был последний день его работы в этой должности (избранный в депутаты, он переходил в Государственную думу), он тем не менее ещё визировал поступавшие к нему бумаги. И Коржаков наложил резолюцию: «Хватит нам журналистов в Ватикане», памятуя, видимо, историю с Костиковым. Он, Костиков, сейчас по-прежнему очень активен, пишет везде. Не знаю, за кого он, – за наших или за ваших.

Это называется – как я ходил во власть.

На самом деле я очень благодарен за такой исход. Посол, который приехал, Геннадий Васильевич Уранов – большой умница, замечательный человек, но он уже давно сменился, он ушел в мир иной. Я был хорошо с ним знаком. Во-первых, потому что он тоже был учеником Юлии Абрамовны Добровольской, как и многие, кто проходил через Италию. А во-вторых, то недолгое время, что я был в посольстве, я работал у него, в политической группе Уранова, поэтому он меня знал.

Александр Алексеевич Авдеев, посол, который здесь сейчас, – совершенно выдающаяся личность, и к нему с большим пиететом относится папа Франциск. Однажды во время своего очередного папского визита он подошел ко мне в самолете и сказал:

– Я вам давно хотел сказать, что у вас замечательный посол. Он, конечно, высокий профессионал, но еще и очень душевный человек. Он мне иногда говорит такие вещи, о которых я потом долго думаю, рассуждаю.

– Мне очень приятно, что вы мне это сказали, – ответил я. – И я вам скажу – почему. Потому что я считаю его своим другом. Но вот вы сказали, что он профессионал, он действительно был послом во Франции, послом в Люксембурге, в Болгарии, заместителем министра иностранных дел. Но у него была еще одна страничка в биографии – он был министром культуры.

И папа Франциск, который не знаком с нынешним министром (В. Р. Мединским), сказал мне замечательную фразу: «Какая культура, такой и министр».

Я передал этот разговор Авдееву – он был очень доволен. Он человек непростой, простых там не бывает, и я действительно считаю, что он одаривает меня своей дружбой. Иногда мы отправляемся с ним в интересные поездки. Например, побывали на открытии выставки и мастер-класса Зураба Церетели в Вероне. Интересная выставка. Авдеев всё знает, всё понимает и очень тонко чувствует. Очень достойный человек.

Мой Пушкин

Пушкиным я начал интересоваться ещё будучи в командировке в Эфиопии. Однажды я оказался на севере страны на речке Мареб. Где-то я прочитал, что это та река, по которой вели аманатов (заложников). Одним из пленников был прадед Пушкина, знаменитый впоследствии арап Ганнибал. Это был толчок к тому, чтобы начать изучать жизнь и творчество поэта. И первая моя книжка, связанная с Пушкиным, был «Роман о царском арапе» – своего рода исследование неоконченного прозаического произведения Пушкина «Арап Петра Великого». Интересно, что сам Александр Сергеевич не дал названия своему сочинению. При жизни поэта в журнале «Современник» с пометкой «главы из исторического романа» были напечатаны два отрывка под общим заголовком «Арап Петра Великого». С этим названием незаконченное произведение Пушкина и вошло в литературу.

Мне было важно в этой книге не наступить никому на ноги. Прав был Маяковский, когда говорил: «Бойтесь пушкинистов». Пушкинисты – народ очень ревнивый, очень придирчивый, что правильно, ведь пушкинистика – это академическая наука. И если учесть уровень, на котором осуществляются пушкинские исследования или, как принято говорить, пушкинские штудии, то это один из передовых рубежей русского литературоведения.

Работа в журнале «В мире книг» подарила мне прекрасную возможность заниматься темой, которой я заболел, за что я ему особенно благодарен. Это, конечно, общение со многими замечательными пушкинистами, в частности, с Юрием Михайловичем Лотманом и, в первую очередь, с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым.

Никогда не забуду лекции Лотмана в литературном музее А. С. Пушкина на Пречистенке, его выступления про «Пиковую даму» – потрясающие! Лотман произвёл на меня такое впечатление, что я искал возможности встретиться с ним. Как-то мы с Борей в его каникулы ездили по Эстонии, жили на острове. Воспользовались случаем и на катере доплыли до Тарту, где Лотман преподавал в университете. Мы перехватили его буквально на одну минуту – он куда-то бежал – перекинулись парой фраз. Но и так – совсем коротко встретиться с ним было счастьем…

Вообще Музей Пушкина был замечательный дом. Мы там буквально паслись. Нашим кумиром был удивительный человек, историк, литературовед и блестящий лектор Натан Яковлевич Эйдельман. Нас же называли «птенцы Эйдельмана». Человек совершенно парадоксального ума, он – без преувеличения – открыл современникам глаза на историю русского общества и русской литературы. Исследуя отечественную культуру и общественное движение России в XVIII–XIX веках и прежде всего – движение декабристов, он особенно внимательно подходил к нравственной трактовке происходивших событий, и мысли героев его книг, посвятивших себя борьбе за свободу в России, оказывались актуальными в условиях советской действительности. Поэтому его книги, написанные к тому же великолепным языком, были очень популярны среди критически настроенной части советской интеллигенции.

К пушкинской теме Натан Яковлевич относился особенно трепетно. Дело в том, что подавляющее большинство пишущих о Пушкине были филологи. Эйдельман-историк постоянно стремился присоединить к разнообразным литературоведческим данным материалы, документы чисто исторического характера, основываясь на архивных изысканиях, рукописных документах, извлеченных из различных хранилищ. И всегда это были настоящие открытия. Я считаю, что мне выпала большая честь – выступать рядом с таким учёным на пушкинских конференциях в Москве, Ленинграде, Болдино, Пушкиногорье.

Мне же Натан Яковлевич сделал бесценный подарок – дал объяснение происхождения имени Ганнибал. Как-то вечером мы сидели, разговаривали – беседа, разумеется, вращалась вокруг Пушкина. Я сильно сомневался, чтобы это имело отношение к великому полководцу. Эйдельман говорил: представьте себе, арапчонок попадает в царский двор, пытается там укрепиться где-то близко к власти. Это было время, когда у всех были прозвища. Все придворные имели свои прозвища. И я думаю, что у арапчонка было прозвище Каннибал – людоед. Потому что если ты черный – значит, людоед. Прозвище закрепилось и вошло в историю лишь с одной изменённой буквой. Со ссылкой на учёного я опубликовал эту версию.

Я был счастлив, что незадолго до смерти с 58-летнего учёного сняли, наконец, гриф «невыездной», и он впервые попал за границу. Поездку по Италии он совершил с другом, писателем и врачом Юлием Крелиным в связи с выходом на Апеннинах их совместной книги “Итальянская Россия”. Он приехал к нам в Рим. Воодушевленный увиденным, взахлеб рассказывал нам о своем путешествии и шутил: “Невыездной Эйдельман проникся чувствами невыездного Пушкина”.

Ну а своим крёстным отцом в пушкинистике я с полным правом могу назвать Дмитрия Сергеевича Лихачева, благословившим меня на то, чтобы заняться изучением творчества великого поэта.

Однажды по заданию журнала «В мире книг» я брал интервью у этого выдающегося ученого-литературоведа. Во время беседы я признался ему: “Пушкиным интересуюсь давно, с африканских времен, но знаете, очень боюсь внедряться в пушкинскую тему. У меня нет специального литературоведческого образования, и я опасаюсь ваших коллег не только по Пушкинскому Дому, но и пушкинистов вообще». – «И правильно делаете», – заметил Дмитрий Сергеевич и дал мне замечательный совет. «Чтобы заниматься Пушкиным, надо выбрать свою тропинку, – сказал он. – Вот у вас я вижу их сразу две. Например, «пушкинская Африка» не чужая для вас тема. «Аманатов вели по реке Мареб». Вы были на реке Мареб?». – «Был», – отвечаю. – «Вот видите. А они не были. Вот вам одна тропинка. И потом «итальянский Пушкин». Вы ведь итальянский язык знаете?». – «Знаю». – «А наши пушкинисты иностранных языков не знают», – посетовал Дмитрий Сергеевич.

Так я пришёл к моему Пушкину.

Общение с Лихачёвым было для меня большой профессиональной и человеческой школой. Я не раз встречался с ним, брал интервью, много беседовал. Он водил меня на небольшую экскурсию по дому творчества под Москвой, где отдыхал, рассказывал разные смешные и грустные истории. Он был человек какой-то необыкновенной, выдающейся ауры. Я вспоминаю его с нежностью.

Когда я уже работал в Италии, мы ездили с ним к папе римскому Иоанну Павлу II (Войтыле). По дороге он мне рассказал забавный эпизод, связанный с его первой поездкой в Ватикан. Перед отъездом их, группу ленинградской интеллигенции, собрали, как водится, в обкоме партии, в отделе идеологии. Секретарь обкома инструктировал, как нужно себя вести, что можно, а чего нельзя говорить и делать. И Дмитрий Сергеевич, цитируя партийного босса, сказал фразу, которую я теперь повторяю всем своим гостям здесь. Партчиновник сказал так: «Будете в Риме, встретите папу римского, никаких там «батя, пахан, папаша». Только – Папа Римский!».

Войтыла очень тепло встретил русского гостя. Дмитрий Сергеевич подарил ему альбом, посвященный Соловкам, где он отбывал свой срок. И в этом альбоме показал фотографию монастырского корпуса – окна, решетки. Это были камеры, где сидели католические священники. Я никогда не забуду, как эти два старика неспешно листали альбом и плакали.

Вот такой человек привёл меня к Пушкину.

В годы моей самодеятельной пушкинистики полагалось бывать во всех пушкинских музеях и центрах. Это была замечательная традиция. Мы ездили в Михайловское, Пушкинские горы, по пушкинским местам Приволжья, я уж не говорю о Ленинграде и Пушкинском Доме. Это была колоссальная школа.

Каждый год наш журнал давал мне возможность ездить осенью в Болдино, на знаменитые «Болдинские чтения». Помню, мы жили в Доме колхозника, почти как в коммунальной квартире, удобства во дворе. Но всё это ерунда по сравнению с тем наслаждением, которое мы испытывали, говоря о Пушкине в тех местах, где он бывал, которые он любил. И прежде чем что-то публиковать о Пушкине, я выступал с докладом. Как бы прогонял через них, специалистов и знатоков, то, что мне удалось разыскать, получал квалифицированные замечания и советы, к которым внимательно прислушивался. Я никогда не претендовал на какое-то научное присутствие в этом элитном обществе пушкинистов, поэтому все мои книги – у меня четыре пушкинских книги – сопровождал подзаголовком: «записки журналиста». Это меня как-то прикрывало, не вызывало никакой ревности.

Однажды с моим сыном Борей мы приехали в Пушкинские горы по приглашению легендарного директора Пушкинского заповедника Семена Степановича Гейченко. Он жил в усадьбе в старом деревенском доме – говорил, что так слышит дыхание этого места, чувствует изнутри, чем оно живёт. За обедом этот удивительный человек рассказывал массу интересного, и Боря, буквально раскрыв рот, слушал, как Гейченко воевал в этих местах, а после войны поднимал из пепелища родовое гнездо Пушкиных и его окрестности. Такой вот легендарный охранитель пушкинских реликвий.

С этой встречей были связаны два впечатления: из районной администрации пришло распоряжение – почистить территорию, это все-таки музей, а на берегах реки образовались залежи мусора. Разгневанный Гейченко в своей директорской квартире отчитывал кого-то из сотрудников. Мы находились в соседней комнате, и вдруг до нас доносится замечательный, на мой взгляд, каламбур: «Эти туристы нассут, насорят, и всё в Сороть». Боря удивился: такой большой ученый и так говорит…

И второе. У Гейченко был такой обычай: он предлагал своим гостям оставить рисунок на память. Я спрашиваю:

– Это должно быть как-то связано с Пушкиным?

– Лучше, чтобы с Пушкиным.

А я, надо заметить, в этот раз приехал в Пушкиногорье, чтобы поговорить с Гейченко о «ганнибальских местах», о предках Пушкина. Здесь, в Петровском, расположено имение предков Пушкина – Ганнибалов. Здесь в 1827 году он начал роман «Арап Петра Великого». Здесь, в Святогорском Свято-Успенском монастыре, находится некрополь Ганнибалов-Пушкиных. И я тогда удачно сообразил, что в память о Ганнибале, об Африке надо нарисовать… слона. У меня был такой рисунок с детства, я учился рисовать слона, потом учил своих внуков. Слон – вид сзади. Смешной такой рисунок получился. Простой, в три-четыре линии, но выразительный. Я был рад, что сумел нарисовать, сумел хоть какой-то сувенир оставить в этом дорогом для меня месте. Семен Степанович, похоже, был доволен. Он нас отправил на экскурсию, выбрал хорошего экскурсовода, но экскурсовод заболел, и мы с удовольствием побродили сами.

Тяжело пришлось Пушкинскому заповеднику в 1990-е годы. На берега Сороти, на здешнюю красоту посягнули «новые русские». Начались конфликты, тяжбы с дачниками, которые пытались возводить дома на исторической территории. Эта борьба едва не закончилась уголовным делом против нового директора музея. Он не отдавал какой-то заповедный участок под строительство очередной резиденции. В этой критической ситуации он достучался до тогдашнего министра культуры России Александра Авдеева, и Авдеев сумел остановить это дело. Хотя обычно такое редко удается. Теперь музей– заповедник А. С. Пушкина «Михайловское» включен в свод особо ценных памятников культурного наследия народов страны и получил статус «Достопримечательное место, связанное с жизнью и творчеством А. С. Пушкина в селе Михайловском и его окрестностях в Пушкиногорском районе Псковской области».

Неожиданная встреча с Пушкиным произошла у меня в Ватикане. Однажды я был по звонку приглашён на совещание Службы печати Святого Престола. Пришёл епископ и сказал совершенно по-гоголевски: «Я пригласил вас, господа, чтобы передать вам личную просьбу папы Иоанна Павла II. Он хочет поручить вам написание текстов на предстоящий Крестный ход у Колизея». Было предложено вытянуть жребий с выбором темы. Я вытащил листочек со словом «Иуда». И главным моим подсказчиком оказался любимый поэт. У Пушкина есть сонет об Иуде. Причем это подражание итальянскому поэту Франческо Джанни. Пушкин его замечательно переложил по-русски. Он начинается словами: «Как с древа сорвался предатель ученик…». Отталкиваясь от этой фразы, я рассказал о трагедии человеческого предательства, процитировал Пушкина. Послал свой текст – и получил новое свидание с епископом. Он сказал: «Спасибо. Это то, что нужно».

Через несколько дней мы, журналисты, были приглашены к подножию Колизея. Поднялись на холм, там стояла табличка «Места для авторов». Пошла процессия. Четвертая остановка. Я внимательно слушаю текст. Вдруг услышал, как по-итальянски сказали: «Как с древа сорвался…».

Как с древа сорвался предатель ученик,

Диявол прилетел, к лицу его приник,

Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной

И бросил труп живой в гортань геенны гладной…

Там бесы, радуясь и плеща, на рога

Прияли с хохотом всемирного врага

И шумно понесли к проклятому владыке,

И сатана, привстав, с веселием на лике

Лобзанием своим насквозь прожег уста,

В предательскую ночь лобзавшие Христа.

И добавили: «Александр Пушкин, русский поэт». Большей пропаганды творчества Пушкина трудно было достигнуть, потому что это передавалось почти на полмира. Я был очень доволен своим скромным вкладом в популяризацию творчества Пушкина. Гонорар мне, конечно, не заплатили, потому что они бедны, как церковные крысы. Но я считаю, что они со мной очень щедро расплатились. Я вошёл в папский пресс-пул, а это – возможность наблюдать римских понтификов, возможность сопровождать их в поездках по земному шару.

Часть вторая

Друзья мои, прекрасен наш союз

Семейные узы

Когда меня спрашивают, были ли в моей жизни знаковые люди, повлиявшие на мою судьбу, я всегда вспоминаю деда Павлонского, отца моей первой жены, Алины.

Не всегда родители жены бывают нашими друзьями. Часто, мы хорошо это знаем по литературе и фольклору, отношения не складываются. Но я женат второй раз, и оба раза мне повезло с родителями жены.

Павлонские – родители Алины. С ней мы учились в одном классе и довольно рано поженились. Мне было 19 лет, я вырос без отца и сразу пришел в эту семью любимым сыном. Такое внимание и товарищеское отношение моего тестя для меня очень много значило. Особенно если учесть, что он был незаурядной личностью. Вообще-то он был технарем, окончил МАИ и всю жизнь работал в авиационной, потом космической промышленности, на ракетном заводе у Челомея инженером-конструктором, и потому был очень сильно засекреченным человеком. И при этом – совершеннейшим гуманитарием. У него была большая библиотека, он не просто всё на свете читал и за всем следил, он и сам прекрасно переводил поэзию. После его смерти нам удалось издать сонеты Шекспира в его переводе с предисловием английского посла в Москве. Это был серьезный, настоящий труд. И если его положить рядом со знаменитыми переводами Маршака, то еще не известно, кто выиграет.

Именно этот человек привил мне вкус к поэзии, литературе, красивым, даже точнее сказать – сообразным вещам и объяснил, как всё это украшает жизнь и поднимает настроение. И разговоры с ним, его ироничное отношение как человека много знающего ко мне, тогда еще молодому невежде, в большой степени определили мою судьбу.

Дед Павлонский (так мы стали его называть, когда родился Боря) по-отцовски занимался моим воспитанием, причем делал это без назиданий, всегда с доброжелательным юмором. Когда выяснилось, что я буду изучать итальянский язык, он начал подшучивать надо мной, с удивлением узнав, что мне не нравятся маслины. Посмеиваясь, он меня стыдил: «Какая же ты жалкая, ничтожная личность – как же ты можешь заниматься этой страной, итальянской культурой, Римом и не любить маслины!» И благодаря ему я полюбил маслины.

Дед Павлонский был замечательный человек, я храню о нём самые светлые воспоминания.

Моя первая теща была художницей, она училась у Элия Белютина, был такой известный художник-авангардист. По профессии она была модельер и работала в Доме моделей трикотажных изделий на Сретенке. Он так и назывался – Дом моделей трикотажных изделий. Круг ее общения был достаточно творческий, художественный и включал много интересных людей. Я помню, как замечательно мы общались на чудесных домашних застольях. Потом, когда мы с Алиной развелись, эти отношения, к сожалению, тоже закончились.

Но взамен я получил новую тещу. Галиного отца я не знал – он умер очень молодым, еще до моего появления на ее горизонте. А Галину маму – Мину я уже застал замужем за Борисом Даниловичем Жебицким. Я дружил с этими людьми, не переставал восхищаться Миной и считаю, что ее судьба и вообще обстоятельства ее жизни достойны того, чтобы быть упомянуты в этих заметках. Минна буквально недавно ушла из жизни, в возрасте 96 лет, прожив бурную и полную приключений жизнь.

Она родилась в Вене, в еврейской семье, в 1921 году. Когда случился аншлюс, она со всеми жителями Вены вышла на улицу и видела проезжавшего мимо фюрера. Такое вот воспоминание детских лет. Минна училась в Вене, жила с мамой – родители были в разводе. Потом бежали из Австрии и добежали до Львова. Отец проследовал дальше до Варшавы, где попал в гетто. А Минна с мамой остались во Львове, думая, что они далеко убежали от войны и Германии. В 1939–1941 годах в городе дислоцировались советские войска, и с этими войсками пришёл фронтовой оператор Михаил Слуцкий. Как-то он увидел, что в киоске рядом с гостиницей торговала газетами красивая девушка. Это была Минна. Начался роман, который закончился тем, что он увез ее с матерью в Москву. Слуцкий тогда только что расстался со своей первой женой – артисткой Марией Мироновой. Подробностей я уже не знаю. Знаю только по легендарным рассказам, что в Москве Минна пробыла недолго – началась война, и Минна уехала в эвакуацию, в Алма-Ату, куда перевели студию документальных фильмов, на которой работал Слуцкий. А сам Михаил Яковлевич отправился на фронт – он стал военным корреспондентом. Ключи от своей квартиры на Тверской, тогда улице Горького, он дал близкому приятелю, знаменитому сценаристу Алексею Каплеру. Много позже он стал хорошо известен советским телезрителям по передаче «Кинопанорама», которую блистательно вёл. А тогда, в 1942-м, Каплер попросил ключ от квартиры («Ты все равно уезжаешь»), чтобы встречаться с любимой девушкой. Любимой девушкой была Светлана Иосифовна Аллилуева, дочь вождя. Вскоре Каплера арестовали. Арестовали и Слуцкого. Он сидел в тюрьме «Матросская тишина», но Галина мама не знала, что его арестовали. Знала, что человек уезжает на фронт – ну и уезжает, военное время… О том, что кончилась война, заключенные узнали от охранника во время прогулки на крыше Лубянского дома. Помню, что по рассказам это было связано с крышей.

На свободу Слуцкий вышел благодаря защите и ходатайству Константина Симонова, пользовавшегося у властей огромным авторитетом. Михаил Яковлевич получил разрешение на работу, но без права проживания в обеих столицах. И маленькую Галю – она родилась в 1946 году – повезли в Киев, на родину отца, где он устроился на работу на студии кинохроники. Там девочка пошла в школу.

Историю о возвращении в Москву хранит семейная легенда о чистом паспорте. Когда Слуцкому дали разрешение вернуться в столицу, в доме по этому поводу собрались друзья, гости. Галя пыталась выяснить, что это за праздник. Вроде ничей не день рождения. И бабушка сказала: «Твоему отцу дали чистый паспорт». Галя решила, что его старый паспорт упал куда-то в лужу или в грязь, и его поменяли на чистый. Удивилась: что тут праздновать?

Родным языком Минны был немецкий. Когда вернулись в Москву, она стала работать редактором в немецкой газете “Neue Leben”, которую выпускала газета «Правда» как одно из иностранных изданий. Однако Минна упорно учила русский язык, но до конца своих дней говорила с акцентом, что, надо сказать, придавало ей особый шарм. Иногда путала разные понятия, и это было забавно.

Тем не менее дома говорили на языке Гете и Шиллера, к нему приобщали и маленькую Галю. В Москве её отдали в немецкую спецшколу. Минна пыталась разговаривать с дочкой на немецком, но та упорно отвечала ей по-русски. Она не хотела, чтобы во дворе её дразнили – дети ведь очень чувствительны, а тут ещё и немецкий: «немец, перец, колбаса кислая капуста»… Но всё равно немецкий язык постоянно присутствовал в жизни. Забегая вперёд, скажу: много лет спустя здесь, в Риме, Минин немецкий язык очень пригодился её дочери. Уже долгие годы Галя работает в местном бюро путешествий, снискав репутацию одного из лучших гидов Вечного города. Её подопечные – русскоязычные туристы. Но вдруг в какой-то момент ей предложили взять и немецкие группы, так как не было гидов с немецким языком. Она согласилась, села, обложилась книгами, и сейчас успешно водит экскурсии. Все-таки Минин язык сохранился и приносит большую пользу. Благодарное слово Мине.

Меня, признаюсь, потрясла история жизни этой маленькой женщины. А позже, когда я узнал Мину ближе, меня восхищало в ней два её качества: удивительное жизнелюбие и преданность друзьям. В её доме, куда мы тоже бывали приглашены, собирались её товарищи по газете и переводчицы – они были одна интереснее другой. Тоже с невероятными судьбами. Они дружили всю жизнь, постепенно, конечно, теряя друг друга. Минна бережно хранила о них память.

Судьба постоянно испытывала Мину. В середине 1950-х она могла вернуться на родину. Тогда по решению бундестага ФРГ и в соответствии с межправительственными соглашениями, подписанными в Москве первым канцлером Германии Конрадом Аденауэром и Советским Союзом, коренные немцы могли это сделать. Но она побоялась неизвестности, не хотела рисковать будущим маленькой дочки. И вот прошло много лет; Алешка наш уехал учиться в Вену, мне уже была предложена командировка в Италию, и мы должны были уезжать из Москвы. И Минна, отнюдь не юная девочка, решилась-таки в корне поменять свою жизнь. Хотя теперь это сделать было гораздо труднее. Помню, как она волновалась. Я свел ее с одной своей приятельницей, которая была связана с Красным крестом. И по линии Красного креста Минна первый раз поехала просто с ознакомительной поездкой в Вену. На разведку, как она говорила. Выяснилось, что ей полагается весьма приличная пенсия как жертве нацизма и единовременное пособие. В Вене она набралась смелости и отправилась на свою старую квартиру, где они когда-то жили с мамой, откуда она пошла в школу. Перед этим выяснила, что квартиру отдали какому-то местному полицаю – для улучшения его жилищных условий. Минна поднялась на свой этаж и позвонила в дверь. Открыла дочка этого полицая, которая была ее ровесницей. Спросила – что вам угодно?

– Ты меня не узнаешь? Я Мими Брандт.

Брандт – девичья фамилия Мины. Та всплеснула руками, начала быстро-быстро говорить, что им эту квартиру дали официально, что всё по закону и так далее. «Может, ты мне позволишь войти?» – спросила Минна. Получив разрешение, вошла и увидела, что всё сохранилось – та же мебель стоит, даже портрет отца, которого уже не было на свете. Это произвело на нее сильное впечатление – Минна долго потом не могла прийти в себя. И ушла, сказав, что ни на что не претендует.

Потом они с Борисом Даниловичем все-таки уехали в Вену. Минна начала там работать в бюро переводов, получила приглашение поселиться в доме для престарелых Heim’e, существующем под эгидой австрийской еврейской международной общины. На самом деле это очень хорошее учреждение, с медицинским обслуживанием, комфортное и уютное. Они даже привезли туда какую-то свою мебель из Москвы, из старой квартиры на Фрунзенской набережной. Окна их комнаты выходили на Дунай, и казалось, что они смотрят на Москву-реку. Но что бы там ни говорили, всё равно это казенный дом… Сначала умер Борис Данилович. И Минна прожила там до конца дней своих.

Минна была очень активным человеком, с энтузиазмом занималась делами дома, до последнего дня изучала английский язык, пыталась освоить компьютерную технику.

Никогда не забуду, как я попал на ее 90-летие. Оно очень торжественно отмечалось в этом Heim’e, где собралось практически все население дома. То, конечно, которое могло спуститься в столовую. Плюс были ещё какие-то приглашенные люди. Мы приехали из Рима. Собрались вокруг большого стола. Какой-то человек в ковбойке, с бородой, оказавшийся служащим местного муниципалитета, попросил слова.

– Фрау Минна, – сказал он, – я хочу зачитать вам поздравление от обер-министра Большой Вены.

На что Минна быстро отреагировала:

– А он что, заболел?

– Нет, он здоров. А почему вы спрашиваете?

– А почему он сам не пришел?

Такие у нее были отношения с властью. Она была постоянно в активе этого дома. Я никогда не забуду один из ее последних звонков из Вены, может, за несколько месяцев до ее ухода. Она мне позвонила и спросила – она частенько использовала меня как консультанта по международным вопросам:

– Алеша, а что с Летицией?

У меня закрутились мозги, и я спросил:

– Минна, ты имеешь в виду королеву Испании? А что с ней?

– Она приехала одна.

– Куда?

– В Вену. Приехала одна. Как это так?

Ну, начинаю объяснять я, понимаешь, у монарших особ бывают такие ситуации, когда, чтобы ответить на все приглашения и выполнить все протокольные обязанности, они ездят порознь.

– Нет! Это не так. У них что-то не в порядке в отношениях.

– Минна, честно тебе скажу, я не в курсе. Я постараюсь узнать и тебе сказать. Ты мне скажи, для чего тебе это нужно?

– А я пишу заметку в стенгазету.

Вот такие мозги, такая полная насыщенная жизнь. До глубокой старости она оставалась красивой женщиной, только постепенно уменьшалась, как это часто бывает. Усыхала. Но все равно шарм оставался. Такой немного а-ля Дина Дурбин. Такой она и запомнится.

А об отце – Михаиле Яковлевиче Слуцком можно прочитать в любом учебнике по истории кинематографии. Он был выдающимся режиссером, сценаристом и кинооператором. В 1932 году, окончив операторский факультет ВГИКа, снял один из первых советских звуковых документальных фильмов «Имени Ленина», посвящённый пуску Днепрогэса; трижды лауреат Сталинской (Государственной) премии.

Одной из последних его работ был фильм «Мы подружились в Москве» – о Всемирном фестивале молодежи и студентов, который проходил в советской столице в 1957 году. И по технике съёмок, и по монтажу лента была новаторской для того времени, да и само присутствие огромного количества иностранцев, говоривших с экрана, тоже было новинкой. Однако при приёме картины комиссией Госкино неожиданно возникло препятствие, задержавшее путь ленты к экрану. Камнем преткновения стала песня, специально написанная для фильма по просьбе Слуцкого. У него было много друзей среди музыкантов и поэтов, и он, понимая, что без хорошей песни даже самый замечательный фильм – не фильм, попросил их написать песню для этой картины. Так как времени было в обрез, то композитор Василий Соловьев-Седой отыскал в своих архивах мелодию, которая, по его мнению, вполне могла подойти к стилистике ленты, а поэт Михаил Матусовский набросал слова на эту музыку. Так появились «Подмосковные вечера» – песня, которой суждено было стать всемирно известным шлягером на все времена. Однако худсовет заартачился. На его заседании какой-то высоколобый умник встал и сказал: «Странная песня. Вы уж там разберитесь между собой – речка у вас движется или не движется?». А песня двинулась в народ – её перепели и сегодня поют едва ли не на всех языках мира, во всех странах, на всех континентах. Спасибо Михаилу Слуцкому.

Подарки от Юли

У Ильи Эренбурга есть мемуары с прекрасным названием «Люди, годы, жизнь». Если говорить применительно к Юлии Абрамовне Добровольской, то главное в этой триаде всё-таки люди, вереница ярких персонажей целого века русской и итальянской истории. Со многими из героев Добровольской мне довелось благодаря ей даже лично познакомиться – в её московской квартире на улице Горького (ныне Тверской) и на миланском проспекте Порта-Романа.

«Непридуманное» Льва Разгона

Одним из самых замечательных и значительных событий моей жизни я считаю знакомство с Львом Разгоном. И этим я обязан Юлии Абрамовне Добровольской, которая вводила своих учеников в свой круг и с душевной щедростью делилась с нами своими друзьями.

Лев Эммануилович Разгон. Русский писатель, литературный критик, правозащитник. Узник ГУЛАГа. Один из основателей Общества «Мемориал». Он покорил меня с первых же минут знакомства. Это был совершенно потрясающий собеседник, и ему было что рассказать.

Разгон окончил Московский пединститут, историко-экономическое отделение, работал в только что созданном Детиздате ЦК ВЛКСМ – сейчас это издательство «Детская литература», писал рассказы для детей. В апреле 1938 года был арестован, отсидел 17 лет, а когда вышел и был реабилитирован, начал писать популярные книги для детей об ученых и науке. Попав с инфарктом в больницу – 17 лет лагерей не прошли даром – он вдруг понял, что весь его опыт ГУЛАГа уйдет вместе с ним. И он начал писать заметки о ГУЛАГе. Делал это ежедневно. Он был человеком потрясающей дисциплины. Когда набиралась глава, он приглашал своих молодых друзей (в основном это были ученики и друзья Юли) и читал законченные главы. Так появилась книга «Непридуманное», которая принесла ему широкую известность. Может быть, его книга – лучшее из того, что написано на эту тему.

Но это произошло много лет спустя. А тогда мы встречались у Юли или приходили к Разгону – он жил в писательском кооперативном доме на Малой Грузинской в Москве. Его жена Рика накрывала стол – наливался чай, ставилась какая-то выпивка. И он своим хриплым голосом читал отрывки из лагерных воспоминаний. Это были совершенно потрясающие вещи. Он описывал разные типы людей, с которыми встречался, иностранцев в ГУЛАГе, всевозможные эпизоды – курьезные и драматические. И каждый раз, когда заканчивался наш вечер, он, провожая нас к выходу, показывал на большой сундук, который стоял около двери, и говорил: «Ребята, вот меня не будет, это будет здесь храниться». Тогда и в голову не могло прийти, что когда-нибудь это будет опубликовано.

В память врезался его рассказ о лагерном дне 5 марта 1953 года. Мороз жуткий. Начало марта – в Сибири зима в полном разгаре. Лагерь выстроен на плацу перед домиком с красным крестом. Это медпункт. А в нём заседает «консилиум» из профессоров-зэков, которые изучают бюллетень о состоянии здоровья товарища Сталина. Люди слышали про какое-то опасное дыхание с непонятным названием, что-то о сосудах и давлении. И вот теперь и зэки, и охрана молча, с напряжением ждут, что скажут профессора. Проходит минут двадцать, на крыльце появляется седой доктор в лагерной робе. «Братва, пахану – пиздец!» – говорит он и уходит. Потом эту историю Лев Разгон рассказал по телевидению, но его тогда запикали…

На заре перестройки Разгон послал свой рассказ Виталию Коротичу – главному редактору журнала «Огонек», который в то время стал одним из локомотивов гласности. Рассказ назывался «Жена президента». Дело в том, что Разгон в Устьвымлаге сидел с женой Михаила Ивановича Калинина, урожденной Лорберг. Екатериной Ивановной (Иоганновной) Лорберг-Калининой. Когда ее объявили изменницей родины и приговорили к 15 годам тюрьмы, ее муж – «всесоюзный староста» был главным соратником Сталина. В то время как он принимал иностранных гостей, вручал награды великим государственным деятелям и главам государств, жена в лагерном предбаннике стёклышком счищала гнид с одежды заключенных. Это была ещё легкая работа – жену Калинина щадили…

Коротич напечатал рассказ, и в тот день, когда журнал вышел, Разгон, как говорится, проснулся знаменитым. Автору позвонил Горбачев. Лёву начали печатать.

В 1991 году, когда мы уезжали в командировку в Италию, Лёва пришёл проводить нас на Киевский вокзал и дал нам одно задание. Он рассказал, как будучи пионервожатым, попал в особняк у Никитских ворот, построенный еще до революции архитектором Шехтелем для московского предпринимателя Рябушинского. Потом в этом особняке советское правительство поселило обласканного им Максима Горького, вернувшегося из Италии на родину.

Лева сопровождал делегацию юнкоров, которые пришли к великому пролетарскому писателю. Все нарядные, в пионерских галстуках. Писатель поил их чаем с сушками, они читали ему стихи, показали стенгазету. Все были довольны друг другом. Когда встреча закончилась, классик пошел провожать своих юных гостей. А за каждой портьерой, по свидетельствам современников, стояли НКВДэшники. Спускаются юнкоры по роскошной шехтелевской лестнице – она так знаменита, что вошла во все учебники по архитектуре – и провинциальный Лева с восхищением говорит:

– Ох, Алексей Максимович, какой же у вас дом красивый!

На что пролетарский писатель ответил:

– Эх, милый, это ты красивых не видал! Это не дом, а сортир!

И вот теперь Лева попросил:

– Ребята, съездите на Капри. Посмотрите, что у него там за дом был, если шехтелевский особняк у него сортир.

При первой же возможности мы поехали на Капри. Посмотрели тот дом (даже два дома, если не ошибаюсь, где в разное время жил Горький). Ничего особенного. Конечно, там есть веранда, где Ленин играл в шахматы с Богдановым. Есть вид на море, что всегда прекрасно. Но на Капри отовсюду на море прекрасный вид. Однако особого богатства там мы не заметили. Я думаю, что тот, московский дом был для писателя как ощущение неволи, поэтому он так сказал. Там же, на Капри, я купил книгу, посвященную русским на Капри, и узнал, что, например, Владимир Ильич был у Горького не с Надеждой Крупской, как пишут биографы Ильича, а с Инессой Арманд.

Лев Разгон много раз бывал в Италии, останавливался у Юли в Милане или у нас. Помню, в один из его приездов мы всей семьей поехали провожать его на главный римский вокзал – Термини. Ходили по перрону в ожидании поезда. Поезд как всегда подали в последнюю минуту, как водится у итальянцев. Алёшка прыгает, чтобы посмотреть, какие вагоны пришли. В Италии есть два вида вагонов, в зависимости от того, как поставлены кресла, – по ходу движения или против. Увидев, что пришел не тот поезд, который он ожидал, Алёшка с досадой сказал: «Ну надо же, это самый худший поезд, который мог быть!». На что Лев Эммануилович, положив ему руку на плечо, сказал: «Алёша, поверь мне, это не самый худший поезд». Лёша до сих пор это помнит!

После смерти жены Разгон, который и прежде часто бывал у Юли, теперь буквально прилепился к ней душой, и она щедро одаривала его своей теплотой и заботой.

Хранить вечно

Пожалуй, одним из самых прямо-таки королевских подарков, которые я получил от Юлии Абрамовны, было знакомство с Лилей Брик. Квартира Лили Юрьевны, где она жила со своим мужем Василием Катаняном, литературоведом, специалистом по Маяковскому, была на Кутузовском проспекте. Но с конца 1960-х годов семья жила в основном на даче в Переделкино, во флигеле, который ей выделила вдова Всеволода Иванова, автора знаменитого «Бронепоезда» Тамара Владимировна Иванова. Актриса, переводчица и мемуарист, она была когда-то замужем за Исааком Бабелем, и кто-то остроумно назвал ее вдовой всей советской литературы. В доме постоянно бывали гости, и среди них Юрий Любимов, с которым Лиля Юрьевна была особенно дружна и часто приходила в его театр на Таганке, Майя Плисецкая, Мстислав Ростропович, Микаэл Таривердиев, Андрей Миронов. В выходные дни мы с Галей и с Юлией Абрамовной навещали почтенных дам. Лиля Юрьевна была замечательной собеседницей, с очень живым умом и отличной памятью. Ей всё было интересно, она любила рассказывать истории из своей жизни – и не только своей. И конечно, о Маяковском.

Однажды Галя обратила внимание, что у нее на цепочке на шее висят два кольца. Серебряных. Поймав Галин взгляд, Лиля Юрьевна говорит: «А я вам покажу, это очень интересно». Сняла цепочку, взяла маленькое кольцо. «Это наши с Володей кольца. Вот видите – здесь он выгравировал мои инициалы Л-Ю-Б. Буквы выгравированы по кругу и получается «люблю, люблю».

Галя восхитилась: как здорово придумано! Забирая у нее кольцо, Лиля Юрьевна сказала: «Он вообще был большой выдумщик». Нанизала кольца на цепочку и цепочку вновь надела на шею. Потом она показывала нам фотоальбом. «У меня здесь недавно была одна французская пара, и они мне прислали свои фотографии, – говорила Лиля Юрьевна. – Вот это их дом, гостиная, спальня, большая кровать, ванная. А вот они сами», – с фотографии радостно улыбались двое мужчин. Мы не сразу сообразили, что это и есть семейная пара…

А затем был такой обряд – выводить Лилю Юрьевну на прогулку. Собиралась компания, которая в воскресный день гостила у Тамары Владимировны. В тот день в компании были режиссер Валентин Плучек, его жена Зина, литературовед, критик, диссидент и правозащитник Лев Копелев, молодой человек, которого все называли Вячик – сейчас всех не припомню. Оказалось, что Вячик – это сын Всеволода Иванова, Вячеслав Иванов, впоследствии известный лингвист, переводчик, семиотик и антрополог, академик РАН, директор Института мировой культуры МГУ. По традиции, решили прогуляться. Впереди шла Зинаида Николаевна Плучек, на её руку опиралась Лиля Юрьевна в платье от Ив Сен-Лорана. Она уже плохо ходила, у неё были проблемы с шейкой бедра, но она не жаловалась и бодрилась. Следом шёл я. Было свежо и приятно. Мы вышли на большую поляну, после дождя всю усыпанную мухоморами. Лиля Юрьевна обратила внимание на эти грибы и как все плохо слышащие люди, громко сказала Зине Плучек:

– Зиночка, посмотрите, какие замечательные грибы! Не правда ли, они похожи на большие и маленькие хуи?

Мы сделали вид, что не слышали. И только Юлия Абрамовна, замыкавшая процессию, восхищенно заметила: «Какая память!»

Лиля Брик страстно любила жизнь до последнего момента, и ушла, как все знают, сама из этой жизни, потому что считала унизительным быть беспомощной и обременять окружающих своими проблемами. После прощания её тело кремировали в том же крематории, где был предан огню Владимир Маяковский. Согласно завещанию, ее прах был развеян в поле, в одном из самых живописных мест Подмосковья близ Звенигорода. Позднее там появился камень-памятник с выбитыми на нем буквами: ЛЮБ.

Ещё из переделкинских посиделок мне запомнился совершенно замечательный рассказ Вячика, который он услышал от своего отца.

Всеволод Иванов партизанил в Сибири, близ Новосибирска, в красном партизанском отряде. Условия были ужасные, люди страдали от вшей и грязи. И Всеволод, договорившись с командиром, отправился в город, к своему приятелю. Пришел ночью, попросил просто помыться, переодеться. А утром приятель сказал:

– У нас сегодня литературный вечер, местная поэтесса читает свои стихи. Пойдём со мной, тебя здесь никто не знает, так что можешь быть абсолютно спокоен.

Они пришли в какой-то дом, где собралось местное общество, дамы читали стихи. Кормили скудно, но давали чай. В разгар вечера раздался громкий, властный стук в дверь. Хозяйка побежала открывать. В комнату вошли два офицера и следом за ними – Верховный правитель России и Верховный главнокомандующий Русской армией, как он сам себя называл, адмирал Колчак. Хозяйка приветствовала его: «Ваше превосходительство, спасибо, адмирал, что пришли. Познакомьтесь, у нас здесь наши местные поэты». Хозяйка представила ему гостей, и когда дошла очередь до приятеля Иванова, тот, указав на Всеволода, сказал: «Это, ваше превосходительство, молодой писатель, рассказы которого очень похвалил Горький».

– Горький? – переспросил Колчак. – Да, знаю. Первый, кого мы повесим, когда придем в Петроград, будет Горький. И, подумав, добавил: – А следующий Блок.

Вспоминаю еще один эпизод из наших переделкинских встреч. В центре беседы – Лев Копелев, фронтовик, друг Солженицына и прототип одного из главных персонажей его романа «В круге первом». Сразу после окончания войны он десять лет отсидел в ГУЛАГе «за пропаганду буржуазного гуманизма» и якобы сочувствие к врагу. В середине 1970-х Копелев опубликовал за рубежом автобиографический роман-трилогию «Хранить вечно», в котором передал страшный опыт лагеря, тюрьмы и «шарашки», с любовью и юмором описал своих товарищей по заключению. В Советском Союзе роман будет напечатан лишь в 1990-м, а за десять лет до этого его автор был лишен советского гражданства. Но при всём при этом он оставался неисправимым оптимистом.

И вот мы сидим на даче, говорим о культуре, о книжных новинках, о театре.

– Слышал, у вас новые спектакли в театре Сатиры? – обращается Лев Зиновьевич к Плучеку, главному режиссеру этого театра. – Я бы с удовольствием сходил, если пригласите.

– Нет проблем, я вам оставлю билет. На какое имя оставить, чтобы не создавать вам неприятностей?

И Галя очень хорошо подсказала:

– А вы напишите: «Хранить вечно» – и всё.

Грузинский Сократ

Мераба Мамардашвили уже при жизни называли «грузинским Сократом». Самое «сократичное» заключалось в том, что он почти ничего не писал – он говорил, свои лекции называл «беседами» и выступал в самых разных местах: в университетах Москвы, Тбилиси, Ростова-на-Дону, Риги, зарубежных стран, в научных кругах.

Мне доводилось не раз бывать на лекциях Мамардашвили. Он приезжал в Московский университет, и попасть в ту аудиторию, где он читал лекцию о Канте, например, было невозможно. Какое-то время он преподавал во ВГИКе – и там на его лекции сбегались со всех курсов. И так было всюду.

Ещё со времён учёбы в университете его интересовала проблема «человек и человеческое сознание»; природа мышления – сквозная тема его философии. Как и многие философы со времён Аристотеля, Мамардашвили видел смысл жизни в самореализации, в том, чтобы «исполниться в качестве Человека». На его лекциях всегда были включены диктофоны, студенты записывали его беседы. Если бы не наш общий друг Юра Сенокосов, который ставил перед ним записывающий аппарат и потом не превращал эти записи в книги, от Мераба не осталось бы ничего. Слава богу, сейчас есть с десяток книг Мамардашвили. Самые знаменитые из них – о Марселе Прусте, Рене Декарте, Иммануиле Канте – опубликованы лишь после распада СССР.

Его вклад в перестройку был огромен, но отношения с властями были не очень простые. Хотя в своё время он работал в Праге, в журнале «Проблемы мира и социализма», по служебным командировкам ездил в Италию, ФРГ, ГДР, на Кипр, в Париж, на несколько лет он стал «невыездным».

Мераб был полиглот, с детства свободно говорил на грузинском, русском и английском языках, а впоследствии самостоятельно овладел немецким, французским, итальянским и испанским, мог изъясняться по-гречески и по-чешски. Однажды, я помню, мы с Борей ехали из Пицунды в Москву через Тбилиси. Позвонили Мерабу, он буквально приказал: «Ребята, приезжайте! Мы с сестрой смотрим суд над угонщиками самолета». – «По-русски?». – «По-грузински, но я вам переведу». Мы приехали и почти все заседание посмотрели в переводе и с блистательными комментариями Мераба Мамардашвили.

Я был последним человеком, который видел его живым. Он прилетел из Парижа с какой-то лекции. Я встретил его в Шереметьево и повез во Внуково, где он должен был сесть на самолет в Тбилиси. Он был оживлён, по дороге рассказывал про свою поездку, про Париж, про встречи, которые там были, говорил о своих планах. Во Внуково мы распрощались, а дома по «голосам» я услышал, что в терминале аэропорта «Внуково» в зале ожидания внезапно от сердечного приступа умер М. К. Мамардашвили.

Дрозд подмосковный

Нина Михайловна Бейлина – ближайшая подруга Юлии Добровольской, замечательный человек. Веселый, дружеский. Она закончила Московскую консерваторию по классу скрипки, училась у Давида Ойстраха – одно это уже знак качества. Нина – лауреат самых престижных международных конкурсов: имени Чайковского в Москве, М. Лонг и Ж. Тибо в Париже, имени Энеску в Бухаресте, а в Италии её удостоили Золотой Медали Viotti D’Oro (Италия) с присуждением звания «Музыкант года». Она была замужем за известнейшим дирижером Израилем Чудновским, но он довольно молодым умер, и она осталась одна с полуторогодовалым сыном. В 1977 году Нина уехала в Америку, сделала там очень успешную карьеру. Самый авторитетный музыкальный критик Америки Шёнберг написал после концерта Нины Бейлиной в Нью-Йорке: “Для Советского Союза большая потеря, а для Америки – большое приобретение!”. В Нью-Йорке Нина создала ансамбль «Bachanalia» – «Бахханалия», то есть праздник в честь Иоганна Себастьяна Баха. Она обожала свой оркестр, и публика его тоже любила. Об этом говорили всегда переполненные залы. В Нью-Йорке Нина поселилась на Манхэттене, в прекрасном доме работников искусств, из окна её квартиры был виден Empire State Building. Романтическое такое место. И когда я или наш Алёшка приезжали в Нью-Йорк, мы всегда останавливались у нее.

Там у нее завязался роман с человеком намного ее моложе. Звали его Вольдемар. Он был архитектором, и довольно успешным. Делал много проектов по заказу израильского правительства. В частности, проекты зданий израильских посольств в разных странах. Работал над реконструкцией аэропорта Бен-Гурион. Он ухаживал за Ниной еще в Москве, в Америке они поженились. В отличие от живой, приветливой и доброжелательной Нины он был человек замкнутый, всегда работал в своей мастерской. Даже когда приходили гости, редко изменял своей привычке. Я этого не замечал, но Алёшка часто видел его с фляжкой виски. Правда, внешне это никак не проявлялось.

И вот я как-то собрался ехать в Штаты, хотел предупредить Нину, что приеду, но телефон в ответ на мои звонки упорно молчал. Так продолжалось довольно долго, пока я наконец не узнал, что у Нины случился инсульт, и она находится в больнице. А где Воля? А он… повесился. Вот так в ноябре 1918 года Нина Бейлина скончалась. Замолчала и скрипка выдающегося музыканта.

Однажды Нина рассказала замечательную историю, которую я часто вспоминаю в Риме. По приглашению горьковского обкома партии она приехала с концертом в Горький по случаю слета передовиков. И так как это был, так сказать, протокольный концерт, его репертуар согласовывался в обкоме. В первом отделении выступала Нина с концертом Чайковского для скрипки с оркестром, а во втором местный симфонический оркестр должен исполнить очень красивые произведения итальянского композитора Отторино Респиги «Фонтаны Рима» и «Римские пинии». А в «Римских пиниях» есть такой момент: музыка замолкает, и мы слышим пение певчих птиц. Потом оркестр вновь вступает, повторяя птичьи голоса. Так придумал композитор. В каждом серьезном оркестре есть специальная машинка, которая имитирует пение птиц. А в этом оркестре такой машинки не было – пропала, кто-то её, как говорится, приватизировал. А концерт уже приближается, репертуар утвержден, ничего менять нельзя. И тогда один из музыкантов предложил дирижеру: у меня есть пластинка с записью голосов певчих птиц, если не возражаете, я принесу её, может, там найдется подходящий кусочек. Действительно, нашли фрагмент, очень похожий на то, что написал Респиги.

Нина сыграла свою часть программы. Антракт. Народ, как говорил Галич, «в буфет за сардельками». Второе отделение – «Римские пинии». Оркестр разыгрался, дирижер в нужный момент делает знак… А у проигрывателя за кулисами посадили специально обученного мужика, который должен был поставить иголку в нужном месте. Но в антракте парень для храбрости принял. Увидев дирижерский знак, он второпях опустил на пластинку звукосниматель, и в тишине зала раздался мощный голос: «дрозд подмосковный». От неожиданности оркестр буквально заржал, смех перекинулся зал, и, как сказала Нина Михайловна, обкомовский концерт был сорван. Потом эту замечательную историю я слышал в пересказе Володи Спивакова. Но свидетелем этого эпизода была именно Нина Бейлина.

Теперь, проезжая здесь, в Риме, мимо пиний, я всегда вспоминаю ее рассказ. Респиги, кстати, был интересной фигурой. В истории русско-итальянских связей его имя занимает заметное место. Несколько раз он приезжал в Россию, играл в оркестре Мариинского театра, изучал композицию в Петербургской консерватории у Римского-Корсакова, выучил русский язык. У себя на родине он был очень популярен и влиятелен. Во времена Муссолини даже возглавлял Союз итальянских композиторов. Был официальным лицом, носил мундир. Он был, конечно, гениальный человек и своей музыкой создал еще один памятник Риму.

* * *

Среди многочисленных друзей, которыми поделилась Юлия Абрамовна, был и хорошо известный в России и Италии, поэт, журналист, писатель Джанни Родари. Со своими «Приключениями Чиполлино» Родари стал чуть ли не самым популярным детским писателем в нашей стране. А Юля Добровольская перевела его очень интересную педагогическую книгу, которая называется «Грамматика фантазии». Это – книга о роли сказки в воспитании детей.

Сам же Джанни Родари – весьма противоречивая фигура. Как и многие деятели культуры, впрочем. Он был активным членом фашистской партии и пребывал в ней до момента её ликвидации в 1943 году. А потом как-то очень быстро перековался и оказался в первых рядах антифашистов, участвовал в партизанском движении, вступил в Итальянскую компартию. И стал активным коммунистом.

Он не раз бывал в Москве, и в один из его приездов Галина студия снимала сюжет с ним. Он согласился на это благодаря Юлии Абрамовне. Во время его пребывания в Москве мы были приглашены на ужин с его участием. Были еще какие-то друзья, он со всеми общался, задавал много вопросов, выяснял всё, что ему было интересно. Я, помню, рассказал свежий анекдот. О том, как Никсон, американский президент, приезжал в Москву. Его встречал Брежнев, они много общались. А перед отъездом Брежнев спросил его о впечатлениях о поездке. «Мне было очень интересно, господин Брежнев, – ответил Никсон и недипломатично добавил: – Но со свободой слова у вас плоховато». – «Что вы имеете в виду?» – спросил Брежнев. «Ну, вот, например, в моей стране, в Вашингтоне любой человек может выйти к Белому дому и сказать: «Никсон дурак». И никто его не накажет. «Ну, у нас тоже любой человек может выйти на Красную площадь и сказать «Никсон дурак». Все засмеялись. Засмеялся и Джанни.

Но у этой истории было странное продолжение. Через несколько месяцев после этой поездки, уже после смерти Джанни, его дочь опубликовала отрывки из дневников отца. И в этих дневниках был рассказ о Юлии Добровольской и ее гостях. И Джанни Родари написал: «Там был один Юлин ученик, который очень смешно рассказывал анекдот про Никсона и Брежнева. (И приводится этот анекдот). Вот хотел бы я на него посмотреть – может он этот анекдот рассказать на улице?». Кто-то прислал мне эту публикацию. Я был расстроен: он ничего не понял и какая у него может быть претензия? Я думал, что я разговариваю с нормальным человеком, а я, оказывается, разговаривал с таким коварным собеседником.

Джанни Родари, действительно, был сказочником. И его персонажи из книжки о Чиполлино и его друзьях были очень любимы детворой. Но, как оказалось, он был себе на уме. Это не мои люди.

* * *

Об Альберте Моравиа Юля говорила: пронзительно умён, обо всём на свете наслышан, невероятно начитан. Мы же у неё за столом говорили с её именитым гостем о дальних странах. Моравиа был неуёмным путешественником, а тогда он написал чудесную ностальгическую книгу “Mal di Africa” (“Заболеть Африкой”) – о путешествиях по Черному континенту, и мы вспоминали водопады абиссинских гор и сухие ветры сомалийской саванны… Мне – да и ему тоже, хочется думать, – наша беседа была интересна и приятна.

После ужина я отвёз его в отель – сейчас он как-то напыщенно называется, а тогда именовался просто «гостиница московского горкома партии». Поднимаясь по ступенькам внушительного здания, Моравиа вежливо сказал мне: «Передайте привет вашей очаровательной дочери (имелась в виду Галя)». Всё понял, что называется.

Он был странный. Хромал (следы перенесённого в детстве и юности костного туберкулёза) и всячески скрывал эту хромоту, всегда умело так садился, чтобы спрятать этот свой изъян. Но несмотря на хромоту, был неутомимым ходоком. Ловко загребая ногой, он не просто ходил или шагал, а, как говорила Юля, он устремлялся. Он уже был на вершине славы и признан ведущей фигурой литературных кругов Рима. Его мнение считалось едва ли не самым авторитетным в литературе.

Помню, перед тем как с ним встретиться, я прочел его новый роман, который назывался «Я и он», получивший скандальную известность. Это книга-диалог, при этом Он – это его член. Невероятная, какая-то фантасмагорическая история мужчины, чей фаллос внезапно обрел разум и зажил собственной жизнью, независимой от желаний и поступков хозяина. Читать этот шокирующий на первый взгляд, но забавный и остроумный роман, полный соленого юмора, было интересно и весело. К тому же написан он был с тем безупречным литературным мастерством, которое всегда так привлекало переводчика Юлию Добровольскую.

* * *

Еще один Юлин друг, художник-коммунист Ренато Гуттузо так расположился к нам, что даже набросал карандашный портрет моего младшего сына, играющего на скрипке. Разрыв с ним произошёл у Юли совершенно неожиданно. Перед окончательным отъездом на Апеннины, она должна была (так полагалось!) написать заявление о выходе из КПСС и сдать свой партбилет в райком. Узнав об этом, “твердый партиец” и прославленный певец рабочего класса демонстративно прервал с ней всяческое общение. Это было неприятно, обидно и несправедливо. Что ж, такое случается даже с друзьями. Однако с началом перестройки маэстро попытался по телефону возобновить эту многолетнюю дружбу, но – надо знать Юлю! – она не захотела с ним разговаривать.

Дружба – понятие круглосуточное

Я, признаюсь, восхищаюсь своими друзьями, и делаю это с большим удовольствием. Есть друзья, которых можно ставить в пример благодаря их активности, вечной готовности, расположенности к дружбе, что очень важно. К числу таких моих друзей относится, конечно, Владимир Познер. Я горжусь его дружбой, которой уже много лет. Мы были дружны и с его покойной женой Катей Орловой, которая когда-то работала в журнале “Советский Союз”, а до этого, в 60-е годы, – в журнале “Спутник”, где они и познакомились. В постперестроечные годы она была директором «Школы телевизионного мастерства Познера», созданной специально для молодых журналистов из регионов.

Владимир Познер, конечно, выдающийся журналист, профессионал высочайшего класса. Я внимательно и с огромным интересом слежу за его работой. Каждое его телеинтервью – это пример и виртуозный урок настоящего мастерства. Для меня, по крайней мере. Впрочем, и для огромного большинства моих коллег.

Кто-то из классиков, кажется, Михаил Светлов, сказал, что дружба – понятие круглосуточное. Владимир Познер для меня – живое воплощение этого понятия. Есть такие проявления в частной жизни, которые, кроме благодарности, ничего не вызывают. Именно такая история произошла у меня с Познером.

Володя работал в Америке – это было во время его сотрудничества со знаменитым телеведущим Филом Донахью. В Москве после смерти Алины, моей первой жены, была продана квартира, в которой в последнее время жил наш старший сын Боря. Он в это время уехал в Нью-Йорк, учился там в университете. Часть денег, которые принадлежали Боре, надо было каким-то образом ему переслать. И мы совещались по телефону, как это делать. Один наш приятель, который жил между Москвой и Нью-Йорком, сказал, что может помочь нам и через своих родственников передать деньги Боре. Это будет стоить пять процентов. Но поскольку деньги не мои, а сумма немаленькая, мне надо было согласовать всё это с сыном. И в каком-то разговоре с Познером – он тогда ненадолго приехал в Москву – я рассказал ему эту историю и спросил, не мог бы он передать деньги Боре.

– Конечно, – не колеблясь, ответил Володя.

– Как ты их повезешь? – А он просто положил их в карман, что называется «взял на лицо». Никто его ни о чем не спрашивал. Приехал, позвонил Боре, они встретились, и наш студент, получив серьёзную поддержку, мог преспокойно продолжать учёбу. Но что значит «взять на лицо»? Конечно, Познер известный человек, но всё равно он рисковал, однако сделал это как совершенно естественную вещь. Этот риск ради дружбы дорогого стоит. Это поступок, и я оценил его. Из таких «мелочей» и состоят наши друзья.

Сказки для Асара Эппеля

Асар Эппель был человек замечательный и открывался постепенно. Наше знакомство быстро переросло в дружбу. Его жена Регина, прелестная женщина, была балериной. Благодаря ей он часто ходил в Большой театр, где она преподавала, закончив сценическую карьеру. Но однажды с присущим ему чувством юмора признался, что больше шести слов ни в одной опере никогда понять не мог…

Как-то раз мы встретились в Пицунде, он был в Доме творчества литераторов, мы по соседству – в Доме творчества журналистов. Там произошел эпизод, который я вспоминал с некоторым чувством неловкости. Мы сидели на скамейке возле теннисного корта в Доме литераторов, а на корте знаменитый Юрий Трифонов играл с каким-то кавказским песенником в теннис. Партия была очень упорной, никто не хотел сдаваться, но в конце концов Трифонов очень эффектным ударом её выиграл. Все зааплодировали, и Асар, тоже аплодируя, прокомментировал:

– Как хорошо Трифонов играет в теннис… – И помолчав, добавил: – А прозу я лучше пишу.

Мне стало как-то неудобно. Потому что Асар писал прозу в стол. Никто ее не печатал. Выходили его переводы – он был великолепный переводчик, переводил польскую, итальянскую, английскую, американскую, немецкую, еврейскую поэзию и прозу. Этим зарабатывал на жизнь, и когда во времена перестройки вдруг вышла его первая книга «Травяная улица» – о жизни в Марьиной роще, быте маленьких дворов, мы поняли, какой это замечательный мастер, какой у него свой ни с чем не сравнимый язык…

Когда Асара спросили, не хотелось ли ему когда-нибудь написать автобиографическую вещь, он ответил: «А у меня нет биографии. Детство у меня препротивное. То, что я счел примечательным, использовано в рассказах. Я не лукавлю – у меня нет биографии, как у любого советского человека, если только он сам ее не создавал, не был авантюрен по натуре и не сидел по навету. А я по натуре не авантюрен и не сидел. Родился, закончил школу, поступил в институт, кое-как – с разного рода безалаберностями – проучился в институте, женился, семейная жизнь складывалась сложновато: мы жили в разных городах семь лет, семь лет строили кооперативный дом… Поступил в Союз писателей… Зарабатывал деньги журналистикой и переводами, хотя переводами занимался всерьез и до сих пор считаю переводное дело одним из самых интересных и сложных литературных занятий».

Я помню, что в журнале «Иностранная литература» в переводе Асара Эппеля вышло несколько произведений папы Иоанна Павла II, которые были написаны ещё в его бытность в Польше под именем Кароля Юзефа Войтылы: несколько очень интересных сонетов и пьеса под названием «Лавка ювелира». Войтыла любил театр, знал театр, сам выступал на сцене. После публикации в «Иностранной литературе» вышло отдельное издание этой пьесы. В один из приездов Асара в Италию мне удалось организовать ему встречу с Иоанном Павлом II: перед очередной всеобщей аудиенцией в соборе святого Петра я представил Аса-ра папе. Гость подарил Его Святейшеству свою книжку и взял у него автограф на своем экземпляре. Мы оба были счастливы.

Асар был очень наблюдательным человеком, с потрясающим чувством языка. Он, как настоящий полиглот, многие слова понимал сходу. Никогда не забуду, как увидев однажды карабинерский автомобиль с надписью карабиньери на борту, он, моментально скаламбурив на незнакомом языке, добавил: карабиньери, карабиноджи, карабиномали. Карабины вчера, сегодня, завтра. И сказал:

– Вот это вся Италия.

Он был хороший рассказчик, искренне проникался чужими делами и проблемами, вникал в них, всегда стремился помочь.

У меня есть небольшая подборка сказок. Признаюсь, сказки – мой любимый жанр. У нее довольно комичное происхождение – она появилась благодаря Асару Эппелю. Приехав однажды в Италию, он привёз мне в подарок два листа, вырванных из русской версии журнала «Плейбой», с его рассказом эротического оттенка. Я, конечно, обиделся: что, тебе жалко было привести целый журнал? «А чтобы ты не отвлекался», – парировал он. И объяснил, что написал этот рассказ давно, но сейчас представился случай его опубликовать, потому что его знакомый работает в «Плейбое», он взял рассказ в журнал и даже заплатил хорошие деньги. Я тут же подхватил:

– Я тоже написал тут одно произведение несколько фривольного характера. Это японская сказка, называется «Нацико». Может, покажешь своему другу, если у тебя такой замечательный блат?

– Ну-ка, дай почитать.

Я принес листочек – сказка на одном листке написана. Он прочёл.

– А знаешь, хорошая история, – сказал. – Но понимаешь, ты же журнальный человек, они не могут напечатать одну сказку. Надо сделать подборку сказок. Тогда я попрошу приятеля, может, он что-то и сделает.

Асар на два дня уехал в Салерно, где у него была запланирована лекция, а я с его подачи сел за подборку: к японской сказке добавил еще несколько по национальному признаку, закончив русской. Подбор был довольно случайный. Он объяснялся сюжетом. Но я старался находиться в поле своего знания. Для каждой сказки был свой толчок. Так появилась целая сказочная подборка, которую я вручил своему другу, и она отправилась в Москву. Но за время отсутствия Асара его приятеля перевели в другое издательство, и сказки остались неоприходованными. Правда, они были напечатаны очень маленьким тиражом для друзей с прекрасными рисунками моего друга художника Миши Шульмана. И вот я думаю – не предложить ли их теперь читателю? Хотя бы в память об Асаре Эппеле. Я ощутил большую потерю, когда его не стало. Трудно привыкнуть, что его нет.

Моя любимая Танечка

Несколько добрых слов в адрес любимой подруги Татьяны Анатольевны Тарасовой. Я не буду здесь говорить ей комплименты, потому что их придется говорить слишком много. Она умна, остроумна, талантлива, она потрясающий профессионал. Вся страна видит, как она продвигает спорт на грани с искусством. Для развития спорта в нашей стране она сделала, может, больше, чем кто-либо другой.

Мы знакомы с Таней очень давно. Познакомились через ее мужа, выдающегося пианиста Володю Крайнева, с которым дружили. К числу несомненных достоинств Тани относится преданность его семье, его маме – Рахили Моисеевне, сделавшей всё возможное и невозможное для своего талантливого сына. Сама она врач по профессии, во время войны три года работала во фронтовом госпитале, потом была отправлена в Красноярск, где и родился Володя. После окончания войны вернулась с сыном в родной Харьков. Там он в пять лет поступил в специальную музыкальную школу при консерватории, и мать, видя одаренность сына, работала, не жалея сил, чтобы купить ему рояль и учить музыке. Невольно на память приходит высказывание выдающегося скрипичного педагога Петра Столярского: «Мне не нужны талантливые ученики, мне нужны талантливые родители». Это как раз про маму Крайнева. Она посещала вместе с ним все уроки музыки, слушала и запоминала все замечания преподавателей, потом привезла сына в Москву, где он поступил в ЦМШ при консерватории, и сопровождала его всю жизнь – ездила с ним на гастроли с плиткой и курицей, кормила в Москве и в Ганновере, куда он потом переехал, его учеников, живших в доме у учителя. Ей пришлось пережить самое страшное – смерть сына, скончавшегося в 67 лет от разрыва легочной артерии. Когда Володи не стало, Таня продолжала покровительствовать его маме, оказывать ей всяческую помощь. Если вы слушаете ее выступления на разных соревнованиях и показательных выступлениях, то заметили, что она обязательно цитирует свою любимую свекровь, которая недавно, к сожалению, ушла из жизни.

Каждый раз, бывая в Москве, мы пользуемся Таниным гостеприимством. Помню, как однажды мы должны были поехать к нашим друзьям на какое-то застолье. Мы заехали к ней в Ледовый дворец спорта, чтобы вместе дальше ехать. Смешной эпизод: мы застали Таню на тренировке. Она громко делала замечания своим подопечным, то требуя как-то особенно потянуть ногу, то повторить какие-то невероятные вращения. Наконец она раздала все замечания и наставления, пошла переодеваться, и тут мы увидели девочку из её команды. Она безупречно выполняла все инструкции тренера, демонстрируя безукоризненную технику, очень красиво каталась. Мы даже ей сказали, через бортик – какая ты молодец! Она смутилась, ответила: спасибо большое. Когда вышла Таня, Галя ей сказала:

– Какая у тебя хорошая девочка, казашка, наверное. Как старательно она все делает, как хорошо.

– Ну, во-первых, она не казашка, а японка. А во-вторых, еще бы она плохо делала, она чемпионка мира по фигурному катанию…

Этот крепкий кедровый орешек

Бывает у людей одна, но пламенная страсть. Вот таким страстным человеком был Геннадий Наумович Стронгин. Для меня это было замечательное знакомство, и я сердечно вспоминаю этого человека.

В журнале «В мире книг» была такая рубрика – «Книжная дата». Поскольку редактора, ответственного за неё, не было, то мы все по очереди писали «датские» материалы на интересующие нас темы. И я с большим удовольствием к юбилею выхода в свет книги «Пиноккио, или Похождения деревянной куклы» написал историю о том, как родилась эта книга, рассказал об её авторе и её дальнейшей судьбе. Это одна из самых смешных и самых трогательных книг мировой литературы. Деревянного длинноносого Пиноккио, доброго и несносного, остроумного и глупого, упрямого и великодушного, знают во всех странах. А в маленьком итальянском городке Коллоди, в честь которого детский писатель Карло Лоренцини взял себе псевдоним, стоит памятник деревянному мальчишке с надписью: «Бессмертному Пиноккио – благодарные читатели в возрасте от четырех до семидесяти лет».

На тосканском диалекте «Пиноккио» означает «кедровый орешек». Крепким оказался этот орешек, не подвластным времени!

На отдельные материалы мы получали читательские отзывы. Вот и на этот раз пришло письмо от ленинградского инженера-строителя и коллекционера Геннадия Наумовича Стронгина. Он поблагодарил журнал за публикацию и сказал, что собирает всё, что связано с Пиноккио и его русским братом Буратино. И если кто-то из сотрудников журнала или автор публикации будет в командировке в Ленинграде, то милости просим, он покажет свою коллекцию. А я как раз собирался по служебным делам в город на Неве. И естественно, отправился на встречу со Стронгиным.

Геннадий Наумович оказался необыкновенным человеком и замечательным рассказчиком. Он был блокадником и вспоминал множество историй, связанных с тем страшным и героическим временем. Рассказывал, в частности, как мальчишкой дежурил у Медного всадника, охраняя картошку и другие овощи, посаженные на земле вокруг памятника жителями осажденного города.

Он действительно оказался страстным поклонником Коллоди и его чудесной книги. У него была огромная коллекция всего, что связано с деревянным человечком: куклы, маски, марки, открытки, издания книги на всех языках, игрушки – огромное богатство. Он не только выискивал и собирал все эти вещи, но нередко и сам инициировал их создание. Например, при помощи своих знакомых заказал в Узбекистане ковер с изображением Пиноккио. Написал министру связи и добился выпуска почтовой марки с Буратино, посвященной юбилею выхода книги о деревянном человечке. Он показывал мне отдельные вещи, приносил их в гостиницу. Меня это удивило.

– А где же сама эта коллекция? – поинтересовался я.

И выяснилось, что коллекция хранится… в чемоданах под кроватью в доме у тещи на Лиговском проспекте. Дело в том, что семья Стронгина живёт в коммуналке, ему как блокаднику полагается квартира, но только однокомнатная. А ему нужна хотя бы двухкомнатная, чтобы в одной выставить свои игрушки. И тогда…

Я приехал в Ленинград взять интервью у тогдашнего директора Эрмитажа Бориса Пиотровского – мы в журнале готовили цикл статей на тему «Книга в музее». Борис Борисович совершенно замечательно меня принял и, узнав, что я много лет работал в Африке, сообщил:

– Мы сделали выставку нигерийских масок. Если вы еще не видели её, я вам с удовольствием покажу.

Он вышел из кабинета и, быстро шагая, повел меня куда-то. Помню, мы долго шли по длинным коридорам, и смотрительницы при виде директора почтительно вставали. Он показал мне коллекцию масок, ответил на все мои вопросы и, я, прощаясь, сказал:

– У меня, профессор, к вам неожиданная просьба. Что такое эрмитажная коллекция, знает весь мир. Но в нашем с вами городе (тут я немного примазался к ленинградцам) есть уникальная коллекция, о которой никто не знает.

И рассказал про Стронгина и его сокровища. Попросил:

– Если бы вы на бланке Героя социалистического труда или Академии наук СССР написали в горисполком, что по вашему мнению он должен получить на одну комнату больше, чем ему предназначено, то я думаю, это бы сработало.

Пиотровский не колеблясь согласился, мы составили такое письмо, и оно действительно сработало. Стронгин получил квартиру и успел выставить в комнате свою коллекцию, даже водил туда детей. Но он не успел насладиться новообретенным жилищем. У него было больное сердце, и он умер, будучи в командировке в Нижнем Новгороде. Сейчас его коллекция хранится в одном из петербургских музеев. Знаю, что туда ходят дети. У меня было для него приглашение от фонда Коллоди, и я надеялся организовать ему поездку на родину Пиноккио. Представляю, что бы с ним было, если бы он попал хоть в один магазин сувениров, где этот Пиноккио со всех полок кричит и показывает свой нос. Он был бы счастлив. Но, к сожалению, этого не случилось.

А мне он очень помог, этот замечательный человек Геннадий Наумович Стронгин. С его легкий руки я задумал фильм «История деревянного человечка». Написал сценарий. Снять фильм взялась режиссер Катя Андриканис. По сценарию ведущий (его играет известный артист Евгений Вестник) разговаривает с деревянным человечком. Они друг другу рассказывают судьбу деревянного мальчугана. В фильме много героев и прекрасных актёров – Булат Окуджава, Рина Зеленая, другие. Не хватало лишь хорошей куклы, которая сыграла бы самую главную роль. На помощь пришёл наш новый друг, влюблённый в Пиноккио. По его заказу в мастерских ленинградского театра кукол нам сделали чудесного деревянного мальчугана, который блистательно справился с поставленной задачей. А его «крёстному отцу» – Геннадию Стронгину мы в своем фильме выразили искреннюю благодарность. Такая вот осталась память о хорошем человеке.

Кто старое помянет…

Я уже говорил, что мне повезло: я учился в МГИМО в годы хрущевской оттепели. Об этом времени много сказано и написано. Обстановка была довольно специфическая, мне же особенно запомнился период, когда мы, будущие дипломаты, присматривались к событиям в Китае, с которым ещё недавно нас связывала, казалось, нерушимая дружба. Паролем её была песня «Сталин и Мао слушают нас…», которую с одинаковым энтузиазмом распевали в обеих странах. Но разоблачения сталинизма на XX съезде КПСС, хрущёвский курс на постепенную либерализацию в экономике при политике мирного сосуществования китайский лидер счёл изменой коммунистической идеологии, отношения начали портиться, хотя такого сильного противостояния с Китаем, который потом случился, ещё не было. До нас доходили какие-то смутные сведения о хунвейбинах – «красных охранниках», молодёжных отрядах, созданных для борьбы с противниками Мао Цзэдуна, самых активных и жестоких участниках «культурной революции». Мы на все лады склоняли незнакомое слово – «хунвейбины» и вслед за Высоцким иронизировали:

И ведь главное, знаю отлично я,

Как они произносятся.

Но чтой-то весьма неприличное

На язык ко мне просится:

Хун-вей-бины…

Помню, это было в начале второго курса. У нас проходило комсомольское собрание, которое потом окрестили «собранием по китайскому методу». Что это значило? Это значило критиковать, невзирая на лица, резать правду-матку так, чтобы ославить человека, пригвоздить его к «позорному столбу». Собрание было посвящено итогам летней практики. После первого курса она была у нас, так сказать, рабочая. Это потом, когда мы выучили языки, нас использовали как переводчиков. А тогда нас посылали на стройки – большие и маленькие, как придётся. Помню, мне как-то довелось участвовать в строительстве метромоста через Москва-реку. А та практика, итоги которой мы обсуждали на собрании, проходила в Серебряном бору на строительстве больницы. Рабочее место было чудесное – река, лето. Естественно, после работы мы бежали купаться на канал. Было такое развлечение. И вот теперь докладчик довольно бойко приводил какие-то цифры, рассказывал, что мы выполнили такие-то нормы, построили такой-то корпус. Выступили с отчётом ещё пара человек. Мы довольно вяло слушали, с нетерпением ожидая конца собрания. И вдруг один мой товарищ, Вадим Перфильев, поднимает руку и говорит:

– Вот мы здесь выступаем, рассказываем о наших успехах. И я хочу оценить эту работу. Мы действительно хорошо работали на строительстве больницы, но я хотел бы несколько слов сказать о том, как работал Алеша Букалов. А работал он так: всегда дотягивал до обеденного перерыва, а после обеденного перерыва очень часто не возвращался на работу, потому что шел купаться на канал. Я считаю, что это неправильно и нужно об этом сказать.

У меня отвисла челюсть – да и не только у меня. Я на него посмотрел. У нас на курсе – я раньше уже упоминал об этом – было очень немного бывших школьников. В основном тогда в МГИМО пришли люди в военных гимнастёрках, успевшие понюхать фронтового пороха, или прямо от рабочего станка. И мы, салаги, дружили, держались вместе. С Вадимом мы вместе готовились в институт. Он, правда, был из французской группы. Он учился во французской школе в Москве, и мы очень ему завидовали, потому что он, еще будучи школьником, с группой одноклассников уже ездил во Францию. Это было невиданно – ведь мы дальше нашей околицы нигде не были. И вот этот мой товарищ выступает с обличительной речью.

Мне влепили выговор по комсомольской линии. Правда, без занесения в учётную карточку или в другие какие-либо документы. Это было такое предательство, которое я с трудом пережил. Однако со временем забыл об этой истории и никогда её не вспоминал. Но о дипломатической карьере Вадима знал – мы все старались быть в курсе дел наших однокашников. А он сделал очень хорошую карьеру. Работал в посольстве в Алжире, потом в Париже, затем – в отделе печати МИДа. По рекомендации Москвы его приняли в Секретариат ООН на пост начальника отдела печати. В Америке он женился на своей коллеге из украинской делегации, родили мальчика. У него еще был старший сын. Когда закончился его контракт, он остался в США, получил очень приличную ООНовскую пенсию. Где-то сотрудничал, возможно, в какой-то газете.

Когда я был в Нью-Йорке, я ему позвонил, мы встретились и пошли пообедать. И вдруг он мне говорит:

– Ты знаешь, я разговаривал по телефону с Андреем Грачевым, он в Париже, и я сказал ему, что завтра мы с тобой увидимся.

Это был проверочный рассказ – он хотел посмотреть на мою реакцию. Я молча слушал, а он, выдержав паузу, продолжал:

– И на это Грачев спросил у меня: «Неужели после того собрания Букалов захочет с тобой встречаться?»

Я засмеялся и сказал:

– Вадим, кто старое помянет, тому глаз вон.

Мне показалось, что его как-то отпустило. Вадим, конечно, человек способный, общаться с ним было интересно. Мы договорились встретиться в ближайшее время – на 65-летии Виталия Чуркина, который был тогда постоянным представителем России при Организации Объединённых Наций и в Совете Безопасности ООН. С Виталием – он младше меня на пару лет – мы были знакомы ещё по дипломатической академии, где готовили руководящий дипсостав. Оттуда я, покинув мной любимый африканский континент, попал в европейский отдел МИДа. Потом мы виделись в Италии, он приезжал к нам в Рим, мы приятно проводили время – он остроумный, веселый человек, всё знал, всё понимал.

Теперь в предвкушении новой встречи я раздумывал – могу ли пойти на юбилей, не имея соответствующего вечернего костюма. В Нью-Йорк я приехал по личным делам и не предполагал, что попаду на мероприятие, требующее определённого дресс-кода. Поделившись своими сомнениями с Вадимом, я пошутил: «Может, возьму костюм напрокат? Или одолжу у тебя?»

Но встреча не состоялась. Виталий Чуркин скоропостижно скончался от сердечного приступа, случившегося в его рабочем кабинете. Одного дня не дожил он до своего юбилея. Вот такая драматическая смерть на посту. Почти одиннадцать лет дипломат настойчиво отстаивал интересы нашей страны в ООН. Должности, которую он занимал, не позавидуешь. Она требовала не только опыта и знаний, но и сил, терпения, убежденности в своей правоте и отменного здоровья. Сам он уподоблял труд дипломатов в постпредстве при ООН в Нью-Йорке труду сталеваров в горячем цехе, отмечая при этом, что ежедневный 12-часовой рабочий день и периодические ночные бдения на длинных и сложных заседаниях являются у них правилом, а не исключением. Чуркин был нормальный человек. Это очень высокое звание.

Центр притяжения – Венеция

В Риме мы поддерживали приятельские отношения с общими друзьями, с которыми когда-то познакомились и сблизились ещё в Москве, или с друзьями друзей, с которыми нас связывали общие интересы. Среди них оказалась переводчица и преподаватель-русист Сильвана Давидович, очаровательная женщина славянских корней. Одно время она работала в Москве, мы с ней встречались на каких-то презентациях, литературных вечерах и творческих встречах. А тот вечер, который подарила нам Сильвана, стал для меня едва ли не лучшим за все годы, проведенные в Риме.

1995 год. Сильвана пригласила нас с Галей и нашего Алёшу, приехавшего на каникулы из Вены, к себе домой на рождественский ужин. С нами пришла еще одна пара. Это был Феликс Стаевский – дипломат, тоже приятель Сильваны. В то время он был советником посольства в Риме. Мы с ним вместе учились у Юлии Абрамовны Добровольской, и это нас сближало. Он был со своей женой Людочкой, умницей и автором замечательной книжки «Рим. Прогулки по Вечному городу». Вот такой компанией с цветами и подарками мы приехали к Сильване. Она жила в самом центре Рима, недалеко от площади с красивым названием Кампо деи Фьори – поле цветов. Чудесная старая квартира, заполненная русскими книгами, иконами, сувенирами из России, фотографиями – много знакомых лиц. У нас было много общих друзей. Среди них мы увидели снимки Мераба Мамардашвили – их с Сильваной связывали особые отношения.

Гостей в комнате ждал роскошно накрытый стол в праздничном убранстве, и тут я обратил внимание, что приборов на столе на одно больше, чем присутствующих.

– Сильваночка, мы кого-то ждем? – заинтригованный, спрашиваю я.

– Да, я позвала одного своего давнего приятеля, но он опаздывает. Давайте сядем, и он быстрее появится. Такая примета.

И правда, только мы расселись, раздался звонок. Хозяйка открыла дверь, и в комнату вошел человек с букетом цветов и бутылкой вина. Он улыбался, видно было, что человек в прекрасном настроении. Все замолчали, повернувшись к двери, и в этой тишине громко прозвучал голос Алёши:

– Мама, это же Бродский!

Действительно, на пороге стоял Иосиф Александрович. Он извинился за опоздание и сел к столу. Мы познакомились.

Он совершенно не походил на тот портрет, который сам себе создавал. Бродский искрился остроумием, блестяще рассказывал, охотно отвечал на вопросы, шутил, смеялся. И совсем не выглядел тем нелюдимым букой, каким бывал, по некоторым воспоминаниям, в незнакомой компании соотечественников. Видно было, что ему приятно находиться в этом доме, где можно просто отдохнуть душой, что он чувствует себя среди своих, среди друзей, которые его любят и понимают. Я рад, что видел Бродского счастливым.

Он пил довольно много вина, но абсолютно не был пьян. Как говорится, ни в одном глазу.

Рассказал, что только что вернулся из Венеции, где пытался купить квартиру, но быстро понял, что квартиру в Венеции он может купить только в долг. Но если покупаешь в долг, сказал Иосиф Александрович, «то покупаешь не дом, а долг». А на светский вопрос Алешки, который тоже участвовал в разговоре, что, мол, там, в Венеции, он ответил совершенно замечательным каламбуром: «Знаете, на этот раз почему-то было очень много немцев, сплошная дойче вита».

Феликс как дипломат и человек официальный, всё пытался перевести разговор на широкие международные проблемы. Но когда он вдруг начал говорить что-то пафосное про СНГ, Бродский быстро всё расставил по местам. «Да, – скаламбурил он, – это как прошлогодний СНГ…»

Мне же хотелось задать вопрос, который очень волновал меня, да и его, наверное, тоже. Тем более повод был: в 1995 году, буквально накануне этой встречи, был подписан указ о присвоении Бродскому звания Почетный гражданин Санкт-Петербурга. И я спросил:

– Иосиф Александрович, мы все, конечно, знаем эти строки «на Васильевский остров я приду умирать». Но вот сейчас, когда вы стали почетным гражданином нашего общего родного и любимого города, может, вам было бы интересно туда приехать?

– Ну, если отвечать честно, то скажу так: не хочу встречаться со своей первой женой.

И, наверное, поняв, что это не аргумент, добавил: «А если серьёзно, не хочу приезжать богатым иностранцем в бедный город. Есть у меня такой комплекс по этому поводу. Но не знаю, может и доберусь».

Но, как известно, не добрался.

А следующая моя встреча с Бродским была трагичной – уже на его похоронах. Точнее, на перезахоронении его праха на острове Сан-Микеле в Венеции 21 июня 1997 года.

Иосиф Бродский, как известно, скоропостижно скончался в ночь c 27 на 28 января 1996 года, не дожив четырёх месяцев до своего 56-летия. 1 февраля 1996 года его отпевали в Епископальной приходской церкви Благодати неподалёку от дома, где он жил, а затем состоялось временное захоронение в склепе на кладбище при храме Святой Троицы на берегу Гудзона. Больше года ушло на решение вопроса об окончательном месте упокоения поэта. Вполне закономерно остановились на Венеции – это город, который, не считая Санкт-Петербурга, Бродский любил больше всего.

О дне похорон мне сообщила по телефону всё та же Сильвана Давидович. В это время в Риме проходил советско-итальянский семинар по культурным связям, в организации которого я участвовал. На него прибыли специалисты из России, журналисты. Все они выразили желание поехать на прощание с Бродским. В их числе был и мой школьный товарищ и давний друг Сережа Красавченко, в то время помощник президента Ельцина по культурным связям. Я взял напрокат «рафик», а Серёже поставил условие: как лицо официальное ты должен привезти венок от президента.

– Но как я это сделаю? Я же в отпуске! – возразил было он.

– Это твои проблемы, как ты это организуешь, – оборвал я.

И мы отправились в Венецию.

Утром, когда наш вапоретто причалил к острову Сан-Микеле, на пристани мы увидели главного консула из Милана с огромным венком из роскошных лилий, перевязанных лентой с надписью «Иосифу Бродскому – от президента Б. Ельцина».

Уже всё было готово к траурной церемонии, как случилось неожиданное: в вырытой могиле обнаружили кость. А значит, по существующим правилам, захоронение в эту могилу стало невозможным. И на наших глазах могильщики, этакие шекспировские персонажи, начали рыть на этом же участке другую могилу. Быть может, это было и кстати. Дело в том, что место, выделенное дирекцией кладбища для захоронения Бродского, оказалось рядом с надгробием американского поэта Эзры Паунда, который в своё время поддерживал фашистский режим, за что был официально осужден в Америке, и выступал как ярый антисемит. И один из участников прощальной церемонии, друг Бродского Евгений Рейн, горько пошутил, что поэт сам подкинул эту косточку, потому что не хотел лежать в ногах у Эзры Паунда.

Во время этой вынужденной паузы я шепнул Серёже Красавченко: «Подойди к вдове. Другого случая тебе не представится».

– А что я скажу?

– Ты помощник президента, я не могу тебя учить, что говорить.

И он пошёл к Марии Бродской-Соццани. Рядом с ней, трогательно обнимая маму за колени, стояла трехлетняя дочка Бродских. Он что-то говорил Марии, она, кивая, что-то отвечала.

Вернулся он взволнованным.

– Что ты ей сказал? – поинтересовался я.

– Сказал, что я помощник президента Ельцина. И хотя правительство, которое я представляю, не несет ответственности за те несправедливости, которые были допущены по отношению к вашему покойному мужу, я все равно прошу у вас прощение за то, что произошло тогда.

– И что она ответила?

– Сказала, что кладбище – не место для обсуждения этих тем, но я вам благодарна за эти слова.

Похоронен Бродский в той части, где покоится прах Стравинского, Дягилева, где русские могилы. Как говорится – место намоленое. На надгробии у Дягилева очень красивая надпись о Венеции. А при входе на кладбище даже есть табличка с указанием могил наших великих соотечественников. На могиле Бродского установлено скромное мраморное надгробие, его сделал большой друг поэта – художник Владимир Радунский. На обратной стороне памятника высечена замечательная латинская фраза, которая меня всегда утешает: «Letum non omnia finit» – «Со смертью не всё кончается».

Страстный поклонник Бродского, знаток и почитатель его творчества Юрий Михайлович Лепский, замглавного редактора «Российской газеты», написал о поэте очень хорошую книжку. Закачивается она символичным и мистическим эпизодом. Бродский, как известно, был заядлым кошатником. И вот Лепский, проходя Венецию по следам поэта, решил завершить своё путешествие в Сан-Микеле. В связи с тем, что именно там нашел последнее пристанище Иосиф Бродский, для русских это место приобретает особое значение. Так вот, рано утром Лепский вышел на берег канала и присел на скамейку в ожидании вапоретто до Сан-Микеле. Город ещё утопал в утренней дымке, как всегда бывает в этот час в Венеции. И вдруг из этой дымки выходит огромный черный кот. Останавливается и внимательно смотрит на писателя. Тот отодвигается на край скамейки и показывает коту – садись, мол. Кот делает несколько шагов, вспрыгивает и устраивается рядом. Так они сидят вдвоем и смотрят на утренний канал. Посидев несколько минут, кот соскочил на землю и пошел в туман. Но перед тем как скрыться в тумане, оглянулся. И тогда Юра Лепский спросил: «Иосиф, это вы?». Кот повернулся и ушел.

Иосиф Бродский был самым большим знатоком и почитателем Венеции. И подобную любовь к этому волшебному городу каким-то неведомым образом впитал в себя Петр Вайль, боготворивший поэта. К Бродскому Вайль относился с большим пиететом, осознавая его гениальность, поэтому сохранял дистанцию. Они, кстати, всегда были на «вы». А Иосиф Александрович ценил порядочность Петра, его энциклопедические знания и любовь к поэзии. Вайль говорил: вот выйду на пенсию, перееду в Венецию и буду водить там экскурсии по маршруту «Венеция Бродского». А сейчас экскурсии по маршруту «Венеция Вайля» водит его жена – Элеонора.

О жёнах. Есть такая профессия – писательские жены. Это профессиональное качество. Не помню, насколько Лена соответствовала этому званию при жизни Петра Львовича, но она оказалась замечательной вдовой. Всю свою жизненную энергию она положила на то, чтобы опубликовать всё до последней строчки, что осталось в письменном столе у Вайля. Она полностью опубликовала все его заметки, его рассказы, все его колонки (он был колумнистом в газете), издала великолепную книгу «Гений места». Это просто подвиг. Получился интересный и всеобъемлющий обзор времени и нравов. Она поддерживала квартиру, где они жили, так, будто Пётр только что вышел и сейчас вернётся.

Мы познакомились с Петром Вайлем в Карловых Варах, на кинофестивале, куда я ездил каждый год. Он тогда работал на радиостанции «Свобода» и приезжал на фестиваль, чтобы посмотреть новые фильмы и встретиться с режиссерами, которые его интересовали. Мы начали общаться, и постепенно знакомство переросло в тёплые дружеские отношения. Я бывал у него дома в Праге, а потом они с женой купили квартиру в Венеции, и мы стали видеться чаще. Вспоминаю 1977 год, ноябрь или декабрь месяц, Биеннале диссидентов в Венеции. Это был смелый поступок со стороны итальянцев, которые не побоялись собрать в наши годы застоя инакомыслящих людей, ставших изгоями в нашей стране. Я в это время находился в Риме. Это был тот короткий период, когда я работал в советском посольстве в Италии до отлучения меня от дипломатической службы. По старой сомалийско-эфиопской привычке я купил телевизор и смотрел репортаж с Биеннале. Помню, он закончился выступлением Александра Галича. Это была последняя песня, которую он исполнил. Галич нелепо и трагически погиб в Париже, вернувшись из Венеции, откуда привёз какую-то необыкновенную стереосистему «Грюндиг», о которой давно мечтал. Систему ему купил мой друг Валерий Воскобойников, музыкант, пианист, тоже участник этой Биеннале. Когда её привезли в дом, рабочие сказали, что подключать её придёт специалист, но Саша не удержался и решил, не дожидаясь их, всё сделать сам. Чем всё закончилось, мы знаем.

Там же, на Биеннале, были Иосиф Бродский и Петр Вайль. Они всегда искали повод для встреч. Теперь они покоятся в одном месте – на кладбище Сан-Микеле. Правда, Вайля похоронили в колумбарии. Это на другом участке, но на одной и той же земле.

Сама история кладбища удивительна. Долгое время на острове находился монастырь, затем тюрьма, но в 1807 году во время оккупации Венеции Наполеон из санитарных соображений запретил хоронить покойников на островной части города. И специальным декретом отдал Сан-Микеле под кладбище – исключительное место для захоронения венецианцев. Главная достопримечательность острова – церковь, построенная в 1469 году, один из самых первых образцов архитектуры Возрождения в Венеции. Кладбище делится на три части: католическую, православную и протестантскую. Как и многие наполеоновские декреты, этот соблюдается и сегодня.

Каждый раз, бывая в Венеции, я прихожу в Сан-Микеле – поклониться нашим великим соотечественникам. И каждый раз со стыдом и горечью я вспоминаю историю, случившуюся с похоронами Петра Вайля.

Мне позвонила Петина вдова, Лена, которая жила в Венеции, и попросила помочь ей получить от нашего посольства письмо на разрешение похоронить мужа в Сан-Микеле. Собственно, договорённость о месте у неё была, просто для властей нужна формальность, бумага, подкрепляющая право на место, так как Вайль жил и работал в Праге. Звоню в наше посольство, мне объясняют, что «вопросами Венеции занимается генконсульство в Милане». «А кто там генконсул сейчас?» – «Парамонов». Звоню ему. И вот такой разговор.

– Здравствуйте, это Букалов.

– Здравствуйте, Алексей Михайлович.

– У меня к тебе просьба. Умер Петр Вайль, ты слышал. Там договорились о его захоронении на кладбище в Сан-Микеле, но нужна формальная записка от консульства. Я тебя прошу, сделай это. Если хочешь – пришлю тебе текст, не хочешь – сам придумай.

– Алексей Михайлович, он же американский гражданин. Я не могу написать эту бумажку.

– Во-первых, он был и российский гражданин. Во-вторых, он был вхож во все российские дома своей передачей «Гений места», сделанной на российском телевидении. В-третьих, он колумнист российских газет. А в-четвертых, считай, что я тебе не звонил.

И повесил трубку. Мы нашли другой способ помочь вдове замечательного человека.

Венеция обладает удивительным свойством притягивать людей, влюблять их в себя. А может, эту любовь передают друг другу самые преданные её почитатели. Вот и Паола Волкова не устояла против её чар.

Паола была ученицей философа Мераба Мамардашвили и востоковеда Льва Гумилева и сама стала выдающимся искусствоведом, историком искусств. Человек увлеченный и потрясающей эрудиции, она была настоящим энциклопедистом. Её деятельность была так глубока и многогранна, что даже трудно определить – в какой именно области искусства она специализировалась. Я познакомился с ней через Мераба Мамардашвили, тогда они вместе работали во ВГИКе. Она тоже бывала у нас здесь, в Риме, и эти встречи превращались в настоящее духовное пиршество. С хорошим застольем, разумеется. Среди её друзей-итальянцев был знаменитый поэт, писатель, сценарист Тонино Гуэрра, друг и поклонник Андрея Тарковского. А Паола Волкова считается одним из основных мировых специалистов по творчеству этого выдающегося режиссёра.

Духовные связи соединяли её и с Львом Гумилёвым. Ее теория соприкосновения культур вполне вписывается евразийскую теорию Гумилева, которую высоко оценивают наши так называемые евроазиаты, в первую очередь казахи. Неслучайно же Евразийскому национальному университету в столице Казахстана они дали имя Л. Н. Гумилёва. Но здесь это имя ассоциируется ещё и с самыми трагическим страницами нашей истории: сын Анны Ахматовой на личном опыте испытал все ужасы советской репрессивной машины. Четыре раза он был арестован, десятки лет провёл в лагерях и ссылке. Я вспоминал об этом в одной из пастырских поездок папы Иоанна Павла II. В Астане, по дороге из аэропорта в резиденцию, папа остановился возле памятника жертвам ГУЛАГа. И помолился. А в памяти билась строчка из Ахматовского «Реквиема»: «муж в могиле, сын в тюрьме, помолитесь обо мне». Папа Войтыла помолился. На следующий день у него была лекция в университете имени Гумилева. Вот такое пересечение людей и судеб.

Скончалась Паола Волкова в Москве 15 марта 2013 года. Похоронили ее на Донском кладбище. Но часть праха по завещанию развеяли над водами Венеции. Она не раз говорила, что чувствует неразрывную связь с этим городом, его магическое притяжение.

Как я дал прикурить Станиславскому

Есть такой анекдот. Встречаются два приятеля. Оба – заядлые театралы. Один другому говорит: «Я познакомился со Станиславским. Теперь он мой лучший друг». Второй, завистливо: «Как это произошло?». – «А я дал ему прикурить».

Когда я рассказываю про своих друзей или об именитых людях, с которыми мне довелось встречаться, мне меньше всего хотелось бы, чтобы подумали, будто я примазываюсь к этим знаменитостям. Потому что одно дело друзья, другое – воспоминание о человеке, которое произвело на тебя очень сильное впечатление и каким-то образом повлияло на тебя.

В этой главке я собрал истории, которые хранит моя память как очень важные события в моей жизни. Однако я отнюдь не претендую на то, чтобы, как герой анекдота, записывать себя в близкие друзья моих замечательных современников. Главное, что такие знакомства и встречи были в моей жизни.

* * *

К подобным встречам я отношу такой подарок судьбы как визит Владимира Высоцкого в квартиру номер 13 в Гнездниковском переулке .

Сейчас у людей моего поколения и младше принято рассказывать о своей дружбе с Владимиром Семеновичем Высоцким. Я не могу похвастаться таким богатством, но могу вспомнить своё с ним знакомство. Мне повезло, и эта встреча навсегда осталась в памяти. Я познакомился с Высоцким благодаря… техническому прогрессу. В начале 1960-х я приехал из командировки из Сомали и единственный достойный приз, который я привез из этой командировки, был очень хороший немецкий магнитофон «Грюндиг». Как-то вечером мы с компанией друзей-актёров сидели в ВТО – не на Арбате, где он сейчас находится, а в старом здании, на углу Пушкинской площади и улицы Горького. Мы любили это место ещё со студенческих времён. Каким-то образом у нас были туда пропуска, у меня, помню, было удостоверение артиста балета. Этого было достаточно, чтобы зайти в ресторан, где кормили очень вкусно и недорого.

И вот уже ближе к полуночи – ресторан работал часов до двух ночи – вдруг открывается дверь и входит Высоцкий с гитарой. И народ так и зашептал: Высоцкий, Высоцкий. Хотя тогда он еще не был такой всесоюзно известный, был, конечно, популярен среди публики ВТО. Он служил тогда в театре имени А. С. Пушкина на Тверском бульваре, у него закончился спектакль, и он после спектакля пришел в Дом актёра. Прошел куда-то в центр зала, а мы продолжали свои разговоры, выпивали и закусывали. Буквально минут через десять он появился возле нашего стола. Поздоровался. Спросил: «А кто здесь Алексей?». «Это я», – говорю.

– Здравствуйте, очень приятно. Я – Высоцкий.

– Я знаю.

– Вот у меня, знаете… такая проблема. Я вот пишу свои песни на ужасных магнитофонах, пленка очень быстро вытягивается и невозможно слушать. А мне друзья сказали, что у вас есть магнитофон «Грюндиг», это правда?

Я удивился такой информированности, да, говорю, правда.

– А какая модель?

– Грюндиг ТК 40.

– О, это классная модель! Вот я хотел у вас попросить… Я написал новый цикл песен, нельзя ли их записать на вашем магнитофоне?

– Можно, конечно, а когда бы вы хотели?

– А сейчас нельзя?

А время уже час ночи.

– Ну, давайте, – говорю. – Пойдемте, я здесь рядом живу.

Мы собрали какую-то еду, взяли ещё бутылку, и довольно живописной группой наискосок перешли улицу Горького – подземных переходов еще не было – вошли в наш Гнездниковский переулок, где в первом же доме от улицы, на втором этаже находилась моя 13-я квартира, коммунальная, этакая воронья слободка. Вошли. Дело в том, что я был один из немногих в нашей компании, кто уже был женат и жил самостоятельно, без родителей. Мы быстро накрыли на стол, поставили микрофон. Я помню, Володя вытащил листочек бумаги и положил на кухонный стол, который заменял нам и письменный тоже. Положил с краешка, но ни разу в него не заглянул – это был список песен, которые он хотел петь. И вот начался этот знаменитый ужин, который изредка прерывался на саму трапезу, потому что Высоцкий почти всю ночь, до утра, пел совершенно замечательные песни. Это был не цикл, там были и новые произведения, которые мы, следившие за его творчеством, услышали в первый раз. Например, такая знаменитая песня, как «Штрафные батальоны», или «Мишку жалко», которую я услышал единственный раз у себя дома, потом слушал уже в записи – и то редко. Там есть такие строки:

Говорят, арестован

Добрый парень за три слова, –

Говорят, арестован

Мишка Ларин за три слова…

Вот бы вас бы послать бы,

Вот бы вас погноить бы!

Вот бы вас бы на Камчатку – на Камчатку нары дали б, –

Пожалели бы вы нашего Мишатку, порыдали б…

Такая вот замечательная рифма. Он прерывался, потом пел снова. Заметив, что он не обращается к своему листочку, я открыл ящик стола и потихонечку его туда сбросил. Не потому что считал, что у меня будет автограф, а просто на память об этом вечере. Единственное, что меня беспокоило, – это моя квартира: не взбунтовалась бы. Но когда я среди ночи выглянул в коридор и увидел своих старух-соседок, которые сидели на табуретках и слушали концерт Высоцкого, я успокоился: репрессий не будет. Володя, конечно, выпил, как и все, но пьяным не был. Во всяком случае, когда он собрался уходить, он совершенно трезво спросил:

– Алеша, здесь где-то был мой листочек, ты не видел?

Я, ни слова не говоря, открыл ящик, отдал ему листок, и автографа у меня не осталось. После этого мы поддерживали отношения. Иногда он оставлял контрамарки в театр, а я привозил экспонаты в его коллекцию – он собирал зажигалки. Я привозил экзотические зажигалки из Судана, с носорогом. Конечно, мы следили за его творческой судьбой, радовались за его поездки, за его успех.

Преждевременная смерть Высоцкого потрясла нас. Мы были на его похоронах. Это было совершенно невероятное зрелище, когда в разгар Олимпиады Юрий Петрович Любимов настоял на том, чтобы провели гражданскую панихиду в театре, а потом эта грандиозная процессия от театра к кладбищу – вся Москва провожала его…

Для меня Высоцкий был очень важен. Он и его песни. Я выделял знакомых по тому, сколько его песен они знают. У меня были совершенно неожиданные встречи и знакомства с его песнями. Помню, что первый советский посол в Сомали Геннадий Иванович Фомин, выдающийся дипломат и большая умница, бывший генеральный консул в Милане, во время какой-то нашей общей командировки вдруг процитировал одну из песен Высоцкого. Я, признаться, был очень удивлён. Он, оказывается, слышал её от своего сына, в записи. Вообще с Высоцким у меня многое связано. Благодаря ему я познакомился и подружился со многими звездами Таганки: Валерием Золотухиным, например, с Веней Смеховым – мы до сих пор поддерживаем товарищеские отношения. И, наконец, с самим Юрием Петровичем Любимовым, с которым дружили до конца его дней. Он не раз бывал у нас в гостях в Риме, когда приезжал в Италию.

Но с Высоцким – это была особая история. Он был блестящим человеком и выдающимся поэтом. Чего за ним не признавали его товарищи по цеху. Это было очень странно, но это факт. Например, ему никто не давал рекомендацию в союз писателей, хотя казалось с таким богатым поэтическим багажом ему туда прямая дорога… Однажды мой близкий друг Асар Исаевич Эппель, поэт, переводчик, совершенно случайно встретился с Высоцким на чьем-то дне рождения, в высотном здании на Котельнической набережной. Асар человек очень скромный, сидел где-то в конце стола и по разговорам понял, что ждут Высоцкого. Володя действительно появился после спектакля, пришел, как обычно, с гитарой, все оживились. Хозяйка быстренько посадила его на свободное место напротив Асара. А тот человек не светский и не сразу сообразил, что неожиданно оказался соседом Высоцкого. А когда понял, улучив момент, сказал, извиняясь:

– Владимир Семенович, не хочу вам мешать ужинать, но такой случай может мне больше не представится… я хочу вам сказать, я вообще-то литературовед, занимаюсь теорией стихосложения, историей стихосложения. Так вот, в ваших стихах совершенно уникально употребляется (могу сейчас неправильно воспроизвести, как именно он сказал, но смысл передаю точно) выделение согласных, как никто не использовал…

– Аллитерация?

– Да, аллитерация. Мало кто так использовал её в стихосложении.

И он вдруг увидел, что Высоцкий, сразу перестав есть, внимательно на него смотрит, как бы пытаясь понять, всерьез он говорит или издевается, или шутит. Это же застолье… Но Асар со своим честным лицом так убежденно и уважительно это сказал, что Высоцкий покраснел от удовольствия, поблагодарил и спросил:

– Вы действительно так считаете?

– Конечно.

Ему этого никто никогда не говорил. И Асар закончил этот рассказ такой фразой: я видел счастливого Высоцкого.

Однажды после моего очередного выступления на радиостанции «Эхо Москвы» (кажется, я рассказывал о памятном вечере с Высоцким в нашей 13-й квартире) из музея Высоцкого мне прислали фотографию из записной книжки Высоцкого, открытой на букве Б. Там рядом с Бернесом и другими замечательными фамилиями была фамилия Букалов Алеша и Алина. И мой московский телефон, записанный рукой Высоцкого.

* * *

С Мстиславом Ростроповичем были знакомы все. Всемирно известный артист, всеобщий кумир. Когда к нему кто-то подходил, маэстро встречал этого человека будто своего лучшего друга. Но мое жизненное везение распространилось и на знакомство с Ростроповичем. У нас были общие друзья в Москве, и все мы временами встречались в Доме композиторов или в квартире моего друга – скрипача, музыковеда и музыкального критика Евгения Баранкина, куда маэстро наведывался в гости. Но эпизод, о котором я хочу рассказать, произошел в Риме.

Ростропович присутствовал на каком-то расширенном заседании в римском муниципалитете, где обсуждались планы русских вечеров и музыкальных сессий, в которых должен был принимать участие маэстро. Когда совещание закончилось и все быстро разбежались, Ростропович с Галиной Павловной Вишневской остались одни, как неприкаянные. А время обеденное, и мы с Галей предложили им пообедать вместе. Они с удовольствием согласились. Мы отправились в небольшую тратторию в центре города. За обедом завязался непринужденный, почти светский разговор о разном. Галина Павловна спрашивала, что нового в культурной жизни Италии, и мы начали рассказывать о поездке во Флоренцию, из которой только что вернулись. Там мы присутствовали на приеме оперы «Пиковая дама» в постановке Льва Додина. И моя Галя говорит, что нам очень понравилось, – «очень необычно». Опера начинается с пролога, действие которого разворачивается в Обуховской больнице, где уже больной Герман вспоминает всю эту историю с картами, старухой и Лизой. Галина Павловна слушала, слушала…. а я Гале под столом давлю на ногу, чтобы вспомнила, кому она это рассказывает. Наконец, Галина Павловна, которая, думаю, раз двести исполняла роль Лизы, а потом и старухи, вдруг ее прервала и сказала:

– Знаете, это все такая ерунда, милочка. Это большая глупость. Потому что петь реальную жизнь и петь воспоминания – это совершенно другие гармонии. Это по-другому исполняется, по-другому звучит.

И раскритиковала додинскую идею совершено, хотя у него, на мой взгляд, всё получилось очень по-пушкински. Галина Павловна говорит:

– Я понимаю, что вы отталкиваетесь от текста Пушкина. Но повесть Пушкина и опера Чайковского – это две разные вещи. Потому что у Пушкина Герман любит деньги, а у Чайковского Герман любит Лизу.

Короче говоря, раскритиковала по полной, и в этот момент ей понадобилось выйти. Когда она удалилась, Ростропович сказал:

– Вы мою жену не слушайте, она дура. Давайте лучше что-нибудь выпьем.

Мы позвали официанта, заказали граппу. Маэстро с удовольствием эту граппу выпил, я его поддержал. Через минуту вернулась Галина Павловна, внимательно посмотрела, но стаканов на столе уже не было.

Замечательный разговор про музыку и «Пиковую даму». Но вообще-то рассказывать о Ростроповиче очень трудно. Он человек живой, остроумный, его прибаутки разошлись по миру. Он дружил с моим близким другом пианистом Валерием Воскобойниковым и покровительствовал ему. А когда приезжал в Рим, то Валера, который здесь живет уже лет сорок, водил именитого гостя по Риму. Мне он рассказал очень забавный эпизод, приключившийся с ними. После концерта они зашли перекусить в ресторан. И войдя, увидели, что там играет виолончелистка, развлекает публику. Ростропович сидел, сидел, потом, не выдержав, попросил:

– Валера, а нельзя у нее отобрать виолончель?

И Валера пошел, но не к ней, а к хозяину и сказал, что в зале маэстро Ростропович, и может артистка отдохнет пока? Действительно, это было слишком смело – играть при Ростроповиче на виолончели.

* * *

В одной из творческих поездок, приуроченных к Дню поэзии, я познакомился с замечательной писательницей, переводчицей, мемуаристкой Лидией Борисовной Либединской. Все мы искренне любовались этой уже немолодой, но очень красивой, нарядной, элегантной женщиной с умным приветливым лицом. Вне встреч с читателями она украшала нашу поездку весёлыми анекдотами «из жизни животных», как сама говорила, исполненными тонкого юмора и доброты. Она знала их бесконечное множество и гениально рассказывала. Вот такой, например. Про слона. Сидит слон в кресле перед телевизором, смотрит футбол. В разгар матча – звонок в дверь. И Лидия Борисовна показывала, как слон тяжело поднимается, идет к двери, смотрит в глазок; не увидев никого, вновь садится в кресло, продолжает смотреть футбол. Опять звонок – и так три раза. Наконец он открывает дверь, осматривается и видит – на звонке сидит комар. «Это ты что ль звонишь? – спрашивает слон. – «Ну, я». – «А что тебе нужно?». – «Слониха дома?». – «Нет». – «Передай ей, что Эдик прилетал».

И это «Эдик прилетал» стало для нас своего рода паролем, знаком принадлежности к определённому дружескому кругу. После этой поездки Лидия Борисовна любезно пригласила нас к себе в гости, в знаменитый писательский дом в Лаврушинском переулке, рядом с Третьяковкой. В ее квартире на стене я увидел грамоту о дворянстве. Отец Лидии – Борис Дмитриевич был в родстве с Львом Николаевичем Толстым, сама она Льву Толстому приходилась внучатой племянницей. В советское время отец работал в Госплане, а в 1937 году был арестован за своё графское происхождение и погиб в лагере в Красноярском крае. Мать Лидии – писательница Татьяна Толстая, печатавшаяся под псевдонимом Вечорка.

Лидия Борисовна не любила говорить о своем дворянстве, и в постсоветское время даже отказалась войти в Российское дворянское собрание, которое основали наследники русских дворянских родов. Но её аристократичность проявлялась во всём: в благородстве, в ровном отношении ко всем людям, независимо от их положения – без чинопочитания или превосходства, без тени панибратства, в прекрасной русской речи. Либединскую связывали личные отношения с Цветаевой, Ахматовой, Пастернаком и многими другими знаменитыми современниками, и как она чудесно рассказывала о каждом из них!

В 21 год Лидия вышла замуж за известного советского писателя Юрия Либединского. Тогда же в московских газетах опубликовала первые стихи уже под новой фамилией, с которой и вошла в литературу. Но позже, закончив Литературный институт, стала писать только документальную прозу – реальную жизнь она считала куда интереснее любых вымыслов. В тридцать восемь лет она осталась вдовой с пятью детьми, но не потеряла ни своего невероятного оптимизма, ни трудоспособности. Она переводила литературу народов СССР, публиковала мемуары, написала книги о Герцене, Огареве и декабристах, Горьком и Блоке, занималась литературным наследием мужа. Никто никогда не видел ее раздраженной, обозленной на что-то или на кого-то. Стала знаменитой уже растиражированная фраза Либединской: “Пока мы злимся на жизнь, она проходит”. Хлебосольный дом Лидии Борисовны был настоящим интеллектуальным салоном Москвы. К тому же хозяйка прекрасно готовила и с удовольствием поила-кормила гостей в своей кухне, увешанной расписными досками и ложками.

Я познакомился здесь с поэтом Игорем Губерманом, автором сатирических четверостиший – знаменитых «гариков». К тому моменту, когда мы встретились, он уже жил в Израиле и временами наведывался в Москву. Я с большим интересом за ним наблюдал – он был персонажем совершенно легендарным, великолепно рассказывал свои замечательные шутки-байки. Он был зятем Лидии Борисовны, которую нежно называл «тёщенька». Их связывала крепкая дружба. «Когда я был в ссылке, теща каждый год приезжала к нам в Сибирь», – вспоминал Игорь. В 1979-м его по сфальсифицированному обвинению судили как уголовника по статье за спекуляцию и приговорили к пяти годам лишения свободы. Любимой тёще Игорь Губерман посвятил такие строки, написанные в свойственной ему юмористической манере: «Зятья в слезах про тещ галдят, /а наша – лучше не отыщешь/ Ни в Сан-Франциско, ни в Мытищах, /ни в Африке, где тещ едят».

Была у Лидии Борисовны тайная гордость – музей-усадьба Блока в Шахматово. Она, знаток и почитательница Серебряного века, не могла, конечно, лично знать Блока, но написала о нем очень личную книгу и положила много сил, чтобы возродить к жизни шахматовские руины. Я вспоминаю её необыкновенный рассказ о том, как она на пепелище блоковской усадьбы, сожжённой озлобленными крестьянами в 1921 году, подобрала осколок кирпича и привезла Чуковскому. «Я ни разу не выбрался туда к Блоку, а ведь он меня приглашал…», – с горечью сказал писатель. И Лидия Борисовна с тоской произнесла: “Корней Иванович, неужели никогда не восстановят этот дом?” Он ответил: “Лида, в России надо жить долго”. Это было в середине 1960-х годов.

Теперь в прихожей блоковского дома-музея на стене висит памятная доска, на которой выбиты имена тех, кто боролся за восстановление Шахматова и добился этого. Там есть имя и Лидии Борисовны Либединской.

* * *

В 2005 году на международной конференции в Турине, посвященной 20-летию перестройки в СССР, мне впервые и единственный раз довелось столкнуться с нашим поэтом Евгением Евтушенко. Он выступал на этой конференции, выйдя трибуну в своем знаменитом красном пиджаке. А потом всех участников повезли ужинать в бывший загородный королевский дворец. Кормили нас вкусно, еда была замечательная. И компания тоже была отличная. Мы сидели отдельно за столиком – я, Пумпянский, Грачев, с удовольствием ужинали. К нам подошел Михаил Сергеевич Горбачёв, который был в числе организаторов конференции, и пожурил: «Ребята, что же вы так… мы же за духовной пищей сюда приехали». Пошутил.

После ужина гостей отвезли в отель, километров за тридцать. Организовано, надо сказать, всё было очень хорошо. К подъезду подходили заранее заказанные такси, дежурные с повязками рассаживали гостей по машинам. Заметив, что в одном такси есть свободное место, я сажусь и вижу, что впереди, рядом с водителем, сидит Евтушенко, а рядом со мной дочка Елены Боннэр. Я поздоровался, они продолжают разговор. Все немножко выпили, поэтому речи довольно эмоциональны. Евтушенко возмущённо говорит о том, что американцы мало платят за университетские лекции. Такие мерзавцы. Дочка Боннэр слабо отнекивалась, а я был не в теме – никогда не преподавал в США, я только что-то крякал, но неважно. Важно, что мы вместе доехали до города, вошли в отель, я остановился около портье, чтобы подождать своих товарищей, договориться о завтрашней программе. Евтушенко еще возбуждённо раздавал автографы и приветствия, потом прошел мимо меня – спать. Я попрощался: «Евгений Александрович, спокойной ночи!». Он посмотрел на меня и сказал: «Пошел на фиг!». И ушел. А я подумал: мне будет что рассказать своим внукам о великом поэте, и никто не обвинит меня в том, что я не общался с Евгением Евтушенко.

Он, конечно, был по-своему сложный человек. И неожиданный. Я был на станции Зима, где, как уверяет сам Евтушенко, он родился. Мама ездила туда на вызов и взяла меня с собой. Мы поехали на санях. Меня оставили в доме, я ждал, пока мама вернётся. Я сидел у окна и смотрел на деревянный дом напротив. Начался ураган. Этот дом поднялся и перелетел на несколько метров, а деревья согнулись параллельно земле. Было страшно. Вот это я видел. Так что я знаю, какая она бывает, – зима на станции Зима. Кстати, по некоторым данным Евтушенко родился в Нижнеудинске, тоже в Иркутской области, а «Зима» – это просто он выбрал красивое литературное название. Ну что ж, такому поэту простительно. Хотя, надо отдать должное, – он лучше всех рассказал о похоронах Сталина. И что я буду помнить всегда – это «танки идут по Праге… Танки идут по правде»… Нужно иметь большое мужество, чтобы написать такое.

* * *

Нередко журналистские командировки преподносят неожиданные встречи и открытия. Так случилось у меня в Эфиопии, куда я ездил для освещения столетнего юбилея госпиталя Российского Красного креста. Госпиталь открылся в 1898 году – это было первое лечебное учреждение в стране. А его предшественником стал санитарный отряд, созданный двумя годами раньше. В конце XIX века Эфиопия была единственной африканской страной, сумевшей сохранить свою независимость и дать отпор итальянским колонизаторам. В этой войне за независимость Эфиопия несла большие потери. Героическая борьба эфиопов вызвала в России горячее сочувствие. Вот тогда в помощь раненым и больным Российский Красный крест и отправил в эту африканскую страну санитарный отряд – докторов, санитаров, студентов-медиков, сестёр милосердия. А потом в Аддис-Абебе открылся Русский госпиталь.

Вот на такое событие я приехал в страну, в которой когда-то был на дипломатической службе и которую любил. К этому времени здесь уже не было ни императора Хайле Селассие I, с которым мне доводилось встречаться, ни свергнувшего его Хайле Мариама Менгисту, одного из лидеров эфиопской революции и президента страны. Он отличался страшной жестокостью, не щадил даже своих соратников. Известен, например, такой случай. В военный комитет Дерг, который взял на себя функции главного органа власти страны, входил один из лидеров Эритреи, желавшей получить независимость. Как-то на заседании комитета этот человек что-то возразил Менгисту, и тот в ответ тут же пристрелил оппонента. Об этом все знали. Помню, как-то я ехал по делам и увидел в городе странную картину. Вдоль улицы у столбов, на которых висели репродукторы, толпились люди и с ужасом – это было видно – слушали последние новости. Оказалось, что диктор читал фамилии эфиопских аристократов, расстрелянных по приказу Менгисту. Хотя население Эфиопии приветствовало свержение монархии, для черни, это были, конечно, священные имена. Но народу объявили, что старую аристократию смели одним ударом.

Так вот, в этот приезд я заглянул со своим приятелем в ресторан и вдруг увидел там Афеворка Текле, самого знаменитого африканского художника. Мы с ним были знакомы. Я следил за его творчеством, бывал у него в мастерской, и не только в Аддис-Абебе, но и на озере Тана. Я подошел к Афеворку, мы тепло поздоровались, обнялись. Я, разумеется, поинтересовался, как его дела. Судьба Текле очень интересна. Он был, что называется, найденыш. Его подобрал Хайле Селассие, взял во дворец и, увидев дарование мальчика, отправил его учиться в Европу – Текле окончил факультет изящных искусств Лондонского университета – а потом дал возможность масштабно работать. Вскоре имя его стало всемирно известным. Кстати, Текле – первый африканский мастер, удостоенный звания Почётного члена Академии художеств СССР.

Я знал, что Менгисту очень не любил художника, обласканного его врагом-императором. Правда, убить знаменитого живописца не отважился, но наказал в своём стиле – жестоко. Он разместил в его мастерской своих солдат, а Афеворка отправил в конюшню и лишил возможности работать. И вот теперь Текле рассказал мне, как был убит его покровитель Хайле Селассие. Я об этом написал в журнале «Новое время» – никто еще этой информации не имел. Он сказал, что к императору пришли солдаты и просто задушили его подушкой, и Менгисту распорядился закатать тело в полу его рабочего кабинета – там мраморный пол. Чтобы он, Менгисту, каждый день ходил и попирал его ногами. Потом, уже при падении Менгисту, прах, конечно, был извлечён оттуда и похоронен в императорском храме.

Мы много ещё о чём говорили на той встрече с Текле. Он снова сказал, что мечтает сделать портрет Пушкина – он часто говорил мне об этом, но так и не собрался…

* * *

Очень жаль, что в своём легкомысленном детстве я не мог оценить, какие щедрые подарки преподносит мне мама. Это пришло лишь с возрастом. Но всё равно детские впечатления, накладываясь на взрослый опыт, делали мою жизнь интереснее и богаче.

Эта встреча произошла в Звенигороде, в деревне Поречье, куда ежегодно выезжал на лето детский сад Академии наук. А мама работала в академической поликлинике и по службе отправлялась с детским садом как врач. И брала с собой меня. Это был замечательный период в моей жизни, потому что такой вольницы я больше не знал никогда. Мы, так называемые персональские дети, принадлежали сами себе. У нас была одна обязанность – являться вовремя в столовую, не пропускать завтрак-обед-ужин, иначе работники столовой жаловались родителям, и те придумывали наказания, которые ограничивали нашу свободу.

И вот однажды – был, наверное, год 1950-й, может, 52-й, могу ошибиться – в нашем маленьком вольном мирке, на полянке, где мы играли с ребятами в пинг-понг, остановился «москвич»; опустилось стекло на дверце, высунулся пожилой человек с бородкой и в соломенной шляпе, спросил:

– Ребята, а где у вас здесь доктор?

Недалеко от того места, где остановилась машина, находился так называемый изолятор – маленькое белое здание, в котором было две палаты для заболевших детей, и помещение, где жили мы с мамой. Я подбежал к машине и вызвался показать приезжему домик доктора. Он проехал несколько метров, я позвал маму, она вышла – было видно, что она ждала этого гостя, потому что у нее в руках уже был ее оперативный врачебный чемоданчик. Она сказала:

– Алеша, я съезжу с Михаилом Михайловичем, а ты остаешься здесь.

Как все мальчишки, я с восхищением смотрел на машины, которые временами заезжали на дачу, а тут понял, что могу прославиться среди сверстников, и, замирая, тихо спросил:

– Можно я тоже с вами поеду? Вы далеко едете?

– Мы едем в Дунино. Садись, – сказал Михаил Михайлович.

И я, гордо посматривая на ребят, влез в автомобиль.

По дороге выяснилось, что Михаил Михайлович – это знаменитый писатель Пришвин, автор замечательных книг о природе. Уже позже я прочитал их, в том числе чудесную «Кладовую солнца». А тогда, по дороге в Дунино, проложенной в лесу, он увлекательно рассказывал, что этот лес был посажен после войны 1812 года, что здесь сохранились курганы с тех дальних сражений. За такими разговорами мы доехали до деревни Дунино на берегу Москвы-реки, где немного на отшибе стоял дом Михаила Михайловича. Ожидая маму, которая занималась его заболевшим племянником, я немножко погулял по участку, прошел на террасу, а потом той же дорогой мы отправились обратно. И лишь много лет спустя я узнал от своего друга, который в более сознательном возрасте бывал у Пришвина, что в центре того участка был колодец, и когда в деревне появлялись подозрительные посторонние люди, писатель прятал в нем свой знаменитый дневник, который вел полвека, с 1905 года. Последнюю запись он сделал буквально накануне смерти – 15 января 1954 года. Я, видимо, сидел на этом колодце, но не знал его настоящего назначения.

А дневники Пришвина начали печататься в полном объеме лишь в 1991 году, когда в стране была отменена цензура. Сам Пришвин считал их главным трудом своей жизни («главные силы свои писателя я тратил на писание дневников») и на публикацию не рассчитывал («за каждую строчку моего дневника – 10 лет расстрела»). Все это я узнал через много лет, когда вплотную знакомился с биографией Пришвина. До малейших деталей я вспомнил ту давнюю поездку, и доброго человека, пустившего меня в свою машину, его интересные рассказы и почтительное отношение к доктору – моей маме. И был счастлив, что так хорошо запомнил всё это.

* * *

Вячеслав Зайцев учился на факультете прикладного искусства Текстильного института в Москве. Это было такое пристанище вольнодумцев, новых веяний и творческих поисков. Моя первая жена Алина тоже училась на этом факультете. Однажды мы решили встретиться в чешском пивном ресторане «Пильзен» – студенты МГИМО и прикладники текстильного института. Наша задача была очень простой: выпить. Точнее, устроить состязание: кто кого перепьет. Мы, конечно, проиграли. Слава был в команде победителей. На этом состязании наше знакомство и закончилось.

Со временем имя Славы Зайцева звучало в Москве всё чаще и чаще – он оказался очень ярким, талантливым человека, который довольно рано заявил о себе. Я с удовольствием следил за его успехами. И вот, помню, лет пять тому назад я приехал в Венецию на какое-то русско-итальянское культурное действо. В его программе была демонстрация новой коллекции русского кутюрье Славы Зайцева. Дефиле имело оглушительный успех. Потом нас представили друг другу. И тогда я, внимательно глядя на Славу, потому что знал, что скажу, говорю:

– Спасибо, но вообще-то нас не надо знакомить. Потому что мы знакомы.

– Да? – удивился Слава. – Мы встречались? А когда? Где?

– Ну, вот, за пильзенским столом.

И он вспомнил. Это была замечательная встреча на берегу венецианского Гранд-канала.

* * *

В дни сдачи номера в журнале «В мире книг» бывал настоящий аврал, и мы вызывали машинисток, которые помогали справится с потоком материалов. Среди них была одна замечательная дама, вдова известного еврейского писателя Овсея Дриза. Иногда, пребывая в хорошем настроении, она рассказывала интересные истории из писательской жизни. Я запомнил один сюжет, связанный с Овсеем Дризом и Маршаком.

Дело в том, что Дриз писал детские стихи, причём только на идише, и публиковал их в журнале «Совьетише геймланд» – «Советская родина». Но когда началась борьба с космополитизмом, он оказался в тяжёлом положении. Журнал был закрыт, а больше его нигде не печатали. Он делал подстрочники, чтобы кто-то мог перевести его стихи, но никому это не было надо. Несколько раз обращался за помощью к Маршаку, отправлял ему свои стихи, предлагал воспользоваться своими подстрочниками, но Самуил Яковлевич как-то не проявил особого энтузиазма. Сначала, правда, сказал: «Оставьте, я посмотрю», а потом никак не откликался. Дриз ему время от времени звонил, напоминая о себе. В последний раз Маршак уже раздраженно бросил: «Что вы настаиваете, я этого языка не знаю, оставьте меня в покое». Однажды Дриз встретил в Доме литераторов Михалкова и решил еще раз испытать судьбу. Попросил: «Сергей, вот у меня стихи никто не берет. Может ты в свою «Мурзилку» сможешь поместить? Мне это очень важно». – «Ну, давай, я посмотрю». Прошла неделя, и в «Мурзилке» вышла подборка стихов Дриза. Это дало ему возможность продолжать работу.

Но на том история не закончилась.

Дризы поехали в Дом творчества в Коктебель, и узнали, что там отдыхает Маршак. Как-то супруги вышли после обеда погулять, и вдруг Дриз исчез. Жена сразу предположила, куда он мог деться. Спросила у садовника, где дача Маршака. «Последняя в этом ряду», – сказал тот. Она пошла, увидела, что калитка открыта. Дверь тоже открыта, слышны голоса. Поднялась к дому и увидела такую картину: на диване сидит в пижаме и в пледе, накинутом на плечи, Маршак, рядом с ним примостился Овсей Дриз, и они поют еврейские песни. Поют на идише.

* * *

Наше отношение к любому месту, любому городу очень часто зависит от того, кто свел нас с этим местом. В Риге мне повезло – сначала я познакомился с Димой Крупниковым, который вскоре стал одним из лучших и надежных моих друзей, а потом с его отцом – Петром Яковлевичем Крупниковым.

С первых же минут нашей встречи я попал под притягательное обаяние этого человека. Я уже знал, что он профессор, историк, выдающийся лектор, более сорока лет работал в латвийском университете; как приглашенный профессор преподавал во многих университетах мира, пользовался огромным авторитетом и уважением коллег из разных стран, которые часто звонили ему, спрашивали совета или просто приезжали поговорить. Потом, познакомившись ближе, я узнал о его захватывающе интересной жизни, и понял, почему в Риге, да и не только в Риге, его называют «легендарной личностью».

Петр Яковлевич родился во Флоренции, и эта связь с Италией как-то сразу потянула нас друг к другу. А в столицу Ренессанса его родителей закинула их эмигрантская судьба, когда во время «красного террора» они, как и тысячи россиян, бежали из Петербурга через Одессу в Константинополь, оттуда в Грецию, в Салоники, и в Италию. Во Флоренции, где Петр Яковлевич родился 19 марта 1920 года, семья пробыла лишь несколько недель, а оттуда поисках лучшей доли двинулась в Париж, затем в Берлин, бывший в то время центром русской эмиграции. Город же, где он родился, Петр Яковлевич увидел только в день своего 70-летия и после этого еще несколько раз приезжал туда. Когда в начале 1920-х годов на смену «военному коммунизму» в России пришла новая экономическая политика – НЭП, родители поверили в возможность перемен и решили вернуться на родину. Путь вел через Ригу. Но там они застряли и остались навсегда.

Мальчик рос в интеллектуальной атмосфере состоятельной буржуазной семьи, получил прекрасное образование, свободно владел латышским, русским и немецким языками. В какой-то момент вслед за старшим братом он включился в коммунистическое подполье. В годы Второй мировой войны служил в Красной Армии. В 1946 году послевоенной Риге участвовал в качестве переводчика в судебном процессе над военными преступниками, который иногда называли «малым Нюрнбергом». А в конце 1950-х был переводчиком на встречах руководителей СССР и ГДР – Хрущева и Ульбрихта во время их приезда в Латвию.

Его основной интерес как ученого была тема очень, с одной стороны, деликатная, с другой – увлекательная: «немцы и Прибалтика». Особое внимание он уделял проблеме балтийских немцев, и в частности, взаимоотношениям Латвии и Германии.

У него была феноменальная память и какой-то особый дар рассказчика, который буквально завораживал меня. Да что – меня? Как-то мы приехали в Ригу с маленьким Алешей, и Петр Яковлевич устроил нам экскурсию по городу. Я не впервые был в Риге, исходил ее вдоль и поперек и, казалось, хорошо ее знаю. Но слушая нашего необыкновенного гида, я словно заново открывал город, зримо видел людей, живших здесь столетия назад, участвовал в событиях, которые здесь происходили. Каким-то неведомым образом он умел оживить прошлое в настоящем, умел, как говорится, «заставить заговорить даже камни». Казалось, ему самому нравилось, что он может внести вклад в наше развитие. А меня подкупало то, что он, несмотря на свои ученые титулы и звания, несмотря на разницу в возрасте, был начисто лишен этакой занудной учености и морализаторства. Он со всеми разговаривал на равных – даже с подростками, как наш Алеша. Каждая встреча с Петром Яковлевичем превращалась для меня в настоящий праздник.

После смерти Петра Яковлевича в Риге вышла замечательная книга «ХХ век: прожитое и пережитое. История жизни профессора Петра Крупникова, рассказанная им самим». Ее подготовил сын Петра Яковлевича – мой друг Дима. В предисловии он написал: «Годами я уговаривал, чуть ли не заставлял отца описать свою жизнь, но с этим у него как-то не клеилось – по натуре он был лектор, оратор. Чтобы выполнить такую задачу, отец нуждался в слушателе, точнее – в собеседнике». И такой собеседник нашелся – его бывшая студентка Дагмара Бейтнере, записавшая рассказ любимого учителя. Последняя запись была сделана в больнице, 31 января 2009 года, за двадцать дней до ухода ученого. Дима подарил мне эту книгу. Я прочитал ее и не только вновь соприкоснулся с этим удивительным человеком, прожившим долгую, интересную и деятельную жизнь, но его глазами увидел все перипетии минувшего века, свидетелем и участником которых он был.

* * *

Когда-то я любил цирк. И клоунов. И среди них – особенно легендарного Карандаша с его остроумными репризами. Я ходил на выступления любимого клоуна до того момента, пока его его не закрыли. Реприза была смешная, острая и горькая. Он вышел на манеж с мешком картошки и сел на него. Рядом суетилась неразлучная собачка – скотч-терьер Клякса. Шпрехшталмейстер (этим мудреным словом называется в цирке ведущий представления) спросил его: «Что это ты тут на картошке сидишь?» Он ответил: «А вся Москва сидит на картошке». Публика грохнула и разразилась аплодисментами, а он поплатился работой. Его надолго выгнали из цирка, хотя потом вернули – как его выгонишь? Он же клоун… Это был артист Михаил Румянцев, – легендарный Карандаш.

Я любил цирк.

Я и Сашку таскал с собой. Однажды, когда мы были на берегу моря, я увидел объявление «Цирк-шапито». Спрашиваю: «Хочешь в цирк?» Он за компанию согласился. Я достал контрамарку по журналисткой карточке. Но мы совершенно забыли, что брат был астматиком-аллергиком, ему нельзя в цирк, там животные. И действительно, на арене выделывали трюки какие-то дрессированные верблюды. А после представления мы должны были встретиться Галиными родителями. Увидев нас, они всплеснули руками: у Сашки все лицо распухло. Такой вот цирк…

* * *

Был такой момент, когда внешне я был очень похожего на Ренье III, князя Монако. Благодаря этому сходству я однажды попал в забавную ситуацию. Это случилось в римской аптеке, куда я заглянул купить какие-то лекарства. Покончив с покупкой, я поблагодарил продавщицу и хотел было попрощаться, но меня буквально остановил пристальный взгляд этой женщины. Я на секунду задержался, и вдруг она, извинившись, спросила, до шопота понизив голос:

– Простите меня, пожалуйста, вы не принц монакский?

И чтобы ее не разочаровывать, я решил подыграть ей:

– Да, только я вас умоляю – никому ни слова.

Надо было видеть, как она была счастлива! Ведь сам принц Монако – пусть и инкогнито! – зашел к ней в аптеку, да ещё что-то купил.

А с представителем правящей династии карликового государства мне довелось однажды пересечься. Это случилось на одной из международных конференций, проходивших на Мальте. На ней был сын Ренье III – Альбер. Его пригласили на корабль, пришвартовавшийся на Мальте. Одновременно с ним с высокими гостями в качестве переводчика оказался и я. Мы приветливо поздоровались.

* * *

Эта магнитофонная запись была сделана журналисткой Светланой Погодиной в Риме 25–30 апреля 2018 года. Через восемь месяцев Алексея Михайловича Букалова не стало.

Рукопись, оставшаяся незавершенной

В архивах Алексея Михайловича Букалова сохранилась рукопись книги, к которой он готовился всю жизнь. Называется она «Триумф Деревянного Человечка». Книга посвящена куклам – итальянскому Пиноккио и его русскому собрату Буратино. Это если говорить очень кратко. На самом же деле, как заметил сам Букалов в интервью международному информационно-аналитическому журналу Planet 360.info (Рим), «разговор о куклах может быть бесконечным, но суть его заключается в том, что человечество с древнейших времен играет в куклы. И существует эта игра во всех мировых культурах. Я должен сказать, что идея Деревянного Человечка оказалась исключительно плодотворной. Столько талантливых людей занимались этим персонажем. Он оказался настолько привлекательным и с таким огромным горизонтом, что открыл возможность через игру и действия куклы передать нормальные человеческие чувства. Ведь в этом придуманном мире не меньше страстей, чем в мире настоящем. Это действительно замечательная тема: она и философская, и историческая, и литературная, и театральная, и политическая, она имеет отношение и к религии, и к магии».

Развивая эту мысль, Алексей Михайлович говорит: «Кукла продолжает оставаться предметом исследования, интереса, внимания, культа и в наши дни. И очень многие талантливые люди обращаются к этому сюжету. Вот я переписываюсь с одной замечательной писательницей, которую зовут Дина Ильинична Рубина. Переписка началась после того, как в Москве – сама она живет в Израиле – вышла ее книга “Синдром Петрушки”. Это очень драматическая книга, автор скрупулезно и тщательно относится к изучаемым ею вещам. Мне очень понравилось, как она раскрыла тему бытования куклы, кукольного театра, философский смысл этого явления в жизни. Если я когда-нибудь сделаю книжку о приключениях Пиноккио-Буратино, то обязательно процитирую мысли из этой книги. Я написал благодарственное письмо Дине Ильиничне, в котором выразил ей свое восхищение ее романом”.

Как истый исследователь, Букалов изучил и бережно сохранил громадный материал, так или иначе связанный с Пиноккио и Буратино. «У меня есть целый богатейший сундук собранных материалов о Буратино: коллекция анекдотов про него из разных стран, потрясающее собрание иллюстраций, фотографий, всевозможных баек», – признавался он в том же интервью. А на вопрос корреспондента: «Будет ли когда-то написана вами книга о куклах? Сможем ли мы ее прочитать в ближайшее время?» – Алексей Михайлович ответил: «Надеюсь, что в ближайшее время напишу такую книгу о куклах, Деревянном Человечке, сразу после того, как закончу книгу о римских папах, которую я почти завершил». Это было 4 декабря 2015 года.

Журналистская текучка то и дело отрывала его от книги, постоянно занимавшей его ум и сердце. Во фрагментах, взятых из 150 страниц убористого текста и представленных ниже, мы специально приводим план этого монументального труда, чтобы показать, насколько глубок и многогранен был его замысел.

К Пиноккио и Буратино Букалов обратился давно. Еще в 1982 году, к 100-летию сказки Карло Коллоди “Приключения Пиноккио”, он написал сценарий для 20-минутного веселого документально-музыкального фильма «История Деревянного Человечка». По замыслу автора, картина должна была называться «Триумф Деревянного Человечка», но бдительным и самонадеянным чиновникам от культуры показалось неуместным использовать столь высокое и торжественное понятие применительно к какой-то деревянной кукле. И они заменили его нейтральным словом «история». Хотя в своем сценарии Алексей Михайлович весьма убедительно и ярко показал действительно триумфальное шествие Деревянного Человечка по планете.

В рукописи книги Букалов сохранил дорогое ему название, много лет назад исковерканное цензурой. К сожалению, в своем труде Алексей Михайлович не успел поставить последнюю точку, не успел мастерски, как он это делал всегда, отшлифовать текст. Но и в этих отрывках слышна заинтересованная интонация автора, видны его глубочайшие знания предмета и умение докапываться до самой сути, его огромная любовь к своему герою, который наравне с А. С. Пушкиным стал главной темой творчества А. М. Букалова – журналиста, исследователя, писателя.

Триумф деревянного человечка

ПЛАН КНИГИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ I

Самый известный сказочный итальянский герой.

Откуда появился итальянский Пиноккио?

Рождение деревянного мальчика Пиноккио. Кто он?

«Семь смертных грехов», Страна развлечений, Поле чудес, итальянская мафия и многое другое… (Аллюзии в сказке «Пиноккио»).

Пиноккио в кинематорграфе, театре, живописи…

«Пиноккио» на советской сцене.

Фантазии на тему «Пиноккио». Пиноккио – суперробот и простое загадочное полено, умеющее читать.

Легенды, мифы и сказки о Пиноккио.

ЧАСТЬ II

«Вторая рождение» итальянской сказки о Пиноккио в России

История сказки «Золотой ключик, или Приключения Буратино».

Как появился на свет советский Буратино?

Коллекция Геннадия Стронгина.

Буратинология как наука, открывающая новые миры.

1. О значении носа.

2. А не был ли Буратино женщиной?

3. «Что отпирает «Золотой ключик»?

4. Герой нашего времени Буратино в радиопрограмме Петра Вайля.

5. И еще о тайне.

6. «…В комедии я буду играть самого себя и прославлюсь на весь свет!»

7. «Призраки на кончике носа…»

8. «Памяти Буратино… Без его пустоты пусто».

9. Буратино в фольклорной мозаике.

10. «Защита Буратино». КараГАЗ-Барабас, Кох Базилио и К.

11. «Буратино – миф ХХ века».

12. «Проект Буратино».

13. Буратино в искусстве.

ЧАСТЬ III

Путешествие в царство кукол.

Куклы – средство познания мира.

Триумф деревянного человечка

Посвящается светлой памяти моей учительнице, легендарной Юлии Добровольской (1917–2016), немного не дожившей до своего столетия и выхода этой книги.

Автор

Часть I

Самый известный сказочный итальянский герой

Откуда появился итальянский Пиноккио?

Приход Пиноккио в кукольный театр вызвал чуть ли не революцию.

Занавес был поднят, представление давно началось.

Карло Коллоди «Приключения Пиноккио»

«Жил-был… «Король!» – немедленно воскликнут мои маленькие читатели. Нет, ребята, вы не угадали. Жил-был кусок дерева…»

Так начинается одна из самых увлекательных историй мировой детской литературы. Коллоди придумал совершенно удивительное и оригинальное начало своей сказке!..

Впервые ее героем стал представитель славного и странного кукольного мира. Как известно, человечество давно играет в куклы. Эти маленькие занимательные создания, вероятно, не раз стремились оказаться в реальной человеческой жизни, но удалось им это только с помощью итальянского писателя Карло Коллоди, подарившего миру Деревянного Человечка Пиноккио.

Именно зачином его повести «Приключения Пиноккио» мы приступили к рассказу о необыкновенной судьбе сказочного героя, появившегося на свет в солнечной Тоскане и постепенно завоевавшего воображение миллионов детей и взрослых всего мира.

Великий итальянский писатель Умберто Эко[1] в своем предисловии к английскому изданию «Пиноккио» тоже отмечает столь оригинальное начало сказки Коллоди, объясняя в чем же заключается секрет такого хода:

«…“Пиноккио” это обманчивая книга: она начинается словами “Жил-был…” и тем самым немедленно сама адресуется детям, таким образом представляя себя как детскую книгу. Но затем она делает неприемлемый финт: она противоречит своим маленьким читателям («Нет, дети, вы неправы») и, более того, разрушает надежды взрослых, которые, даже еще сильнее, чем дети, ждут, что в волшебной сказке “жил-был” означает, что речь пойдет о короле.

Эта детская книга, затем, начинается с подмигивания (или неожиданного выпада) взрослым, что объясняет, почему так много высоколобых взрослых критиков посвятили ей столько страниц, пытаясь интерпретировать ее под разными углами: психоаналитическим, антропологическим, мифологическим, философским и так далее. Все для того, чтобы сказать, что она написана очень простым языком».

Особый интерес эта история представляет для русских читателей, потому что самые удивительные превращения случились с деревянным человечком как раз на одной шестой части земной суши, именовавшейся в течении долгих десятилетий Советским Союзом.

На тосканском диалекте «Пиноккио» означает «кедровый орешек». Писатель и журналист Карло Коллоди (1826–1890), настоящая фамилия которого Лоренцини, создавший в итальянской литературе образ Деревянного Человечка, был участником движения за объединение Италии, Рисорджименто.

Сказка появилась на свет совершенно неожиданно: его приятель, редактор флорентийской детской газеты («Il giornale per i bambini») заказал ему какую-нибудь сказку для детей. И вот, Коллоди однажды придумал сказку «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы» (Le avventure di Pinocchio. Storia d’un burattino), назидательную и воспитательную сказку о деревянном мальчике, потом ему эта история надоела и он ее оставил. Редактор печатал в своей газете, из номера в номер, части созданной им сказки, и она очень запомнилась и понравилась читателям.

Деревянный Человечек за это время стал настолько популярным, что его уже знали и дети, и их родители, и все они требовали продолжения сказки, и Лоренцини пришлось дописать эту занимательную историю. Напомню читателям, что эта сказка только внешне похожа на то произведение, которое мы знаем, как сказочную историю «Приключения Буратино», написанную Алексеем Толстым.

Кстати, Буратино на итальянском так и означает «деревянная кукла». История «буратино» и буратино в данном случае пишется с маленькой буквы. Особенностью этого героя было то, что у него увеличивалась длина носа всякий раз, когда он лгал.

Итак, Карло Коллоди (Лоренцини) написал приключения Пиноккио в 1881–1883 гг., а флорентийский издатель Феличе Паджи собрал в 1883 году все 36 глав, выпустив в свет книжку «Приключения Пиноккио. История буратино». Книга имела ошеломляющий успех, начав свое путешествие по всему миру, а Карло Лоренцини прославился и разбогател.

Только к началу ХХ века в Италии вышло около 500 изданий. Сказка эта всегда была невероятно популярна, она и теперь пользуется успехом, и не только в Италии, но и почти во всех странах. История Деревянного Мальчика переведена более, чем на 100 языков мира и по числу переводов уступает только Библии и что интересно – во многих странах появились свои деревянные человечки.

Приведу вновь строки Умберто Эко из его предисловия к английскому изданию в переводе Джеффри Брока:

«Прежде всего нужно сказать, что написанный в девятнадцатом веке, оригинальный Пиноккио остается таким же «читабельным», как если бы он был написан в двадцать первом, настолько прозрачна и проста эта проза, и так музыкальна в своей простоте. Такая простота бросает вызов переводчикам, так как порой легче хорошо перевести трудные тексты, чем простые…. Во всяком случае, я верю, что Брок остался верным стилю Коллоди, за что, надеюсь, англоязычные читатели будут благодарны».

Успеху книги Коллоди сопутствовало появление в литературе массовой серии подражаний «Пиноккио», продолжавшихся долгие годы. В этих книжках имя популярного героя трансформировалось в географическом, приключенческом и даже генеалогическом направлениях: «Пиноккио в Африке», «Пиноккио в автомобиле», «Путешествие Пиноккио вокруг света», «Пиноккио у дикарей», «Брат Пиноккио», «Сын Пиноккио»… Все эти фантазии на тему Пиноккио не могли превзойти оригинал сказки Лоренцини и как правило, не имели большой художественной ценности.

* * *

Мне довелось в 2011 году участвовать в литературной конференцию «Итальянский Пиноккио, как брат и предшественник русского Буратино», проведенной в Риме международным фондом Академия «Арко» и итальянским издательством «Gangemi».

Поводом для встречи была выбрана уникальная книжная акция: выход в свет полного (300-страничного!) иллюстрированного издания повести Карло Коллоди (Лоренцини) «Приключения Пиноккио» одновременно на русском и итальянском языках.

Причем русское издание (редактор перевода Ирина Борусовская) стало одним из самых полных в истории отношений этой знаменитой книги с российскими читателями. Автором двух сотен замечательно остроумных акварельных рисунков, воспроизведенных во всех трех томах, стал известный итальянский художник Франко Стаино.

В программу вечера были включены сразу два важных события – празднование 150-летия объединения Италии и перекрестный год культуры и языка России и Италии.

На презентации выступили заместитель министра культуры РФ Павел Хорошилов, ответственный секретарь Национальной ассоциации им. Карло Коллоди д-р Пьер-Франческо Бернакки и генеральный директор итальянского министерства культурных ценностей профессор Франческо Сизинни, который рассказал об участии тосканского писателя и журналиста Карло Лоренцини в национально-освободительной борьбе итальянского народа и о деятельности детского парка «Коллоди» на родине писателя.

Павел Хорошилов продемонстрировал занимательное слайд-шоу о судьбе и сегодняшнем бытовании книги. Он напомнил, что в России «Приключения Пиноккио» появились впервые в 1906 году под заглавием «Приключения деревянного мальчика», причем было указано, что перевод сделан с 480-го итальянского издания!

Затем сказка Коллоди издавалась неоднократно под самыми различными названиями: «Приключения паяца», «История куклы», «Приключения фисташки» и т. п. Наиболее известный перевод сказочной повести на русский язык принадлежал писателю Эмилю Казакевичу (1959). «Приключения Пиноккио» имели в России невероятный успех и постоянно перепечатывались.

В 1924 году Алексей Толстой обработал сказку Коллоди для берлинского эмигрантского издательства «Накануне» (перевод Нины Петровской), а в 1936 году, кардинально переосмыслив текст, дал ему название «Золотой ключик, или Приключения Буратино». С тех пор Пиноккио обрел в России вторую жизнь в образе Буратино, о чем я расскажу подробнее во второй части книги, посвященной советскому Деревянному Человечку.

Участникам конференции были показаны редкие издания сказки на русском и итальянском языках из библиотеки представительства ИТАР-ТАСС в Риме. В заключение вечера итальянский композитор русского происхождения Наталья Валли исполнила фортепьянные и вокальные отрывки из оперы «Пиноккио» Алессандро Касагранде.

* * *

В Тоскане, в Коллоди, городе детства писателя, название которого он взял себе в качестве псевдонима, Пиноккио поставили памятник. На постаменте надпись: «Бессмертному Пиноккио – благодарные читатели в возрасте от четырех до семидесяти лет».

А день рождения Пиноккио отмечают 25 мая 1883 года, когда книга о Деревянном Человечке вышла самостоятельным изданием.

В этом же маленьком и живописном городке, находящемся в 67 км от Флоренции, есть мемориальная доска, рассказывающая о возникновении литературного псевдонима автора сказки о Пиноккио:

«В этом доме провел первые детские годы, а потом часто возвращался, влекомый воспоминаниями о матери, Карло Лоренцини (24 ноября 1826 – 26 октября 1890) – знаменитый публицист, доброволец, сражавшийся за родину, остроумный и тонкий писатель, который под псевдонимом «Коллоди» прославил имя нашего города. Жители города Коллоди…»

Неподалеку от этого дома находится и детский парк имени создателя сказки о Пиноккио. В этом парке есть всё на тему любимого героя, прежде всего действует мастерская для изготовления деревянных кукол, в парке высится деревянная статуя Пиноккио, показываются кукольные спектакли для детей и взрослых, создана аллея со статуями всех персонажей из сказки и мозаичные панно на эту тему…

Разгуливая по этому замечательному парку, непременно забредешь в Страну дураков (Болванию) и Страну развлечений, где можно познакомится с опасным Господинчиком, заманивавшим детей играми в свою страну безделья, в результате чего у них в скором времени вырастали уши и они превращались в ослов.

В таверне с традиционной итальянской кухней вы обязательно встретите Лису, Кота и даже Говорящего Сверчка, а по дороге между мандариновыми и лимонными деревьями можно добраться и до Поля Чудес.

Неподалеку от детского парка раскинулись вилла Пиноккио. Это старинная вилла Гарцони из 5 этажей, 40 комнат с роскошными интерьерами, расположенная на холме. У этого места есть еще одно название – Дом ста окон, который окружает огромный цветущий сад в стиле барокко, украшенный статуями, зелеными лабиринтами, лестницами, фонтанами, это поистине сказочный сад. Именно здесь жила семья Лоренцини, где служила мать Карло и где он провел свое детство.

Оказывается, Энрико Прециози – основатель одной из крупнейших в мире фирм по производству игрушек, купил эту виллу у потомков семейства Гарцони, намереваясь сделать в этом месте итальянский Диснейленд, соединив его с Парком «Пиноккио». Эта затея, к сожалению, так и не была осуществлена, но, вполне возможно, реализуется когда-то в будущем.

В старой Флоренции вы можете увидеть на улице Талдея № 27 мемориальную надпись: «В этом доме в 1826 году родился Карло Лоренцини, прозванный Коллоди, отец Пиноккио».

Рождение деревянного мальчика Пиноккио. Кто он?

Не успел Пиноккио лечь в постель, как тут же уснул и увидел сон. Во сне он стоял посреди поля, и поле было засажено деревцами, а деревца были сплошь увешаны гроздьями золотых цехинов, которые на ветру сталкивались и звенели: «Динь-дилинь, динь-дилинь, динь-дилинь», словно говоря: «Рвите нас, рвите!»

Карло Коллоди «Приключения Пиноккио»

Пиноккио очень разный; это яркий, колоритный и многогранный образ: он добрый и непослушный, иногда совсем несносный, остроумный и глупый, упрямый, плаксивый, нытик и мужественный, с хорошим чувством юмора, эгоистичный и великодушный, иногда очень благородный. Всё зависит от обстоятельств и ситуации.

Сказка Коллоди о Пиноккио – одна из самых смешных и трогательных книг детской мировой литературы, написанная остроумно, талантливо, представляет собой серьезное произведение, где писатель говорит об очень важных вещах в легкой занимательной сказочной форме и временами даже эта сказка имеет трагикомический оттенок.

Для Коллоди это была еще очень важная книга потому, что в этом произведении много аллюзий, литературных, связанных и с евангельским текстом, со всякими воспитательными и нравственными проблемами. Эта сказка о человечке, который переживает массу приключений и я бы даже сказал напастей, и местами она кажется нам совсем не детской, о чем писали некоторые наши литературоведы и исследователи Деревянного Человечка.

О не детскости и даже элементах «ужаса» в сказке напоминает нам литературовед и буратиновед Юрий Федорович Гаврюченков в статье «Буратино – миф ХХ века»:

«Сказочка могла выйти смешной, если бы не была такой жестокой и страшной. Некоторые главы редактор мог поставить в номер детской газеты только под влиянием большого количества виноградной водки. Например, Пиноккио после непродолжительной беседы убивает молотком Говорящего Сверчка, затем у него в жаровне с раскалёнными углями сгорают ноги и он катается по полу, не будучи в состоянии открыть дверь своему морганатическому отцу!»

И действительно, подобные страшные сцены в сказке Коллоди встречаются не так уж редко, (да и только ли в этой сказке?) впрочем как и во всех самых популярных сказках, известных всему миру, где фантазия всегда граничит с элементами ужаса, в большей или меньшей степени естественно приправляя, как специями, тот или иной сказочный сюжет.

Ю. Ф. Гаврюченков очень своеобразно видит рождение этой замечательной итальянской сказки, я бы назвал это «русским взглядом». Он пишет:

«Стимулируя фантазию порциями граппы, за ночь он (Коллоди) сочинил первую главу о плотнике-алкаше Антонио по прозвищу Вишня, так как кончик его носа был подобен спелой вишне – вечно блестящий и сизо-красный…»

Начало редактору понравилось, и журналист быстро накропал продолжение, в котором напуганный голосом из полена Антонио отнёс подарок своему другу Джеппетто. Следует заметить, что Jeppetto – это итальянский вариант уменьшительной формы имени Иосиф.

При появлении Антонио плотник с библейским именем даже не смог подняться с пола, настолько был пьян, и вскоре работяги затеяли драку: «Они горячились все больше, затем от слов перешли к делу, схватились, стали кусаться и царапаться.» То есть даже не в силах были обменяться ударами, не иначе, как с тяжёлого похмелья»[2].

Так что идея пьяного создателя сказки и таких же в стельку пьяных некоторых её героев принадлежит скорее самому Ю. Ф. Гаврюченкову, который и рождение сказки, и появление ее в детской флорентийской газете, и дальнейшее распространение этой истории в печати, подвел исключительно под воздействие алкогольных напитков. В Италии еще ни одному исследователю творчества Коллоди такого в голову не приходило.

Это забавный и веселящий взгляд на создателя «Приключения Пиноккио», заказчика – редактора детской газеты и героев, как на алкашей, возможно помогает увеличить число поклонников этой сказки, хотя она и без этого не нуждается в дополнительной рекламе.

И здесь вспоминается знаменитая фраза Хэмингуэя, советовавшего писателям: «Пиши пьяным, редактируй – трезвым». Вспомним и царицу Екатерина II, утверждавшую, что пьяным народом управлять легче… С этой точки зрения версия Гаврюченкова вполне может иметь место. Но как бы там ни было на самом деле, блестящий результат написанной Коллоди истории о Деревянном Человечке, оправдывается полностью.

«Семь смертных грехов», Страна развлечений, Поле чудес, итальянская мафия и многое другое… (Аллюзии в сказке «Пиноккио»)

– Но я не такой, как все дети!

Я гораздо лучше и всегда говорю правду.

Карло Коллоди «Приключения Пиноккио»

В сказке Карло Коллоди, как и в любом классическом произведении и, тем более сказочном, множество различный аллюзий: и евангельских, как я уже говорил, и литературных, связанных с воспитанием и образованием, и политических, и нравственных....

Например, сцена превращения Пиноккио и его школьного дружка в ослов в «Стране Развлечений» имеет сходство с трагикомической историей Апулея «Золотой осел», где главный герой юноша Луций превращается в Осла, выпив колдовское зелье. Только он «погорел» на страсти к колдовству, а Пиноккио – на страсти к безделью и развлечениям. И оба они, Пиноккио и Луций, проходят тяжелые испытания до тех пор, пока не превращаются в человека, после чего выбирают праведный путь жизни.

Можно усмотреть и библейскую аллюзию, вспомнив сцену драки с семью одноклассниками на пляже, где они выступают против него одного, когда Пиноккио с насмешкой обзывает их «семью смертными грехами». Вообще, евангельских ассоциаций в этой сказке великое множество. Это очень христианское по духу произведение, что неудивительно для Италии, – католическая страна с древними христианскими традициями, в которой как нигде, жив дух христианства.

Очень часто религиозные, евангельские аллюзии переплетаются с литературными и воспитательными.

Есть и мотивы из языческого эпоса: образ прекрасной Феи-волшебницы и ее чудесных превращений без сомнения ассоциируется с богиней Исидой. Ведь в «Золотом осле» именно Исида спасла Луция, подсказав ему, как опять стать человеком, а в «Приключениях Пиноккио», благодаря Фее, он из деревянной куклы превратился в настоящего мальчика.

Языческие богини обладали способностью менять облик и принимать образы птиц, животных, людей и Фея в сказке Коллоди часто меняет свое обличие, даже превращается в хорошенькую козочку с блестящей лазурной шерстью.

Но более всего образ сказочной Феи близок к библейскому образу Девы Марии. Коллоди создал портрет Феи настолько благородным, чистым, добрым и справедливым, что в нем может быть вполне узнан христианский возвышенный образ Мадонны, который так почитается в Италии. К тому же, в образе Феи соединены архетип как девочки-феи, так и Девы Марии, которой суждено стать матерью, и сам образ Матери.

Образ Феи необычайно и по сказочному интересен. Добрая фея, девочка с лазурными волосами, которая живет в домике на полянке уже более тысячи лет, и у нее есть великолепный пудель, который, в отличие от «советского» пуделя Артемона, принадлежащего Мальвине, ходит точно, как человек на двух задних лапах. У маленькой феи с лазурными волосами есть шикарная карета. «Вскоре из конюшни выехала красивая маленькая голубая карета, вся обитая перьями канареек, а внутри уставленная банками со взбитыми сливками и вареньем, трубочками с кремом и коржиками. Маленькую карету тащили сто упряжек белых мышей, а пудель на козлах щёлкал бичом направо и налево, словно заправский кучер».

Безусловно, в этой сцене отражен и чарующий итальянский культ еды. Это так по-итальянски: банки со взбитыми сливками и вареньем, трубочками с кремом и коржиками, и всё это она везет с собой в карете…

Кстати, в сказке приведен такой диалог между Феей и Пиноккио, произошедший после того, когда фея превратилась из девочки во взрослую даму:

– Каким образом ты, деревянный плутишка, понял, что я – это я?

– Мне это открыла большая любовь к вам.

Он поднял голову, посмотрел на неё с любовью и спросил:

– Скажи, милая мама, значит, ты действительно не умерла?»

Коллоди доверил Фее роль мамы Пиноккио, и он с удовольствием согласился быть ее сыном. Удивительно трогательный текст.

И вот, несмотря на то, что Пиноккио инфантилен, ленив, плаксив, у него есть очень хорошие задатки стать настоящим мальчиком, – italiano vero.

Безусловно, Коллоди хочет сказать, что экстремальные моменты в жизни Пиноккио возникают именно потому, что он – деревянная кукла, а не человек. Деревянный Человечек обладает массой замечательных качеств: он бесстрашен и часто очень благороден, как и подобает быть настоящему мальчику, в которого он хочет превратиться из деревянной куклы.

Например, в сцене, когда кукольник, хозяин балагана Манджафоко (прообраз Карабаса-Барабаса), держащий всегда в руках кнут, сплетенный из змей и лисьих хвостов и разговаривающий хриплым голосом сильно простуженного людоеда, хочет бросить Арлекина в костер вместо Пиноккио, то в этот момент Деревянный Человечек спасает Арлекина, поступив в этой сцене очень благородно, как настоящий герой:

«В таком случае, – воскликнул он с достоинством, высоко подняв голову и отшвырнув прочь свой колпак из хлебного мякиша, – в таком случае, я знаю, что мне делать. Вперёд, синьоры полицейские! Вяжите меня и бросайте в пламя. Я не могу допустить, чтобы бедный Арлекин, мой добрый друг, умер вместо меня!

Эти громкие и героические слова растрогали всех присутствующих кукол. Даже полицейские, хотя они тоже были из дерева, заплакали, как два молочных ягнёнка.» (Сравни реакцию зрителей у А. Толстого: “Одна кормилица прослезилась, а один пожарный плакал навзрыд”).

Между прочим, Манджафоко переводится с итальянского как «Пожиратель огня». Вся сказка состоит из таких перлов, вот Манджафоко на следующий день после героического поступка Пиноккио отзывает его в сторону и спрашивает как зовут его отца.

– Джеппетто, – говорит Пиноккио.

– А его профессия? – спрашивает Манджафоко.

– Бедность, – отвечает Деревянный Человечек.

Независимо от того, вкладывал Коллоди какой-либо смысл в этот диалог, но ассоциируется это с образом известного итальянского святого Франциска Ассизского – воплощением скромной бедности. Возможно эту аллюзию имел ввиду автор сказки о Пиноккио.

Пиноккио вызывает симпатию читателей, не смотря на то, каким бы он ни был в той или иной ситуации, он всегда нам дорог и мы любим его. У Коллоди четвертая глава имеет замечательное название: «История Пиноккио и Говорящего Сверчка, из которой видно, что злые дети не любят, когда им делает замечание кто-нибудь, знающий больше, чем они сами».

Да, Деревянный Человечек может быть злым, но он еще очень искренний, открытый мальчик, иногда даже до ехидства и это всегда выглядит очень симпатично. Когда он встречает хитрую Лису и Кота, то говорит им: «Мне жаль, что вам придётся издохнуть от зависти, но вот здесь, если вы что-нибудь смыслите в этих делах, пять великолепных золотых монет…»

Или, например, сцена, где Пиноккио попадает в Деревню Трудолюбивых Пчёл:

«Спустя полчаса он добрался до деревни, называвшейся Деревня Трудолюбивых Пчёл. Улицы кишели людьми, деловито сновавшими туда и обратно. Все здесь работали, все что-то делали. Даже в увеличительное стекло нельзя было найти бездельника или лентяя.

“Ясно, – сказал себе лодырь Пиноккио, – эта деревня не для меня. Я не рождён для труда”».

Эта естественность и искренность просто подкупает нас и очаровывает. И невольно вспоминается один из евангельских заветов Иисуса Христа: “Если не… будете как дети, не войдете в Царство Небесное!” (Мф. 18: 1-4)

По этой же причине его простила и Фея, когда он признался ей как сопереживал и плакал после ее смерти на ее могиле:

«– Я знаю. И поэтому я тебя простила. Твоё искреннее горе убедило меня в том, что у тебя доброе сердце. А детей, у которых доброе сердце, даже если они бывают немножко грубые и невоспитанные, нельзя считать безнадёжными, то есть можно ещё надеяться, что они найдут правильный путь. Поэтому я последовала сюда за тобой. Я буду твоей мамой…»

Более того, Пиноккио умеет постоять за себя. Когда его школьные друзья хотели сделать его марионеткой, привязав к нему ниточки, он потребовал уважения и в ответ на насмешки мальчики получили жесткий отпор:

«…Пиноккио после одного пинка ногой и одного удара локтем в мгновение ока завоевал уважение и благосклонность всех мальчишек в школе. И все принялись его обнимать и ужасно его полюбили».

«Пиноккио» – роман воспитания

Так уж устроен мир, – размышлял Деревянный Человечек, продолжая свой путь, – что нам, бедным детям, приходится нелегко. Все нас бранят, все нас предупреждают и подают нам добрые советы.

Дай только волю – и каждый обязательно полезет к тебе в друзья и наставники. Все, включая Говорящих Сверчков.

Карло Коллоди «Приключения Пиноккио»

В сказке Коллоди много намеков, связанных с нравственными и воспитательными проблемами. И Деревянный Человечек, его поведение часто ассоциируется с незрелостью, инфантильностью в характере. В тексте этой истории неоднократно попадается фраза: «Будь осторожен, Пиноккио! Дети легко дают обещания и часто нарушают их».

Автор говорит об инфантильности деревянных, т.е. не зрелых человечков-людей. Знаменательно, что население «Страны Развлечений» состояло полностью из детей и все они через какое-то время превращались в ослов и их потом продавали как тягловых животных, впрягая в работу в самых трудных местах.

Все те поучения, которые Пиноккио выслушивает от отца, Говорящего Сверчка, Феи, повисают в воздухе, пока он не убеждается на практике в их истинности и добре.

Только на своем жизненном опыте, сам ощутив лишения, голод и нелегкий труд, получив в «награду» ослиные уши, длиннющий нос, Пиноккио осознает свои ошибки, с помощью которых он приближается к своей главной цели – стать настоящим мальчиком…

Разумеется, в веселой и грустной повести Коллоди, как и во всякой сказке есть добрые и сердечные люди, благородные и умные животные, которые помогают Пиноккио на трудном жизненном пути.

И опять я обращусь к строкам Умберто Эко из предисловия к английскому переводу Брока, так как он ближе всех к правде в оценке этой итальянской сказки:

«…“Пиноккио” – не простая книга. Я пытаюсь сказать, что это даже не волшебная сказка, поскольку в ней отсутствует безразличие волшебной сказки к повседневной жизни и она не ограничивает себя одной основной моралью, но скорее имеет дело со многими. Она действительно является (и я не колеблюсь использовать такой литературоведческий термин) – романом воспитания».

Безусловно, в сказке Коллоди чувствуются нотки назидательности, но ее воспитательный тон удачно соединяется с юмором, постоянно присутствующим в тексте, даже если иногда этот юмор и «черный», но всё равно он остается у Коллоди тонким юмором.

Элемент развлекательности, сказочности не позволяет скатиться этому великому произведению до пошлого нравоучения, морализаторства. Именно поэтому мы можем сделать серьезный вывод из веселой книжки, где удачно и даже виртуозно элемент развлекательности сливается с естественной моралью.

Нетрудно заметить, что одна из главных воспитательных целей в книге состоит в том, чтобы ребенок (Пиноккио) понял важность и необходимость учения, а вернее получения знаний.

Эта идея современна для всех времен, поколений и стран. Её можно прочесть еще как просветительство народа, который не может и не должен жить в «стране дураков», что означает нищих и бездельников.

Имея ввиду эту идею, иногда сказку Коллоди сравнивают или находят родственной с веселой, буффонадной повестью «Сердце» (“Il Cuore”) Эдмондо Де Амичиса, тоже очень знаменитой детской книгой того времени, но написанной совсем в ином ключе.

И вновь об ассоциациях, связанных с евангельским текстом. У многих могут возникнуть аллюзии с евангельским преданием о распятии Иисуса Христа, в сцене, когда Лиса и Кот повесили Пиноккио на дереве. Коллоди пишет:

«Вскоре поднялся ураганный северный ветер. И от яростных порывов его бедный повешенный раскачивался, будто церковный колокол во время праздничного трезвона. В глазах у него все больше темнело. И хотя он чувствовал приближение смерти, однако, не терял надежды, что какая-нибудь добрая душа пройдёт мимо и поможет ему. Но, видя, что никто, никто не появляется, он подумал о своём отце и, совсем уже кончаясь, прошептал: «Ах, отец мой!.. Если бы ты был здесь…» Больше он ничего не сказал. Он закрыл глаза, открыл рот, вытянул ноги и повис неподвижно.»

Это действительно очень трагический эпизод.

Ни для кго не секрет, что образ Пиноккио в сказке Коллоди связан с образом Христа. Итальянцы уже давно приняли это как данность.

Есть еще одна сцена в сказке, которая тоже ассоциируется с евангельским сюжетом, когда Иисус Христос называет книжников и фарисеев лицемерами и ханжами. Всё это Христос сопровождал притчами и поговорками. Пиноккио тоже в самом конце всей этой сказочной истории, встретив опять Лису и Кота, которые хотели его обмануть в очередной раз, говорит им три раза: «Прощайте, лицемеры! Прощайте, лицемеры!» Вспомните пословицу: «Краденая пшеница в еду не годится». Прощайте, лицемеры!»

Эпизод с акулой напоминает библейскую историю Иова, которого проглотила огромная рыба. Но всё это он описывает с добрым юмором, сочным выразительным языком, поэтому история читается очень увлекательно, а не библейски-назидательно:

«Следует сказать, что Акула была очень старая, страдала астмой и сердечной недостаточностью и по этой причине вынуждена была спать с открытым ртом. Поэтому Пиноккио, стоявший внизу, возле глотки, и ведший наблюдение, смог увидеть добрый кусок звёздного неба и сияние лунного света.” В брюхе Акулы он встречает своего отца и спасает его.

Очень комично сцена с гробиком для Пиноккио, когда он болен и три врача не могут определить – жив он или мертв, а он не хочет пить лекарство:

«В это мгновение дверь в комнату широко распахнулась, и в комнату вошли четыре кролика, чёрные, как чернила. На плечах они несли маленький гробик», предназначенный для Пиноккио.

Увидев гробик, он сразу оживает и спрыгивает с кровати здоровый и бодрый:

«И врачи приехали тотчас же, один за другим: Ворон, Сыч и Говорящий Сверчок.

– А вы молчите? – обратилась Фея к Говорящему Сверчку.

– Я того мнения, что умный врач, который не знает, что сказать, должен лучше молчать....

– Когда мёртвый плачет – это признак того, что он находится на пути к выздоровлению, – торжественно произнёс Ворон…

– Я, к великому сожалению, вынужден не согласиться с моим достопочтенным другом и собратом, – возразил Сыч, – ибо, когда мёртвый плачет, это, по моему мнению, признак того, что он не желает умирать.»

Медицина, как и образование, находящиеся как правило далеко не в идеальном состоянии, у Коллоди подвергаются критике, хотя эта ирония, а порою и сарказм, добрые и веселые по своей природе. Вот очаровательный диалог между Пиноккио и друзьями, характеризующий не только учеников, плохих или хороших, но в какой-то степени и всё школьное образование:

– Нет, я пойду в школу.

– Да шут с ней, со школой! Завтра пойдём в школу. На два урока меньше или больше… всё равно мы останемся такими же ослами!

– А что на это скажет учитель?

– Пусть учитель говорит всё, что хочет. За это ему и платят, чтобы он нас каждый день бранил.

– … прилежные ученики ставят в дурацкое положение таких, как мы, не желающих учиться. А мы не хотим, чтобы нас ставили в дурацкое положение: у нас тоже есть своя гордость!

– Что же я должен делать?

– Ты должен тоже возненавидеть школу, уроки и учителя. Это три наших главных врага.»

Ну а после того как Деревянный Человечек обозвал соучеников «семью смертными грехами», между ними завязалась страшная драка, в ходе которой пошли в ход учебники грамматики и буквари, как метательные снаряды… Но Пиноккио всякий раз увертывался и учебники летели в море. Коллоди с юмором замечает:

«Представьте себе, что приключилось с рыбами! Они думали, что книги – доброкачественная пища, и стаями всплывали на поверхность. Но стоило им попробовать на вкус страничку или титульный лист, как они немедленно все выплёвывали и при этом кривили рот, словно хотели сказать: «Это не для нас, мы привыкли к лучшему угощению!»

И, конечно, говоря об этой сказке, нельзя не заметить присутствие легендарной итальянской мафии. Прочтите сцену, где Пиноккио обнаруживает воров и в награду получает свободу. Воры – куницы в темных шубках, маленькие кровожадные зверьки, ворующие яйца, цыплят и кур. А старый сторожевой пес Мелампо, который должен был сторожить хозяйские угодья, состоял в сговоре с куницами и разрешал разбойничать на территории своего хозяина, за что они щедро делились с ним своей добычей.

Так или иначе, но мы всегда неосознанно сравниваем образ итальянского Пиноккио с фигурой советского Буратино и ищем в них что-то общее или различное. Мы будем обращаться к этим сравнениям между этими двумя героями время от времени на протяжении всей этой книги.

Итак, советский Буратино никогда не ноет, не жалуется и всегда смело выходит из сложных ситуаций. Пиноккио же отличается плаксивостью, хотя именно это умение разжалобить часто спасает ему жизнь.

Дело в том, что с Пиноккио случаются такие страшные напасти и несчастья, которые не случались с Буратино, и которые под силу только сильному человеку. К Буратино судьба, пожалуй, более благосклонна, ему не приходится переживать столько испытаний. Алексей Толстой значительно облегчил жизнь своего любимого героя, впрочем, как и свою тоже, став «придворным» писателем.

Другое отличие заключается в том, что у Пиноккио вырастает, удлиняется нос от вранья, а у Буратино нос остается прежним и он может врать не подвергая себя риску.

И, наконец, главным отличием, самым большим вознаграждением для Пиноккио за все эти пережитые им трудности стало то, что он превращается из деревянной куклы в живого человека, в настоящего мальчика.

Возвращаясь к истории Пиноккио в Италии, нужно сказать, что Пиноккио в 20-х годах был принят на «Ура» фашистским режимом. В нем увидели возможность воспитывать в фашистском духе подрастающее поколение. В Италии были свои детские организации, типа наших пионерских, октябрятских, здесь они назывались «балилла».

Это были дети, которые исповедовали фашистскую идеологию, этакие маленькие фашисты. Они ходили в одинаковой форме, в таких плащиках. Об этом рассказывается в нескольких фильмах, я видел эти фильмы, в которых Пиноккио – «балилла» вместе со знаменосцами, собирает урожай, собирает колоски.

Пиноккио в кинематографе, театре, живописи…

Зрители были растроганы. Одна кормилица даже прослезилась. Один пожарный плакал навзрыд.

А. Толстой. «Приключения Буратино»

На Апеннинах существуют многочисленные ассоциации – литературные, исторические, детские, юношеские; парки, театры, дома творчества, студии, выставки, фестивали и многое другое, всё это – под эгидой Пиноккио.

Часто проходят замечательные выставки, связанные с произведением Карло Коллоди и в честь ее героев. Напомню, пожалуй, о самых известных.

Во Флоренции с января по март 2007 года в Галерее современного искусства, располагающейся на втором этаже в Палаццо Питти, проходила ретроспективная выставка иллюстраций к сказке о Пиноккио под названием «Жил-был». На этой выставке были представлены лучшие книжные иллюстрации к знаменитой сказке – от первого издания 1883 года до наших дней, а также скульптуры, постеры и паззлы. На этой редкой выставке были представлены оригинальные рисунки к сказке, выполненные в XIX и в ХХ веках, таким образом посетители выставки имели возможность оценить изменения в представлении о героях Коллоди в разное историческое время.

Весьма примечательной стала выставка в Милане в 2008 году, о которой также упоминает Умберто Эко, говоря о достоинствах сказки Коллоди:

«…И кроме того, как еще можно объяснить ее всемирное очарование? На миланской выставке в 2008 году, посвященной различным изданиям «Пиноккио», я обнаружил 242 итальянских издания (вряд ли были представлены все, но во всяком случае, было восхитительно видеть, как эта история вдохновляет такое количество прекрасных иллюстраторов).

Еще даже более интересным был стенд переводов на другие языки. Думаю, что до появления международной конвенции об авторских правах должны были быть бессчетные пиратские версии, которые не учитываются, но на Миланской выставке насчитывалось 135 переводов не только на главные европейские языки, но также на корейский, суахили, китайский, индонезийский, японский, амхарский и латинский (да-да, «Пиноккио», благодаря милым экклезиастам, помогает учить молодежь латыни). Только английских изданий там было порядка шестидесяти, что показывает, как этот простейший из текстов постоянно бросает новые вызовы переводчикам и иллюстраторам».

И далее Умберто Эко рассказывает о богатстве и разнообразии удивительных артефактов, связанных с образом Пиноккио и демонстрировавшийся на Миланской выставке:

«Когда книга создает миф (хотя нужно признать, что в создание этого мифа Дисней внес свой вклад), этот миф неизбежно проявляется в различных наивных и даже смехотворных формах. Миланская выставка содержит бесчисленные варианты и версии «Пиноккио»: комиксы, 325 сиквелов только по-итальянски (включая Сон Пиноккио, Бабушку Пиноккио, Пиноккио ведет машину и Пиноккио-водителя), четыре тысячи почтовых открыток, десять тысяч игр, сотни и сотни фигурок, четырнадцать календарей, десять музыкальных сочинений, сорок постеров, сорок пластинок и несколько сот прочих предметов (деревянные игрушки, куклы, коробки, стеклянные штучки, погремушки, маленькие Пиноккио, сделанные из тряпок, или пластмассы, или резины, или каучука, паззлы, керамические фигурки, узоры для вырезания, карточные колоды…). В истории народных верований, думаю, лишь Микки Маус как выразитель американской мечты превзошел этот уровень успеха».

Нужно вспомнить о том, что многие иллюстрации, выполненные маститыми итальянскими художниками к первым издания «Приключения Пиноккио» представляют собой огромную художественную ценность. Эти работы, ставшие произведениями искусства, время от времени кто-то пытается украсть у их владельцев.

Например, в марте 2010 года были похищены редкие рисунки к «Приключениям Пиноккио», оригиналы иллюстраций к сказке Карло Коллоди, выполненные известным итальянским графиком Вольфанго Перетти Поджи (Wolfango Peretti Poggi).

Кроме того, у Перетти Поджи и известного издателя Карло Порчани (Carlo Porciani) в частности, были украдены оригиналы иллюстраций к «Божественной комедии» Данте и наброски к первому полнометражному европейскому мультфильму «Багдадская роза», снятому в 1949 году итальянским режиссером Антоном Джино Доменегини (Anton Gino Domeneghini).

Но, к счастью, вскоре полиции города Ареццо (Arezzo) удалось обнаружить украденные произведения искусства, в числе которых – картины, рисунки и карандашные наброски высокой художественной ценности. Для этого была проведена специальная операция в Болонье и Турине, где после обысков, сотрудники правоохранительных органов выявили около 250 мест, где хранилось похищенное. Все эти шедевры были возвращены законным владельцам, а два фигуранта этого дела обвинены в скупке краденого. Так или иначе Пиноккио вынужден иногда невольно участвовать в разных детективных историях.

Пиноккио в зрительном зале

…Куклы даже и не собирались продолжать представление, а, наоборот, заорали и загалдели вдвое громче, подняли Пиноккио на плечи и с триумфом поднесли к передней рампе.

Карло Коллоди «Приключения Пиноккио»

Театральная жизнь Пиноккио в Италии тоже разнообразна и полна неожиданностей. На этот раз в апреле 2013 года предприняли попытку еще одного осмысления знаменитой сказки Карло Коллоди на Сардинии и зрители увидели на сцене бессмертного “Пиноккио” на трех языках: итальянском, русском и… сардском.

Яркий и веселый спектакль о Деревянном Человечке на сардском диалекте (перевод текста Марии Антоньетты Пига) впервые поставлен на новой сцене драматического театра города Кальяри, административного центра острова.

Реализацию своего варианта классической повести для детей – под патронатом автономного правительства (департамент защиты языка и культурных традиций) – предприняла местная компания «Lucidosottile», предложившая ироничную версию сказки. Она уже вызвала полемику и претензии цензуры.

Афиши спектакля с изображением Феи с голубыми волосами в образе Богородицы и Пиноккио-Христа породили критические отклики прессы. Авторы Тициана Тройя и Микела Сале-Музио посвятили свою инсценировку Святому Франциску Ассизскому, что оказалось очень кстати, именно в этот период вошел на престол Папа Римский Франциск.

В спектакле заняты солисты местного этнографического вокального ансамбля «Neoneli», известного как «хор теноров», выступающий под эгидой ЮНЕСКО.

Длинноносого Пиноккио, несносного, доброго, буйного, чувствительного, остроумного, глупого как пробка, упрямого как осел, плаксивого и смешливого, эгоистичного и великодушного, знают во всем мире.

За многие годы, благодаря бесчисленным экранизациям, к его поклонникам добавились и поколения кинозрителей, больших и маленьких.

Имя Пиноккио часто звучит не только на театральных подмостках, но и на улицах, итальянских площадях. На профсоюзном митинге в Неаполе, прошедшем в начале апреля 2013 года, появился плакат с карикатурным изображением мэра южной столицы в облике героя Коллоди, длинный нос которого, как известна, вырастал от вранья…

Известно, что традиционный итальянский телевизионный конкурс детской песни «Золотой цехин» (по названию монеты в книжке Коллоди) проходящий каждый год, почти всегда, как и в 1959 году, связан с Деревянным Человечком: обычно конкурсный караван с юными певцами прибывает из города Ливорно в «Парк Пиноккио» в Тоскане.

В эти дни на экранах кинотеатров Апеннин демонстрируется обычно какой-то из многочисленных фильмов о Пиноккио. В это же время вышел на экраны новый итальянский анимационный фильм «Пиноккио» известного режиссера-мультипликатора Энцо д’Ало. Работа над очередной экранизацией истории деревянной куклы началась еще в далеком 1999 году. Умберто Марино выступил автором сценария этой картины.

Красочные и стилизованные рисунки к фильму были сделаны художником Лоренцо Маттотти, а музыкальное сопровождение успел подготовить известный итальянский композитор и певец Лючо Далла, незадолго до своего последнего гастрольного турне в Монтре, где он ушел из жизни 1 марта 2012 года.

Музыка к этой ленте стала его последней работой, он же озвучил одного из персонажей мультфильма.

«Наш «Пиноккио»– это почти мюзикл. Деревянный буратино с безудержной энергией отправляется познавать мир», – рассказал о своей ленте Энцо д’Ало. Фильмов про Пиноккио снято немало, но – по мнению итальянского режиссера – все они слишком отступали от оригинального текста книги Коллоди.

Театральная, кинематографическая и литературная жизнь Пиноккио продолжается в самых разных интерпретациях, местах, континентах, языках. Вспоминая некоторые из этих ярких воплощений, сразу предстает перед глазами фильм «Пиноккио» Уолта Диснея. Умберто Эко рассказывает о тех чувствах, которые испытывали итальянские дети при первом просмотре фильма Диснея на большом экране:

«Должен сразу сказать, что, смотря его сейчас снова, я нахожу, что это прелестный фильм. Но в то время мы были поражены невероятной разницей между американским Пиноккио и тем Пиноккио, которого мы знали и из текста Коллоди, и из рисунков ранних иллюстраторов. Самыми известными и самыми популярными, хотя и не первыми, были иллюстрации, выполненные Аттилио Муссино в 1911 – каждый итальянец моего поколения помнит Пиноккио именно по картинкам Муссино.

Первоначальный Пиноккио был более деревянным, чем диснеевский вариант – он был настоящей марионеткой. К тому же он носил не эту странную и сомнительную тирольскую шапочку, а скорее заостренную или в форме сахарной головы. А его нос, даже когда он не вырастал, был длинным и острым. Были и другие различия: Фея не была Голубой Феей, а Феей с голубыми волосами (или скорее – небесно-голубыми…) представляете, какая это разница для воображения ребенка, да даже и взрослого.»

Эко сравнивает такие разные образы героев литературного оригинала Коллоди и кинематографического создания Диснея:

«И хотя я согласен, что диснеевский сверчок Джимини это превосходная придумка, он не имеет ничего общего с Говорящим Сверчком Коллоди, который был настоящим насекомым: ни высокой шляпы, ни фрака (или это был сюртук?), ни зонтика. И я даже не упомянул все изменения по сравнению с Коллоди. Все это для того, чтобы сказать, что настоящий Пиноккио может быть найден (или вновь обнаружен) в повествовании Коллоди, которое печаталось впервые с продолжениями между 1881 и 1883 годами и с тех пор известно практически на каждом языке мира.»

Об итальянской «Академии Арко» и римском издательском доме «Gangemi», предложившем читателям новаторский проект, я уже упоминал выше. Эта была публикация полного иллюстрированного издания «Приключений Пиноккио», одновременно на русском и итальянском языках, а автором двух сотен акварельных рисунков выступил художник Франко Стаино.

И даже события в далекой России, в Архангельске, каким-то образом связаны с образом Пиноккио. В то время проходила документальная выставка «Черно-белые сны Алексея Германа», посвященная памяти российского кинорежиссера (1938–2013), проведшего детство в городе на Северной Двине. Как рассказывают экспонаты, именно здесь он впервые попал в кино, это был диснеевский мультфильм «Пиноккио», который показывали в английском интерклубе.

В другом русском городе – Кирове – прошел международный фестиваль «Всемирные сказочные игры», среди его участников – около 30 сказочных героев, в том числе гости из Италии, Франции, Болгарии, Швеции и других стран, во главе с трогательным Пиноккио, предприимчивым Котом в сапогах, неунывающим Чипполино. Гости сказочных игр побывали в селе Рябово – родине знаменитых русских художников Виктора и Аполлинария Васнецовых.

Итальянская пресса опубликовала сообщения о том, что в России 24 апреля 2013 г. состоялась премьера нового анимационного фильма «Возвращение Буратино» режиссера Екатерины Михайловой (продюсер Тенгиз Семенов, композитор Евгений Мишустин, художник Екатерина Тригуб). В этой ленте легендарный Карабас-Барабас меняет имидж и имя, и в современной Москве открывает фабрику по производству игрушек… Роли озвучили Олег Табаков, Оскар Кучера, Нонна Гришаева, Полина Кутепова, Леонид Якубович и другие популярные актеры.

«Пиноккио» на советской сцене

– Ты почему творишь беспорядок в моем театре? – спросил хозяин кукольного театра, обращаясь к Пиноккио хриплым голосом сильно простуженного людоеда.

Карло Коллоди «Приключения Пиноккио»

Сказка о Пиноккио шла и на советской сцене. Натальи Сац в своей книге «Новеллы моей жизни», (т. 1) рассказывает о Постановке в Московском Детском театре пьесы Сергея Васильевича Шервинского «Пиноккио» в 1923 году. А режиссером этой театральной постановки был никто иной как Алексей Дикий, замечательный режиссер и удивительный человек. Дикий был учеником К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, Его спектакли отличались необыкновенной колоритностью, современностью и темпераментностью. Еще следует вспомнить о том, что Алексей Денисович Дикий был не только Народным артистом СССР, но и дважды Лауреатом Сталинской премии, в том числе дважды за исполнение роли Сталина в кино.

Но на тот момент он был только начинающим, но очень способным, подающим большие надежды и уже известным режиссером, сделавшим немало и театральных постановок в разных театрах. И вот Наталья Сац приглашает Алексея Дикого в Детский театр для постановки «Пиноккио». Вот как она вспоминает об этих днях, когда они работали в Московском Детском театре над «Пиноккио»:

«Особенно хочется вспомнить приход к нам в театр Алексея Денисовича Дикого. Он «прорезал» мое воображение, когда я еще девочкой ходила с мамой в студию Художественного театра и видела его на сцене.

Мое приглашение поставить пьесу Шервинского «Пиноккио» Дикий принял несколько удивленно, но, когда прочел ее, – увлекся, только кое-что там переделал и попросил меня:

– Вы как-нибудь повежливее объясните автору (я этого не умею), что он иногда в публицистику вдается. Мне нужен характер Пиноккио, слова, именно для него органичные. Поэтому я упростил язык Пиноккио, и он у меня без конца повторяет: «Я – Пиноккио, сын дяди Вишни. Мать моя – бревно. Объяснения излишни».

Подчеркнуть кровную связь с матерью-бревном в первых же его репликах необходимо… Так скорее донесешь его образ до зрителей… Мне хочется, чтобы в этом спектакле жил дух детской игры, жила горячая вера в правду и важность всего происходящего, готовность к любым неожиданностям.»

Наталья Сац рассказывает в своей книге о рождении спектакля «Пиноккио» и что очень важно, она сразу обрела уверенность в том, что нашла своего режиссера, того самого, который сразу уловил истинный дух этой сказки.

Дикий с самого начала предложил ей интересный принцип декоративного оформления спектакля, который, по его мнению, должен был состоять из кубиков, что является символом, модулем детской игры.

Так поступили и создатели спектакля «Пиноккио», только их детские кубики выросли, как и полагается в сказке, каждая сторона кубика была равна примерно восьмидесяти сантиметрам. А на разных сторонах каждого игрового кубика было нарисовано то, что нужно в той или иной сцене.

По этой задумке из декоративных кубиков можно было составить мастерскую папы Джепетто из свежих стружек, рубанка, поленьев, пилы… В другой сцене из тех же кубиков складывали для зрителей рынок с цветами, овощами, фруктами, рыбой.

Всё, что угодно можно было построить из этого декоративного материала, как когда-то мы строили из детских кубов башни, дома, и даже целые города. Здесь открывались и конструктивные возможности, так как из кубиков получились и красочные прилавки для уличных торговцев, из них складывали стену дома с окном посередине, они могли быть задником для бродячего театра Манджафоко и составлять декорации в действии за кулисами того же самого театра.

С помощью кубиков удалось и показать театр в театре, сложив из них сцену, ее яркий портал, поставив по обеим сторонам сцены кубики – места для публики, а внутри, под сценой, выложили их той стороной, где нарисованы различные музыкальные инструменты, клавиатура, ноты.

Такая фантазийная декорация напомнила зрителям об оркестре, который якобы сидит под сценой, о музыке, с помощью которой только мог зазвучать по-настоящему этот спектакль.

Алексей Дикий обладал удивительной способностью видеть и слышать свой будущий спектакль, поэтому он придавал огромное значение не только визуальной части его, но и музыкальной, он так выражал свою мысль о музыкальном оформлении спектакля «Пиноккио»:

«Я хочу, чтобы увлекательное, жизнерадостное слово зазвучало на музыке, вспыхнуло песней, чтобы эта песня, словно огонек по фитилю, побежала от одного действующего лица к другому, зажгла своей мелодией всех на базаре, вызвала желание плясать у одного-двух весельчаков, перешла в группу, заразила этим желанием многих, и вот уже весь базар поет и пляшет зажигательную тарантеллу.»

Наталья Сац, вспоминая о неуравновешенности характера Алексея Дикого и его большой требовательности ко всем участникам и создателям постановки, описывает сцену создания музыки для спектакля «Пиноккио»:

«Когда Алексей Денисович заговорил о музыке, я знала, что обрадую его: оркестр у нас очень хороший и для небольшого драматического театра значительный; заведовал музыкальной частью знающий, серьезный композитор Александр Шеншин.

Я очень гордилась, что у нас в театре есть такой солидный музыкант, потомок Фета (его полная фамилия была Фет-Шеншин), что у меня дружеские отношения с таким человеком, хотя он в три раза старше меня.

Музыку для «Пиноккио» Шеншин сочинил довольно быстро, аккуратно переписал ее, и вот мы собрались втроем около рояля. Александр Алексеевич сыграл песню дяди Вишни, уличную песню, тарантеллу. С каждым тактом углы губ Дикого все более уныло ползли книзу, а глаза глядели все насмешливее. Он прервал исполнение четвертого номера.

– Хорошая, ученая музыка, – сказал он, – а к нашему спектаклю никакого отношения не имеет. Чувствуется, что вы ее у себя в кабинете написали, а посидеть на наших репетициях времени не выбрали…»

Так Наталье Сац пришлось пригласить другого композитора для постановки музыкальной части этого спектакля. Но она все-таки высказала режиссеру следующее:

«Нехорошо быть таким резким со старыми людьми…»

Но он набросился на нее яростно:

«А хорошо из вежливости принимать то, что спектаклю не нужно, даже вредно? У меня есть сейчас одна правда – наш спектакль, его единство. Вместо жизнерадостности, легкости, простоты вымучил какие-то ученые каноны, черт бы его побрал, а я должен время тратить и слушать? Мне нужно, чтобы музыка помогала действовать!…»

Этот случай, связанный с музыкальным оформлением «Пиноккио», произвел на директора театра Наталью Сац сильное впечатление, показав ей также пример непримиримости к тем вещам, которые для спектакля не годятся.

После некоторых размышлений пригласили для создания музыки для спектакля композитора Анатолия Александрова, который работал с известным режиссером А. Я. Таировым, и создал уже для спектаклей ранее интересную музыку. Кроме того, Александров очень любил народное в музыке, чувствовал народную изюминку, умея при этом увлекаться чужим замыслом.

Наталья Сац, довольная результатом работы нового композитора, вспоминает:

«Анатолий Николаевич написал для «Пиноккио» чудесную музыку, полную разнообразных ритмов. Он использовал народные неаполитанские мелодии, еще более поднял общий тонус спектакля.

Очень удачна была тарантелла. Ее невозможно было слушать, не пританцовывая. Особенно забавно было, когда подвижность первой части тарантеллы сменялась тяжеловесностью начинавшего неожиданно для самого себя танцевать большого, неуклюжего моряка. Он плясал «в развалочку», с флотским юмором, в шутку, как бы пугая «мелюзгу» на базаре, своими движениями вызывая взрывы смеха. После этой замедленной части всеобщая пляска в конце концов становилась еще более жизнерадостной.

Интересным музыкальным номером стал «выход трех докторов». Образы этих докторов были решены Диким в плане мольеровских комедий. Александров нашел для них сатирически острые характеристики и в то же время грациозные штрихи: этакая «музыкальная шкатулка» всегда с одним и тем же «заводом».

Но совершенно очаровательной была музыка заключительной пантомимы. Прозрачность и мягкость первой музыкальной темы, ее кристальная чистота характеризовали образ Марии – Пьеретты. Когда вслед за звучанием этой мелодии на сцене появлялась скромная и милая Мария в белых одеждах, вам казалось, что вы уже видели ее такой своем воображении, слушая музыку....

Остро была воплощена у Александрова ремарка: «Пиноккио неожиданно для себя начинает паясничать». Конечно, «преодолеть» в себе дерево Пиноккио может не сразу, и вот в чудесную лирическую музыку врываются инородные звуки и ритмы, сумбур его движений, но он овладел собой и снова…

«Нет, я не могу передать музыку Александрова словами! Как мы все ее любили!..»

Большая удача! Без этой музыки Болотову – Пиноккио куда труднее было бы заставить зрителей поверить в свое чудесное превращение.»

Сац вспоминает одного удивительного актера, которого также очень ценил Алексей Дикий. Это был Лев Лащилин, красивый, смуглый, большой, похожий на итальянца, он великолепно двигался, виртуозно исполняя итальянские пляски, делая это жизнерадостно и ярко.

Во время подготовки «Пиноккио» все в театре настолько прониклись духом этого спектакля, что находились в веселом приподнятом настроении. Даже рабочие сцены, влюбившись в этот спектакль, поверили в то, что в детском театре нельзя ругаться матом и они заменили матерные слова именами действующих лиц театральных постановок, которые были для них непривычными и сложными. Таким образом, вместо «великого и могучего» можно было услышать такой смешной диалог:

– Ты Маграбин, вот кто! – грозно кричал один.

– Молчи, Пиноккио несчастный! – отзывался другой.

Много споров и разногласий было между Натальей Сац и Алексеем Диким, так как оба они были творческими натурами и каждый из них имел свой сложный характер, но проходя через все трудности, они мирились. Потом, вспоминая одну из ссор с Диким она говорила:

«Мы ругались с ним, как дядя Вишня с Кукурузой, и так же неожиданно помирились. На следующий день, когда я пришла в кабинет, то увидела на столе маленькую деревянную куклу-мальчика и записку Алексея Денисовича: «Я – Пиноккио – паяц рождаюсь по воле Наталии Ильиничны Сац». Мне было очень дорого это внимание!»

В то время, когда на сцене Московского Детского театра ставили спектакль «Пиноккио», Наталье Сац было тогда всего 20 лет.

Много лет спустя она вновь вернулась к образу Деревянного Человечка, поставив на сцене Детского театра “Золотой ключик” Алексея Толстого, но это уже другая история.

Фантазии на тему «Пиноккио».

Пиноккио – суперробот и простое загадочное полено, умеющее читать

– Я пойду дальше!

– Ночь темна…

– А я пойду дальше!

– Путь опасен…

– Я пойду дальше!

Карло Коллоди. «Приключения Пиноккио»

В современный век техники и кибернетики было бы странным, если историю про Пиноккио не пересказали бы в свете современных достижений технического и космического прогресса, а также с прицелом на фантастическое и всемогущее будущее. Смелые картины будущего уносят нас далеко вперед, в 3000 год. Человека и отличает от животного, а также от куклы умение фантазировать, создавать свои собственные миры, это также роднит взрослых людей с детьми.

В 2004 году режиссер: Даниэль Робишо создает анимационный фильм «P3K Пиноккио 3000» при участии трех стран: Канады, Испании и Франции. Сюжет фильма неожиданный. В каком же обличии предстает Пиноккио в этом фильме?

Разумеется, что в образе робота. При оригинальном хитросплетении одной из всемирно любимых историй, в картине «Пиноккио 3000» показаны приключения маленького робота, самое большое желание которого заключается в том, чтобы стать настоящим мальчиком. Робот та же кукла, только более современная и усовершенствованная, но желание куклы в каком бы виде она не была, остается неизменным – превратиться в настоящего человека.

Снятый в зрелищной манере трехмерной компьютерной анимации, P3K представляет собой футуристический вариант классической сказки Коллоди – он рассказывает о Джузеппе, блестящем изобретателе, и его роботе-кукле Пиноккио.

Итак, 3000 год. События разворачиваются в ультрасовременном городе Скамбовилле, где в крошечном доме с маленьким садом, скрытом среди небоскребов и гигантских видео экранов живет Джузеппе. Мастер старой школы – он любит изобретать и переделывать компьютеры. Но в его жизни нет главного: у него нет сына.

С помощью своего преданного помощника, киберпингвина Спенсера, и голографической феи Киберины Джузеппе создает Пиноккио, суперробота опытного образца, наделяя его чувствами благодаря микропроцессору P3K.

Пиноккио может смеяться, говорить, танцевать и петь. Но прежде, чем дать ему сердце и сделать настоящим мальчиком, Киберина настаивает, чтобы Пиноккио осознал различие между тем, что такое хорошо, и что такое плохо.

На заднем плане прячется Скамболи, технократический, жаждущий власти мэр Скамбовилле. Он безумно ревнует Джузеппе из-за удивительного Пиноккио и дружбы Пиноккио с его любимой дочерью, Марлен. Чтобы отомстить, Скамболи создает заговор с целью превратить всех детей в роботов и при этом манипулирует помогающим ему Пиноккио.

В тот момент, когда Пиноккио уже понял, что Скамболи использовал его, он борется за права тех, кому он причинил неприятности. С помощью Спенсера, Джузеппе и Марлен Пиноккио встречается лицом к лицу со Скамболи в футуристическом парке аттракционов Скамболенд. Разумеется, что правда восторжествует и счастливый конец этой истории про Пиноккио из будущего, обеспечен!..

Режиссер мультфильма Даниэль Робишо известен миру как художник-аниматор и создатель спецэффектов к таким знаменитым блокбастерам, как: «Аполлон-13», «Терминатор-2», «Терминатор-3», «Пятый элемент» и «Титаник». Не правда ли, солидный список самых популярных фильмов?!.

* * *

Ну а другая история связана с нашей современностью. Жоэль Помра, один из наиболее ярких современных драматургов и режиссеров Франции, написал и поставил пьесу «Пиноккио».

Мой коллега журналист Олег Зинцов сообщил в статье «Букварь и полено», что «Пиноккио» Жоэля Помра, перенесен в Москву из парижского «Одеона», и что он “прост как полено и загадочен, как полено, умеющее читать”. Спектакль был показан в в Москве в Центре театрального искусства им. Мейерхольда. Репортер, сообщивший эту новость, представляет нам еще свое индивидуальное и оригинальное видение всей этой истории:

«Один человек был совсем один. Он разговаривал только с деревом, пока дерево упало. Человек очень расстроился. Он взял бензопилу и отпилил от дерева большой кусок и сделал деревянного человечка. Получив рот, человечек сказал своему создателю: «Ну чё уставился? Есть давай!»

Примерно так рассказывает эту историю Жоэль Помра, переписавший сказку Карло Коллоди не столько современным, сколько упрощенным деревянным языком прямого нравоучения. С суховатой, сучковатой иронией. С потрескивающей, как дрова в камине, печалью, которая берется непонятно откуда. С противным Пиноккио (первая значительная театральная роль Алисы Гребенщиковой), грубо требующим от жизни наслаждений и получающим взамен такие же грубые затрещины.

Понять, как устроен мир «Пиноккио», помогает предуведомление рассказчика (Дмитрий Готсдинер), который говорит, что в детстве был совершенно слеп, но в воображении видел удивительные картины. Медицина возразит, что это невозможно, Шекспир отзовется строчкой: «Вонзи глаза зрачками внутрь, и там повсюду пятна темноты».

Из этих шекспировских пятен и высвечиваются тусклые картины «Пиноккио»: манекены с мордами ослов, овец и зебр, театр теней, разбойники в балахонах Ку-клукс-клана, красные портьеры из снов агента Дейла Купера в «Твин Пикс».

Так возникает контраст лаконично сюрреалистического изображения и подчеркнуто простого назидательного текста. Сюжет слишком нарочито объясняет детям, что такое хорошо и что такое плохо. Надо слушаться папу, надо слушаться маму (добрую фею), надо прилежно учиться, от вранья вырастает длинный нос, от безделья – ослиные уши.

«Пиноккио» в буквальном смысле театр просвещения, выхватывающий из пятен темноты базовые, упрощенные до голой схемы этические понятия.

Жоэль Помра читает нам не столько детский, сколько философский букварь. Предпринимает отважную и обреченную попытку навигации в потемках человеческой природы. Там неуютно, смутно и тревожно, но видите, дети, у нас есть лампа и есть букварь. Не так уж мало. Возможно, даже достаточно для превращения из бревна в человека.

У непростой и жестокой сказки Коллоди счастливый конец. У тревожной и странной сказки Помра тоже счастливый конец. Как мы привыкли, Пиноккио вызволяет отца (Олег Комаров) из чрева огромной рыбы. Как мы привыкли, фея (Светлана Камынина) превращает деревянного человечка в настоящего мальчика.

Разве что отцу в рыбьем чреве было уютно и покойно. Разве что Пиноккио, сказав: «Я был забавным», не добавляет: «И как я счастлив, что теперь я настоящий мальчик!» А повторяет: «Я был забавным». Прощайте, короткие штанишки, настоящий мальчик носит взрослый черный костюм.»

Жоэль Помра сделал акцент в своей пьесе по мотивам Коллоди на «я был забавным», что означает был непосредственным, естественным, непредсказуемым, а теперь вынужден сменить свободную одежду на черный костюм и, наверняка, с галстуком. «Какая скука!..» – подразумевается, сквозит в этих словах… “. (Олег Зинцов. «Ведомости» за 07.10.2010)

Спектакль «Пиноккио» вышел в 2008 году на сцене театра «Одеон» в Париже. Жоэль Помра в 18 лет начал играть в театре, а в 23 написал первую пьесу.

«Пиноккио» Жоэля Помра один из ярких примеров переосмысления и абсолютно нового прочтения классики, в результате которого старая привычная идея прочитывается совершенно по-другому. Да, «я был забавным», – восклицает Пиннокио И только будучи забавным можно совершать безрассудства, можно мыслить самостоятельно, как будто хочет сказать автор. И только прежде, когда он был «забавным», он мог ответить следующее на все предостережения:

– Я пойду дальше!

– Ночь темна…

– А я пойду дальше!

– Путь опасен…

– Я дальше пойду!

И он действительно шел дальше, вперед. Что же стало с настоящим мальчиком, мы не знаем.

Легенды, мифы и сказки о Пиноккио

Вдруг Арлекин прерывает представление, обращается к публике, простирает руку в глубину зрительного зала и кричит трагическим голосом:

– О силы неба! Я бодрствую или вижу сновидение?

И всё-таки там, позади, Пиноккио!

Карло Коллоди «Приключения Пиноккио»

Не так давно в моей разнообразной коллекции о Пиноккио и Буратино появилась легенда, претендующую на настоящую историю о Пиноккио.

А произошло следующее.. Однажды, а точнее в 2001 году, группа американских и итальянских археологов, работавших на раскопках в Тоскане, прогуливаясь в окрестностях Флоренции, забрели на живописное кладбище церкви Сан-Миниато-аль-Монте, где похоронен в семейном склепе писатель и журналист Лоренцини.

Сама церковь, построенная в XI веке и возвышающаяся на холме, откуда вся Флоренция видна во всей своей красе, имеет очень интересную историю. Возведена она в честь первого флорентийского святого Миниато, который, согласно легенде, поначалу был богат, расточителен и вел далеко не идеальный образ жизни.

Но потом одумался, удалился в пещеру, где жил спокойно, молился до тех пор, пока императору по имени Деций Траян, (известного тем, что он организовал первое систематическое преследование христиан) не пришло в голову предать бедного святого мученической смерти, бросив его диким зверям на съедение. Но дикие животные признали в Миниато святого и отказались его не только есть, так и не разорвав его на куски, но и даже не притронулись к нему.

Согласно легенде, святому отрубили голову, но он поднял ее сразу после казни, поставил на место и спокойно удалился умирать в свою родную пещеру. Чуть позже, примерно в IV веке, там воздвигли часовню, а в 1018 году епископ Гильдебранд поставил здесь церковь, считающуюся ся одной из самых красивых в городе.

Туристы и любопытные с удовольствием забираются сюда, чтобы побродить среди монастырских старинных сооружений, к которым приложил свой талант великий Микеланджело, превративший эти древние постройки бенедиктинского монастыря в крепость в период осады Флоренции в 1530 году.

И вот, американские и итальянские археологи, а профессия археолога, как известно, не для слабонервных, наслаждаясь прогулкой и отдыхом в столь красивом месте, забрели на кладбище к фамильному склепу Карло Коллоди и прочитали на надгробном камне его настоящую фамилию – Лоренцини. Но в этот момент они, вдруг, заметили неподалеку другую надгробную плиту, на которой было высечена надпись «Пиноккио Санчес. 1790–1834».

Ученые всполошились и тут же захотели разгадать эту загадку!.. Это совпадение или на самом деле был кто-то неведомый его живым прообразом?

Решили провести эксгумацию, чтобы опровергнуть или доказать существование реального прототипа сказочного персонажа. Пригласили хирурга-эксгумолога.

Результаты потрясли ученых, так как Санчес действительно наполовину оказался деревянным, с деревянными протезами вместо ног и деревянной вставкой вместо носа!.. И даже нашли клеймо мастера Карло Бестульджи на одном из протезов. Но это еще ни о чем ни говорило, нужно было больше информации, поиск которой продолжался. Исследователи обратились к церковным записям, уцелевшим чудом, которые помогли кое-что восстановить. И вот как стала выглядеть история предполагаемого прототипа деревянного человечка Пиноккио…

В 1790 году в семье Санчес появился на свет младенец, которого нарекли Пиноккио. Ребенок как и все другие, играл, резвился, бегал по флорентийским улицам, но вот родители стали замечать, что он не растет в отличие от своих сверстников и вскоре пришли к окончательному выводу, как это было ни страшно, что Пиноккио лилипут, карлик, его рост достигал всего 130 см… В то время шла война за независимость Италии и юноша пошел воевать в 18 лет полковым барабанщиком.

Война длилась целых 15 лет и бедный Санчес вернулся домой калекой без ног и тут ему повезло на встречу с чудесным врачом Карло Бестульджи. что интересно врача тоже звали Карло, как и создателя сказки о Пиноккио. Врач был настолько искусен и так владел своим мастерством, что о нем ходили слухи будто бы он продал душу дьяволу. Чудо-мастер соорудил Санчесу протезы ног из дерева и даже нос и маленький бывший барабанщик опять смог превратиться в человека.

Пиноккио Санчес, ставший похожим на живую марионетку, пошел работать в балаган, где приобрел известность и популярность, собирая толпы зрителей, желавших посмотреть на живое чудо из дерева, этакого деревянного человечка Пиноккио. Как-то, исполняя цирковой номер в спектакле, выполняя сложный трюк, он сорвался с высоты и разбился. Так печально закончилась эта история с Пиноккио Санчесом.

Ну а что же стало известно исследователям об авторе знаменитой сказки о Деревянном Человечке? Существует предположение, что Карло Коллоди, родившись в 1826 году, волне мог видеть и наблюдать выступление циркача Пиноккио Санчеса, которое в будущем его вдохновило на создание сказки.

Исполнив желание родителей, Карло Лоренцини закончил духовную семинарию, но пошел работать в книжный магазин, и имея с детства тягу к литературе и чтению вскоре занялся журналистикой. Потом освоил профессию театрального критика и начал писать политические фельетоны и даже написал роман, но особенно ему удался перевод на итальянский сказок Шарля Перро (по предложению издателя Фелисо Паджо), который оказался превосходным. Оказывается, Карло Лоренцини не любил детей, впрочем, как многие детские писатели, что может показаться странным. Но у него был невероятный талант беседовать с ними и рассказывать увлекательные истории на доступном и интересном для них языке. Известно, что он принялся писать сказку об истории Деревянного Человечка, движимый чисто меркантильной целью, у него не было денег и ему , как известно, предложили написать сказку для первой в истории Италии «Газеты для детей». Дети и взрослые полюбили непослушного Пиноккио. И что самое интересное, в 1883 году холостой и бездетный Карло Коллоди сам становится главным редактором «Газеты для детей».

Было ли еще что-то открыто исследователями в исторической и литературной связи двух флорентийцев, родившихся в разное время, но похороненных рядом на кладбище Сан-Миниато-аль-Монте? Ученые продолжали поиск рукописей в архивах. И вот неожиданно они вышли на след того, кто им нужен. К ним в гостиницу пришел местный журналист и передал им письмо следующего содержания: «Я – потомок кузины Карло Лоренцини. В нашем роду не принято уничтожать письма… Узнав о ваших поисках, я понял: то, что ученые ищут, находится у меня».

В семейном архиве Лоренцини было письмо Коллоди: «Дорогая кузина, ты спрашиваешь меня о ближайших планах. В прошлом послании я сообщал тебе об этом несчастном и очень мужественном человеке – Пиноккио Санчесе. Очень хочу о нем написать. Сначала думал сотворить серьезный роман. Но почему-то начал делать сказку для детей. Почему сказку – сам не пойму. Ведь жизнь Пиноккио была трагичной, а не сказочной. Во что это в конце концов выльется, не знаю…»

Теперь становится понятным откуда взялась в сказке Коллоди глава под названием «Пиноккио засыпает, положив ноги на жаровню с углями, и утром просыпается бех ног», глава, которая поражает многих своей жестокостью.

Письмо Коллоди доказывало прямую связь между деревянной сказочной куклой и флорентийцем Санчесом.

Мои итальянские друзья – литературоведы объяснили мне, что вся эта история – абсолютная фальшивка. Но все-таки я ее записал и положил в свое досье. Как говорят итальянцы, Se non é vero, é ‘ben trovato – Если даже это неправда, то хорошо придумано.

Чиполлино – брат Пиноккио

– Ты хочешь, чтобы у тебя стало вдвое больше золотых монет?

– Что?

– Ты хочешь из пяти несчастных цехинов сделать сто, тысячу, две тысячи?

Ещё бы! Но как?

Карло Коллоди «Приключение Пиноккио»

Ну а примерно через 100 лет (1920 г.) тоже в Италии появился на свет Джани Родари, ставший потом журналистом и знаменитым детским писателем, автором «Приключения Чиполлино» и других детских историй и получивший престижную премию Ганса Христиана Андерсена (1970). Среди прочего Джани сочинил замечательную сказку, оттолкнувшись от образа Пиноккио-Буратино, у этой истории три варианта окончания.

Но прежде чем восстановить для вас сказку Родари, я вспомню интересные факты из биографии этого писателя.

Джани был освобожден от службы в Армии из-за плохого здоровья и не участвовал во Второй мировой войне. Он вступил в молодежную фашистскую организацию «Итальянская ликторская молодежь» еще будучи студентом, во второй половине 30-х годов ХХ века. А став учителем начальной школы, в 1941 году вступил в фашистскую партию, где он комфортно пребывал до июля 1943 года, пока эта партия не стала запрещенной и в конце концов фашизм в Италии ликвидировали.

Что же сделал Джани Родари дальше? Буквально в следующем, 1944 году он вступил в Итальянскую коммунистическую партию, перед этим став участником Движения итальянского сопротивления. В годы фашистского режима в Италии погибли несколько его близких друзей, а его брат Чезаре находился в немецком концлагере.

А уже в 1948 году Джани стал журналистом в коммунистической газете «Унита», начал писать книжки для детей и даже стал редактором еженедельного журнала для детей «Il Pioniere», в Риме. «Приключения Чиполлино» (1953 г.) было известно всем в СССР. А в 1961 году был снят одноименный мульфильм, а затем в 1973 году и полнометражный фильм-сказка «Чиполлино», где Джани Родари сыграл самого себя. Ну и конечно детский писатель не мог пройти мимо такой великой сказки как «Пиноккио» и сымпровизировал свою историю на эту тему, назвав ее «Хитрый Буратино».

«Хитрый Буратино»

Жил да был однажды… Пиноккио– Буратино. Нет, не тот, про которого рассказал итальянский писатель Карло Коллоди, и не тот, про которого написал сказку Алексей Толстой, а совсем другой. Правда, он тоже был деревянный, но все равно – другой. И сделал его не папа Карло. Он сам себя сделал.

Этот Буратино, как и знаменитый деревянный человечек из сказки, любил привирать. И всякий раз, когда он говорил неправду, его нос удлинялся прямо на глазах. И все-таки это был совсем другой Буратино. Тем более что, когда нос вытягивался, он не пугался и не плакал, не звал на помощь, а брал нож или пилу и спокойно отрезал лишний кусок носа. Он ведь был деревянный – не так ли? – а потому ему нисколечко не было больно. Ну а так как врал он довольно часто, даже, пожалуй, слишком часто, то очень скоро у него в доме скопилось множество деревянных обрезков – кусков носа.

– Вот и хорошо! – решил он. – Пожалуй, хватит, чтобы сделать мебель. Изготовлю ее сам, и не придется платить столяру.

Сказано – сделано. Потрудился Буратино как следует, и появились у него в доме кровать, стол, шкаф, стулья, полки для книг, скамья. Наконец он принялся делать тумбочку для телевизора, как вдруг обнаружил, что материала недостаточно.

– Не беда! – решил он. – Надо только соврать разочек.

Он выбежал на улицу и поискал, кому бы что-нибудь наврать. И тут увидел крестьянина.

– Добрый день! – приветствовал его Буратино. – А вы знаете, что вам здорово повезло?

– Мне? Каким образом?

– Еще не знаете?! Вы же выиграли сто миллионов в лотерею! Об этом только что сообщили по радио.

– Не может быть!

– Как это не может быть… Вас, простите, как зовут?

– Роберто Бизлунги.

– Вот видите! По радио назвали ваше имя – Роберто Бизлунги. А чем вы занимаетесь?

– Да крестьянин я, землю пашу…

– Ну, тогда никаких сомнений быть не может! Именно вам достался выигрыш в сто миллионов! Поздравляю!..

– Спасибо, спасибо…

Синьор Бизлунги растерялся от такой новости, разволновался и зашел в кафе – выпить воды. И тут только сообразил, что никогда в жизни не покупал лотерейных билетов. Значит, здесь какая-то ошибка…

А Буратино тем временем вернулся домой. Он был очень доволен своей выдумкой, потому что нос удлинился как раз настолько, что он мог сделать ножку для тумбочки. Он отпилил нужный кусок, зачистил шкуркой, сколотил – и готово! Тумбочка получилась на славу. Захочешь купить такую, надо выложить ни много ни мало, а целых двадцать тысяч лир! Так что неплохая получилась экономия. Изготовив обстановку для своего дома, Буратино решил заняться торговлей.

– Буду продавать строительный материал и разбогатею!

И в самом деле, он так наловчился придумывать всякие небылицы и врать направо и налево, что очень скоро построил огромный склад для деревянных строительных материалов – там трудились сто рабочих и двенадцать бухгалтеров, которые выписывали счета, – и купил четыре автомашины и два автопоезда. Они нужны были не для прогулок, а для перевозки обрезков его носа. Он отправлял их даже за границу – во Францию и Шотландию.

И он все врал и врал – чем дальше, тем больше. Нос его никогда не уставал расти. Буратино становился все богаче и богаче. Теперь на его складе работали три тысячи пятьсот рабочих и счета выписывали четыреста двадцать бухгалтеров.

К сожалению, со временем от беспрестанного вранья фантазия Буратино иссякла. Чтобы сказать какую-нибудь ложь или небылицу, ему приходилось теперь подслушивать, как врут другие, и повторять чужие выдумки – и те, что сочиняют взрослые, и те, что придумывают дети… Но это были, как правило, совсем крохотные неправды, и от них нос вырастал всего на несколько сантиметров.

Тогда Буратино решил завести подсказчика. Новый сотрудник целый день сидел в конторе, придумывал разные небылицы, записывал на листки и отдавал хозяину:

– Скажите, что купол собора святого Петра построили вы, а не Микеланджело.

– Скажите, что город Форлимпополи стоит на колесах и может путешествовать.

– Скажите, что вы оказались однажды на Северном полюсе, просверлили дырку сквозь Землю и вышли на Южном полюсе.

Подсказчик неплохо зарабатывал на таком вранье, но к вечеру от бесконечных упражнений во лжи у него начинала сильно болеть голова.

– Скажите, что гора Монблан – ваша тетушка.

– …что слоны спят не лежа и не стоя, а встав на хобот.

– …что реке По надоело впадать в Адриатическое море, и она хочет броситься в Индийский океан.

Теперь, став богатым-пребогатым, Буратино уже не сам отпиливал свой нос. Это делали за него лучшие мастера-столяры. Для этого они надевали белые перчатки и брали золотую пилу. Хозяин платил им дважды – сначала за саму работу, а потом за то, чтобы они молчали и никому не говорили про его удивительный нос. А если день выдавался особенно удачный, Буратино, случалось, даже угощал их стаканом минеральной воды.

Первый конец

Буратино богател не по дням, а по часам и, конечно, стал бы в конце концов самым богатым человеком на свете, если б однажды не появился в тех краях один хитрый, всезнающий человечек. Он знал даже то, что все богатства Буратино растают как дым в тот же момент, как только он скажет правду.

– Синьор Буратино, так, мол, и так. Смотрите, не скажите случайно даже самую маленькую правду, иначе кончен бал. Поняли? Вот и хорошо! Кстати, это ваша вилла?

– Н-нет, – ответил Буратино.

– Тогда я поселюсь тут. Она очень нравится мне! А эти склады тоже не ваши?

– Н-нет, – неохотно произнес Буратино, не желая говорить правду.

– Прекрасно! Значит, станут моими…

Таким вот образом человечек забрал у Буратино машины, автопоезда, телевизор, золотую пилу… Буратино становился все мрачнее и мрачнее, но скорее дал бы отрезать себе язык, чем сказал бы правду.

– Кстати, – спросил под конец человечек, – а это ваш нос?

Тут Буратино не выдержал:

– Конечно мой! И вы не сможете забрать его у меня! Нос мой, и горе тому, кто тронет его.

– Вот это истинная правда! – улыбнулся человечек.

И в тот же миг все богатство Буратино действительно превратилось в опилки, рассыпалось в прах. Налетел сильный ветер, и все развеял, все унес прочь, подхватив заодно и загадочного человечка. И Буратино остался один, остался ни с чем, даже мятной конфетки от кашля не было у него.

Второй конец

Буратино богател не по дням, а по часам. И чем больше богател, тем более становился жадным. Подсказчик, трудившийся день и ночь, придумывая все новые и новые неправды, давно просил хозяина прибавить ему оплату, но Буратино всякий раз находил какой-нибудь предлог, чтобы отказать.

– Это вы быстро придумали – требовать прибавки! А сами вчера подсунули мне небылицу всего на четыре сольдо нос вырос только на двенадцать миллиметров. Из такого кусочка не сделать и зубочистки!

– У меня семья, – объяснял подсказчик, – а картошка подорожала.

– Зато куличи подешевели! Почему бы вам не покупать куличи вместо картошки?

Кончилось тем, что подсказчик возненавидел своего хозяина и задумал отомстить ему.

– Я ему покажу! – грозился он, записывая на листки новые неправды.

И вот однажды на одном из этих листков он, сам того не заметив, написал: «Автор «Приключений Пиноккио» – Карло Коллоди, а «Золотого ключика» – Алексей Толстой». Листок этот оказался среди других бумаг с неправдами. И Буратино, не прочитавший за всю жизнь ни одной книжки, решил, что это, как и все другие выдумки подсказчика, тоже неправда, и запомнил эту фразу, чтобы соврать, когда понадобится.

Вот так и случилось, что он первый раз в жизни – по чистому неведению – сказал правду. И как только он это сделал, все деревянные строительные материалы, которые появились в результате его вранья, превратились в пыль и опилки, и все богатство исчезло, словно его ветром сдуло. Буратино снова стал бедным и оказался в своем старом доме, где не было даже стула, даже носового платка, чтобы утереть слезы.

Третий конец

Буратино богател не по дням, а по часам. Но не подумайте, что он стал жадным. Подсказчику, к примеру, он даже делал иногда подарки. Дарил, скажем, мятную конфетку, грушу или сенегальскую марку…

Горожане очень гордились Буратино и даже задумали избрать его мэром, но он не соглашался, потому что не хотел брать на себя такую большую ответственность.

– Но вы так много можете сделать для нашего города! – говорили ему.

– Сделаю, и так сделаю. Построю детский сад, если, конечно, он будет носить мое имя. Поставлю скамейку в городском парке, чтобы старики-рабочие могли отдохнуть, когда устанут. – Да здравствует Буратино! Да здравствует Буратино!

Люди так обрадовались, что решили воздвигнуть на главной площади города мраморный памятник Буратино. И воздвигли. Мраморный Буратино был ростом в три метра, а нищий мальчик, тоже мраморный, который стоял рядом, – ростом всего девяносто пять сантиметров. Мраморный Буратино дарил ему сольдо. Возле памятника играл оркестр, в небо взлетали огни фейерверка… Это был большой праздник.

Вот такая поучительная и очень современная сказка Джани Родари. Она была опубликована в книге «Сказки, у которых три конца» (Перевод И. Константиновой и Ю. Ильина) М., Детгиз. Нужно отметить, что итальянский оригинал этой сказки рифмованный.

* * *

Есть фантазии и даже реальные рассказы на тему этой сказки и у нас. Недавно я наткнулся в интернете на одну очень грустную и тоже поучительную историю, которую поведал писатель Дмитрий Аверенков, назвав рассказ «Настоящая история Пиноккио». Вот как он ее увидел…

Настоящая история Пиноккио

I

Однажды из моего шкафа пропал деревянный человек, Пиноккио. Его привез из командировки отец чтобы подарить дочке какого-то начальника, но по непонятной причине дарение не состоялось. Маленький нескладный человек так и остался стоять в шкафу, за стеклом. И я так привык к нему, что уже не позволил никому отдавать.

Пропажа обнаружилась на третьи сутки. Кто-то воткнул прямо у моего подъезда палку, а на неё насадил голову Пиноккио. Глаз не было – вместо них были дырки. Туловище, без рук и без ног, я обнаружил в тот же день у помойки. Оно было все обожжено и оплавлено. Я не мог просто так выбросить голову с туловищем и закопал их на пустыре.

Автора я вычислил без труда. Это был Г. Ш. (назовем его Гоша), одноклассник. Останавливаться на причинах не буду, это неинтересно… Люди завистливы и жестоки. Дети особенно.

Гоша, видимо, хотел насладиться зрелищем «страдающий Д., носящийся по школе в поисках супостата». Но такого удовольствия я ему не доставил.

– Вот, – грустно сказал я Гоше утром в школе, – какие-то уроды Буратину моего сломали.

Теперь, – добавил я после паузы, – уж не знаю, что с ними будет.

– О, да, – отвечал мне Гоша значительно, – теперь ты их отловишь по одному и …

– Да нет, – сказал я. Мне их даже жалко, дураков… Сами ведь не знают, с чем имеют дело.

Гоша насторожился.

– Это очень плохая примета, – продолжал я, – это убойная просто примета. Хуже любой черной кошки. Буратино – это на самом деле Пиноккио, а его нельзя трогать. Ты разве не знаешь историю ? Не эту байду про золотой ключик, а настоящую историю?

– Ну, отвечал Гоша, – я что-то такое слышал…

И я рассказал настоящую историю про Пиноккио

II

Давным-давно, еще в средние века, жил в одном городе сапожник Карло Пиноккио. У него был единственный сын. Карло очень любил своего сына, потому что был уже старый, а жена от него ушла.

Но потом люди в городе стали умирать от странной болезни. Сначала они слепли, потом покрывались язвами, потом у них отнимались ноги и они могли только ползать. Никто не проживал дольше трех дней. Людей заболевало все больше и больше. Они умирали так часто, что их не успевали отпевать и делать для них гробы. И умерших стали хоронить в огромных общих могилах. Но когда некому стало копать и общие могилы, их стали жечь. Тела складывали в штабеля, перемежая их с дровами и досками, чтобы лучше горело. Но пламя не занималось, удушливый чад заполнял все вокруг, дым заслонял солнце, и день превратился в ночь.

Днем и ночью над городом стелился серый дым и плыл колокольный звон. В дымной мгле, по узким улицам, медленно двигались телеги, груженные мертвецам, а на к0злах, с факелами, сидели солдаты в холщовых колпаках с дырками для глаз. Несколько раз Карло видел странных людей, сквозь дым напоминавших птиц. Это были врачи. Они кутались в длинные черные плащи и все были в масках с длинными деревянными носами. Носы были полыми, в них набивали благовония и травы, которые, как тогда считалось, защищали от тлетворного воздуха.

Врачи не прикасались к зараженным, а в руках держали длинные тонкие стеки, которыми указывали на язвы больных.

В тот год умерли все, кто жил на улице Карло. Умер и его сын. Но сам Карло не умер. У него был, как бы сейчас сказали, иммунитет к болезни. Он ушел из города и поселился в небольшой деревушке, на отшибе, в маленькой хижине. Но все обходили хижину Карло стороной, потому что Карло тронулся умом.

Вместо сына он сделал себе большую, в рост человека, деревянную куклу. Кукла была сработана грубо и неумело (все-таки Карло был сапожником, а не столяром) – она была угловатой, нескладной, с длинным, как у птицы, носом и дырками вместо глаз. Но старый Карло закутывал ее в свой ветхий плащ, укладывал спать, и усаживал за стол, и разговаривал с нею, как с человеком.

Местный священник назвал Карло идолопоклонником, и его перестали пускать в церковь.

Люди не говорили с ним, а мальчишки, завидев Карло, свистели и кидались в него камнями. Когда старого Карло разбил паралич, в полуобвалившуюся избушку никто не осмелился зайти. Дети подожгли избушку, и он сгорел там вместе со своей куклой.

А потом все эти дети исчезли – по одному. Говорили, что за ними приходил ночью деревянный человек. И с тех пор (выдумывал я на ходу, сам себе удивляясь) у итальянцев есть старинная пословица – «не обижай Пиноккио». Это вроде нашего «не рой другому яму». Потому что есть поверье, что Пиноккио – деревянный человек – придет за тем, кто обидит его образ и подобие, его куклу.

В первую ночь, когда приходит Пиноккио, обидчик просыпается оттого, что слышит под дверью его шаги. Только мертвые деревянные шаги. А потом деревянной рукою Пиноккио три раза ударяет в дверь. И на третий стук у обидчика отнимаются ноги – его парализует до пояса.

Во вторую ночь Пиноккио входит в дом. Ему не страшны никакие замки, все задвижки и засовы размыкаются перед ним.

Он просто открывает дверь и входит. Он высокий и угловатый, и весь закутан в темные одежды. Голову его скрывает капюшон, лица не видно в тени. И когда обидчик видит Пиноккио, его парализует полностью.

А потом Пиноккио приходит в третий раз. Он входит в комнату к обидчику, который прикован к кровати, и наклоняется. Деревянной рукой он откидывает капюшон, и тут обидчик видит его голову – круглую шершавую колоду, и его деревянный нос, длинный, как у птицы. И глаза. Глаз у Пиноккио, строго говоря, вообще нет. Есть два отверстия с шероховатыми краями, просверленные в голове насквозь.

И когда обидчик смотрит в эти дыры, он не видит за ними ничего – ни рисунка обоев на противоположной стене, ни зрачка, ни просвета – только бесконечную, бездонную черноту.

Парализованный обидчик не может бежать. Он не может кричать – он только хрипит и ворочает во рту чужим, отнявшимся языком.

И тогда Пиноккио длинным ржавым стеком выкалывает обидчику глаза.

III

Вечером того же дня я зашел к Гоше забрать фломастеры, которые дал ему, чтобы он мог раскрасить контурные карты. Было уже поздно, родители Гоши все не приходили. Гоша явно не хотел оставаться один, но бравировал и не показывал виду. Я несколько раз порывался уйти, но он то демонстрировал мне новую рогатку, то книжку «Танки Второй Мировой», то зачем-то расспрашивал про отца…

Тут мы услышали, как внизу хлопнула дверь подъезда (на третьем этаже ее было отлично слышно). Гоша затих. Кто-то стал подниматься по лестнице. Наконец-то, подумал я, его родители пришли. Но шаги были какие-то странные. Наверное, то был пьяный или инвалид. Потому что очень уж медленно он поднимался, с каким-то скрипом и шарканьем, будто на костылях.

– К-кто это там, – вдруг спросил Гоша.

Я взглянул на него. Гоша был весь серый. Тут меня осенило…

– Это стучат его мертвые ноги, – сказал я тихо.

Мы оба замолчали. Но тут шаги стихли.

Было слышно только тиканье часов. Прошло полминуты.

Ничего не было.

– Блин, ты достал уже, – проговорил Гоша, – Дима, ты, блин, достал уже шутками своими.

Меня давно разбирал смех, но тут я стал смеяться уже в открытую. Посмеялись мы, в общем. А потом я сказал – все, пора домой. Мать сказала быть дома в десять. Гоша вышел проводить меня в тамбур.

– Кстати, – обернулся я уже в дверях, – мы ведь не слышали, чтобы он заходил в квартиру…

– Ты идти хотел? Так иди, – сказал Гоша.

Он грохнул дверью за моей спиной, а я направился к выходу. Глаза мои не сразу привыкли к темноте – света на лестнице не было, лампочку разбили, и только через окна проникал слабый свет с улицы. Я спустился на два лестничных марша. И остановился.

Внизу, в оконной нише, ссутулившись, кто-то сидел.

Было темно, и я мог смутно различить, что этот кто-то – длинный, нескладный, и сидит он, отвернув лицо в угол, не шевелясь. Наверное, это пьяный, подумал я (бомжей тогда не было). Да, это пьяный, его не пускают домой. Или он ошибся. Бывает же по пьяни – зашел в подъезд и ошибся. И заснул.

Или это старик, и он поднимался по лестнице, ну да, он поднимался по лестнице, и устал, и присел отдохнуть, и я лучше поеду на лифте, сейчас поднимусь и поеду на лифте.

Я поднялся обратно на два марша и вызвал лифт.

Как закончить эту историю? Разумеется, на следующий день Гоша пришел в класс. Живой и здоровый. Но есть еще одна концовка. На днях я встретил на улице бывшего одноклассника. Мы не виделись сто лет и просидели весь вечер в кафешке. Он рассказал, что Гоша умер год назад. Гоша курил в постели, заснул и задохнулся в дыму.

Вот такой ужастик на буратинскую тему.

* * *

Ну и, конечно, можно привести еще много примеров, доказывающих жизненность образа Пиноккио в настоящее время.

Свойство носа Пиноккио расти, по мере высказанного им вранья, очень хорошо используется итальянской журналистикой. На одной из обложек журнала «Экспрессо» был изображен портрет Маттео Ренци с длинным носом, как выражение его «предвыборного вранья». Пиноккио, как очень жизненный персонаж, живет сегодня и участвует в современной политической жизни.

В конце этой истории о Пиноккио мы еще раз вспомним, что все-таки самым большим вознаграждением для итальянского Деревянного Человечка в его судьбе стало то, что он превратился из деревянной куклы в живого человечка, в настоящего мальчика.

– Ах, мне осточертело быть Деревянным Человечком! – воскликнул Пиноккио и ударил себя кулаком по голове.

– Пора мне уже стать человеком.

И в последней сцене сказки Коллоди его герой Пиноккио, превратившись уже в мальчика, заходит в комнату и видит деревянную куклу, сидящую на стуле, он узнает сам себя и говорит:

«Какой же я был смешной, когда был Деревянным Человечком!

И как я счастлив, что теперь я настоящий мальчик!»

Ну а истории Деревянного Человечка суждено продолжаться.

Часть II

«Второе рождение» итальянской сказки о Пиноккио в России

История сказки «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Как появился на свет советский Буратино?

«Как бы мне её назвать? – раздумывал Карло. – Назову-ка я её Буратино. Это имя принесёт мне счастье. Я знал одно семейство – всех их звали Буратино: отец – Буратино, мать – Буратино, дети – тоже Буратино… Все они жили весело и беспечно…»

Карло Коллоди. «Приключение Пиноккио»

У многих поколений, родившихся в СССР, с образом Буратино связаны самые яркие воспоминания детства и юности. Интересуюсь я этой темой очень давно, у меня есть целый сундук собранных материалов о Буратино: коллекция анекдотов про него из разных стран, впечатляющее собрание иллюстраций, фотографий, всевозможных баек.

Для Центральной студии документальных фильмов для в 1982 году я написал сценарий для 20-минутного фильма, который назывался «История Деревянного Человечка» (реж. Екатерина Андриканис).

Этот документально-музыкальный веселый фильм был сделан к 100-летию сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио». В этом фильме мы рассказали о связи между итальянским Пиноккио и русским Буратино и всю историю огромной популярности Буратино в СССР.

Мне повезло, потому что в 1982 году, когда создавался этот фильм, я застал еще в живых всех «ветеранов». В фильме о Буратино принимали участие знаменитые артисты того времени. Рина Васильевна Зеленая, рассказывая, как она играла черепаху Тортилу, говорила: «Вы знаете, мне никогда раньше не приходилось играть черепах». В этой картине исполнили веселые песни Татьяна и Сергей Никитины, выступил Булат Окуджава. Незадолго до этого мы с ним вместе ездили по Пушкинским местам и он рассказывал, как писал стихи к фильму «Приключения Буратино».

В то время еще жива была Наталья Сац, директор Детского Музыкального театра, которая рассказывала, как она ездила к Алексею Николаевичу Толстому в Царское село и просила у него разрешение поставить сказку «Золотой ключик» в Москве в своем Центральном Детском театре.

Оказывается, спектакль “Пиноккио” был не единственным рассказом о Деревянном Человечке в ее репертуаре. Многие поколения детей помнят ее спектакль, поставленный в 1936 году и несколько десятилетий уже идущий на сцене Детского театра по сказочной повести Алексея Толстого «Приключения Буратино», а потом выпустили музыкальную пластинку с этой сказкой. Пьеса А. Толстого, написанная для театра, заканчивалась так: «…И дверь открылась, папа Карло и Буратино с куклами попали в самую счастливую страну в мире – в СССР…»

Помню, как уже в брежневские времена, когда в Советском Союзе очень живо было ироническое отношение ко всему советскому и к «светлому будущему» социализма, театралы иронизировали по поводу такого финала спектакля, замечая, что не достает только фоном песни в исполнении Детского хора «Эх! Хорошо в стране Советской жить!..»

На таком контрасте вспоминаются слова покойной теперь уже Валерии Новодворской, сказанные о создателе советской сказки А. Н. Толстом… Кстати, я был хорошо знаком с этой легендарной женщиной, мы вместе состояли в редколлегии журнала «Новое время». Она была очень умна, невероятно образована, остра на язык, при этом, была очень строгой женщиной, непримиримой, бескомпромиссной. Если я или еще кто-то высказывал точку зрения, которую она не разделяла, могла спокойно и на полном серьезе сказать оппоненту: «Вы рискуете, я не подам вам руки…»

И вот, Новодворская[3] в своей статье, опубликованной в 2008 году в журнале «Медведь», высказала о сказке «Приключения Буратино» и об ее авторе, графе Алексее Толстом свое, как всегда, своеобразное и оригинальное мнение:

«Конечно, граф Сталина терпеть не мог. Иначе не было бы «Золотого ключика», эзоповой сказки, где куклы бегут от страшного и противного Карабаса-Барабаса под предводительством хулигана и диссидента Буратино. Только куклам было куда бежать: была дверка в новую жизнь в стене каморки папы Карло. А перед А. Н. Толстым была просто стенка, и к ней он становиться не хотел».

Как все-таки появился на свет советский Буратино? Каким образом он превратился из деревянного итальянского мальчишки Пиноккио в русского пацана Буратино?

Как вытесанный из полена мальчик стал национальным, самым популярным и самым свободным героем русской культуры, о котором созданы песни, стихи, пьесы, легенды, фильмы, мультфильмы, оперы, балет..? Почему образ этого сказочного кукольного персонажа прочно вошел в русский фольклор, породив множество анекдотов, шуток, прибауток, рекламные ролики, настольные и компьютерные игры, даже тяжелую огнеметную систему назвали «Буратино»?.. Эти вопросы и множество других возникает у нас при разговоре о Буратино. В какой-то степени он стал символом советской России.

Вторая жизнь Деревянного Человечка в нашей стране началась и продолжается благодаря Алексею Николаевичу Толстому.

Начнем с истории создания это сказки для детей и взрослых, как было обозначено у автора в его первом издании «Золотого ключика”.

В 1923–1924 гг. А. Толстой, находясь в эмиграции начал работу над повестью Карло Коллоди «Приключение Пиноккио. История деревянной куклы», которую он хотел издать на русском языке, предварительно литературно обработав текст оригинала.

В то время было несколько переводов «Приключения Пиноккио» на русский язык. Самый первый их низ был сделан в 20-х годах известной в то время писательницей-символисткой Ниной Петровской, “роковой подругой” Валерия Брюсова, ставшей прототипом Ренаты в его романе «Огненный ангел».

Нина Петровская готовила “Пиноккио” для русско-немецкого издательства «Накануне» в Берлине, именно этот текст и редактировал Алексей Толстой.

Весной 1934 года он вновь обращается к сказке, даже отложив работу над трилогией «Хождение по мукам». В этот период писатель пережил инфаркт миокарда. Приходя в себя после болезни, и именно тогда он почувствовал потребность вновь окунуться в мир сказки Коллоди, и как вспоминали очевидцы, это способствовало его быстрому исцелению.

И сразу возникает вопрос: почему Толстой написал свой вариант сказки и свой вариант нового русского героя Буратино?

Оказывается, что в основе рождения образа Буратино в СССР была совершенно нормальная идеологическая акция партийных властей. Было принято закрытое Постановление ЦК ВКПб о создании новой детской литературы, нацеленной на воспитание строителей социалистического общества.

Одним из важных положений этого Постановления была «переработка мировых сюжетов Всемирной детской литературы в духе интересов советского государства, советской идеологии и воспитания молодого поколения». Надзор за выполнением этого Постановления был поручен Алексею Максимовичу Горькому.

В начале 30-х годов он собрал в Ленинграде в редакции издательства «Всемирная литература» своих подопечных, детских писателей, в т.ч. и старых друзей, таких как Корней Чуковский, Алексей Толстой, а из молодежи – Сергей Михалков; и они разобрали сюжеты из детской мировой литературы. Чуковский взял английский сюжет о докторе Дулитле, на основании которого написал потом «Доктора Айболита», Сергей Михалков выбрал сюжет «Три поросенка», а Алексей Толстой вспомнил о «Приключениях Пиноккио».

Несмотря на то, что сюжет сказки Алексея Толстого вторичен по отношению к «Приключениям Пиноккио» Коллоди, она представляет собой вполне самостоятельное произведение, благодаря писательскому таланту А. Толстого.

Он сохранил в своей сказке даже имя создателя Пиноккио – Карло Коллоди, назвав отца Буратино – “папа Карло”. Сохранил он и страну, в которой происходит действие этой истории – Италию, где герои живут в вымышленном «городке на берегу Средиземного моря».

Если говорить о сюжетной линии сказок А. Толстого и К. Коллоди, то они сходны до того момента, где Кот и Лиса вешают Буратино на дереве, после этого события мы наблюдаем разное развитие действий в одной и другой сказке. Дополнительным сходством в судьбе обеих сказок стал тот факт, что сначала они публиковались по главам в детских газетах: Коллоди в “Il giornale per bambini”, Алексей Толстой – в «Пионерской правде»

Поначалу Толстой передавал сюжет итальянской сказки довольно точно, но потом удалившись совсем от морализаторства и нравоучений, иногда весьма заметных в сказке Коллоди, увлёкся идеей создания домашнего очага, нарисованного на старом холсте, золотого ключика и идеей тайны, звучащей довольно часто на страницах толстовской сказки, а своих героев наградил духом веселья и авантюризма.

«Я работаю над «Пиноккио». Вначале хотел только русским языком написать содержание Коллоди. Но потом отказался от этого, выходит скучновато и пресновато. С благословения Маршака пишу на ту же тему по-своему…»

Такая запись писателя сохранилась о его работе над сказкой, которая была закончена в августе 1936 года и сдана в производство в издательство «Детгиз». Толстой посвятил новую книгу своей будущей жене Людмиле Ильиничне Крестинской – впоследствии Толстой.

В 1939 году Алексей Николаевич написал сценарий к фильму «Золотой ключик, который воплотил на экране режиссер Александр Птушко.

Сказка А. Н. Толстого оказалась настоящим бестселлером, издавалась в СССР до 1986 года 182 раза, тираж ее превысил 14,5 млн. экземпляров, а переведена она на 47 языков.

«Обаяние сказки неотразимо. Воспоминание о ней полно томящих загадок. Одна из них – загадочность самого обаяния сказки. Другая – обращение большого художника к жанру детской сказки. …. К тому же новый жанр – не просто сказка для детей, но сказочная повесть с несомненными чертами сатиры», – писал о сказке Толстого литературовед Мирон Петровский[4].

«Побольше золотых монет для папы…»

«Так я же хотел добыть побольше золотых монет для папы Карло…

Я очччень хороший и благоразумный мальчик…»

А. Толстой. «Приключения Буратино»

По мнению Валерии Новодворской вход в дверь, открывающуюся Золотым ключиком и страна за этой дверью – символический образ прекрасного светлого будущего, куда убегает диссидент-хулиган Буратино с куклами-артистами от Карабаса-Барабаса и куда не мог сбежать Алексей Толстой, который был «до смерти» обласкан Сталиным и советским режимом.

Кстати, как и другой пролетарский советский писатель того времени А. М. Горький; или как Габриэле Д’ Аннунцио в Италии диктатором Муссолини. Все они были уважаемыми узниками диктаторских режимов.

Говоря об «эзоповой» толстовской сказке и ее героях, мы должны вспомнить о том, что Алексей Толстой действительно был заложником сталинского режима.

Он был человек очень сложный, невероятно талантливый и не случайно, когда вышел роман о Петре I, даже Бунин похвалил его и написал ему из Парижа: «Ты, конечно, подлец, Алешка, но роман написал хороший».

Алексей Толстой был приближен к Сталину, получил Сталинскую премию. Есть популярный анекдот того времени:

– Можно Алексея Николаевича к телефону?

– Их сиятельства нет дома, – отвечает его секретарь. – Граф в парткоме, платит членские взносы…

Новодворская была права в том, что у Толстого действительно был только один выход – стенка. Примечательны ее же строки из статьи «Золотая рыбка на посылках» в журнале «Медведь», посвященные А. Н. Толстому:

«Он – самая ценная добыча большевиков. Безупречный, блестящий талант; феерия воображения, создающего миры играючи, левой ногой; дар толкователя и отобразителя истории; драгоценный, самоцветный стиль; картины, врезающиеся в память навеки».

Говоря о блеске таланта Толстого, В. Новодворская резко сокрушается:

«А в жизни сверкающий, талантливый и впрямь золотой Алексей Николаевич Толстой пошел на посылки к хамам-большевикам. Он продавался без колебаний и комплексов, без рефлексии и печали, весело и с энтузиазмом…»

И действительно, граф Толстой, приняв решение о возвращении в красную Россию, пишет открытое письмо советскому правительству: «Совесть меня зовет ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вбить и вколотить в истрепанный бурями русский корабль». 25 апреля 1922 г. эти строки напечатали в «Известиях» с самыми благоприятными комментариями. «Большевики клюнули на голый крючок без наживки». Ведь это сам граф Толстой, да еще талантливый, известный писатель…

Накануне отъезда он объявил: «Еду сораспинаться с русским народом!»

Новодворская сообщает нам еще некоторые интересные подробности, переживая за состояние его души и восклицая при этом:

«И что же он за это получил? За свою бессмертную душу?»

И тут же дает ответ:

«Сталин выполнил все условия договора. Этот дьявол, в отличие от Мефисто, не обманул. Граф получил дворец князя Щербатова, дачи в Барвихе и Царском Селе, личный счет в банке, который был только у Туполева (до ареста) и Горького (до его отравления чекистами). Он получил красного дерева мебель петровских времен и мебель карельской березы. В дверях стоял лакей с позументами и жезлом… Он получил депутатство в Верховный Совет, стал академиком, возглавил Союз писателей, хватанул орден Ленина и орден Трудового Красного Знамени. Его детей не взяли на фронт, он только кинул в 1943 г. 100 тысяч рублей на танк «Грозный».

«Он пойдет по трупам и по костям. Он разучится жалеть. Он никого не подставит, ни на кого не донесет, не станет требовать ничьей головы. Но и не заступится. Ни за Мандельштама, ни за Мейерхольда. Он будет притворяться шутом для Сталина: то напьется, то анекдотик расскажет. Он будет угождать сановному Горькому», – так беспощадно Валерия Новодворская расписала портрет мастера литературы, придворного красного графа, создателя, кроме прочего сказки «Приключения Буратино».

«Его не волновал вопрос, что станет со страной, с народом. Он знал, что утонет, если не оттолкнет утопающих. И он выжил…»

Но Валерия Ильинична и осуждает его и восхищается им, как говорится «люблю и ненавижу», но так или иначе, как бы она не тревожилась за его бессмертную душу, за его совесть, она простила его за талант.

Видно не зря о многих талантливых людях, восторгаясь плодами их труда, часто говорят, что они «продали душу дьяволу».

Коллекция Геннадия Стронгина

– Это просто праздник какой-то!

А. Толстой. «Приключения Буратино»

Работая в журнале «В мире книг», я вел рубрику, которая называлась «Книжный календарь», и там отмечались разные даты, связанные с книгами. Когда было столетие сказки Коллоди «Пиноккио», я написал об этой книжке, и после публикации этого материала на меня вышел ленинградский коллекционер Геннадий Наумович Стронгин, бывший блокадник, инженер-строитель, который оказался ярким представителем племени «сумасшедших людей», влюбленных в тему Деревянного Человечка.

Потом я узнал о том, что таких людей по всему миру очень много, тысячи. В Италии, как я уже упоминал, есть специальные ассоциации Коллоди, самые различные клубы Пиноккио, всевозможные кружки, студии детского творчества под именем Пиноккио. Есть детский парк «Пиноккио» в Тоскане, где герою Коллоди поставлен памятник. Кстати, недавно поставили памятник и Буратино в Самаре, к 130-летию рождения Алексея Николаевича Толстого.

А в России был вот такой Геннадий Стронгин, который влюбился в эту куклу и создал уникальную коллекцию, в которой насчитывылось более 6 тысяч артефактов, связанных с Буратино. Министра связи РФ он лично уговорил выпустить почтовую марку с изображением Буратино. Про Пиноккио были марки в разных странах, а про Буратино не было. И вот в 1992 году выпустили марку с Буратино благодаря Стронгину.

Вся эта богатая коллекция о Деревянном Человечке лежала у тещи Геннадия Стронгина в коммуналке на Лиговке в чемоданах под кроватью. Ему как блокаднику давали квартиру, но однокомнатную, он объяснял, что ему необходима хотя бы двухкомнатная, так как одну комнату он хотел оборудовать под выставку, которую мог бы показывать детям и всем, кто интересуется Буратино.

И вот, как-то приехал я в Ленинград, где у меня было интервью с академиком Борисом Борисовичем Пиотровским, тогдашним директором Государственного Эрмитажа (отец нынешнего его директора М. Б. Пиотровского). Мы долго беседовали на тему «Книга в музее», и потом я рассказал академику о замечательной коллекции Стронгина.

После чего попросил Б. Б. Пиотровского, чтобы он написал письмо в Ленисполком от его имени – Героя Социалистического труда, депутата, с просьбой помочь коллекционеру. Б. Б. Пиотровский тут же написал это письмо, благодаря чему Стронгин получил двухкомнатную квартиру, где устроил маленький музей, который посещали группы школьников из кружков и студий Домов пионеров.

К сожалению, он совсем недолго прожил в этой квартире, так как потом умер от сердечного приступа. О судьбе этой коллекции я ничего не знал. Но недавно съемочная группа с телевизионного канала «Культура» взяла у меня интервью для телефильма об Италии и русской культуре, и я им тоже рассказал о Деревянном Человечке.

Благодарен им, прежде всего, за два сюжета в этом фильме. Во-первых, в разгар интервью, появился наш рыжий кот по кличке Чубайс, который подошел ко мне и потребовал открыть ему дверь. Я ему говорю: «Чубайс, ты хочешь погулять? Иди, иди!..» И оператор догадался и перевел на него камеру. Кот с гордо поднятым хвостом вышел на прогулку… Мы как бы попрощались, потому что, когда я недавно был в Корее, наш кот Чубайс ушел умирать, не дождавшись меня всего один день. Ему было уже 18 лет, а это для кота солидный возраст. И вот этот прощальный кадр вошел в фильм. Когда я увидел его на экране, то очень растрогался. Это было как привет от нашего кота.

И во-вторых, когда записывали мои слова о коллекции Стронгина, я сказал, что, к сожалению, ничего не знаю сейчас о ее судьбе. И вот режиссер фильма Кети Хараидзе позаботилась о том, чтобы найти эту коллекцию и спустя несколько месяцев мне сообщили, что коллекция находится сейчас в одном из выставочных комплексов в Петербурге и пользуется большой популярностью.

Буратинология – наука, открывающая новые миры

В школу нужно поворачивать направо, музыка слышалась налево.

Буратино стал спотыкаться.

Сами ноги поворачивали к морю, где…

А. Толстой. «Приключения Буратино»

Сказочная повесть А. Толстого, так же как и произведение К. Коллоди многогранна, богата по содержанию, имеет множество смысловых философских пластов и, конечно, при ее чтении возникают самые различные ассоциации: исторические, литературные, мифологические, политические, библейско-религиозные и многие другие.

За время существования сказок Карло Коллоди и Алексея Толстого появилась целая самостоятельная дисциплина – Буратинология. Она помогает нам увидеть новым взглядом, познать героев двух великих сказок и их аудиторию с самых разных и неожиданных сторон. Люди, страстно влюбленные в Пиноккио– Буратино, исследующие эту тему, открыли для нас новые и интересные миры.

Свой вклад в новую науку Буратинологию внесли В. Новодворская и Ю. Гаврюченков, о которых я уже упоминал. Но есть и другие яркие представители этого клана Буратинолюбов и Буратиноведов. Написанные прежде и вновь появляющиеся исследования о сказке Толстого, открыли некоторые тайны этой темы, о которых возможно раньше не говорили или не было принято говорить.

О значении носа

Мальвина, не говоря ни слова, обхватила Буратино за шею, но поцеловать не смогла – помешал его длинный нос.

А. Толстой. «Приключения Буратино»

Начну с носов!.. Нос как для Буратино, так и для Пиноккио очень важен; со своими длинными носами, они, как очень жизненные персонажи, жили всегда, живут и сегодня, участвуя в современной политической и общественной жизни.

Портретисты и карикатуристы тоже понимают важность этой части тела для человека, собственно без носа и портрет невозможно написать, словом тема носов очень актуальна и можно сказать вечна.

Вспомним Хотя бы Сирано де Бержерака. Этот французский драматург, писатель, поэт и философ, один из предшественников научной фантастики, еще он гвардеец.

Но получил Бержерак наибольшую известность как персонаж пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак». А имя Сирано стало нарицательным для обозначения человека с огромным носом. О Сирано существует легенда, что будучи заядлым дуэлянтом, он так ни разу и не был побежден… Мой друг, художник Владимир Радунский, иллюстратор многих детских книг, на плакате, посвященном культурному сотрудничеству Франции и Италии, изобразил двух персонажей носы которых пересекаются: Сирано и Пиноккио.

Значимость носа подметил еще Н. В. Гоголь в своей бессмертной и фантастической повести «Нос», где у него он живет вполне самостоятельно.

Не менее важен нос для театра. Герои Дины Рубиной в романе «Синдром Петрушки» рассуждают о кукольных носах:

«Каков носяра победоносный, а?!. Нос, старичок, – это характер, это лирика… Ведь кукла в зал «смотрит» носом. Обрати внимание: у всех моих кукол крупные носы…»

У литературоведа и писателя Игоря Шесткова в работе «Вокруг носа Гоголя» есть интересные упоминания о носах, где он рассуждает об этой части лица и приводит впример все интересные мнения по поводу носов:

«Длинный, заостренный нос придавал физиономии Гоголя нечто хитрое, лисье…» Так описал Гоголя в октябре 1851 года Тургенев…

Гоголь же любил весну и воспринимал мир, как собака, ноздрями… А сам Гоголь в письме к Балабиной писал:

«Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше – ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного только большущего носа, у которого ноздри были величиною в добрые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны.»

Шестков анализирует не только носы, он пишет: «В «Носе» Гоголь демонстрирует незнание мужской природы – настоящий мужчина не будет ТАК дергаться и бегать из-за носа, а вот из-за другого органа – и побежит и подергается, если потребуется.

Панический страх Ковалева остаться без носа – это фрейдистский страх кастрации на гоголевский лад.

Владимир Набоков полагал, что у Гоголя роль пениса выполнял нос…»

А вот еще интересное замечание Шесткова[5] по поводу героя гоголевского «Носа»: «Страшнее потери самого носа для Ковалева – потеря социального статуса, чина, места на общественной лестнице, и тогда и сейчас заменяющего в России самого человека.»

Исследователь неоднократно подчеркивает важность этой части тела во всех смыслах: «Нос» – веселое слово, волшебное, с изнанкой, вперед – нос, а назад – сон. Появление носа Ковалева в печеном хлебе – как элемент кошмара – вполне логично.

Гоголь дразнит майора – а нос-то твой вот где, в хлебе! Запечённый! Сейчас его цирюльник сожрет с луком, да запьет кофеём! А ты будешь без носа жить, птичка наша сердоликовая. Будешь на Воскресенском мосту сидеть и апельсинами торговать!..»

Шестков подчеркивает, что нос Ковалева, будучи чиновником, живет вполне самостоятельной жизнью: «Нос-чиновник спрятал совершенно лицо свое в большой стоячий воротник и с выражением величайшей набожности молился…»

Говоря о великом значении носа, наш автор вспоминает, что идея носа родилась из народной традиции:

«Нос-человек, впрочем, это вовсе не выдумка Гоголя, а персонаж с популярного лубка «Похождения о носе и о сильном морозе» (этому посвящена замечательная статья Александры Плетневой – «Повесть Н. В. Гоголя «Нос» и лубочная традиция»).

Нос и мороз – двое мужчин, стоящих друг против друга и спорящих.

Нос-человек на лубке провоцирует мороза, а тот похваляется перед ним и по-свойски унимает…»

Шестков усмотрел в гоголевском «Носе» фантастичность, иноземное происхождение всех носов, подтвердив это строками из гоголевской повести:

«Вот что писал троюродный брат майора Ковалева титулярный советник Поприщин: «Луна – такой нежный шар, что люди никак не могут жить, и там теперь живут только одни носы. И по тому-то самому мы не можем видеть носов своих, ибо они все находятся на Луне.»

… Носы не ходят по земле. Не бегают по мостовым Петербурга. Носы – нежные существа, живут на Луне…»

Таким образом, в каком бы аспекте нос ни волновал людей, они придают ему огромное значение, с ним напрямую связано наше бессознательное. Наверное поэтому мужчины, когда врут, почесывают нос и это манеру поведения называют «Симптом Пиноккио».

Интересно, что британские ученые, исследовав возможности длинного носа Деревянного Человечка, пришли к выводу, что знаменитый Пиноккио мог приврать не более 13 раз. В противном случае, его нос вырос бы более чем на 140 метров. При известном строении деревянного человечка, это привело бы к перелому шеи!..

Еще один исследователь толстовской сказки, носов Буратино и Пиноккио, писатель и сценарист Александр Феденко в статье «Алексей Толстой, призраки на кончике носа» писал:

«Нос… Да-да, тот самый нос. Он торчит и напоминает всем, что перед нами не человек, а деревянная кукла, вырезанная из полена. Нос Пиноккио обладает необычным свойством – он увеличивается, когда его владелец лжет. Стоит Пиноккио соврать, как его признак големности начинает расти. Вполне возможно, что Коллоди таким образом гнул достаточно очевидную воспитательную линию своей сказки, устрашая детей последствиями обмана. Но, осознанно или нет, он связал в одну символическую цепочку ложь и големность и тем самым породил глубокую метафору, лежащую за пределами морального понимания лжи.

Ложь делает человека несвободным, сковывает его. Человек становится заложником той лжи, которую он порождает. Даже если он порождает ее для собственного удобства, эта ложь начинает управлять им самим, как куклой. Если он не отвергает чужую ложь, он подчиняется ей. И эта идея является одной из основных, скрытых в сказке Коллоди»[6].

Буратино ли, который мог врать свободно и безнаказанно, Пиноккио ли, нос которого моментально увеличивался в размере от любой доли высказанной неправды, но факт остается фактом, что эти сказочные герои не были бы столь популярны, не будь у них длинных носов с их странными свойствами.

А не был ли Буратино женщиной?

Говоря о буратинологах, вспоминается неожиданное исследование критика из Екатеринбурга Валерии Словиковской[7] «Теперь Буратино – женщина». Эпиграфом ее исследования стал отрывок из стихотворения Даниила Хармса, ярко и сочно характеризующий также и автора сказочной повести «Золотой ключик»:

…А Алексей Толстой разделся голым и, выйдя на Фонтанку, стал ржать по лошадиному.

Все говорили:

«Вот ржет крупный современный писатель».

И никто Алексея Толстого не тронул.

Автор исследования признается в том, что она не задумываясь стала бы на место главного героя Буратино и так же как и он отдала бы Азбуку за балаганный кукольный спектакль. Ей так же как и деревянному мальчику понравилась безумная и прекрасная идея купить театр на 5 золотых, не говоря уже о том, чтобы с пятью монетами сбежать из дома, например, в Америку; как и подобает поступать всем авантюристам в мире.

Словиковская пишет:

«И, в конце концов, угодить в пруд, из которого выплывает госпожа-удача с золотым ключиком в руках…

Ну, разве это не здорово? Разве не правильно? Разве плохо? А выражение «богатенький Буратино» это хоть и завистливый, но комплимент.

Буратино – это, в сущности, Остап Бендер, у которого в грезах вместо золотого теленка золотой ключик. И Дуремар, и Карабас полагают, что им отпирается та «квартира, где деньги лежат».

Но в действительности, это ключик от дверцы, за которой нет ничего, кроме начала и продолжения: новое представление, новая авантюра на новой сцене, распространяющиеся, как цепная реакция. Буратино – сказка с замочной скважиной в конце, сквозь которую проступает начало.

В сущности сказка о Деревянном Человечке – это разновидность классического плутовского романа, столь любезного европейской литературе.

Автор утверждает, что сказка может иметь неисчислимое количество трактовок и постановок, при этом предлагая многовариантный способ развития и внедрения этой идеи в жизнь: снять сериал, многосерийный мультфильм, организовать ежегодный конкурс авантюристов «Золотой Буратино» в Москве с награждением самых способных золотым ключиком, фигуркой носатого Буратино, золотым поленом....

Валерия Словиковская говорит об идее избранности, которая выражается в проходе через игольное ушко, через некую таинственную дверь в стене, куда могут проникнуть вобщем-то, по ее мнению, только отъявленные авантюристы, при условии, что именно там их ждут самые невероятные приключения.

Такие сюжеты интернациональны, вечны и не могут принадлежать только какому-то одному определенному времени или человеку, например, Алексею Толстому.

Но здесь нужно вспомнить еще о том, что идея прохождения через что-то в иной мир часто использовалась и в магических, религиозных практиках и ритуалах, и сказочном, былинном и народном фольклоре, т в легендах, слагаемых народом, популярна и злободневна эта идея и в наше время…

Это отличная приманка, «лакомый кусочек» для писателей, режиссеров, художников, всех людей, связанных с творчеством…

Если говорить о современном искусстве, то Валерия Словиковская обнаружила сходство «Золотого ключика» с популярным фильмом «Быть Джоном Малковичем» Спайка Джонза, где превуалирует та же идея двери, отверстия, через которое можно проникнуть в другой мир.

Напомню, что Спайк Джонз – зять Фрэнсиса Форда Копполы и муж режиссера Софии Копполы; молодой, но успешный режиссер, один из тех молодых талантов, которые ошеломляют новыми идеями, которым как правило, сопутствует успех. Спайк Джонз выиграл именно на этой идее обустройства дверцы, образно говоря «Двери Буратино», о котором в начале фильма зритель даже и не догадывался.

Эта заветная дверца обнаруживается за несгораемым шкафом и распахивается в тоннель, который ведет в мозг известного актера, играющего в фильме, как и Буратино в сказке Толстого, самого себя (Джона Малковича). Это тоже некий своеобразный театр.

За Малковичем можно подсматривать пятнадцать минут изнутри его самого же: как он душ принимает, курит, смотрит телевизор… Представление заканчивается приземлением где-то на окраине города.

Есть там и герои в некоторой степени подобные папе Карло, Карабасу Барабасу, Мальвине и другим персонажам толстовской сказки. Понятно, что наша жизнь построена по принципу подобия, схожести ситуаций, характеров, образов, лиц и т.д.

Но идея, а вернее одна из идей этой комедии, а как известно, нет ничего грустнее смешного, заключается в том, что человек всегда или почти всегда превращается в марионетку, рано или поздно, но это происходит всегда. Но в фильме это приводит к счастью, а не к трагедии, та же идея прочитывается и у Алексея Толстого.

Однако в образе Буратино здесь выступает женщина. Словиковская пишет: «А тем временем слегка отстраненные зрители самого Спайка Джонза забавляются, наблюдая, как в новейшей американской версии сказки про Буратино традиционный марионеточный театр исчезает под напором срежиссированной реальности. В общей режиссуре заметны следы вмешательства сексапильной, богатенькой и везучей авантюристки. В амплуа Буратино здесь блещет женщина, ищет приключений и в финале каждого пускается в следующее.»

Автор исследования о Буратино делает необычный вывод, она утверждает: «Теперь Буратино – женщина… и правило будет таким: “Все, кто пускаются в проказы и авантюры и переворачивают всё с ног на голову, превращаются в женщин”».

Что отпирает «Золотой ключик»?

– Ни с места! – приказал Буратино.

– Погибать – так весело!

Пьеро, говори какие-нибудь свои самые гадкие стишки.

Мальвина, хохочи во всю глотку…

А. Толстой. «Золотой ключик, или Приключения Буратино»

Нужно заметить, что именно литературовед Мирон Петровский[8] оказался пионером-открывателем, впервые исследовав эту сказку в работе «Что открывает Золотой ключик», после чего пошла волна буратиноведения, новой науки, возникшей самым естественным образом.

Он касается темы Буратино и Золотого ключика в своем произведении «Книги нашего детства». Петровский называет «Приключения Буратино» толстовским «хождением по мукам» для детей, проводя параллели между одним и другим произведением и утверждая, что Алексей Алексеевич Бессонов – прототип Александра Блока, хотя Алексей Толстой впоследствии объяснил, что он имел ввиду не самого Блока, а его не очень удачных последователей по поэтическому цеху.

В этой работе Мирон Петровский сделал интереснейший анализ сказки А. Толстого, где есть подлинные открытия. Оказывается, Алексей Толстой воспользовался этим невинным сюжетом, чтобы расквитаться с людьми, которые ему не нравятся.

Возможно, он действительно имел ввиду только не очень талантливых адептов А. А. Блока. Однако Мирон Петровский считает, что автор «Приключений Буратино» на момент создания своей сказки еще сохранил всю неприязнь к поэтам-символистам, выплеснув ироническое и саркастическое отношение к ним на страницах сказочной повести.

По мнению Петровского в книге А. Толстого есть и прямая пародия на Александра Блока, которого не любил писатель, и на Мейерхольда, изображенного в образе Карабаса-Барабаса, который гоняет кукол с плеткой.

Современникам А. Толстого, всё это было понятно. А вот, например, кто такой Пьеро? Это сам А. Блок, а стихи Пьеро – это пародия на самого Блока и поэтов-символистов.

Мальвина, Мальвина, Мальвина моя!

Куда ты сбежала, невеста моя!

Обращусь к Е. Д. Толстой[9], писавшей в статье «Буратино и подтексты Алексея Толстого»:

«В своей превосходной и остроумной монографической статье Мирон Петровский делает следующие выводы касательно генезиса «Золотого ключика».

Толстой построил свое произведение на ироническом отношении к символизму. Тема Пиноккио в 1935 году воскресила эмигрантский пласт впечатлений. В эмиграции Толстой писал «Хождение по мукам», где Серебряный век изображен как предсмертные судороги уходящего века. В центре этих эпизодов он воздвиг демоническую фигуру писателя Бессонова, духовного мертвеца, испепеленного алкоголем и страстью, в котором легко узнать Блока…

«Золотой ключик» пронизан блоковскими мотивами. Поэтому за ситуациями «Золотого ключика» (кукольная комедия, которую Буратино смотрит в театре, роковая любовь марионеточного Пьера к кукле Мальвине, издевательства над ним Арлекина) – Мирон Петровский увидел самый знаменитый любовный треугольник эпохи символизма: Блок-Белый-Л. Д. Блок, отраженный в центральных символистских текстах – драме «Балаганчик» Блока (1906), романе Белого «Петербург» (1913– 1915), а за ним более ранний любовный треугольник, вершиной которого была Нина Петровская, а сторонами Брюсов и Белый.

Иронический деревянный человечек Толстого не участвует в кукольных страстях марионеток, которые на его простонародно-мужественный взгляд выглядят нестерпимо старомодными: Толстой обозначил психологическую дистанцию между серединой 30-х годов и «жеманной» культурой ушедшего поколения».

Петровский, тщательно и подробно изучив сказку Толстого, обнаруживает, что автор вводит образ Пьеро сразу же под маской «обманутый муж», предпочитая ее маске Арлекина – «удачливый любовник», то есть всплывает любовный треугольник эпохи символизма: Блок-Белый-Л. Д. Блок. После того, как на сцену при помощи Арлекина выводится Пьеро, начинается игра одновременно на тексте (традиционный диалог двух традиционных персонажей итальянского народного театра) и на подтексте сатирическом, саркастическом, наполненном язвительными ассоциациями:

«Из-за картонного дерева появился маленький человечек в длинной белой рубашке с длинными рукавами.

Его лицо было обсыпано пудрой, белой, как зубной порошок.

Он поклонился почтеннейшей публике и сказал грустно:

– Здравствуйте, меня зовут Пьеро… Сейчас мы разыграем перед вами комедию под названием: «Девочка с голубыми волосами, или Тридцать три подзатыльника». Меня будут колотить палкой, давать пощечины и подзатыльники. Это очень смешная комедия…

Из-за другого картонного дерева выскочил другой человек, весь клетчатый, как шахматная доска.

Он поклонился почтеннейшей публике:

– Здравствуйте, я – Арлекин!

После этого обернулся к Пьеро и отпустил ему две пощечины, такие звонкие, что у того со щек посыпалась пудра».

Да, действительно, роман Пьеро и Мальвины значительно оживляют действие сказки Толстого, являясь одним из основных отличий итальянской и русской сказок. Более того Мальвина, выступая в образе вполне современной реальной девочки, тоже кукла как и ее кукольные театральные друзья. Но Мальвина, девочка с голубыми волосами введена в действие не только для того, чтобы ее любил Пьеро и страдал по ней, как считает Петровский, видя в этих образах только аналогию с Блоком и его женой.

Да, Арлекин смеется над Пьеро: «С голубыми волосами девочек не бывает!…» (мотив исключительности невесты Пьеро) – и бьет его снова.

Но так или иначе, по развитию этого романа нетрудно заметить, что Толстой, как, впрочем, и другие его современники, был посвящен в семейную драму Блока, да и ни для кого это не было секретом.

Но не является также секретом и то, что в своих поэтических произведениях, стихах и пьесах, его герои предстают в образах Пьеро, Арлекина и Коломбины. Петровский верно отмечает, что «вся лирика первого тома блоковских сочинений (начиная с середины), не говоря уже о пьесах, как бы подсвечена историей трех театральных масок. Лирическое «Я» неудержимо стремится к воплощению в образ Пьеро. Этот образ присутствует в стихах и тогда, когда он не назван своим старинным именем:

«Я был весь в пестрых лоскутьях,

Белый, красный, в безобразной маске.

Хохотал и кривлялся на распутьях,

И рассказывал шуточные сказки…»

Мирон Петровский высказывает интересную мысль о том, что удаляясь от первоисточника К. Коллоди, А. Толстой всякий раз приближался к Блоку, а если сказать еще точнее, то вообще почти во всех случаях, когда Толстой отходит от Коллоди, он приближается к Блоку с литературно-сатирической целью.

Именно с Блоком, как считает автор «Книги нашего детства», связана эта чудесная дверца за нарисованным очагом у папы Карло, которую придумал Толстой. Очаг нарисован на картине в комнатушке отца Пиноккио и у К. Коллоди, но у него нет этой волшебной двери…

А в связи с Блоком вспоминается его «Балаганчик», и там распахнутое окно, куда выскакивает Арлекин. И что там говорится об этом окне? Оказывается, что даль видимая в окне только кажется, она нарисована на бумаге, которая рвется и Арлекин просто падает в пустоту. Этим падением у Блока выражается видение смерти.

Мирон Петровский находит еще одну параллель с образом Блока. Оказывается Пьеро – поэт и пишет стихи, но какие стихи? Петровский усмотрел в них напрямую мотивы творчества самого Блока и других поэто-символистов, не говоря уже о том, что если Пьеро – поэт, то Мальвина актриса… А стихи у Пьеро такие:

Пляшут тени на стене, –

Ничего не страшно мне.

Лестница пускай крута,

Пусть опасна темнота,

Все равно подземный путь

Приведет куда-нибудь…

Здесь уже начинаешь верить в исследования Петровского всё больше, так как самый распространенный образ символической поэзии «тени на стене» и речь идет не только об освещении в его стихах, но и об основных метафорах его поэзии, основанных на игре света и тени, контрастов черного и белого, дня и ночи, зла и добра и т.д., говорящих о дуальности этого мира.

Мирон Петровский считает, что пародийность внедрялась автором «Приключений Буратино» вполне сознательно и что стихи Пьеро пародируют не тот или иной блоковский текст, но именно творчество поэта, образ его поэзии.

Мальвина бежала в чужие края,

Мальвина пропала, невеста моя…

Рыдаю, не знаю – куда мне деваться…

Не лучше ли с кукольной жизнью расстаться?

Но здесь существует одна важная и интересная деталь… Дело в том, что только в издания 1943 года появились в сказке эти строчки о пропавшей Мальвине, только тогда Толстой заменил ими другие, нейтрально-детские стишки, не соответствующие мысли пародийности творчества Блока.

А. Толстой пародировал интонацию и сам стих так называемых «болотных мотивов» Блока («Вот – сидим с тобой на мху / Посреди болот»), что тоже услышаны и переданы пародически точно:

Мы сидим на кочке,

Где растут цветочки, –

Желтые, приятные,

Очень ароматные…

В 1922 году, через год после смерти Блока, Толстой написал статью «Падший ангел» и там приводятся все те стихи и образы Блока, которые он затем спародировал в «Золотом ключике».

* * *

Если говорить о поэтических строках и образах, то Мирон Петровский вспоминает сцены из сказки, где Буратино попадает в лесной домик Мальвины, и она пытается его просвещать и даже обучать. Строгая воспитательница Мальвина предлагает для диктанта такую строчку: «А роза упала на лапу Азора».

«Каким ветром занесло в сказку Толстого знаменитый палиндром А. Фета? – восклицает Мирон Петровский. – Превратить в учебную пропись поэтическую строчку, читающуюся одинаково слева направо и справа налево, – в этом, несомненно, есть какая-то насмешка, но над кем или над чем, по какому поводу?»

И автор главы «Что отпирает «Золотой ключик»?» опять разгадывает загадку с помощью блоковского ключа, отгадка связана с пьесой Блока «Роза и Крест». В ней по мнению критика Виктора Жирмунского, «Сопоставление прекрасной дамы Изоры с розой то в чувственном, то в сверхчувственном аспекте этого символа проходит через всю драму Блока…»

Что же делает Толстой? Перевернув в смысловом отношении фетовский палиндром еще раз: роза, упавшая из рук Изоры, становится розой, упавшей на лапу Азора, он пародирует пьесу Блока «Роза и Крест». Тема пародии – платоническая любовь, а для пародийного сопоставления – звуковое совпадение имен. С помощью фетовского палиндрома Толстой иронизирует над рыцарской любовью Пьеро-Блока.

Здесь Мирон Петровский вспоминает о таком факте, что в пьесе Блока его героиня Изора заперта в башне, ключ от двери которой хранится у Арчибальда, и он не расстается с этим ключом ни днем ни ночью; и его появление всегда ассоциируется с темой ключей. Что интересно, в драме «Роза и Крест» наперсницу Изоры зовут Алиса, как Лису-разбойницу в сказке Толстого.

В повести Толстого «Без крыльев» тоже встречаются элементы пародийности на упомянутую драму Блока, поэтому “озорничать не впервой” и Мирон Петровский утверждает, что «озорство этих пародий уравнивает автора с его непрестанно озорничающим деревянным героем».

Более того он считает, что Толстой специально помещает именно Буратино, а не Пьеро, в очаровательный уединенный домик Мальвины.

И действительно, Буратино никак не может понять, как можно влюбиться в такую девчонку как Мальвина и когда она за неусердное отношение к учебе сажает Буратино в темный чулан, он недовольно ворчит:

«Вот дура девчонка… Нашлась воспитательница, подумаешь… У самой фарфоровая голова, туловище, ватой набитое…»

А Пьеро посчитал бы за счастье поучиться у Мальвины и пожить в ее лесном домике. Петровский верно замечает, что для Пьеро этот домик стал бы вожделенным «Соловьиным садом».

А Буратино забавляет только то, как здорово пудель Артемон гоняет птиц и своим присутствием способен лишь скомпрометировать саму идею «Соловьиного сада». Так прочитывает эту сцену Мирон Петровский, будучи уверенным в том, что именно для компрометации Блока, Буратино попадает в так называемый «Соловьиный сад» Мальвины.

С другой стороны, автор работы “Что отпирает Золотой ключик” считает, что “Соловьиный сад” – полная противоположность “Стране дураков”, которая отличается по своей стилистике от всей сказки, потому что написана как бы размытыми рисунками и красками, похожа на зыбкий мираж, сон.

М. Петровский, приводя в пример сцену из толстовской сказки, когда по улицам в «Стране Дураков» гуляет лисица (не путать с лисой Алисой!) и держит в руке – то есть в лапе, конечно, – «цветок ночной фиалки», расшифровывает это таким образом:

«Эта лисица оказывается сказочным эквивалентом тех мечтательных девушек, которые во вступительной главе романа «Сестры» одурманенно замирают над «Ночной фиалкой» Блока. Блоковская поэма рассказывает о сне и, по известному признанию автора, родилась из сновидений, – вот зыбкость сна и пронизывает изображение «Страны Дураков»…»

Играя неоднократно строкой «А роза упала на лапу Азора», автор статьи «Что отпирает «Золотой ключик»?» замечает, что этот палиндром помещен в центр сказки. А сюжет ее тоже образует палиндром, условно говоря.

Таким образом вся сказка, замкнутая кольцом, выводит Буратино сначала на дорогу приключений, а затем бросает его назад, в каморку папы Карло.

Сейчас появилась мода читать сказки наоборот, то есть прочитывать сюжет с конца, возвращаясь к началу. И вот если бы мы пролистали сказку «Приключения Буратино» в обратном направлении, то прошли бы почти тот самый путь, что и при последовательном чтении – от начала к концу. Палиндром Фета как бы «обозначает точку слома сказки: судьба Буратино, катившаяся вниз, несмотря на кажущиеся успехи, с этого момента пойдет вверх, несмотря на многие несчастья, ожидающие героя впереди.» Вот такое интересное открытие сделал Мирон Петровский.

Кстати автор «Книги нашего детства» сообщил о том, что составитель сборника русской пародии XX века обязан будет включить стихи Пьеро из «Золотого ключика» Алексея Толстого как неучтенную до сих пор пародию на Александра Блока.

А исследователь проблемы «А. Толстой и русский символизм» должен будет вместе с другими произведениями писателя рассматривать сказку для детей (или, если угодно, – «новый роман для детей и взрослых») «Золотой ключик, или Приключения Буратино».

* * *

Хотя Алексей Толстой и относил себя в определенное время к обществу символистов, однако он ушел далеко вперед, достигнув новых вершин в литературе. Толстой удалился в другие идеологические, эстетические и нравственные области. По выражению Мирона Петровского, он «оставлял свое прошлое со смехом неофита, обретшего истинную веру и попирающего языческие капища. Чем решительней был разрыв с прошлым, тем острей была сатирическая полемика, которую Толстой вел оружием противника и на его территории. Против символизма писатель пустил в ход переосмысленные образы символистского обихода. Пародия подвергла эти образы внутреннему опустошению – опустошенные, они легко наполнялись новым содержанием.»

Если характеризовать основную направленность, идею литературы, как поиск счастья, то к этому тезису счастья можно практически отнести все литературу мира. Но если определять счастье не вообще, а как у Толстого в сказке «Золотой ключик» дать ему некий образ, модуль, некое материальное условно-образное выражение, как это обычно бывает в сказках, легендах, притчах, былинах.. и т.д. то образ счастья сразу же приобретает конкретность.

Современниками Толстого были М. Метерлинк и Г. Ибсен, написавшие свои знаменитые истории, соответственно «Пер Гюнт» и «Синяя птица». Синяя птица, также как и Золотой ключик выражают собой конкретный образ счастья, за которым гоняется человек. Метерлинк выразил глубокую идею в «Синей птице» – «быть смелым, чтобы видеть скрытое».

И вот дети дровосека, Тильтиль и Митиль, по воле Феи отправляются на поиски Синей Птицы, которая позволит людям постичь души Вещей, Животных и Стихий.

Но то, что они принимают за Синюю Птицу, на самом деле ею не является. Все птицы «недостаточно синие»: в Стране Воспоминаний давно умершие Бабушка и Дедушка дают им дрозда, который кажется детям совершенно синим, но когда они покидают эту Страну, дрозд становится черным.

В Царстве Ночи они находят множество синих птиц в Саду Мечты и Ночного Света; но пойманные птицы погибают, так дети и не сумели обнаружить ту единственную Синюю Птицу, что выносит свет дня....

И вот герои путешествуют по всему свету в поисках счастья, но находят его у себя дома, откуда они отправились в путь.

Пер Гюнт тоже жил во многих странах и землях, а обнаружил счастье в избушке, где ожидала его любимая Сольвейг.

И что же получается? В «Золотом ключике» Толстого Буратино с куклами после долгих приключений тоже находит свое счастье в каморке отца папы Карло, за нарисованной на стене картиной с очагом есть потайная дверца, которую он открывает золотым ключиком, как символом счастья. Дверь эта ведет в прекрасный театр, в иной счастливый мир.

Известно, что Морис Метерлинк создал теорию о театральной марионетке, смысл которой заключается в том, что ниточное кукловождение, как технологическая особенность театра марионеток, приобретала философский смысл. Человек в символизме изображался как жертва жизненных обстоятельств, зависимый от рока судьбы, – наподобие марионетки, которую кукловод дергает за определенные ниточки. Такое философское видение жизни стало основой символизма. Таким образом, устройство театра марионеток представляло собой, по определению символистов, мир людей и их жизнь в миниатюре и идеальную модель мироустройства.

Шекспировское утверждение “весь мир театр, а люди в нем актеры”, возникшее гораздо раньше самого Шекспира, старое и всем известное. Символисты же заменили его на более древнее, но менее употребляемое: «мир – кукольный театр, мы в нем марионетки». Об этом говорил еще Платон в мифе о пещере и «театре теней», а возможно еще кто-то раньше его определил подобное понимание сущности жизни. Но именно это определение стало основной метафорой символизма.

«…Мне особенно, но и Саше, всегда казалось, что мы, напротив, игрушки в руках Рока, ведущего нас определенной дорогой, – вспоминала Любовь Дмитриевна Блок. – У меня даже была песенка, из какого-то водевиля:

Марионетки мы с тобою,

И нашей жизни дни не тяжки…

Саша иногда ею забавлялся, а иногда на нее сердился» (Александр Блок в воспоминаниях современников. М., 1980. Т. 2. С. 183).

У Брюсова тоже была подобная «песенка», им самим сочиненная:

Мы все – игрушки сил, незримых, но могучих,

Марионетки – мы, и Рок играет в нас” –

Герой нашего времени Буратино в радиопрограмме Петра Вайля

Храбренький, отважненький Буратино, должно быть, свалился с луны, – сказала лиса.

А. Толстой. «Золотой ключик, или Приключения Буратино)

Петр Вайль[10], замечательный писатель, журналист, мой покойный друг, посвятил Буратино на радио «Свобода» интереснейшую программу, пригласив для участия в ней внука автора «Золотого ключика» Ивана Толстого, режиссера фильма «Приключения Буратино» Леонида Нечаева, и уже знакомого нам историка литературы Мирона Петровского.

Кто не помнит таких замечательных фраз из сказочной повести как «Карабас ты Барабас, не боимся очень вас», «мысли коротенькие-коротенькие», «я буду умненький-благоразумненький», «прекрасно придумано, сизый нос», «зрители были растроганы», «крекс, фекс, пекс», «не отдам некту яблоко, хоть он дерись»… и многие другие перлы, можно сказать, что вся книжка представляет собой коллекцию мудрых, смешных и остроумных высказываний, разошедшихся по всей стране в виде поговорок и прибауток, а эта лучшая слава и память литературному произведению.

Петр Вайль внес свой вклад в исследование этой темы, высказав в частности мысль об аллюзии театра Буратино в каморке папы Карло с театром МХАТ:

«Какие-то действительно, видимо, счеты были у Алексея Толстого с Серебряным веком и не только с Блоком-Пьеро, но и с театром Мейерхольда, на который явно намекает театр Карабаса Барабаса.

Обратите внимание, когда компания Буратино пробивается сквозь очаг в каморке папы Карло и обретает свой театр, на занавесе этого театра – зигзаг молнии. Конечно, зигзаг молнии – это чайка, МХАТовская чайка. Таким образом, Алексей Толстой делает явное предпочтение традиционалистской эстетике МХАТа перед авангардистской эстетикой Мейерхольда. Это само по себе страшно интересно…»

В каждом классическом произведении есть временное, а есть вечное. Сведение личных счетов Толстого с Блоком, Мейерхольд с плеткой в образе Карабаса-Барабаса и желание проникнуть в семейную трагикомедию А. Блока могут претендовать на вечность.

Петр Вайль останавливается на гораздо более интересном, что называется, сказочном и человеческом аспектах, о которых очень своеобразно высказался его собеседник Иван Толстой.

И конечно мнение внука Алексея Толстого, его восприятие сказки своего дедушки в детстве и во взрослом состоянии, нам небезинтересны. По мнению Ивана Толстого Буратино воплощает и выражает все те черты, устремления, симпатии и предпочтения Алексея Толстого, которые вообще разлиты по его творчеству.

Буратино всегда казался ему еще одним авантюрным сюжетом, которых у деда было множество, но совсем не сказкой была для него эта история. А приключенческих сюжетов у Толстого было не мало, таких, как «Похождения Невзорова», «Петр Первый», рассказы 20-х годов, его ранние рассказы из цикла «Заволжье»… Да, собственно все произведения А. Толстого остросюжетны.

Петр Вайль делает предположение, что сам Толстой тогда выступает в этой сказке в образе “гибрида” Буратино и Карабаса Барабаса… Но Мирон Петровский, оспаривая это предположение, высказывает мнение, что Буратино не просто эпический герой сказки, а лирическое создание А. Толстого, он – собирательный образ всех любимых толстовских героев, таких, как простодушный, а иногда и наивный Иван Телегин, храбрый и азартный порою до бессмысленности красноармеец Гусев, главный герой романа о Петре – Алексашка Меншиков… Таким образом, Буратино представляет собой наиболее полное выражение национального характера, как его понимал А. Толстой, разумеется, наградив его и чертами своего собственного характера.

Вайль задает интереснейший провокационный вопрос участникам беседы, напоминая, что будучи любимым героем Толстого и выражением национального характера, Буратино в общем-то – пустоголовый, набитый опилками, вытесанный из деревянной чурки, и вот именно он стал любимым героем русской литературы и культуры. Почему? Не почему Буратино? А почему пустоголовый, деревянный, с опилками внутри Буратино?… Гениальная постановка вопроса!

И вот на такой замечательный вопрос мы слышим столь же замечательный ответ Ивана Толстого, который, на мой взгляд, очень точно определяет причину народной любви и симпатии к Деревянному Человечку. Его «любят за непосредственность, открытость, прямоту, за невероятную способность исполнять свои непосредственные желания, все те черты, которые нам так нравятся в детях. Важно то, что у него совсем нет идеологии, он аполитичен, у него нет ни хулиганской, ни отрицательной, ни положительной идеологии, никакой. Буратино – полная непосредственность, дитя природы, он из полена, из природного материала, у него нет шкалы ценностей, зла или добра. Живет как дышит, вот за эту природную исконную непосредственность его и любят».

Конечно, говорить о сказке и не приводить в пример текст этой сказки так же бессмысленно, как говорить о лучших свойствах напитка и не пробовать его в процессе рассказа.

А текст и диалоги в сказке Толстого просто восхитительны. Вот через этот совершенно блестящий диалог Черепахи Тортилы с Буратино наиболее ярко раскрывается его симпатичный образ:

– Так это ты, безмозглый дурачок, ты бросил школу и совсем не умеешь считать?

– А вот и умею. Просто мне сейчас нечего считать. А когда у меня были деньги, я умел считать до пяти.

– Значит, ты хочешь быть богатым?

– Еще чего, нипочем не хочу!

– Тогда прости мне мое любопытство, зачем тебе деньги?

– Чтобы купить театр.

– Ты думаешь, что можно купить театр?

– А разве вы не знаете, что за деньги можно все купить?

Иван Толстой рассказывает о своих детских впечатлениях, связанных с этим образом и признается в том, что никогда не считал Буратино куклой, сопоставляя его с другими взрослыми героямии, скрупулезно рассматривая иллюстрации к сказке. А в их доме было 7 или 8 изданий с разными иллюстрациями. Он признается:

«Большинство мне категорически не нравились. Не нравились мне книжки, правда, они появились гораздо позже, не в моем детстве, такого иллюстратора Кошкина. В цветовом отношении – совершенно безупречно, очень сложно, насыщенно. Но у него были какие-то неправильные представления о Буратино, как мне казалось. Во-первых, как, кстати, и в фильме режиссера Нечаева, нос был не прямой, деревянный, не глупенький такой, а несколько гнущийся. Такое впечатление, что не из деревяшки, а из какой-то резинки – в продолжение эротических образов. Мне казалось, что этот Буратино неправильный. Он должен быть, как у художника Каневского, если кто-нибудь знает эти иллюстрации. Там наибольшее соответствие с реалистической позицией, с реалистической эстетикой Алексея Толстого.»

Кстати, мы еще не раз будем вспоминать фильм Леонида Нечаева, на этот раз Петр Вайль и Иван Толстой вспомнили его в связи с образом Буратино, внешним и внутренним. Дима Иосифов великолепно исполнивший эту роль, к сожалению не пошел по актерскому пути, а выбрал другую профессию. Вайль считает, что грим Буратино в этом фильме был выполнен прекрасно: «Гримеры создали нечто парадоксальное, невероятное. У них получился курносый Буратино. Они умелым образом создали безошибочно, безусловно русского Буратино, тем самым подчеркнув его русскость, которую Алексей Толстой так умело подал, заимствовав изначально у некоего итальянца из сказки Коллоди.»

Однако Иван Толстой возразил ему в отношении внешнего и внутреннего образа Буратино: «Но мне как раз Буратино этот не кажется правильным. Не кажется он своей одной чертой, но, по-моему, фундаментальной. Этот Буратино не свободный шалун. Он пай-мальчик, который играет шалуна. Буратино должен быть отвязанный, абсолютно непосредственный, он должен быть неугомонный, на него нужно сердиться. Не злиться, а именно сердиться. Его хочется наказать. Но ты понимаешь, что он милый, поэтому, вместо того, чтобы его наказать, ты его берешь и на колено сажаешь. Буратино у Нечаева в этом фильме-мюзикле – пай-мальчик, которому разрешили поиграть шалуна. Он коленки не пачкает. Он приходит домой, и папа Карло должен быть доволен, что его штанишки остались чистыми.»

И вообще Буратино литературный и Буратино театральный, киношный, фольклорный, из графики и живописи настолько связаны, что порою невозможно их разъединить, они постоянно переплетаются во всех этих видах искусства. Поэтому Вайль очень верно заметил, что у Буратино и Пиноккио много Дней Рождений, юбилеев важных вех и событий в их биографии: начиная с 80-х годов XIX века, когда Карло Коллоди сочинил свою сказку, затем 1936 год, когда Алексей Толстой превратил итальянского деревянного мальчишку Пиноккио в русского деревянного Буратино, перекрестив его диковинным образом и между этим временем и в последующие годы и десятилетия можно вспомнить таких рождений в фильмах, спектаклях, переводах, рисунках огромное множество, о чем мы еще будем говорить более подробно.

* * *

Еще, разумеется, необходимо помнить о том, что Коллоди писал свою сказку в начале 80-х годов 19 века, а Толстой – в 1936 г. Это совершенно разные временные рамки. Толстой превратил итальянское слово «Буратино», что означает в прямом смысле кукла, марионетка, не только в конкретное имя Буратино, но и нарицательное.

Если в России так не называют детей, то уж на прозвища имя разошлось широко. Петр Вайль вспоминает об одном современном рассказе, где женщина говорит о своем муже: «Вы уж там присмотрите за моим Буратиной». И без всяких объяснений ясно, что речь идет о беспечном охламоне…

Буратино стало русским именем, неким символом. Кстати, многие женщины в СССР звали своих мужей Буратино, да и сейчас зовут, выражая тем самым свое отношении к инфантильным мужчинам. Часто можно услышать в женском разговоре: «Ну ты нашла себе богатенького Буратино?»

Таким образом, Буратино прочно вошел в нашу современную жизнь в двух качествах: это или альфа-самец или инфантил. Буратино в представлении «народа» либо «охламон» либо «олигарх».

О фильме Леонида Нечаева я поведу речь отдельно, поэтому пока только упомяну его в программе Петра Вайля. А вот Иван Толстой интерпретирует образы нечаевского фильма и то, что он говорит безумно интересно:

«Мне кажется, совершенно неверно поняты характеры героев и отношение автора к ним. Герои в фильме положительные. И Мальвина положительна при своем исходном, казалось бы, занудстве и невыносимости. И Пьеро, который невозможен и который, как мы уже услышали, есть пародия на Александра Блока, его Алексей Толстой по своим причинам не любил, Пьеро в фильме, безусловно, положительный. И Артемон, похожий на хорошенькую девочку, положительный герой. И Буратино, главное, положительный. Я не понимаю этого. По-моему, режиссер не услышал самого главного: все герои у Алексея Толстого – дураки. И этим они привлекательны. Буратино терпеть не может Артемона, Пьеро и Мальвину. Но, тем не менее, как человек простой, не любя их, он их принимает и он их спасает. В фильме этой драмы, этого парадокса нет.»

Безусловно, Иван Толстой мыслит верно, но дело в том, что любой режиссер фильма или театрального спектакля имеет право на свое прочтение литературного произведения и образов отраженных в них, никто у него не может отнять этого права.

Петр Вайль дает интересное толкование образа Карабаса– Барабаса, утверждая, что он совершенно не такой в сказке, как в кино. Это более современный образ. По книге он зверь и злодей, но тем не менее говорит «спасибо», когда Буратино приветствует его чихание словами «будьте здоровы».

Вайль верно подметил, что в фильме это мотивировано. Куклы подучивают Буратино поговорить с Карабасом, дескать, он в чихании добрый. В книге такого мотива совершенно нет.

Карабас благодарит в ответ на «будьте здоровы» потому, что он воспитанный, он из другого времени. Это естественно, если ему желают здоровья, он говорит «спасибо». Он впускает в непогоду Дуремара в дом, приглашая его обсушиться у огня, угощая мясом и вином. Вайль объясняет это так:

«Опять-таки, киношники начала 70-х годов мотивируют эти действия Карабаса потому, что они сами такие, и аудитория у них такая. В фильме Дуремар обещает раскрыть тайну золотого ключика, чтоб его впустили. А для Толстого без всяких оговорок естественно, что злодей-то злодей, но правила этикета соблюдает. Все-таки он доктор, хоть и кукольных наук. Это другая эпоха. Поэтому папа Карло может наказать Карабаса укором. Он ему говорит: «Маленьких обижаете! Стыдно, доктор». И понурясь, Карабас уходит куда-то в угол. Он человек старой культуры. Киношникам середины 70-х пришлось каким-то образом это мотивировать, как-то обосновывать. В собственной коммунальной квартире такой вежливости не услышишь, как от Карабаса Бара-баса…»

Иван Толстой совершенно согласен с этой трактовкой, находя ее очень смешной. В связи с этим он вспоминает статью Корнея Чуковского об Алексее Толстом, но не ту, которая знакома многим, а раннюю, которая никогда при советской власти не перепечатывалась. Что же Чуковский высказывает там интересного?

Корней Чуковский своим наметанным творческим глазом заметил, что все герои Алексея Толстого дураки или мечтатели, приводя примеры из его ранних книг. Вот, например, «Как бы хорошо было, – говорит один из героев, – протянуть над пахотным полем ситцевый полог, длинный, широкий, в защиту от града, чтобы градом не побило рожь». Другой говорит: «Или сделать утюг огромных размеров, раскалить его докрасна, запрячь лошадей и пускай зимой расчищает дорогу». «Или устроить фабрику раковых шеек».

«Поразительно, – пишет Чуковский, – герой Алексея Толстого может быть Гамлет или Макбет, он может быть вспыльчив, влюбчив, нежен или суров, пошляк или поэт, дьякон, лабазник, дворянин, он может быть кто угодно. Но дурак он будет непременно».

Иван Толстой, уловив эту основную характеристику литературных героев своего деда, утверждает эту мысль: «Сознание того, что герои – дураки, проходит через все книги, рассказы, драматургию Алексея Толстого уже к 1914 году. Мне кажется, что вот это фундаментальное объяснение, имеющее отношение к сказке о Буратино».

* * *

Петр Вайль великолепно развивает эту мысль, напоминая, что слишком серьезно к любой трактовке нельзя относится.

Ни для кого не секрет, что в сказке Толстого есть сатира, много сатиры, несколько её слоев, которая по-разному читалась и воспринималась в разное время. И каждое поколение по-своему ее трактовало, додумывало, домысливало.

Например, полицейские собаки говорят Буратино: «Ты совершил три преступления, негодяй: ты беспризорный, беспаспортный и безработный». А тогда был 1936 год.

Вайль вспоминает, как ходил на спектакль рижского ТЮЗа в середине 70-х годов: «Там, изменив толстовский текст, со сцены кричали: «В стране дураков у каждого должен быть паспорт!» А в стране тогда шел обмен паспортов, заметьте. И, конечно, все взрослые в зале просто обмирали от ощущения своего диссиденства…»

И сколько подтекстов, скрытого смысла!.. Даже такая фраза: «Униженно виляя задами, они побежали в Город Дураков, чтобы наврать в полицейском отделении, будто губернатор был взят на небо живым – так по дороге они придумали в своё оправданье».

В одной фразе присутствуют и библейские и политические аллюзии.

А вот как Толстой описывает блюстителей порядка:

«Там в накуренной комнате за столом, закапанным чернилами, густо храпел дежурный бульдог. Дежурный, всё ещё рыча, позвонил. Ворвались два доберман-пинчера, сыщики, которые никогда не спали, никому не верили и даже самих себя подозревали в преступных намерениях…»

Классика на то и классика, что имеет множество пластов, это идет от богатства ее содержания, как природный алмаз она сияет многими гранями. И дело совсем не в том, что классику третируют, а в том, что она не имеет дна, она, как и жизнь, всегда в движении; неисчерпаема, каждому периоду времени, каждому дню, часу свое прочтение и свое воплощение.

Или жуткая картина Города дураков… А ведь это была советская Россия 30-х годов… И, конечно, есть и политические намеки, о которых частично сказала В. Новодворская. В сказке о Буратино есть ошеломляющая сатира, которую просто невозможно не заметить. Они содержатся в описании драки друзей Буратино с приспешниками Карабаса-Барабаса: «Жабы тащили двух ужей, ослепших от старости. Жабы уговорили их погибнуть геройской смертью… Старый слепой уж бросился головой вперед, бульдогу в глотку и винтом пролез в пищевод. То же случилось и с другим бульдогом: второй слепой уж кинулся ему в пасть».

Вообразите, как этот текст читался в 30-х годах прошлого века? Петр Вайль комментирует:

«Можете себе представить такое в эстетике советского общества, такую издевку над самоотверженным подвигом? Хорошо, это 1936 год. Но уже через 5 лет началась война, и каково выглядел такой змеиный Александр Матросов?..»

И далее Вайль объясняет как Толстому удалось миновать все эти подводные рифы, так как в 1933 году вышло постановление ЦК КПСС о сказке, как правильном инструменте воспитания:

«…А до этого времени сказка провозглашалась чепухой, в основном, потому, что там фигурировали всякие короли и принцессы, а они все-таки пережиток царизма.

В то время подвергались гонениям лучшие сказки… А вот Толстой уцелел, благодаря постановлению ЦК КПСС, а через месяц он подал заявку на «Золотой ключик». Написал, правда, позже. Но получилось так, что он откликнулся на призыв партии. И таким образом, получил некую индульгенцию..»

В те страшные времена было трудно выжить, как писала Валерия Наводворская: «Он мог не уцелеть, игра была рискованная, очень многих правоверных сталинистов пустили на шашлык. Но они были бараны, а он был циник. Он всех переиграл…»

Да, граф Толстой действительно получил индульгенцию, но Новодворская считает, что «он продешевил, продав такую душу, такой талант дьяволу (большевикам) и всего лишь за сытый паек, деликатесы, особняки, машину и наличку».

Он получил «…от Бунина – прощение, со Сталина – Сталинскую премию. Он был абсолютный циник. Талантливый и бессовестный. Он поедет, конечно, в круиз по Беломорканалу и засветится в той паршивой горьковской книжонке о поездке…»

То, что В. Новодворская искренно любила и столь же искренно ненавидела Алексея Толстого, видно из ее статьи «Золотая рыбка на посылках». Любила за его талант и за то, что было от самого Толстого в образе Буратино, созданного им.

* * *

А в Деревянном Человечке было много от самого А. Толстого. Петр Вайль выразил это следующими словами:

«В «Буратино», действительно, – легкость необыкновенная, с остроумными образными находками. Взрослому человеку необходимо перечитать «Буратино», чтобы насладиться этим. Там Мальвина в каких-то полевых условиях хочет причесаться, зеркала у нее нет, и жабы ей тащит из пруда зеркального карпа:

«Десять жаб зашлёпали животами к озеру. Вместо зеркала они приволокли зеркального карпа, такого жирного и сонного, что ему было всё равно, куда его тащат под плавники. Карпа поставили на хвост перед Мальвиной. Чтобы он не задыхался, ему в рот лили из чайника воду.

Суетливый удод завил и причесал Мальвину. Осторожно взял со стены одну из бабочек и припудрил ею девчонкин нос.

– Готово, душечка…»

Замечательно остроумно. Или какой-то носорог бегает, ему на рог в целях безопасности насажен резиновый мячик. Или кот Базилио «шипел от злости, как проткнутая велосипедная шина». Это с одной стороны современность такая, а с другой стороны, Алексей Толстой не боится и архаизмов, потому что, повторяю, очень важно, как в случае с Карабасом Барабасом, он человек другой культуры.»

Безусловно, что это сказка и для детей и для взрослых, возможно даже более для взрослых, чем для детей, просто каждый находит в ней свою мелодию, своё настроение и философию более близкую ему.

Мы уже говорили о том, что образ Буратино можно ассоциировать со многими героями толстовских произведений, но есть много родственных черт у Буратино с Иванушкой-дурачком. Это уже фольклорные аллюзии. Иванушка – «самый свободный герой русского фольклора». Вайль с иронией замечает, что Буратино даже «свободнее Венички Ерофеева». Алексей Толстой освободил его от всех и всяческих обязательств и привязанностей.

В Буратино есть и фонвизинский Митрофан. Тут и сатира на досоветский и советский этикет и быт, иронический взгляд на сервильную интеллигенцию в образе Дуремара.

И, конечно, образование и воспитание – это классическая и вечная тема во все времена. В сказке А. Толстого умудренная опытом черепаха Тортила, встретившись с Буратино на пруду, восклицает:

«Ах ты, безмозглый, доверчивый мальчишка с коротенькими мыслями! Сидеть бы тебе дома да прилежно учиться! Занесло тебя в Страну Дураков!»

Буратино оправдывается:

«Так я же хотел же добыть побольше золотых монет для папы Карло… Я очччень хороший и благоразумный мальчик…»

И нужно отметить, что во все времена проблемы образования остаются нерешенными и несовершенными.

Мальвина в образе воспитательницы Буратино явно напоминает массовое российское образование. А фраза о Буратино «от приличного сидения за столом у него по всему телу ползли мурашки» может вообще стать характеристикой всего советского образования-муштры. Мысли же об учебе вызывает отвращение почти у всех героев сказки, кроме Мальвины, папы Карло и, может быть, говорящего Сверчка.

Лиса и Кот из толстовской сказки так же, как Лиса и Кот из сказки Коллоди транслируют бессмысленность массового школьного образования, которое в любой стране отличается, мягко выражаясь, несовершенством. Это понятно из текста как итальянского, так и русского авторов:

«– Азбуку, ох, ох! – сказала лиса Алиса, качая головой. – Не доведёт тебя до добра это ученье… Вот я училась, училась, а – гляди – хожу на трёх лапах.

– Азбуку! – проворчал кот Базилио и сердито фыркнул в усы.

– Через это проклятое ученье я глаз лишился…»

Но с другой стороны никуда не денешься, какое бы образование ни было, оно нужно, потому что без него не обойтись.

И поразительная искренность героев, откровенность, которая всегда замешана на юморе, очаровывает. Мальвина учит Буратино математике… Что может быть отвратительнее для свободного мальчика, чем математика, и Буратино ведь не «ботаник» какой-то?!. Мальвина говорит: «Предположим, у вас в кармане два яблока. Некто взял у вас одно яблоко. Сколько у вас осталось яблок?» – «Два, – уверенно отвечает Буратино, – я же не отдам некту яблоко, хоть он дерись». Этот деревянный мальчишка может так живо, свободно и оригинально мыслить совсем не математическими величинами!…

Петр Вайль пишет по поводу этой великолепной сцены: «Конечно, это привет от фонвизинского Недоросля. Там Митрофану дают задачу: сколько денег пришлось бы на каждого, если бы он нашел с двумя товарищами 300 рублей? Мать Недоросля, госпожа Простакова, энергично протестует: «Врет он, друг мой сердешный. Нашел деньги – ни с кем не делись. Все себе возьми, Митрофанушка, не учись этой дурацкой науке». Вот вся книга Толстого – против дурацкой науки жизни. Против стереотипов. За жизнь против схем жизни. В этом главное обаяние Буратино.

* * *

В сказке не только много сатиры, но и юмора, эта та легкость, о которой говорил П. Вайль. Именно поэтому выходки Буратино нам кажутся очаровательными, а порою даже восхищают. Когда Мальвина наказывает Буратино, сажая его в темный чулан, он называет её дурой с фарфоровой головой и с туловищем, набитым ватой…

Мальвина хоть и кукла, но сбежала от Карабаса-Барабаса и самостоятельно поселилась в лесу в домике и «запрягла» в работу всех окружных зверей, они добывали ей еду для пропитания. Вот тебе и дура!.. Весь животный мир, птицы, насекомые были в деле, помогали ей.

Вся сказка Толстого наполнена юмором и хорошим настроением, независимо от того, какие события разворачиваются в ней. А какие прекрасные фразы встречаются в тексте Толстого: «Мальвина так широко раскрыла глаза, что оба деревянных мальчика могли бы свободно туда прыгнуть…»

В сцене сражения Буратино с Карабасом-Барабасом есть такой интересный эпизод, характеризующий Буратино, как настоящего героя, подобно тому, как мы вспоминали героическую сцену с Пиноккио, когда он спасает от смерти Арлекина:

«Карабасу Барабасу лень было спускаться вниз, он манил беглецов пальцем, похожим на сардельку:

– Идите, идите ко мне, деточки…

– Ни с места! – приказал Буратино. – Погибать – так весело! Пьеро, говори какие-нибудь свои самые гадкие стишки. Мальвина, хохочи во всю глотку…»

Это вам ни какой-нибудь социалистический реализм, а естественное обаяние чудодейственной настоящей сказки, со всеми её тайнами, подтекстами, смыслами, лабиринтами.

А «Поле чудес» существует во всех странах без исключения, это менталитет «халявы», так знакомый нам всем. Это не только советское, но и интернациональное явление. Каждый из нас хочет свое Поле чудес, причем реальное, чтобы закопать два золотых, а выкопать на следующий день, а лучше через несколько часов или даже минут целое состояние. И чтобы хватило нам, нашим детям и внукам. Как это греет душу!

Из всего этого и родилась такая прекрасная наука, как буратинология, хотя Иван Толстой и восклицает: «Долой буратино-логию!» Петр Вайль считает, что это вполне естественно, потому что буратинология рождается сама по себе, без всякого воздействия со стороны: бытовая буратинология, повседневная… Да и всякая другая разная, я бы сказал политическая, нравственная, религиозная, мистическая, философская… Вспомним такую идею, близкую сердцу многих, как обмен азбуки на билет на развлечение, наличием повседневного Поля Чудес мы уже восхищались.

Петр Вайль так замечательно выразился об этом благодатном поле, которое он видит, как всякий творческий человек, в сказочном волшебном свете: «Это же колоссальный образ – Поле чудес в Стране Дураков, где выращивают деньги. Просто сеют деньги и рвут с веток урожай, вместо того, чтобы “горбатиться, как папа Карло”, “пахать, как папа Карло”».

Это из нашей реальной жизни, очень современно. Вспомним знаменитые финансовые пирамиды, продуктово-вещевые рынки в разных российских городах, которые повсеместно называются Поле чудес, популярная телепередача «Поле чудес». Это все и есть буратинология, она существует, потому что естественно вписывается в нашу повседневную жизнь.

Петр Вайль с Иваном Толстым прекрасно объяснили как вытесанный из полена мальчик стал самым свободным героем русской культуры, закончив свою программу словами:

«Конечно, это чудо. Обычное бытовое чудо».

Вайль вспомнил о своем знакомом, который каждый раз, опрокинув рюмку, с радостным удивлением говорил: «Был поленом, стал мальчишкой». Каждый из нас причастен к чуду.

Я благодарен судьбе за то, что она подарила мне дружбу с Петром Вайлем, человеком солнечным и удивительным. Но отдельная признательность – Деревянному Человечку: именно любовь к этому сказочному персонажу объединила и сплотила нас.

И еще о тайне

Буратино завывающим голосом говорит из глубины кувшина:

– Открой тайну, несчастный, открой тайну!..

А. Толстой. «Золотой ключик, или Приключения Буратино

В сказке Алексея Толстого есть еще один загадочный пласт, некая аллюзия, связанная с «Тайной». Автор придумал интересный сюжетный ход, благодаря которому идея «тайны» ясно просматривается в сказке, выражая себя символом Золотого ключика и Двери в некую счастливую страну. Вспомним реплики о тайне в толстовской сказке:

Он (Буратино) шёпотом говорил куклам: «Здесь какая-то тайна».

Лягушки прошептали: «Черепаха Тортила знает великую тайну».

«Синьор, я сыт и согрет, – сказал он. – Чтобы отплатить за ваше гостеприимство, я вам открою тайну».

Синьор Карабас Барабас посопел трубкой и ответил: «Есть только одна тайна на свете, которую я хочу знать. На всё остальное я плевал и чихал».

«Синьор, – опять сказал Дуремар, – я знаю великую тайну, её сообщила мне черепаха Тортила».

«Не теряя ни секунды, бежать в Страну Дураков! – закричал Карабас Барабас… – Я сяду на берег пруда. Я буду умильно улыбаться. Я буду умолять лягушек, головастиков, водяных жуков, чтобы они просили черепаху… Я обещаю им полтора миллиона самых жирных мух… Я буду рыдать, как одинокая корова, стонать, как больная курица, плакать, как крокодил. Я стану на колени перед самым маленьким лягушонком…

Ключик должен быть у меня! Я пойду в город, я войду в один дом, я проникну в комнату под лестницей… Я отыщу маленькую дверцу – мимо неё все ходят, и никто не замечает её. Всуну ключик в замочную скважину…»

Алексей Толстой напоминает нам своей сказкой о том, что весь мир находится в погоне за какой-то тайной, за неким золотым ключом, который открывает заветную дверь. И это истинная правда! И таких тайн много, они на каждом шагу. Многие великие писатели говорили серьезно или иронизировали по поводу каких-либо тайн, тайных обществ, секретной информации, скрываемой всегда и испокон веков от простого народа властителями, патриархами всех религий и прочей верхушкой мировой элиты.

В этом бесконечном ряду и государственные тайны и архивные тайны, и тайны банковских вкладов, врачебные тайны и тайны мироздания, тайны профессиональные и тайны золотых запасов, например, России или Италии, и тайны масонства и розенкрейцерства, тайны каббалы, тайны ведения войн, и христианские тайны, и тайны исповеди, и тайны эзотерики и магии, и тайны мирового правительства, и тайны любви, тайн так много, что перечислить их практически невозможно.

И, конечно же, в сказке присутствует ироническое, почти пародийное отношение к вопросу «Тайны». Да, тайны существуют на самом деле и есть те, кто знает их, но, в то же самое время, витает мысль в воздухе, что нельзя слишком серьезно играть, даже в такой игре, которая называется жизнь. Играйте легко, фанатизм никогда до хорошего не доводил. Будем же играть непринужденно. И эта легкая мудрая и, можно сказать, моцартовская мысль более всего исходит именно от Буратино. Ведь, “ларчик просто открывался”.

Деревянный Человечек прячется в большом кувшине в харчевне «Трех пескарей» и хочет выведать секрет о том, где же находится та дверь, которая отпирается Золотым ключиком? Буратино завывающим голосом говорит из глубины кувшина:

«Открой тайну, несчастный, открой тайну!..»

Деревянный Человечек все-таки выведал эту тайну, узнав, что дверь находится в каморке у папы Карло. Ну а каждый читатель может вообразить свою тайну, прочитав «Приключения Буратино».

«…В комедии я буду играть самого себя и прославлюсь на весь свет!»

– Открою вам еще секрет: я сделан на радость людям!

– С таким носом?

А. Толстой. «Приключения Буратино»

А теперь давайте вместе вспомним финал сказки «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Куклы во главе с Буратино открыли Золотым ключиком дверь и вошли в пространство, где есть новый великолепный кукольный театр. Над входом в кукольный балаган Буратино выкрикивал:

«Первое представление занимательной, увлекательной комедии из жизни деревянных человечков! Истинное повествование о том, как мы победили всех своих врагов при помощи остроумия, смелости и присутствия духа…» Куклы распределяют между собой обязанности и роли. И тут куклы спрашивают Деревянного Человечка:

«Ну а ты, ну а ты, Буратино? Кем хочешь быть при театре?»

«Чудаки, в комедии я буду играть самого себя и прославлюсь на весь свет!» – отвечает он.

В этих словах, пожалуй, заключен весь смысл сказки Толстого и тайна славы и популярности Буратино.

Когда мы в комедии, а это значит в жизни, играем самих себя и делаем только то, что нам нравится самим, то нам непременно будет сопутствовать удача и слава. И вот только тогда, когда мы будем играть самих себя, мы способны «победить своих врагов при помощи остроумия, смелости и присутствия духа…»

В творческом мире Алексея Толстого множество разных образов, среди них образ Буратино – один из самых симпатичных и любимых, потому что он самый свободный из всех его героев; и еще потому он так дорог автору, что Толстой сам этой свободой не обладал, у него не было Золотого ключика и Двери, в которую он мог сбежать.

Если Карло Коллоди возвеличивает роль человека, поднимает на подобающий уровень, утверждая, что человек выше, значительнее куклы, по крайней мере, должен быть таким, то Алексей Толстой, возможно, умышленно не делает различия между куклой и человеком, он объединяет их в высоком философском значении.

Е. Д. Толстая[11] отмечала: «В начале сказки Буратино вызывает взрыв всеобщего энтузиазма, попав в театр кукол: марионетки раскрывают ему глаза на то, кто он такой. А в качестве венца всех усилий он получает театр в свою власть. Происходит как бы повторная, усиленная, удвоенная самоидентификация: кукла «находит себя» в том, что она кукла, актер, она как бы обрамляется двойною рамкой, играя самое себя, и на этом волшебном пути обретает свободу действий – вернее, ее иллюзию».

Конечно в таком толстовском взгляде на куклу и человека многие исследователи усматривают личные мотивы писателя и судьбу самого Алексея Николаевича.

«Призраки на кончике носа…»

А Буратино кривлялся и дразнился:

– Эй ты, директор кукольного театра, старый пивной бочонок, жирный мешок, набитый глупостью, спустись, спустись к нам – я тебе наплюю в драную бороду!

А. Толстой. «Золотой ключик, или Приключения Буратино»

Исследования буратинологов и тех, кому интересна толстовская сказка, самые разные и порою совсем неожиданны. О скрытых смыслах «Буратино» рассказал писатель и сценарист Александр Феденко в статье «Алексей Толстой. Призраки на кончике носа», упоминавшейся выше в связи с «темой носов».

Феденко выясняет причину: почему и чем сказка итальянского автора К. Коллоди так «зацепила» А. Толстого, что он начал воспринимать ее как свою, но вместе с тем что-то оказалось в ней «не так», что и было изменено в процессе «литературного пересказа».

Разобравшись в сути обеих сказок, поняв их смысловые различия, определив внутренние мотивы, управляющие Толстым и заставившие по-своему переписать итальянскую сказку, Феденко «выудил» из толстовской сказки неординарные идеи.

Он замечает, что первый, написанный Коллоди вариант сказки своим сюжетом повторяет схему народных сказок: непослушный ребенок убегает и становится жертвой хитрых и опасных обитателей большого мира; а у отца деревянного мальчика есть прозвище – «Кукурузная лепешка», что напоминает нам те многочисленные сказки, в которых сбежавшим персонажем оказывалась пропавшая выпечка, в т.ч. русский Колобок.

Автор статьи выдвинул в итальянской сказке на первый план идею «поиска свободы», утверждая, что Коллоди интуитивно затронул глубочайшую, совершенно недетскую тему, написав историю о поиске свободы, о самой метафизике свободы. Он так оценивает Пиноккио и мотивы его поступков:

«Ведь деревянный человечек – это голем, лишенный своей воли, созданный подчиняться чужой власти, быть марионеткой в буквальном смысле. Не зря обитатели кукольного театра сразу же признают в нем «своего».

И с первых минут жизни в Пиноккио просыпается бунтарское стремление убежать, вырваться на волю от Джеппетто, своего «отца», от любых обязательств и обязанностей, от необходимости учиться и работать. Говоря другими словами, он не хочет соответствовать ни шаблону жизни, ни законам своей кукольной природы.»

Но оказавшись на свободе, которую можно интерпретировать как внешнюю свободу, Деревянный Человечек оказывается все равно, что в той же самой несвободе, так как повсюду его подстерегают опасности, смертельные угрозы, его бросают в тюрьму, сажают на собачью цепь, связывают, топят и т.д.

Постепенно у Пиноккио представление о свободе меняется и он начинает понимать, что может стать свободным, только превратившись в настоящего живого мальчика. Коллоди дает вполне определенную и конкретную цель своему герою – стать настоящим мальчиком; но для чего? А чтобы приобрести драгоценную свободу!..

Феденко ведет нас дальше по своим лабиринтам мысли, обращаясь к «вечному деревянному голему», как он окрестил толстовского Буратино. Создавая свою сказку, Алексей Толстой полностью меняет главную цель персонажа, убирая тему очеловечивания целиком. Буратино хочет оставаться деревянной куклой и ею остается. Интересно, то, что у него не возникает ни намерения, ни даже мысли, чтобы стать человеком – такова идея создателя сказки…

При этом Толстой заменяет одну цель другой. Говоря о замене цели, Феденко обращается к носу, к длинному носу, который прежде всего напоминает нам, что это кукла, а не человек и у Пиноккио, как известно, он растет всякий раз, когда он врет.

Таким образом, автор статьи открывает в сказке Толстого символическую цепочку, соединяющую ложь и големность, что порождает глубокую метафору, объясняющую основу и последствия лжи. А. Феденко делает вывод:

«Ложь делает человека несвободным, сковывает его. Человек становится заложником той лжи, которую он порождает. Даже если он порождает ее для собственного удобства, эта ложь начинает управлять им самим, как куклой. Если он не отвергает чужую ложь, он подчиняется ей.»

Вот эту идею о вреде лжи, превращающей человека в куклу, автор считает одной из основных, скрытых в сказке Коллоди.

А. Толстой переворачивает всё с ног на голову, нос Буратино совсем не реагирует на вранье, а тема лжи в сказке Толстого, по мнению Феденко, всплывает самым неожиданным образом. Он пишет:

«Отняв у деревянного мальчика стремление стать человеком, Толстой предлагает ему другую цель – Золотой Ключик. Эта подмена порождает интереснейшие различия двух сказок.

Цель Буратино – не его собственная. Она аккуратно «навязана» ему другими персонажами. Они рассказывают ему о тайне ключика и тайне дверцы в хижине Папы Карло. Они же помогают ему завладеть ключиком и открыть дверцу. И даже Карабас Барабас, если внимательно присмотреться, помогает ему в этом, хотя и участвует в игре в роли антагониста…»

И действительно, заполучив Золотой ключик и открыв им заветную дверь, Буратино и его друзей ожидает за этой дверцей театр, не такой жестокий и мрачный как у Карабаса Барабаса, а радостный и светлый. Куклы просто меняют один театр на другой, но это все равно театр…

Феденко замечает, что если разбирать метафорический смысл самого образа Театра, то ключевое в нем – это… та самая ложь, иллюзия, добровольный обман, подмена реальности представлением, то есть так или иначе это невидимые ниточки над куклами. Куклы остались куклами. Толстой не дал им шанса превратиться в людей, а просто заманил их в другой театр.

Автор статьи задает вопрос, тем самым обратив внимание еще на одну важную деталь: кто же будет управлять куклами в этом театре? Оказывается, папа Карло, это понятно из толстовского текста:

«Карабас Барабас, стоя в трёх шагах позади Карло, проворчал:

– Я тебе дам за куклы сто золотых монет, продай.

Буратино, Мальвина и Пьеро перестали дышать – ждали, что скажет Карло.

Он ответил:

– Нет! Если бы ты был добрым, хорошим директором театра, я бы тебе, так и быть, отдал маленьких человечков. А ты – хуже всякого крокодила. Не отдам и не продам, убирайся.»

Именно Папа Карло забирает в новый театр всех кукол Карабаса Барабаса, а путь в новый мир лежит не через тридевять земель, а идет вниз по ступеням лестницы, ведущей в подвал Папы Карло. И то, что путь лежит вниз, а не вверх, тоже о чем-то говорит.

Вскрыв и сравнив ключевые коды двух сказок, А. Феденко делает следующий вывод:

«Пиноккио» – это история про куклу, захотевшую стать живым мальчиком, и ставшую им; и для этого прошедшую сложный путь избавления от иллюзий и от собственной лжи. История внутреннего освобождения от обреченности быть деревянным големом.

«Буратино» – история про кукол, которых соблазняют идеей внешнего освобождения, а на самом деле из одного театра заманивают в другой, но тоже театр, мир иллюзии. И они в нем по прежнему куклы. И единственное изменение во всей истории: вместо Карабаса Барабаса над ними теперь возвышается Папа Карло.»

Автор статьи утверждает, что Папа Карло, – это Отец народов, или, как принято говорить в последние годы – просто «Папа», «а под ним – вечный, никогда не меняющийся, готовый послушно реагировать на движение дергаемых нитей “деревянный ребенок”, не желающий освобождаться от лжи и становиться человеком».

Александр Феденко, заканчивая свою версию трактовки текста толстовской сказки, признается:

«Я осознанно не стал рассматривать личную историю Алексея Толстого с его «поиском отца», равно как и подозрения современников, что в этой истории не обошлось без мошенничества. Скорее всего, история с отцом стала точкой внутреннего притяжения, которая оживила для него итальянскую сказку настолько, что он воспринял ее как свою, и взялся переписывать. И переписывая, выбрасывал чуждое и наполнял пустоты своими смыслами.

Вряд ли Толстой осознавал, что детская сказка расскажет так много о нем самом, Толстой отевших перестать быть деревянными человечками в руках «Папы Карло».

«Памяти Буратино…

Без его пустоты было бы безнадежно пусто»

Чем умнее кукловоды, тем независимее выглядят марионетки.

Мудрость жизни

В статье «Памяти Буратино» Марк Липовецкий[12] выдвигает идею счастливого существования куклы-марионетки в этом мире. Он считает, что «Буратино – первый детский герой, сознательно и, главное, радостно избравший путь копии без оригинала, играющей пустоты как парадоксальной формы самоидентификации….

…Несмотря на то, что в сказке Толстого Буратино не проявляет никакого интереса к девчонкам и особенно недолюбливает Мальвину, в анекдотическом фольклорном эпосе деревянный нос героя приобрел однозначно сексуальное значение».

Липовецкий тоже вспоминает фильм «Быть Джоном Малковичем» Спайка Джонза в связи с отражением в этой кинокартине идеи «Золотого ключика», которую увидела в нем критик из Екатеринбурга Валерия Словиковская. Он говорит о том, что сюжет этой грустной комедии “легко прочитывается как история превращения человека в марионетку, ведущего не к драме, а к счастью марионеточного, то есть симулятивного, бытия”… Липовец-кий считает, что Буратино еще и особый взгляд на творца.

Он усматривает причину такого взгляда Алексея Толстого на роль куклы и человека в автобиографии писателя, связывая это с вехами создания толстовской сказки.

Итак, Алексей Николаевич начал писать своего «Буратино» (на основе перевода «Пиноккио» в соавторстве с Ниной Петровской, ) в декабре 1934 года, лежа в постели после тяжелого инфаркта. И до весны 1935 года имя Буратино даже не упоминалось, до этого момента речь шла только о вольном пересказе Коллоди.

Прошло больше полутора лет, когда вышло постановление о воспитании нового поколения посредством сказки, после чего Толстой взялся за создание нового произведения по мотивам итальянского Пиноккио.

Автор «Памяти Буратино» напомнил нам о существующем факте, – “историческом” разговоре Толстого с Ворошиловым весной 1935 года, во время которого сталинский нарком разъяснил, какое “важное упущение сделал Толстой, не показав в своем романе “Хмурое утро” центральной роли обороны Царицына», в которой участвовал Сталин. В ответ Толстой быстро пишет роман «Хлеб», это была первая крупномасштабная вещь об Отце всех народов, великом вожде и учителе.

Иначе говоря, Алексей Толстой сам становится марионеткой, как подметила та же Валерия Новодворская.

Марк Липовецкий объясняет это так: «В этом контексте сказка о Буратино – о радости симуляции – оказывается формой игровой автотерапии циника-жизнелюба, уже, впрочем, взглянувшего в глаза смерти, но все еще уговаривающего себя, что-де не стоит бояться плетки-семихвостки, что можно быть вполне счастливым и в марионетках, и даже особенно в марионетках, если у тебя есть свой театр и ты, как Буратино, сам себе режиссер…»

Можно и так интерпретировать образ Буратино и отражающегося в нем как в зеркале знаменитого писателя и красного графа Толстого, как говорится одно другому не мешает.

«…Роскошной фигой в кармане выглядит на этом фоне показательное расхождение со сказкой Коллоди:у Пиноккио нос начинает расти, когда он лжет, – поясняет Липовецкий. – Буратино, как все помнят, рождается с длинным носом – он всегда врет, всегда лицедействует, он копия без оригинала: такое его счастье!

И горькой иронией оборачивается аббревиатура заглавия этой счастливой сказки. ЗК – зэка – Золотой Ключик. (Вспомним, что термин «зк» означает заключенный каналоармеец, вошло в язык в 1933 году, после публикации книги о Беломорканале). Тоже, наверное, игра. Только, скорее, письма, языка, авторского подсознания…»

Если Мирон Петровский в своей работе «Что отпирает Золотой ключик» увидел в сказке Толстого пародию на Блока, поэтов-символистов, Мейерхольда и на Серебряный век, то с не меньшим успехом Марк Липовецкий усмотрел социальные слои советского строя в таком раскладе: «тиран Карабас (Сталин), сервильная интеллигенция (Дуремар), есть покорная интеллигенция (марионетки из театра Карабаса), есть внутренняя и внешняя эмиграция (Пьеро и Мальвина с Артемоном), есть жулики – кот Базилио и лиса Алиса – и есть покорный «народ» (папа Карло)».

Наверное, такой расклад можно применить почти к любому времени и социальному строю, может быть поэтому так современно прозвучал фильм Л. Нечаева «Приключения Буратино» в середине 70-х годов, где Карабас совсем не страшен и даже смешон, невольно напоминая образ Л. И. Брежнева.

М. Липовецкий предлагает и другой взгляд, применимый к нашей современности, когда сам Карабас Барабас не человек, а марионетка, которую дергает за ниточки, например, Дуремар, и при этом отгоняет пинками распустившихся котов и лис.

Таким образом, получается, что и кукловод может быть чьей-то марионеткой. Или еще более глобальная: В марионеточном государстве, как известно из мировой истории, только кукла может быть назначена на роль верховного правителя.

Словом, сказку можно интерпретировать так, а можно и иначе.

Но какие бы отношения не складывались между героями, всегда над ними естественно главенствует образ Буратино, по определению Липовецкого, «неунывающий пройдоха-врун-творец-марионетка-деревяшка-пустышка-герой-победитель-кумир, никакой, всякий, любой. Ничто его не берет, ничто в нем не задерживается – все проходит бесследно сквозь его абсолютную, но совершенно не агрессивную пустоту» и потому он счастливчик и удачник.

Сравнивая Буратино с Чебурашкой, мягким, пушистым, с широко распахнутыми глазами, в противовес длинноносому Деревянному Человечку, Липовецкий замечает, что ему Буратино показался вульгарным и циничным и был таким всегда. Вспомните, сколько раз В. Новодворская называла циничным самого Толстого, образ которого так естественно перекликается с образом Буратино.

Автор статьи «Памяти Буратино» задает нам вопрос: умер ли сегодня Буратино или еще жив? И делает вывод, что всё-таки этот образ устарел, потерял свою свежесть, потому что слился с окружающей средой, его исключительность в наши дни стала нормой культурного выживания.

«Светлая память. Без его пустоты пусто…»

Буратино в фольклорной мозаике

Hад Италией обшиpной

Солнце светит с наглой моpдой.

А под лестницей, в камоpке

Папа Каpло pежет бpевна.

Буратино в России приобрел невероятную популярность не только благодаря сказке Алексея Толстого, но и киноэкрану, заново возродившему образ Буратино, давшему жизнь многим анекдотам, поговоркам, шуткам, народной поэзии и даже рекламе, (например: «Водка Буратино. Почувствуйте себя дровами!»).

Говорят, что Буратино перегнал по количеству анекдотов даже поручика Ржевского, причем большинство – эротические. Я вспомню, пожалуй, пока самые целомудренные из всего арсенала:

«Запер как-то папа Карло Буратино с Мальвиной в сарае, чтобы они ему дровишек на зиму заготовили». Или: «Мальвина провела ночь с Буратино. Утром подружки спрашивают: ну как все было? Она отвечает: без сучка и задоринки». Или такой замечательный: «Казанова – это перевернутый Буратино». Или вот еще: «Буратино приснился топор и он проснулся весь в берёзовом соке.»

Петр Вайль подметил, что сексуальность Буратино связана с его длинным носом, который во все времена и у всех народов связывается с длиной другого органа. И Вайль замечает, что два героя мировой литературы, Пиноккио-Буратино и Сирано де Бержерак наоборот абсолютно асекуальны. Буратино совсем не может понять, как можно влюбиться в такую девчонку, как Мальвина, и вообще страдать от любви к кому-то. Но сам факт того, что он – обладатель такого роскошного длинного носа, превращает его в сексуальный объект фольклора.

Кстати, существует музыкальная группа с таким выразительным названием как «Несчастный случай», которая исполняет песню с оригинальным припевом: «Буратино – секс-машина». Петр Вайль называет это центробежной силой фольклора.

Есть и другие замечательные анекдоты: «Он и сейчас продолжает дарить нам тепло, – вздохнула Мальвина и бросила в очаг остатки Буратино». Или: «Буратино утонул».

Интересно то, что в современном народном творчестве все грандиозные события, катаклизмы уже не могут произойти без участия Буратино. Вот часть мозаики из огромной коллекции анекдотов о Деревянном Человечке:

О происхождении и особенностях кукольного организма…

Посмотрел Папа Карло на бревно, и подумал: «Мдааа, не правильно плод лежит-то»…

* * *

Папа Карло, войдя в автобус с поленом под мышкой:

– Где здесь места для беременных?

* * *

Сидит Буратино и сам с собой рассуждает:

Вот и зачатие у меня непорочное, и отец плотник…

* * *

Идет Иисус Христос по раю, навстречу ему – благообразный старец.

Иисус спрашивает его:

– Старец, кто ты?

Тот отвечает:

– При жизни я был никому не известным плотником, зато мой сын прославил меня на весь мир…

Иисус: – Папа?!!

Старец: – Буратино?!!!

* * *

– Буратино, у тебя берёзовый сок какой группы?

* * *

Буратино просит Папу Карло:

– Папа, а сделай мне братика!

– Э, сынок, слабоват я стал. Топор уже не стоит, а виагра на него не действует.

* * *

Однажды у Буратино родились братья – двойняшки. Папа Карло назвал их лыжами…

* * *

Когда Буратино повзрослел, на ногах у него стала расти стружка.

* * *

Буратино спрашивает у папы Карло:

– А сколько мне лет?

– Сейчас распилим и посчитаем !

* * *

Заходят Лиса Алиса и Кот Базилио в каморку к Буратино и говорят:

– Не бойся, мы ненадолго! Нам только один вопрос выяснить, – сколько тебе лет?

Буратино смотрит на них и спрашивает:

– А зачем пилу принесли?

* * *

Буратино любил бывать на природе и есть шашлыки…

Но всегда, когда заканчивались дрова – он прыгал в реку и кричал:

– Я сырой, я сырой!

* * *

По ночам Буратино разговаривал со спичками про инквизицию. Он прекрасно знал, за что сжигали еретиков и ведьм, но никак не мог понять одного, а за что же сжигали дрова?

* * *

Пришёл буратино в синагогу и попросил:

– Сделайте мне отпиливание.

* * *

Скажи, пожалуйста, пап, как я появился на свет? Я надеюсь это не из серии, что миллион маленьких рубанков стремятся к цели и только самый шустрый достигнет бревна.

* * *

О любви…

Папа Карло, я Мальвину люблю!

– Это хорошо, мой мальчик…

– Папа Карло, а я Мальвину люблю!

– Это прекрасно, мой мальчик!

– Ну папа Карло, ну прибей хоть гвоздик…

* * *

Пришел Буратино к своему папе и говорит: Папа прибей гвоздик! Ты еще очень мал сынок, чтобы такие мысли в голове держать, погуляй еще немного. Прошло немного времени и Буратино возмужал. Приходит он к отцу и говорит: Папа подари карандаш!

– С удовольствием, Я еще тогда подумал как бы ты гвоздиком рисовал чертежи своего счастья!

* * *

Подросший Буратино спрашивает у Папы Карло:

– Папа, а почему мне нравится Пьеро, а не Мальвина?

– Потому что ты сделан из голубой ели!

* * *

Выше нос – говорила Мальвина, целуясь с Буратино.

* * *

– А переверни Папа Карло полено вверх ногами – и все могло бы быть совсем по-другому, – грустила Мальвина, глядя на длинный нос Буратино.

* * *

Мальвина, кокетливо спрашивает Буратино:

– Я вам нравлюсь?

– Да, но по-моему вы очень сучковатая.

* * *

Мальвина обвиняет Буратино в сексуальных домогательствах. В качестве доказательства она представила в суде платье с засохшими каплями берёзового сока.

* * *

Жила-была Мальвина, которая после встречи с Буратино полюбила упражнения на бревне.

* * *

Только одним глазком сумела взглянуть Мальвина на звездное небо, вспоминая последний долгий и пронзительный поцелуй Буратино.

* * *

«Природу не обманешь», – грустно размышлял Буратино после брачной ночи с Мальвиной, – «каждому свое – вот и мне в итоге досталось бревно».

* * *

– Как интересно все устроено в жизни, – думал Буратино нервно покуривая после брачной ночи с Мальвиной, – из полена получился классный мальчик, а из клевой девочки – бревно.

* * *

Черепаха Тортилла вручая ключик Буратино, томно прошептала «триста восьмой».

* * *

– Трухля тебе в бороду, короед в ребро! Опять по молоденьким берёзкам шляешься! – ругалась жена Буратино.

* * *

Пришла весна, и Буратино очень пожалел, что был сделан добросовестным папой Карло без сучка и задоринки.

* * *

Две замужние Мальвины, 21/170/65 и 21/180/65, желают познакомиться с богатенькими Буратинами, которые не пожалеют для них и 5-ти золотых!

* * *

«Идеальная фигура!» – подумал Буратино, поглаживая бревно.

* * *

Ты слышал, что Мальвина оставила Пьеро и вышла замуж за Буратино?

– И что она нашла в этом деревянном чурбане?!

– Ну, не скажи – сразу же и новый муж, и новая мебель.

* * *

В кувшинке сидит лягушка и тоскливо смотрит на дорогу.

К ней подплывает вторая:

Все ждешь?

– Жду.

– Принца?

– Нет.

– А кого тогда, если не принца!? Все ждут принца!

– Идиотки вы болотные! Это вы, дуры, ждете своих принцев. А что в них такого особенного? Принцев – пруд пруди. А Буратино… (томно и тоскливо вздыхает) Буратино он один.

* * *

День рождения Буратино справил классно! С березовым соком и матрешками…

«Ужастики»…

В лучших кинотеатрах страны. Самый кассовый фильм ужасов этого года «Буратино на лесопилке – 2».

* * *

На земле лежал труп Буратино, а над ним зловеще и хищно кружились дятлы.

Литературные…

Буратино – Муму:

– В трудную минуту держись за меня, не пропадешь!

* * *

Любил Буратино поиздеваться над бедным Герасимом. Бывало, накинет шкурку собаки, проберётся в лодку, развалится на корме и орёт:

– Ну, давай – топи, топи меня, глухое ничтожество!

О воспитании…

Папу Карло вызвали в школу по поводу плохого поведения Буратино.

После выслушивания нотаций Папа спрашивает:

– Ну, а по умственному развитию он как?

– Откровенно говоря,… дуб-дубом!

– Э! Не скажите!! Карельская берёза!!!

* * *

Папа Карло точно знал, что в воспитании детей главное – не перегнуть палку и не наломать дров!

* * *

Буратино не любил книги, так как знал, что на бумагу для них уходит не одно полено.

О Дружбе…

Буратино спрашивает у папы Карло:

– Папа, а как мне узнать, кто мне враг, а кто мне друг?

Карло ему отвечает:

– Кто тебе дарит спички, тот твой враг, а кто огнетушители, тот твой друг.

* * *

Буратино:

– Мальвина, скажи мне – я человек хороший?

– Хороший.

– А почему я тогда не тону?

Политические…

Символом сборной России на Олимпиаде в Афинах надо было делать не Чебурашку, а Буратино. Тогда у нашей команды было бы на 5 золотых больше!

* * *

Молотки и стамески фирмы «Ого-го». С их помощью вы без труда сможете вырубить не только Буратино, но и Папу Карло!

* * *

Подсудимый Буратино, встаньте! Что Вы можете сказать в свое оправдание?

– «Драться надо, так дерись!» – именно так меня учила старая Тортилла.

– Буратино, а знаете ли вы, где она провела эти свои 300 лет, и самое главное – за что?

* * *

Когда за Буратино закрылась тюремная дверь, прокурор снял шапку и сказал:

– Наконец-то я посадил дерево!

* * *

Грузинский театр. Спектакль «Приключения Буратино». На диване лежит сам Буратино – волосатая грудь, нос на полметра. Стук в дверь.

– Кто там?

– Эта я – Карабас Барабас!

– Вах, баюс баюс!

* * *

Буратино на приеме у врача:

– Доктор, что-то мне нехорошо!

– На что жалуетесь?

– Сердцевина ноет!

* * *

– Папа Карло, а что находится за нарисованным очагом?

– Да там театр находится. Имени Гоголя. Никто туда не ходил, и я его замуровал к черту.

* * *

– Автобус с буратинами подпрыгивает на кочках. «Эй, водила, потише, не дрова везешь!»

* * *

Весь день в Манеже выставка деревянных фигур работы итальянского мастера Карло Папы.

* * *

Существует и народная поэзия о Буратино, вот, например, пародийно-лирические стихи, напоминающие частушки – народные страдания:

* * *

Буратино – страстный малый!

Он влюбился горячо,

Но беспечный папа Карло

Не прибил ему сучок.

* * *

Плакала береза,

плакала осина,

папа не доделал,

снизу Буратино.

* * *

Жалко Буратино,

но Мальвину тоже…

Перестала плакать

Белая берёза.

* * *

Оказывается есть не только буратинологи или буратино-веды, но и буратиноблоггеры, появившиеся с возникновением интернетовской паутины и пишущие на интересующую нас тему о Деревянном Человечке. Один из таких сайтов называется «Непогода», а рубрика – «Гостевая книга Буратино».

Блоггеры-буратиноведы общаются под соответствующими именами: Чиполлинский-Томатов, Павел Буратинский, Врач-антрополог-поленолог, Мама Вовочки, Боец Невидимого Фронта, Простокваха, Йогурт, Народные творожные массы, Колобашкин, Blue Cheese, Девочка Маша, Mr. Parker....

Что же волнует их и на чем основываются их обсуждения и споры? Нужно сказать, что пишут буратиноблоггеры непосредственно, ведь в народных высказываниях, полных искрометного юмора, выражается живость народного ума.

Ну вот, например, Чиполлинский-Томатов обращается сразу напрямую к Алексею Толстому и для него совсем не важно жив он или умер уже давно, здесь свои условия игры:

«Стыдно, господин Толстой. Втихомолку плагиатом занялись? Ваш «Буратино» – это же чистый «Пиноккио». Да если бы чистый – вы половину чудесной сказки просто выкинули! А этот палиндром про лапу Азора – его вы нагло украли у Афанасия Фета. Стыдно! До чего докатилась великая русская литература!..»

Вот так отчитали великого писателя, в духе Валерии Новодворской.

Боец Невидимого Фронта, как и положено, владеет некоторыми тайнами мира:

«ЗК» – это зашифрованный протокол сионских мудрецов. Присмотритесь к этим символам – «пять золотых» (золотая пентаграмма!), зарытые в «Стране Дураков» (Россия!). Намек на Маркса (папа Карло) вам это даром не пройдет! Не допустим красно-коричневой пропаганды скрытого сионизма!»

Не обошлось и без письма мамы Вовочки:

«Послушайте, гражданин Толстой, я категорически возражаю против таких публикаций! Вас же дети читают, думайте об этом! Мой сын Вовочка уже три дня ходит по квартире с двумя молотками, и когда видит бегущего таракана, бросает в него молоток. Он утверждает, что такой способ охоты на сверчков описан в Вашем «ЗК». Якобы золото находится в том месте, куда поползет подбитый сверчок. Он перебил уже почти весь хрусталь и фарфор в доме. Гражданин Толстой, если вам нечего делать, написали бы лучше для детей что-нибудь полезное, познавательное. Например, как правильно ухаживать за девочками или за домашними животными».

Павел Буратинский живо откликнулся:

«Что вас тут всех за комплексы гложут? Ну буратины вы, ну деревянные – кому какое дело? Я, например, наполовину деревянный (у меня папа – буратино, а мама – русская). Ну и какая разница? Главное, человек я хороший, общительный. А вот выпячивание своего буратинства – это непорядочно. Ключик золотой надыбал – и сиди молчи. А то – «буратины мы, буратины». Будто сами напрашиваетесь».

Тут следом остроумно высказываются Творожные массы:

«Откуда вы взяли, что дровянизм – это «генетическая болезнь»? Это дровофобия передается по наследству, особенно у нас, в России. Некрасов, страстный обличитель язв и пороков российской действительности, еще в прошлом веке писал:

Откуда дровишки? Из леса, вестимо.

Отец, слышишь, рубит, а я отвожу.

В лесу раздавался топор дровосека…

И такое нетерпимое отношение ко всему деревянному передается в России от отца к сыну, из поколения в поколение. Рубят дровишки, пилят, а то и вовсе сжигают.

P.S. И я бы попросил в публичной дискуссии не употреблять слово «полено». В русском языке это слово является оскорбительным».

Высказала свое мнение и блогерша Девочка Маша, вступившая разговор с неким Мистером Паркером. Сказку Коллоди она объявила сексуальной, а буратиноведов – дураками и лжецами, Девочка Маша (Friday, October 31, 1997 16:03:18):

«А вот и ниправда я читала Калоди паболши тваиво дядичка! Хатя мой папа психиатыр и он гаварит что ета очин сыксульная скаска и ийо дитям нилзя. а буратина лучче

А я сиравно четала пра Пинокиа тожы и мне асобино пандравилос как он был ослик апатом иво сьели рыпки и он стал апять харошый. Ето самае замичатилнае места в той скаски Калоди! Пряма как ва втаром томи Ериха Берна а я иво люблю тожы! Но здеся жы все пра Буратина гаварят а ни пра Пинокиа! Или ты дядичка савсем аслеп ат кампютора свайова чтоли?

Ты плахой. Ты и другие буратинаведы все лжыцы и дураки патамушта ваш ницкейп ниправилно работаит. У ниго ниправилныи мышки ниправилныи а кошки ниправилныи бапки и нипавилныи детки! Вот!

Нихачу больши свами, хачу писать».

Что же ей отвечает мистер Паркер (Золотой Паркир)?

Mr.Parker (Friday, October 31, 1997 15:22:47)

– Молодец, славная моя. Повеселила старика. Я в тебя прямо влюбился. Какого бы пола ты ни была.

Я долго пытался обнаружить следы иронии, но обнаружил лишь полное невежество. Все это с грустью заставляет меня большими буквами сказать:

ДУРЕМАР БЫЛ ПРАВ.

Ну а что говорят сами дети о сказке «Приключения Буратино»?

Я ограничусь только одним отзывом, так как все другие выражают те же чувства огромной симпатии к этой книге:

«Очень люблю как книжку, так и иллюстрации к ней. Она вся – теплая и светлая. Мы любим Буратино не за то, что он хороший, а за то, что – настоящий, живой, совсем реальный мальчишка с его несносным характером… и при этом все равно – хороший. Добрый, искренний, знающий цену дружбе…»

Дети любят эту сказку и ее главного героя без всяких оговорок, условностей, заумного критиканства и сложного литературного анализа. И это факт, потому что, как сказал знаменитый философ, «только дети и сумасшедшие ближе всего к истине».

«Защита Буратино». КараГАЗ-Барабас, Кох Базилио и К

«Какое небо голубое… Мы не сторонники разбоя…»

Б. Окуджава. Песня из телефильма «Приключения Буратино»

Где только не используется образ Буратино? Его накрепко связали даже с историей НТВ в “лихие 90-е” и в начале 3-го тысячелетия, когда СМИ были почти свободными, а в телевизионной программе шли знаменитые и всеми любимые «Куклы» Шендеровича.

Алла Боссарт в 2001 году посвятила этой передаче целую статью, назвав ее «Защита Буратино»[13], взяв за основу сказку «Золотой Ключик» А. Н. Толстого.

И какие образы, ассоциации возникли у нее с героями этой сказки при взгляде на НТВ!?. Конечно, нужно знать очень хорошо всю эту историю, которая случилась на НТВ в то время, чтобы понять кто из упоминаемых героев Буратино, кто Карабас, которого Боссарт называет КараГАЗ-Барабас, и где главный Кукловод, да и другие действующие лица, участвовавшие во всей этой громкой эпопее.

А начала автор статьи свой рассказ так: «Это уже не сказка, а быль. О том, как КараГАЗ-Барабас, Кох Базилио и залетная Лиса мочат папу Карло в сортире за то, что он из Буратино захотел сделать полено власти…»

Многообещающее начало. Про Буратино и «полено власти» понятно сразу. Алла Боссарт подметила, что вся эта история телевизионщиков напоминает не демонические страсти, не триллеры Ф. М. Достоевского, а другой, вполне простодушный, но бессмертный детектив – «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Вот так и манит всех к себе, притягивает это сказочное произведение…

И архетипы из сказки, как раз пришлись впору. Кто хоть немного помнит или знаком с этой громкой заварухой в цехе телевизионщиков, сразу определит, кто Буратино, кто Карабас (КараГАЗ-Барабас), кто папа Карло, а что пруд…, что за Страна дураков и где именно Поле чудес находится…, ну и конечно еще куча сподвижников и фигуристов, которые играли свиту Короля.

Оказывается, что все дело заключалось не в нахальных выходках Буратино, а скорее основной пружиной действия был сам Золотой Ключик, в данном сюжете закодированный тремя чудесными буковками: НТВ. Итак, НТВ – Золотой Ключик, автор определяет условия игры. Всю эту работу, написанную “эзоповым” языком, Алла Боссарт посвятила СМИ, как главному инструменту политики государства.

В данном случае папа Карло совсем не народ, а шарманщик, он владеет шарманкой и это очень важно и символично, потому что шарманка – это ни что иное, как Средство Массовой Информации!..

Не трудно догадаться, что страна, в которой жил папа Карло со своей медиашарманкой и другими героями, называлась Страна дураков. И ничего в этом удивительного нет, так как каждый здравомыслящий и критичный человек вполне может назвать любую страну, в которой он живет, будь то Америка, Франция или Германия, или забытые Богом африканские страны, или даже благополучная Швеция, список можно продолжить, – Страной дураков или Империей Зла. Автор напоминает нам, что эти называния чисто условные, потому что не все население Империи было злодеями, а среди народа Страны Дураков оказалось много умных людей.

Алла Боссарт, хорошо знавшая это историческое действо на поприще телевизионных дел, считает, что Папа Карло был как раз умным, очень умным и потому по всему миру было разбросано много его каморок, респектабельных и дающих прибыль, а по банкам и разным углам были расфасованы миллиончики, которые очень тревожили дураков, их одолевала зависть, так как государство называлось всё-таки Страной дураков, а дураков интересуют и всегда интересовали чужие деньги. Итак, шарманщик папа Карло магнат или олигарх…

У нас сразу возникнет вопрос: А причем здесь Буратино и другие герои и атрибуты этой сказки? Дело в том, что в каморке у папы Карло (Гусин…) также как и у настоящего Карло была маленькая железная дверь в стене с изображением на плакате очага, а дверь эта вела в другой мир, а на плакате был изображен иероглиф очага, означавший Свободу.

Другой мир, находившийся за железной дверцей был так называемый, солнечный мир правды и демократии, который как мы предполагаем, существует только на других планетах, но иногда случается, что и на нашей планете Земля проявляется очень короткими вспышками.

Итак, папа Карло настрогал для себя много умненьких Буратино из элитных пород деревьев, то есть хороших способных работников, которые сразу догадались обо всем: об иероглифах, о железной двери и куда она даже ведет.

Алла Боссарт отмечает, что позитивность и прогрессивность папы Карло чисто условная, сказочная, что в общем-то положительных героев в этой истории не было, как их и не бывает в жизни, просто на роль главного героя в данный момент сгодился, а вернее идеально подошел шарманщик Карло.

Здесь, конечно, невольно приходит на ум сравнение бизнеса честных буратин, страстно стремящихся к свободе и независимости и незамысловатого бизнеса простых граждан, просто народа… В «Новой Газете» на эту тему под названием «Синдром Буратино» было высказано такое мнение:

«Нельзя более точно описать менталитет нашего человека, чем это сделал Алексей Толстой. Население нашей страны, как его деревянный герой, все время мечется: послушать лису Алису и кота Базилио (читай – банкиров и их рекламу) и зарыть “золотые” или бежать от них подальше. Вдруг никакого дерева с деньгами не вырастет, да еще и свои кровные потеряешь?

Но вернемся к нашему Золотому Ключику, в данном случае. Помните как у Коллоди Пиноккио мечтал:

– Завтра мой отец будет важным синьором, ибо эти четыре цехина превратятся в две тысячи!

И Деревянного Человечка предупреждал голос Говорящего Сверчка с того света:

– Не доверяйся, мой мальчик, тем, кто обещает сделать тебя богатым по мановению руки. Они, как правило, или сумасшедшие, или мошенники. Послушайся меня и вернись!

Можно сказать, что на наших глазах рождается новый вариант толстовской сказки «Приключения Буратино или Золотой Ключик» в образе знаменитых магнатов-телевизионщиков и тех, кто хочет из них сделать «полено власти». Вот так появляются новые сценарии фильмов и спектаклей.

Словом, мы говорим о куклах, которые нас больше волнуют:

«Какие удивительно недальновидные куклы! Впрочем, с кукол какой спрос. Марионетка, конечно, завидует кукловоду, которому вынуждена подчиняться. Но еще больше она завидует другой марионетке, которой удалось сорваться с ниточек и зажить своей жизнью. И ей, марионетке из сундука, никогда не понять счастья ожившей куклы. И никто так не ценит свободу, как бывшая марионетка», – заключает мысль о куклах Алла Боссарт.

А тайна Золотого Ключика оказывается в том, что для Страны Дураков он является пропуском в цивилизованный мир, в нужную влиятельную тусовку. Боссарт очень обидно за державу и она уверена на тот момент, что Папа Карло непременно найдет выход, впрочем, как и в первоисточнике сказки.

* * *

Конечно, все эти сказочные тайны с золотыми ключами, с волшебными дверями в иной, более лучший мир никогда не устареют. Это вечные идеи мироздания и нашей жизни и их можно приложить к любым темам и событиям.

Например, авторы недавней публикации «Абсурдопедии» делятся с нами следующим предположением:

«Считается, что Папа Римский был награждён ключами от Рая (и от Госбюджета 167 стран мира!), поэтому он постоянно окружён почтением и всеобщей любовью. Однако апостол Пётр, якобы предупредил, что ключ от Рая и все дубликаты к нему находятся у него на руках, а ключ Папы – не что иное, как Золотой ключик Буратины, мастерски исполненный китайскими умельцами».

А вот еще один пример на тему вариаций из “Буратино”, на этот раз киношный: Футуристический боевик «Буратино»…

Краткое содержание:

Дендромутант Буратино (Ди Каприо, приз зрительских симпатий) бежит от своего создателя – безумного итальянского ученого Карло. Странствуя по стране, он встречает группу мутантов, и становится во главе их восстания. Фильм показывает жизнь социального дна, где по улицам ходят мутировавшие животные-нищие, а черепахи и сверчки умеют говорить. А в конце герои узнают, что весь этот Театр Абсурда контролируется мастером марионеток Карабасом.

Возможности толстовской сказки неисчерпаемы, а ее архетипы претендуют на вечность, впрочем, как и многие архетипы мировой классической литературы

«Буратино – миф ХХ века»

Литературным «наследником» Иисуса Христа в XIX веке стал Пиноккио, а в ХХ веке – Буратино.

«Буратино – миф ХХ века».

Ю. Ф. Гаврюченков

Здесь мне кажется уместным обратиться опять к размышлениям Юрия Гаврюченкова, посвятившего сказке Алексея Толстого свой труд «Буратино – миф ХХ века».

Автор в этой работе вспоминает о том, как в романе братьев Стругацких «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя» рассказывают исторический анекдот о просмотре Отцом всех народов эпохальной киноленты «Незабываемый 1919-й»:

«И когда фильм окончился, товарищ Сталин с трудом поднялся и, ни на кого не глядя, произнёс с напором: “нэ так всо это было, савсэм нэ так”».

И здесь Гаврюченков утверждает, что «те же самые слова Иосиф Виссарионович мог бы сказать, просмотрев фильм «Золотой ключик, или Приключения Буратино», популярную в годы кровавых репрессий детскую сказку, написанную придворным литератором… И в ней действительно «нэ так всо было», как мы привыкли думать, наивно глядя в голубой экран».

Всё дело в том, что какую бы вариацию нам не предложил экран, театр, художник или любой другой создатель произведения на тему Буратино и Золотого ключа, (да и на всякую другую тему), всегда будет «нэ так», потому что каждый видит и понимает свою картину событий так, как он может видеть и понимать, будь то реальное событие или фантазия художника-творца.

Гаврюченков называет толстовскую сказку «Пиноккио для диктатуры пролетариата» и обращает особенное внимание на предисловие, которое Толстой написал к своей сказочной повести:

«Когда я был маленький, – лукаво сообщал автор, – читал одну книжку: она называлась «Пиноккио, или Похождения деревянной куклы» («деревянная кукла» по-итальянски «буратино»). Я часто рассказывал моим товарищам занимательные приключения Буратино. Но так как книжка потерялась, то рассказывал каждый раз по-разному, выдумывая такие похождения, которых в книге совсем и не было. Теперь через много-много лет я припомнил моего старого друга Буратино и надумал рассказать вам, девочки и мальчики, необычайную историю про этого деревянного человечка».

Предисловие как предисловие, “очччень даже симпатичное”, но вот что так смущает некоторых читателей, и что объясняет нам Ю. Гаврюченков:

«Никаких сомнений в том, что Алексей Толстой её в детстве читал и по-всякому пересказывал товарищам, не возникает – он родился талантливым. Однако упомянуть Коллоди, у которого содрал большинство персонажей и основные ходы, советский классик просто не счёл нужным, хотя изложил он историю деревянного человечка значительно лучше итальянца, сделав сказку увлекательной и доброй. Искромётный юмор талантливого писателя позволил ему провести множество аналогий, понятных только отечественному читателю той эпохи».

Совершенно верно замечено, потому что многие наши люди долгие годы даже не знали о существовании первоисточника – сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио» и никогда бы не было на свете «Приключений Буратино» если бы не было Пиноккио. Правда Алексей Николаевич сохранил в своей сказке имя создателя Буратино, назвав его Карло.

И нужно сказать, что каждая сказка, итальянская и русская хороши по-своему, каждая несет свой заряд искрометных идей и великий Дисней все-таки сделал свой фильм не по сказке Алексея Толстого, а по первоисточнику Карло Коллоди.

Если Мирон Петровский увидел в образе арлекина Пьеро – А. Блока, то Юрий Гаврюченков обнаружил в нем блестящую пародию на Вертинского с его тоскливыми стихами, но в Карабасе Барабасе все единогласно узнают Мейерхольда, славившегося своим деспотичным характером. Анализируя Пиноккио, Гаврюченков замечает: «Любопытно, что тосканские современники Карло Лоренцини по-своему радовались, когда сквозь описание мытарств Пиноккио проглядывал «Ад» Данте Алигьери (например, встреча с тенью Сверчка, ставшей наставником, подобно тени Вергилия)…» Вспомним эту сцену:

– Кто ты такой? – спросил Пиноккио.

– Я тень Говорящего Сверчка, – ответило маленькое создание беззвучным голоском, доносившимся словно с того света.

Библейские мотивы, которые не усмотрит разве что только совсем глухой и слепой читатель, конечно же, никак не спрячешь ни в итальянской, ни в русской сказках, так как сын плотника Иосифа (Джепетто) злодейски повешенный на древе, испытывал жуткие мучения, итальянцы никогда даже не сомневались в аналогичности этого образа с Христом. И автор статьи «Буратино – миф ХХ века» справедливо называет Пиноккио-Буратино сказкой на все времена.

Идея богоизбранности главного персонажа проступает в отдельных сценах сказки о Буратино, впрочем, как и о Пиноккио у Коллоди; и того и другого сразу же узнают в театре куклы и принимают восторженно, хотя видят впервые. Словом, действительно сказка получилась на все времена.

А вот какой случай произошел в российском городе Таганроге, в связи Деревянным Человечком и анекдотом о нем, говорящим о богоизбранности главного героя, который уж очень не понравился почему-то местному священнику православной церкви. Вот что написала «Таганрогская Правда»:

«Благочинный отец Александр Клюнков, как выяснилось страшно не любит анекдоты. Вот открыл он как-то «Таганрогскую Правду», а там на странице №13 (о! уже слышен запах серы!) опубликован такой анекдот.

«Сидит Буратино и думает: вроде и зачатие у меня непорочное, и отец плотник…»

Поняв, что прочитанное «до глубины души оскорбило религиозные чувства жителей нашего города … Отец Александр, наверное, задумался. Прибегнуть к таким испытанным на протяжении столетий средствам как предание главного редактора «ТП» анафеме с амвона или сжигание его в деревянном срубе по примеру протопопа Аввакума возможности конечно нет. Поэтому благочинный решил действовать методами светскими и, накатал телегу в адрес власти мирской, мэру Таганрога.

Из письма, становится ясно, что таганрогское благочиние в полном составе давно уже смотрит на «ТП» как на рассадник атеистических и, хуже того, антиправославных настроений. Некоторые публикации благочинный Клюнков обозначил как «откровенный шизофренический бред», а некоторые как унижающие церковь.

«Булла» от Александра Клюнкова мэру заканчивается резолютивной частью. В частности, он просит мэра «обязать редактора газеты от имени редакции… принести извинения», а также направить в адрес Таганрогского благочиния письмо «в котором была бы ясно и конкретно изложена позиция редакции по отношению к Православной церкви».

Что должен написать редактор я даже и представить себе не могу. Ну там типа, “церковь отделена от государства”. Или “отделена, но не отдалена”, или наконец “Буратино – не мессия”».

Подобные истории, по всей вероятности, происходили не только в Таганроге, но и в других весях России, но тогда жалобу нужно писать не мэру того или иного города, а самим писателям, создавшим такие сказки, но они, к сожалению, уже давно ушли в мир иной и не могут ответить за свои деяния.

* * *

Ю. Гаврюченков указал на некоторые особенности «Золотого ключика», например, что у Буратино не было длинного носа, о чем сейчас мало кто помнит:

«Золотой ключик» изрядно редактировался, отражая реалии той эпохи, в которую происходило очередное его переиздание. Так уж получилось, что с приключениями беглых кукол я ознакомился по одному из первых вариантов «З. К.», издания «Детиздат ЦК ВЛКСМ» 1938 года.

Оригинальный замысел Толстого, дополненный иллюстрациями Полозова, вызывал некоторый диссонанс в чувствах не по годам начитанного ребёнка, когда ему (то есть мне) доводилось смотреть фильмы о Буратино – старый односерийный и новый двухсерийный «Золотой ключик». Я смотрел и сердился, потому что мне нагло врали: у Буратино не было длинного острого носа! На книжных картинках он был нормального размера, даже миниатюрный, в сравнении с другими «человеческими» персонажами…»

У Буратино в отличие от Пиноккио в первой версии текста не было длинного носа, вот такой нонсенс, хотя мы посвятили громадному значению носа несколько страниц в этой книжке.

Возникает сразу вопрос, почему Алексей Толстой убрал поначалу длинный нос у Буратино, оставив ему совсем маленький носик? Возможно для того, чтобы не было явного сходства с итальянским Пиноккио? Вспомним как активно рос нос от вранья у Пиноккио:

«После этой третьей лжи его нос стал до того длинный, что бедный Пиноккио уже не мог повернуть головы. Стоило ему повернуться в одну сторону, как он упирался носом в кровать или в окно, в другую – натыкался на стены или на дверь; стоило ему поднять голову, как он чуть не попал носом Фее в глаз».

Не оскорбило ли Буратино отсутствие длинного носа в первоначальном варианте? Помните, как в «Приключениях Пиноккио» фея говорила ему:

«Мой милый мальчик, враньё узнают сразу. Собственно говоря, бывает два вранья: у одного короткие ноги, у другого – длинный нос. Твоё враньё – с длинным носом.»

Наверное, поначалу Толстой выбрал для Буратино “ложь на коротких ногах”, чтобы не повторять сюжет оригинала.

Автор статьи «Буратино – миф ХХ века» рассказал также о «шпильках, которые Толстой гениально поместил между строк и которые совсем не замечал Сталин» или скорее делал вид, что не замечает.

«Затем у меня появилась большая и красочная книга с сокращённым вариантом сказки, – рассказывает Ю. Гаврюченков, – в которой не было и десятой части толстовских приколов. Некоторые из них я понял только с приходом гласности и началом развенчания культа личности Сталина. Так, Алексей Николаевич ухитрился безнаказанно пустить шпильку в адрес славных чекистов:

«Ворвались два добермана-пинчера, сыщики, которые никогда не спали, никому не верили и даже самих себя подозревали в преступных намерениях.

Дежурный приказал им доставить опасного преступника живым или мёртвым в отделение».

Далее следует иллюстрация Полозова, на которой изображены (в аллегорической форме) работники карательного аппарата: не курносые толстяки в аляповатых камзолах, знакомые по двухсерийному фильму эпохи застоя, а поджарые злобные сыщики, каких стало много в органах НКВД, очищенных к 1938 году от разжиревших «двурушников» Ежова.

Несчастного Буратино казнят за три самых страшных по советским законам преступления: он «беспризорный, беспаспортный и безработный». Что и говорить, книга отражала реалии своего времени.

«Проект Буратино»

– Глядите, это Буратино! – закричал Арлекин, указывая на него пальцем.

– Живой Буратино! – завопил Пьеро, взмахивая длинными рукавами.

А. Толстой. «Приключения Буратино»

Обратимся еще раз к Марку Липовецкому, чтобы лучше разобраться в образах и загадках толстовской «эзоповой” сказки. На этот раз к его блестящей статье «Утопия современной марионетки или Как сделан архетип»[14].

Он говорит о том, что А. Толстой впервые в русской культуре осуществил то, что теперь называется «проект». Первая его часть, состоит из сказки “Золотой ключик, или Приключения Буратино” (1936).

Затем для Центрального Детского театра он написал одноименную пьесу (1936), имевшую успех, так же как и книга, по всей стране, а через год у него уже был готов сценарий, по которому режиссер А. Птушко поставил фильм (1939).

«Проект Буратино» разворачивается в период между 1933 и 1937 годами. (Толстой в октябре 1933 года подписывает с “Детгизом” договор на переделку своего (в соавторстве с Ниной Петровской) перевода “Пиноккио” Коллоди).

На фоне «проекта Буратино» в жизни А. Толстого происходит в этот период много важных событий, которые особым образом отразились на творчестве писателя и формировании его как личности. Об этом М. Липовецкий подробно рассказал в своей статье.

Летом 1933 года он принимает участие в писательской поездке на Беломорско-Балтийский канал, и в начале 1934 года выходит знаменитая книга под редакцией М. Горького с помещенным в ней толстовским очерком.

Липовецкий дает полную картину его литературной и общественной деятельности в этот период. С 1933 года он становится писателем-депутатом (сначала в Детском Селе, потом в Ленсовете); выступает с содокладом по драматургии на Первом Съезде писателей, где обрушивается и на символистов, и на акмеистов, и избирается в президиум Союза.

Завершив вторую часть книги «Петр Первый» и сценарий для одноименного кинофильма, в октябре 1937-го он заканчивает и первое в советской литературе художественное произведение о Сталине – повесть «Хлеб”, формально относящейся к незаконченной тогда трилогии «Хождение по мукам».

Интересно то, что именно в 1933–1937 годах, параллельно работая над «проектом Буратино», «Толстой совершает полное и необратимое превращение из писателя-эмигранта, подозрительного “попутчика” в “классика советской литературы”».

Именно в то время наряду с талантливыми «золотыми» произведениями он писал в большевистской прессе о великом Льве Толстом, своем однофамильце следующее:

«…когда он пишет об отвлеченных вещах, он не видит, а думает. И если бы он думал так, как думает товарищ Сталин, то, наверное, он не затруднялся бы во фразах».

А вот цитаты из 1937–1938 годов: «Мы поднимаемся все выше и выше к вершине человеческого счастья». «Кто старое помянет – тому глаз вон. Глаз вон вредителям, тайным врагам, срывающим нашу работу…».

* * *

Марк Липовецкий напоминает, что работа над «проектом Буратино» ведется параллельно с работой над сервильным «Хлебом». В это сложное и опасное время графу удалось не только спастись, но и сделать успешную карьеру во всех областях жизни, но для этого ему приходится окончательно превратиться в марионетку.

Начнем с того, что Е. Д. Толстая определила основную тему “Золотого ключика” – как “сюжет о глупом, но счастливом деревянном человечке, вырвавшемся на свободу от злого кукольного владыки, – своего рода alter ego автора”.

В “Золотом ключике” мотив собственного театра, обретенного Буратино в результате всех его приключений – и есть “свобода искусства”. Но мотив своего театра парадоксальным образом связан в сознании Толстого со Сталиным.

Об этом можно судить по рукописи пьесы “Золотой ключик”, которую он пишет в тетради на одной стороне страницы, оставляя другую сторону для рисунков.

В первый раз напротив слов Мальвины (выпущенных в конечном варианте): «Я скучаю без театра. Вот бы завести свой собственный кукольный театр… Сами бы сочиняли пьесы, сами бы продавали билеты… Без плетки Карабаса» – появляется профиль усатого мужчины.

Подобный профиль, но уже с трубкой, появляется в рукописи еще раз, почти через сто страниц, напротив сцены открытия того самого театра, о котором мечтает Мальвина.

Голоса детей:

«Буратино, Буратино,

Сам веселый Буратино

Открывает свой театр,

Лучший в мире для детей.

Занимательные пьесы <…>

Куклы сами сочиняют,

Сами пляшут и поют»

(эта сцена, что показательно, так же выпущена из окончательного текста пьесы).

Таким образом, у Алексея Толстого свой театр ассоциируется с ролью Сталина. Автор обращает к нему свою заветную мечту о собственном театре и об игре по своим правилам, без пляски под чью-то дудку. Именно Сталин, как воплощение абсолютной власти способен освободить художника-творца от мелочного контроля «карабасов-барабасов» и предоставить свободу творчества, но опять-таки на определенных условиях.

Мечтая о желанной свободе, именно так поначалу многие воспринимали создание Союза писателей, на первый взгляд освободившее “попутчиков” от террора РАППа. Весь проект “Буратино” с этой точки зрения может быть прочитан как некая утопия – парадоксальная, утопия свободной марионетки.

Мы знаем о том, что у Пиноккио нос растет от вранья, а Буратино может врать безнаказанно. М. Липовецкий считает, что это происходило потому, что Деревянный Человечек врет изначально, для него это естественное состояние и одна из основных характеристик. Вместе с тем, как отмечает другой критик – (М. А. Чернышева), в “Золотом ключике” снимается важная для “Пиноккио” антитеза куклы и человека, игры и жизни: “В “Золотом ключике”… кукла и есть человек, игра и есть жизнь”[15].

М. Липовецкий делает предположение, что если принять версию о Буратино как об alter ego Толстого, то длинный нос Буратино декларирует предназначения художника, которое заключается вовсе не в обязанности быть глашатаем правды, как того требует русская культурная традиция, а совсем наоборот – в способности увлекательно сочинять небылицы, говоря по-другому – во вранье, такого мнения и придерживался Толстой, причем как и многие писатели мирового масштаба и кто-то из них даже изрек такую мысль, что лучший писатель тот, кто лучше и искуснее соврет.

Художник-буратино Толстого в данном случае замещает художника-пророка, а как известно художник-буратино всегда остается марионеткой, находясь постоянно в пространстве игры и выдуманной реальности. Чтобы чувствовать себя свободным, ему нужно иметь право в свое удовольствие врать (сочинять), причем не принудительно, а добровольно.

В таком случае роль марионетки у Алексея Толстого полностью теряет трагичность зависимого положения, а приобретает напротив счастье и наслаждение бытия куклы, так как вся жизнь – театр, а где как не в театре вполне естественно озорничать, баловаться, шалить, именно это место предназначено для приключений и небылиц, это мир прекрасных иллюзий. Впрочем, многие из этих иллюзий одновременно и параллельно с Алексеем Толстым жестоко развеял в “Театральном романе” Михаил Булгаков.

И если вновь вспомнить уже прозвучавшую фразу о Льве Толстом и Сталине, сказанную Алексеем Толстым, то она, как ни странно, может прозвучать тогда совсем по-другому – как ирония, как насмешка, сарказм, гротеск, издевательство над напыщенностью, жестокостью и тупостью сталинского времени и рабов-марионеток этого режима, одной из которых был сам писатель.

Тогда это высказывание будет выглядеть как грубая неприкрытая лесть в адрес Вождя, ведь даже умные люди бывают иногда настолько глупы, что им неосознанно нравится именно грубая лесть. Писатель был слишком умен, чтобы говорить такое всерьез и искренне.

А. Толстому ничего не оставалось делать как паясничать.

«А на левой груди – профиль Сталина…»

«Если в итальянской сказке Пиноккио самореализуется, выходя из условного мира в мир реальных ценностей, – объясняет Е. Д. Толстая[16], – то в толстовской сказке Буратино осознанно получает самореализацию в поддельном условном мире игры, искусства и в господстве над этим миром – это решение постсимволистское, именно в нем новизна сказки, а не только в чисто авантюрном… сюжете…»

Марк Липовецкий отмечает, что такая самореализация художника-буратино не угрожает власти, более всего на свете опасающейся правды и разоблачений. Вот поэтому и возникает в рукописи Толстого профиль Сталина – как воплощение упований на власть, способную предоставить художнику право на собственную реальность, на собственный театр, на свои собственные условия игры. Но какие свои условия выставит на это власть? Художник не должен вмешиваться в дела этой самой власти, он должен играть и сочинять (врать) на своей территории, в своей сфере влияния.

Ведь модернистская концепция автономии искусства заключается в понимании искусства как свободной игры, не имеющей отношения к политике, идеологии, социальным аспектам реальности, взгляд на искусство как на вранье, а точнее на свободное сочинительство, создающееся, творящееся по законам сказки, выдумки, фантазии.

И вот тогда, смотря на произведение А. Толстого с этой точки зрения, присутствующие в «Золотом ключике» многочисленные ассоциации с культурой Серебряного века, которые выявил впервые М. Петровский, приобретают совсем иной смысл.

Да, М. Петровский открыл этот пласт в сказке Толстого, который связан с театром Мейерхольда, с “Балаганчиком” Блока, который ведет к Белому, Брюсову, Метерлинку и даже оккультным увлечениям начала ХХ века, а Е. Д. Толстая нашла дополнительные и убедительные подтверждения этой идеи.

Но Липовецкий идет еще дальше, задавая вполне разумный вопрос: «Зачем же было нужно Толстому писать завуалированную пародию на Серебряный век в 1935 году, когда модернистские эксперименты были официально заклеймены как формализм и буржуазное вырождение?»

Вспомним, что М. Петровский интерпретирует театр Карабаса Барабаса, как пародию на Мейерхольда с его взглядом на актера, как на сверхмарионетку и усматривая в молнии на занавесе театра Буратино МХТ с изображением своей чайки.

Известно, что Алексей Толстой всегда был близок кругу Мейерхольда и открыто полемизировал с ним еще в молодости, в 20-е и в начале 30-х годов. Зачем же тайно, замаскированно критиковать Мейерхольда или мстить ему в своей сказке? Даже если он его и не любил, мало ли кто кого не любит!..

Нужно вспомнить, что к 1935 году была в разгаре официальная кампания против “формализма”, главной мишенью которой был Мейерхольд, поэтому такие нападки на этого режиссера, якобы скрытые в толстовской сказке выглядят абсолютно бессмысленным анахронизмом.

Зачем же нужны были Толстому эти замаскированные ассоциации с Серебряным веком, Мейерхольдом и символизмом? Оказывается, ответ лежит гораздо глубже мести или не любви к Мейерхольду, Блоку или пародии на поэтов-символистов.

По мнению Липовецкого скорее всего А. Толстому нужно было вернуться к эстетическому опыту этих традиций искусства, которые представляют собой свободную незаинтересованную игру, веселого самовыражения художника-вруна, стихии фантазии и выдумки.

Отчего же звучит ирония в сказке по отношению к поэтам Серебряного века? А только лишь как реакция на слишком серьезную реализацию этой программы. К сознательной изоляции художника, будь то внешняя или внутренняя эмиграция, к бегству от реальной, пусть даже жестокой жизни, приводит именно серьезность, серьезное, даже трагическое отношение к происходящим событиям.

Жестокий ритм и атмосфера жизни в «Золотом ключике» представлены комически в виде театра Карабаса Барабаса, а бегство от трудностей – кукольным садом Мальвины или пещерой (внешняя и внутренняя эмиграция), где прячутся от преследователей Мальвина и Пьеро.

М. Липовецкий считает, что строки звучит не только пародия на Блока, но и на Пастернака, Мандельштама, Ахматову, на всю русскую эмиграцию.

Будем жить все лето

Мы на кочке этой,

Ах, – в уединении,

Всем на удивление…

Буратино – “безмозглый доверчивый дурачок с коротенькими мыслями”, легкомысленно, как бы шутя, обещающий быть умненьким-преумненьким, с самого своего появления на свет оказывается свободнее Мальвины и Пьеро. Самые неблагоприятные обстоятельства он принимает как условия игры и играет в полную силу, извлекая из любой ситуации максимум театральных эффектов.

Он не драматизирует события, а легко и с удовольствием отдается течению жизни. И вполне закономерно, что в конце он награжден не реальным богатством или силой, а своим собственным театром. Буратино играл “самого себя”, был естественным, поэтому и победил всех врагов:

«Чудаки, в комедии я буду играть самого себя и прославлюсь на весь свет… Истинное повествование о том, как мы победили всех своих врагов при помощи остроумия, смелости и присутствия духа…»

Но в сказке присутствует и другая мысль, мысль о том, что не смотря на разность характеров и темперамента Буратино по отношению к Мальвине и Пьеро, Буратино способен быть настоящим и любящим другом, недаром он “отдал бы даже золотой ключик, чтобы увидеть снова друзей”.

В таком случае ирония Толстого над модернизмом, мотивами поэтов-символистов Серебряного века выглядит как попытка самооправдания перед самим собой, своим прошлым, кругом идей и людей, близких ему когда-то. Ведь теперь он принадлежит не им, а официальному советскому искусству.

«К нам, к нам, веселый плутишка Буратино!»

Липовецкий заметил в сказке Толстого такую интересную особенность, что обретение даров в “Золотом ключике” практически не связаны с мотивом испытания, как это полагается во всякой классической сказке. В сказочной традиции герой прежде всего, чтобы получить награду, просто обязан проявить доброту, скромность, сообразительность, вежливость, в результате чего он и добывает “сказочные ценности из мифического иного мира, от чудесных существ и т.п.”. Но в “Золотом ключике”, Буратино награждается за неправильное поведение, как это ни странно.

Возможно в этом звучит что-то автобиографическое и вполне конкретное, свойственное самому Алексею Толстому.

Вспомним, как крыса Шушара едва не убивает Буратино из-за его же шаловливого поведения. Именно после этого Папа Карло отправляется продавать куртку и покупать азбуку. Карабас дает ему денег после того, как тот, “визжа в уши”, говорит заведомую глупость – утверждает, что он не может залезть в очаг, потому что один раз пробовал это сделать “и только проткнул носом дырку” .

Пиноккио на его фоне выглядит в подобной сцене благородным рыцарем. Бородатый и страшный хозяин театра Манджафоко отпускает и награждает Пиноккио после того, как тот, узнав, что вместо него в очаге будет сожжен Арлекин, предлагает себя взамен. Таким образом, Пиноккио награжден за самоотверженность, Буратино – за глупость.

Кстати, Тортила тоже решает подарить Буратино золотой ключик в ответ на не адекватное поведение. Очутившись в пруду, он груб, не церемонится с его обитателями, но в любой ситуации он естественнен. Когда ему предлагают подкрепиться местными деликатесами он искренне реагирует: “Буратино понюхал, попробовал лягушиное угощение. – Меня стошнило, – сказал он, – какая гадость!” В этом случае он говорит правду, то, что чувствует.

Если сказочному герою полагается по правилам сказки выбрать конкретный путь, то Буратино выбирает наиболее опасный путь. Вспомним, как он искренно признается в своих пристрастиях:

“Больше всего на свете я люблю страшные приключения. Завтра чуть свет убегу из дома – лазить по заборам, разорять птичьи гнезда, дразнить мальчишек, таскать за хвосты собак и кошек… Я еще не то придумаю!..”.

Подробно и скрупулезно исследуя толстовскую сказку, М. Липовецкий напоминает о том, что как Буратино, так и Пиноккио являются по своей сути шалунами, нарушителями границ и правил, некими мифологическими клоунами. Но все хулиганские выходки Буратино, пренебрежение к каким-либо правилам, тем не менее, ведут его к успеху, так же как автора «Золотого ключика», который неосознанно вместил в свой сказочный сюжет свою личную утопию, другое дело чем это всё закончилось в реальной жизни писателя, где игры были посложнее.

И Пиноккио и Буратино, как и другие герои мифологические и сказочные вмещают в себя черты куклы-марионетки и свойства живого человека. Они деревянные и одновременно живые, не тонут в воде, их можно использовать вместо дров, их может унести ветер, но в то же самое время им свойственно чувство голода, они могут смеяться, хохотать, говорить, у них даже появляются синяки, после того, как их щипают:

“Куклы опять начали обнимать, целовать, толкать, щипать и опять обнимать Буратино, так непонятно избежавшего страшной гибели в очаге”. Буратино – кукла и в то же самое время живой мальчишка. Вся прелесть героев Коллоди и Толстого в том, что в них гармонично сочетается человеческое и кукольное, благодаря чему они выживают в самых невероятных условиях, в которых человек не выжил бы.

И Буратино и Пиноккио сразу узнаны куклами в театре на второй день своего появления на свет несмотря на то, что они только что получили свои имена:

«Живой Буратино! – завопил Пьеро, взмахивая длинными рукавами… Это Буратино! Это Буратино! К нам, к нам, веселый плутишка Буратино!»

Да, плутишка и шалунишка Буратино, именно поэтому он так мило ест варенье пальцами, загребая его из банки и пьет какао из носика кофейника, стоит только отвернуться от стола Мальвине, но зато когда нужно бороться за выживание, он оказывается настоящим надежным другом, умея проявлять свою силу, сообразительность и организаторские способности:

«Буратино сказал:

– Пьеро, катись к озеру, принеси воды.

Пьеро послушно поплёлся, бормоча стихи и спотыкаясь, по дороге потерял крышку, едва принёс воды на дне чайника.

Буратино сказал:

– Мальвина, слетай-ка, набери веток для костра.

Мальвина с укоризной взглянула на Буратино, пожала плечиком и принесла несколько сухих стебельков…

Буратино сказал:

– Вот наказание с этими хорошо воспитанными…

Сам принес воды, сам набрал веток и сосновых шишек, сам развел у входа в пещеру костер, такой шумный, что закачались ветви на высокой сосне… Сам сварил какао на воде.»

Разумеется, что Буратино гораздо более приспособленнее к любым трудностям жизни, чем Мальвина и Пьеро. Вспомним, как он ловко участвовал в драке к Карабасом Барабасом и всё четко организовал.

Если говорить о бытовых ситуациях, то Е. Д. Толстая, сравнивая Буратино со сказочными героями Емелей и Иваном-дураком, указывает на практичность, выживаемость и великолепную приспосабливаемость Буратино к сложностям жизни.

А как ловко он выведал тайну Золотого ключика у Карабаса Барабаса в таверне «Трех пескарей»!..

Самый безыдейный персонаж советской культуры

М. Липовецкий усматривает в сказке неосознанное стремление автора примирить, соединить в единое целое культурную традицию Серебряного века и советскую культуру, официальное и неофициальное искусство, говоря по-другому – создать между ними мостик, потому что без драгоценного груза искусства, знаний и опыта Серебряного века новоявленное социалистическое искусство не могло быть жизнеспособным.

И наконец, мы подошли к той мысли автора статьи «Утопия свободной марионетки, или Как сделан архетип», которая заключается в том, что А. Толстой в «Золотом ключике» совмещает элементы мифа и сказки, поэтому мы, читая сказку, постоянно помним, что перед нами куклы, а не люди, что все это игра, а не жизнь.

Буратино – говоря современным языком – свободный художник, вольно играющий в любых обстоятельствах, находясь вне идеологии и задавая при этом свои условия игры.

В том, что он играет, дурачится, присутствует элемент цирка, буффонады, театральности и даже шутовства; и в этом есть и элемент маргинальности, потому что любое проявление свободы, игры связано с маргинальностью.

Автор статьи напоминает нам о том, что в этой утопии свободной марионетки можно увидеть торжество и победу цинизма и даже некоторой нравственной безответственности. Но как же всё-таки это притягивает нас и в искусстве и в человеке, потому что именно эти черты, свидетельствующие о творческой и человеческой свободе, интересуют и волнуют нас прежде всего, так как они не ущемляют, а напротив расширяют границы нашей свободы и нашего мышления.

И что же, получилось ли у А. Толстого соединить миф и сказку, советское искусство и культурную традицию Серебряного века, официальное и неофициальное искусство, – казалось бы вещи несовместные?

Дело в том, что значение и возможности этого архетипа значительно шире толстовской утопии свободной марионетки.

Здесь уместно вспомнить, какие еще литературные или киношные персонажи обрели статус архетипа? Это Штирлиц, Григорий Распутин, Чапаев, Шерлок Холмс, Анна Каренина, бравый солдат Швейк, Дон Жуан, Казанова…

Если сравнить Буратино с этими героями, то он отличается от них своей абсолютностью и безграничной свободой. Более того, он наслаждается самой этой игрой и ставит ее превыше результатов.

Буратино – самый безыдейный персонаж советской культуры, никаким образом не связанный ни с социальными, ни идеологическими моделями. А сказка Алексея Толстого не имеет никакого отношения к социалистическому реализму, хотя она официально всегда была соотнесена с этим течении.

Буратино наслаждается жизнью, в том виде, как он это понимает. Стремится сделать интересным любое действие, выполняя всё с необыкновенно веселым задором. Не зря советские пионерские и октябрятские организации взяли на вооружение дух этой его активности и задора.

Замечательно то, что Деревянный Человечек действует и живет не ради каких-то высоких идей, которые как правило всегда бессмысленны, а для собственного удовольствия, ощущения полноты жизни от своей игры.

Именно по этой причине так живуч архетип Буратино в постсоветское время, который можно назвать игровым, креативным, а точнее позитивным архетипом.

Личная утопия свободной марионетки

Но вернемся к проекту «Буратино», воплощающему собой не только утопию свободной марионетки, но и ее «полное и окончательное» крушение, соответственно проводя параллель с мнимой «полной и окончательной» победой социализма.

Итак, Липовецкий занимаясь изучением проекта «Буратино» обнаружил, что в записной книжке 1936 года, где Толстой собирал исторические материалы для “Хлеба”, вдруг появляется запись, относящаяся к “Буратино»:

Это вдогонку – пиявки надо поставить раза три.

Сверкают ярко свечки,

Пляшут человечки,

Что же мне не весело <зачеркнуто>

Голову повесил я <зачеркнуто>

Наш хозяин прытко

Дергает за нитки.

Это знаменательное стихотворение, полное отчаяния и безысходности, не вошло ни в пьесу, ни в киносценарий, но в нем четко отождествлено авторское «я» с Буратино – и как с героем и как с куклой-марионеткой. Этих строки, написанные после завершения прозаического текста сказки, выражая настроение и эмоции писателя, звучат печально, даже по-шекспировски трагично.

В них чувствуется горечь неудачи в попытке освободиться из под гнета и власти кукольника-тирана, что и составляло основную сюжетную линию «Приключения Буратино или Золотой ключик».

Мечта обрести свой театр, чувствовать себя свободным актером, художником и самому себе быть режиссером, играть по своим собственным правилам, оказывается в конце концов мнимой и невыполнимой. И несмотря на видимость веселья и легкости, кукольник по-прежнему «прытко дергает за нитки».

Естественно возникает мысль, что те писатели, поэты и художники Серебряного века, которые очутились во внешней и внутренней эмиграции, в “кукольном прекрасном саду Мальвины” или “в пещере”, оказались в более выгодном и благоприятном положении, как бы грустно не иронизировал Толстой по поводу их творчества, а точнее уединения, одиночества, оторванности от родины, неспособности приспособиться к суровой действительности.

И никакая видимость веселья и благополучия, никакие награды и материальные блага, которые сыпались сверху от кукловода на якобы свободную марионетку, не могли успокоить придворного писателя, привести в гармонию его состояние души. Кукольник (хозяин) по-прежнему его “прытко дергал за нитки”. Здесь вспоминается фраза из толстовской сказки. Буратино восклицает:

– Чтобы я променял деньги на какое-то там счастье?..

В период работы над «Хлебом» слово «хозяин» прямо указывает на Сталина. Однако не стоит думать, что Карабас – прямая пародия на Сталина. Ведь в рукописи пьесы находился рисунок профиля Сталина, как образ освободителя, могущего дать реально свободу, который был создан в связи с мечтой о своем театре, таким образом он был антитезой Карабасу Барабасу.

И вот в момент создания «Хлеба» образ мучителя и тирана Карабаса вдруг сливается с образом Сталина!.. Почему?

Мы уже говорили, что утопия свободной марионетки, которая по своей природе модернистская, утопия свободного художника, художника-буратино, предполагает свободу от политики, идеологии, социальных страстей, предполагает незаинтересованность в правде в том виде, как ее понимает общество, мир.

«Мой народец странный…»

Но когда Алексей Толстой принялся за сервильный «Хлеб», он очутился полностью на чуждой ему территории и вынужден был выражать интересы власти в самом прямом смысле, а здесь уже не до игры, а вернее игра становится жесткой и неприятной. И что же получается?

Когда художник оказывается в сфере власти и вынужден творить на ее территории и на ее благо, то все выдумки и фантазии художника сразу же приобретают статус реальности. А власть, разумеется, не может позволить художнику контролировать реальность, так как это обязанность власти, а не художника. Для нее гораздо выгоднее и легче контролировать самого художника.

И тогда художник попадает в еще более жесткую зависимость от власти, чем прежде.

Вот поэтому тот, на кого возлагал Толстой свои надежды о свободе, превратился для него в процессе работы над “Хлебом” новым, куда более жестким кукольником-карабасом.

Здесь невольно вспоминается на первый взгляд невинная песенка, которую пел пьяный Карабас-Барабас во всю глотку:

Мой народец странный,

Глупый, деревянный.

Кукольный владыка,

Вот кто я, поди-ка…

Грозный Карабас,

Славный Барабас…

“Мой народец странный, глупый деревянный”… и кукольный грозный Владыка…. Сталин любил поднять тост “за винтики” – за безликий народ, да и любой правитель, что будет делать без “винтиков” – глупого деревянного народца?.. Ну а дальше текст говорит сам за себя…

Куклы предо мною

Стелются травою.

Будь ты хоть красотка –

У меня есть плётка,

Плётка в семь хвостов.

Погрожу лишь плёткой –

Мой народец кроткий

Песни распевает,

Денежки сбирает

В мой большой карман…

Работая над «Хлебом» Толстой вынужден был творить миф, а не сказку, к которой у него больше лежало душа. Если сказка, в которую идеально вписывается утопия свободной марионетки, предполагает поэтическую выдумку, фантазию, занимательность и совсем не требует веры, то власти тоталитарной необходим миф, который всегда основан на реальных событиях, миф должен всегда быть окружен верой, приниматься за реальность. Все существовавшие в мире власти испокон веков строились на тотальной мифологизации и через это строили свое могущество.

Согласившись работать над «Хлебом», А. Толстому пришлось шагнуть из фантастического волшебного мира сказки в более жесткий и требовательный мир мифа и он по всей вероятности сразу почувствовал себя ЗК (заключенным каналоармейцем).

Поскольку мы говорим о «проекте Буратино», то должны заметить, что эта мысль о ЗК подтверждается зримо трансформацией финала “Золотого ключика” – в редакциях сказки, пьесы и киносценария.

Возьмем сказку, в тексте которой, написанной в основном еще до разговора с Ворошиловым, герои находят за секретной дверью волшебный театр, на сцене которого последовательно появляются сад, Африка и город – причем город вообще (“матовые уличные фонарики, игрушечный трамвай, мороженщик, газетчик”). Причем намеренно подчеркивается игрушечность всего этого мира, полностью изолированного от реальности, и представляющего собой идеальное пространство для сказочных действий:

«На маленьких деревьях с золотыми и серебряными листьями пели заводные скворцы величиной с ноготь.... Переваливаясь, проковылял на задних лапах плюшевый медведь с зонтиком.... Проскакал носорог, – для безопасности на его острый рог был надет резиновый мячик… Проехал велосипедист на колесах – не больше блюдечка для варенья… Пробежал газетчик, – вчетверо сложенные листки отрывного календаря – вот какой величины были у него газеты.. ” Сказочный кукольный мир, который очаровывает читателя.

Теперь как же выглядит финал пьесы о Буратино?

Здесь уже появляются элементы мифологизации. Сначала появляется образ волшебной книги, слова которой сбываются, а картинки оживают своего рода “обнажение приема”, лежащего в основании не сказочного, а мифологического сознания.

Волшебная книга уносит “в тартарары” Карабаса Барабаса, а Буратино и его друзьям предоставляется воздушный корабль (еще один образ, близкий к мифологическому видению), который уносит их в “страну счастья”.

В описании страны счастья уже чувствуется влияние мифологических образов. В “стране счастливых детей” и море, и пионерский лагерь в горах, и поля, где жнут и самолеты в небе… а наверху башни, похожие на Кремль, за ними – лучи солнца”.

Буратино обращается к зрительному залу, спрашивая, как называется “страна счастливых детей”, и получает ответ – “СССР”, и просит разрешения “остаться у вас, учиться, веселиться”.

Этот финал пьесы «Золотого ключика» прямо демонстрирует тот переход, который сделал Толстой в своем сознании и творчестве, перейдя от сказочной утопии в более полезный мир идеологического мифа, «якобы репрезентующего (а на самом деле формирующего) реальность».

А в сценарии фильма (1937) появляются новые герои в кожаных куртках на самолете, что явно символизирует власть, обеспечивающую насилием могущество победившего мифа. Сказка со своей вольностью, выдумкой, свободной поэтической фантазией вытеснена из пространства мифа, в котором свои правила игры, основанные на идеологии и возведении власти на пьедестал.

Таким образом, персональная утопия свободной марионетки, играющая в пространстве собственного театра, трансформировалась в абсолютно безликую официозную мифологию “страны счастливых детей”.

Универсальность пары

Казалось бы уже закончено это сложное и многогранное исследование, но это еще не всё… Марк Липовецкий отмечает, что эту трансформацию ни к воем случае нельзя списывать только на господство тоталитарной культуры.

Он считает, что в этом случае, как ни странно, срабатывает, побеждает модернистское направление в искусстве, делая Алексея Толстого скорее заложником модернизма, чем заложником тоталитарной культуры.

Дело в том, что модернизм придает игре универсальный характер (играют все, весь мир включен в мою игру), он всегда преобразует любое явление, событие, место в символ всеобщего состояния бытия, не важно что, когда и где, важно – как; и тем самым модернизм неизбежно и непрерывно порождает мифы.

Исследуя толстовскую сказку, М. Липовецкий так или иначе, приходит к выводу, что Буратино с самого начала невольно и на протяжении всего произведения мифологизируется автором и именно эта мифологизация делает сказочного героя архетипом.

В этом случае, когда Толстой является прежде всего заложником модернизма, сам проект «Буратино» оборачивается удавшимся экспериментом на границе двух направлений: модернистского и социалистического тоталитарного, как говорится «не бывает худа без добра»; и как ни странно очень впечатляющим экспериментом.

Но такой эксперимент мог получиться удачным только у действительно великого писателя, даже не смотря на то, что его хозяин прытко дергал за нитки и он так никогда и не соскочил с этих ниток.

Благодаря неосознанной мифологизации Толстым образа Буратино, он, превратился в архетипический персонаж, приобрел невероятную живучесть, популярность и всенародную любовь.

Буратино в искусстве

Внутри яйца пискнул голосок:

– Спасибо, деревянный человечек!

Из разбитой скорлупы вышел цыплёнок с пухом вместо хвоста и с весёлыми глазами.

– До свиданья! Мама Кура давно ждет меня на дворе.

А. Толстой. «Золотой ключик, или Приключения Буратино»

Вокруг сказочной повести Алексея Толстого «Золотой ключик» и образа Буратино естественно сформировалась особая буратинная субкультура.

По следам “Пиноккио” и “Буратино” в нашей стране и почти в каждой стране мира появилось свое Поле чудес.

Все эти говорящие сверчки, лисы Алисы, коты Базилио, черепахи Тортилы, Мальвины и Пьеро, Карабасы Барабасы, Бура-тины и многие другие, став именами нарицательными, настолько знакомы и близки нам, что мы ощущаем их чуть ли не своими родственниками, друзьями или по меньшей мере хорошими знакомыми. Популярный сюжет завоевал весь мир, распространившись в виде пословиц, поговорки, стихов, песен, рекламы, прибауток, а также книг, произведений живописи, фильмов и театральных спектаклей… Вспомню наиболее яркие из них…

Начну с самого массового искусства – кино!… Первенцем стал «Анимационно-игровой фильм-сказка Александра Птушко «Золотой ключик» (1939 г.) с ярко выраженным “социалистическим Буратино”.

Режиссер определил сюжет фильма «Золотой ключик» так: Экранизация увлекательных приключений деревянного человечка по имени Буратино, который был выструган из говорящего полена шарманщиком Карло, и его друзей. Буратино, сунув свой не в меру длинный нос туда, куда не следовало, становиться носителем страшной тайны, за которой охотится главный злодей Карабас-Барабас.

Александр Птушко – кинорежиссер, оператор, мультипликатор, сценарист и художник, Народный артист СССР, очень известная фигура не только в советском, но и мировом кино. Начал свою работу в театре актером и художником-декоратором, затем дебютировал в кино в 1927 году в качестве конструктора кукол в фильме «Пропавшая грамота» одного из первых российских мультипликаторов Юрия Меркулова, крупного специалиста в объемной мультипликации. Первую самостоятельную картину Птушко сделал в 1928 году и вскоре возглавил мастерскую своего учителя Юрия Меркулова, где были собраны лучшие силы российской анимации того времени.

Будучи признанным мастером жанра киносказок, он создал такие известные фильмы, как «Новый Гулливер» по мотивам книги Джонатана Свифта (Jonathan Swift), после Великой Отечественной войны – игровые картины на основе русских былин, народных и литературных сказок «Каменный цветок», «Садко», «Илья Муромец», «Алые паруса», «Сказка о потерянном времени», «Сказка о царе Салтане», «Руслан и Людмила».

Интересно, что Уолт Дисней (Walt Disney) выпустила свою знаменитую версию истории деревянного мальчишки – лишь спустя год (1940) после выхода советского фильма «Золотой ключик».

Картина Птушко была заново озвучена на «Мосфильме» в 1959 году, при этом многие реплики персонажей были сокращены или изменены. А еще раньше, в 1947 году была добавлена появившаяся фирменная мосфильмовская заставка с «Рабочим и колхозницей». Ряд эпизодов фильма подвергся купюрам, переделаны титры, а финальная песня стала длиннее на один куплет.

А. Птушко, будучи экспериментатором, находясь в постоянном творческом поиске, разрабатывая свои собственные методы съемок и механизмы кукол для мультипликации, стал признанным мастером комбинированных съемок, при которой в кадре совмещались куклы, актеры и натурная среда.

Именно в такой манере в 1939 г. была экранизирована на «Мосфильме» сказка Толстого. В его «Золотом ключике» актеры играют вместе с анимированными куклами.

Ряд сцен с участием персонажей-кукол (в первую очередь, Буратино) выполнена в технике кукольной мультипликации, остальные сыграны актёрами в «кукольных» костюмах (в том числе в одном кадре с персонажами-людьми, где иллюзия разницы в росте достигалась путём визуального совмещения дальнего и ближнего плана). Эта была очень сложная и трудоемкая работа, где Птушко в своем новом проекте, по-прежнему отводил ведущую роль анимации, но не менее серьезно он подошел к совмещенным и комбинированным съемкам.

Изготовлением кукол и работой с ними в кадре занималась большая группа художников и кукловодов под руководством Валентина Кадочникова – ученика Сергея Эйзенштейна.

Нужно отметить, что и подбор актеров прекрасный: Александр Щагин, Георгий Уваров, Михаил Дагмаров, Николай Мичурин, Николай Боголюбов, Георгий Милляр. Великолепен Дуремар в исполнении Сергея Мартинсона, прошедшего отличную актерскую школу в театре Мейерхольда и в мастерской «ФЭКС».

Фильм, выйдя на экраны, имел большой успех, но сам Птушко, критически относясь к своему творчеству, был не особенно доволен своим созданием, находя в нем массу недостатков.

Некоторые сюжетные линии пьесы отличаются от сказочной повести «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Например, в самом начале картины папа Карло наяривает на городской площади на своей старой шарманке, а Дуремар упражняется с сачком в ловле всякой живности. Действие фильма сразу же вводит нас в тайну Золотого ключика, которой больше всех озабочен огромный и грозный Карабас Барабас, хватающий за шкирку как котенка, Дуремара, стоящего у подмостков его театра и тут же за кулисами, уведя его в укромное местечко, сообщает пиявочнику тайну Золотого ключика, вовлекая его в свою игру.

Разумеется Буратино в этом фильме почти полностью положительный “пионер”, каким и полагалось быть советским детям, он бесконфликтный, лишен вредности, остроты и буйства характера, очень уж искренне хочет стать «умненьким, благоразумненьким» и учиться; в нем нет даже доли авантюризма, какой-то примерный ребенок, чуть ли не отличник-ботаник.

Главный стержень фильм – мечта папы Карло о стране, где дети ходят в школу, все счастливы, а старики сыты и довольны, переплетается с поиском волшебной двери и Золотого ключика, за которым все охотятся, в предвкушении тайны, находящейся по ту сторону таинственной дверцы в стене с нарисованным очагом.

Многообещающе звучит в фильме грустная песня-лейтмотив, с надеждой на светлое будущее:

Далеко-далеко за морем

Стоит золотая стена,

В стене той заветная дверца,

За дверцей – большая страна…

Как же выглядит финал фильма? Буратино и его друзья, убегая спешно от Карабаса Барабаса, открывают Золотым ключиком заветную дверь, где продвигаясь по лабиринтам подземелья обнаруживают не театр, а волшебную огромную книгу, со страниц которой мерцают стены Кремля. Книга перемещается вместе с участниками наверх и куклы с папой Карло начинают демонстрировать волшебное действие этой книги перед всеми жителями условного итальянского городка.

В тот момент, когда появляется Карабас Барабас с сыщиками, на её страницах возникает чудесный фантастический воздушный корабль под парусами с мужественными полярниками в меховых шапках и теплых комбинезонах (тогда еще были свеж в памяти подвиг челюскинцев). Советские полярники, сбросив канатную лестницу вниз, спрашивают, кто звал на помощь?.. И спасательный корабль забирает всех кукол, и пуделя Артемона в страну, где «все дети учатся в школах, и славно живут старики», а угнетателю Карабасу, требующему компенсацию за театр 10 тысяч червонцев, достается щелчек по носу.

Финал фильма оптимистичный и радостный и когда смотришь фильм искренне этому веришь.

В редакции 1959 года папе Карло почему-то не находится место на корабле. Некоторые исследователи-буратинологи, видя в данном фильме прямолинейную идеологическую аллегорию и некую двусмысленность, считают, что «большой человек берет в далекую кремлевскую страну только деревянных человечков, никому из людей – даже идеалисту-мечтателю Папе Карло – на корабле не находится места».

Можно трактовать и так, потому что деревянные человечки более живучие и приспособленные к тем условиям, в которых никогда бы не выжили живые люди. Вспомним хотя бы сцены из Приключений Буратино и Пиноккио, когда деревянных мальчиков вешали на дерево, разумеется, что они выжили только потому, что имели деревянную основу.

Примечателен и тот факт, что из этого «Золотого ключика» советским зрителям запомнилась больше всего веселая и легкомысленная «Полька птичка», которая в сказке Толстого представляет собой забавный и веселый кукольный гимн:

Птичка польку танцевала

На лужайке в ранний час

Хвост налево, нос направо

Это полька Карабас…

Двадцать лет спустя в 1959 году выходит новый фильм «Приключения Буратино» – советский полнометражный рисованный мультфильм, созданный студией Союзмультфильм режиссером Иваном Ивановым-Вано – классиком советской и мировой анимации. Ива́н Петро́вич Ивано́в-Вано́ (1900–1987) – как говорится «и швец, и жнец, и на дуде игрец», – кинорежиссер, мультипликатор, художник, сценарист, преподаватель и профессор ВГИКа, режиссёр киностудии «Союзмультфильм».

Как напоминает кинословарь, Иванов-Вано – основоположник советской школы мультипликации, родоначальник анимационной сказки – народной и литературной, зачинатель обучения во ВГИКе профессии художника мультипликационного фильма. Лауреат многих отечественных и международных кинопремий.

* * *

Следующим событием Буратиниады на экране стала Музыкальная феерическая комедия Леонида Нечаева «Приключения Буратино» (1975 г.) Каждая экранизация соответствует своему времени, поэтому каждой эпохе – свой фильм о Буратино. Телевизионная музыкальная комедия «Приключения Буратино» 1975 года по праву считается одним из самых интересных воплощений этой сказки.

А какие имена и личности: музыка Алексея Рыбникова, песни на слова Булата Окуджавы и Юрия Энтина, популярные и любимые артисты: Рина Зеленая, Владимир Этуш, Владимир Басов, Ролан Быков, Елена Санаева, Николай Гринько… Этот феерический, музыкальный фильм, выдержавший экзамен времени, до сих пор свеж и молод.

Телевизионный фильм Нечаева вышел в годы позднего застоя, когда уже начали появляться на экране картины, выражающие критическое и даже саркастическое отношение к «застойной» социалистической действительности, чего естественно требовало время. Были созданы такие замечательные фильмы для детей и юношества, как «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен» Э. Климова, социальная драма Ю. Райзмана «А если это любовь?», а так же веселые игровые «Айболит 66», мультсериал «Ну, погоди!». Все эти фильмы имели уже опыт иносказания, подтексты, звучащие в них были понятны и детям и взрослым, а в Айболите даже звучала песня с таким ироническим антисоветским текстом как «нормальные герои всегда идут в обход».

Да, все в то время понимали всю тупость существующего режима, необходимость перемен, но в то же самое время именно в этот период, здравомыслящие и особенно творческие люди уже изрядно устали и от беспредельного официоза государственно-социалистической машины и от кухонных разговоров, критикующих современную им действительность.

И вот на этой волне появился удивительный фильм Л. Нечаева «Приключения Буратино», без всяких философствований, подтекстов, без всяких нравоучений, без дессидентских намеков. Благодаря этому вышла в свет просто веселая, развлекательная праздничная и к тому же еще музыкальная комедию для детей и взрослых и в нее влюбились сразу все, она стала отдушиной, свежей струей в застойно-болотном советском мире.

А ассоциации, аллюзии родились сами собой, естественным образом. Л. Нечаев взял на себя ответственность и смелость воспроизвести на экране такое собственное самостоятельное чудо, положив в основу сказку А. Толстого.

Режиссер как и толстовский Буратино оказался безыдейно-оптимистическим героем. В одном из интервью сам Нечаев признается, что он был тогда аполитичен, как его Буратино, вся политическая жизнь ему была «до фени», а время на самом деле было «хорошее, веселое».

Яркий кукольный мир, фонтанирующее веселье сразили и детей и взрослых, которые были искренне благодарны режиссеру и творческой группе за создание такого кино. Л. Нечаев вспоминает: «Когда появилась картина, было такое огромное количество писем от людей взрослых. Бригады писали, трудовые коллективы. Что вот теперь они будут жить и работать прекрасно оттого, что у нас есть такое кино».

В противовес официозу, ложному патриотизму, идеологическому промыванию мозгов, глупости, у населения СССР появилась острая необходимость защитить свой частный внутренний мир от всей этой советской утопии, появилось естественное стремление к частному удовольствию, к веселому семейному досугу, к жизненному благополучию, ко всему интересному и свежему.

По словам режиссера, неслучайно у «Приключений Буратино» был телевизионный формат, а сам фильм был предназначен для семейного просмотра – зрители благодарили в письмах также за то, что теперь они стали смотреть телевизор вместе, всей семьей.

Нечаев признался, что финал фильма, где дети в зале радостно аплодируют самим себе, пляшущим на сцене, символизировало рождение новых типов зрелища и зрителя, являющих собой зрелища-удовольствия, замыкающихся сами на себе, и предназначенного для зрителя пассивного и самодостаточного. В то время это было новым явлением в официозной советской культуре

Режиссер вспоминал, что идея этого финала пришла к нему как озарение, и сцена была доснята уже в Останкино. Он усмотрел в этой финальной сцене пророчество о «начале конца» советского кино, в котором любой развлекательный элемент дополнялся воспитательным, назидательным, грузился надоевшей всем идеологической составной. И, соответственно, о «начале конца» советского общества, которое стало трансформироваться в «общество спектакля», в чем была огромная естественная потребность. Словом фильм Л. Нечаева появился вовремя и кстати.

Сейчас даже трудно себе представить такую ситуацию, что худсоветом киностудии «Беларусь-фильм» картина не была принята к прокату, так как формат киноленты – телевизионный, семейный, музыкальный, развлекательный – был для советского кино непривычным, новым, и на всякий случай решили не рисковать, по принципу «как бы чего не вышло».

«Безобразная картина! Ее нельзя показывать детям» – такой вердикт вынесла приемная комиссия «Беларусь-фильма», а критики были вне себя от возмущения: «Безобразная картина! Ужас! Как это может быть – кот без хвоста, лиса в платье, Буратино издевается над пожилым человеком (это Карабас-Барабас). Фильм выпустили на экраны только потому, что был конец года и невыполнение плана грозило лишением премий. А решение о выпуске картины было принято в Москве. Выйдя на экраны, комедия приобрела всесоюзное признание и успех, мало кто ожидал такого триумфа и всенародной любви.

Критик Валерия Словиковская[17], например, пишет, что фильм вызывает у нее восторг и она считает, что все занятые в картине артисты, а с ними и режиссер Нечаев, и оператор Елхов, и композитор Рыбников работают в приподнятом настроении, то и дело перерастающем в сильное возбуждение.

По всей вероятности, не находясь в таком творческом состоянии, они не смогли бы сделать такую увлекательную комедию. Пытаясь найти причину такого прекрасного преображения сказки на экране, Словиковская утверждает, что всё это происходит «из-за обилия театральных фетишей, которые сгрудились здесь, как черепки на раскопках Помпеи. Тут и персонажи балагана и комедии дель арте: арлекины, пьеро и коломбины; и бродячие артисты, и лягушачий кордебалет, сверчок со скрипкой в лапках, кувшинки величиной с арбуз, ромашки размером с солнце, куклы с голубыми волосами, манжеты и кружева, шляпы с подсолнух, бороды и шевелюры, и повсюду театр – в каждой сцене и за каждой дверцей.»

Она восхищена, что в том далеком 1975 году, взявшись за это дело «серьезный» режиссер» сотворил такое чудо. Но сказочнику, волшебнику это в самый раз, это их стихия. И получилась настоящая “золотая лихорадка на раскопках серебряного века».

Но есть еще что-то особо привлекательное в этой сказке…

Это сам Буратино (Дмитрий Иосифов), всегда смеющийся неунывающий шалунишка, непредсказуемый авантюрист в вязанном полосатом колпачке….

Все зрители, не только буратинологии пленены актерской игрой и Басова, и Этуша и Санаевой и других… И что же характерного в актерской игре на просторах этой сказки? Ведь здесь нет никаких превращений, спецэффектов и даже не нарушается жизненная логика в действии героев, но вместе с этим всё сказочно, волшебно и театрально. На наших глазах зарождается и расцветает театр и выплескивается за подмостки, просится естественно на простор, претендуя на больший размах, чем сцена театра и даже широкого экрана.

Все подобным образом «умножены». Лапы, руки, прически и шерсть никого не смущают в одном организме. И уже не потому, что это театр, а потому что это так!

«В сравнении с этим «волшебством без волшебства» (ведь никаких превращений нет), – говорит в заключении Словиковская, – научная фантастика просто убога. Тортилла куда прекраснее Ихтиандра. Она не задыхается, выплывая на воздух, а поет».

Словом, сказка попала в нужные надежные руки и получилось настоящее волшебство, удачная находка для режиссера.

Давайте вспомним подробнее, как снимался этот фильм.

Леонид Нечаев[18] рассказывал, как нашел мальчишку на роль главного героя:

«Смотрю, бежит бабушка с внуком. Под мышкой труба, в руках коньки… Представляюсь, приглашаю в кино сниматься, а она мне в ответ: «Милый! Какое кино? Видишь, бежим с музыки на фигурное катание!»

На студии Диму пробовали сначала на роль Арлекино. Но стоило ему раздеться, все увидели, что тело у мальчика напоминает кукольное: только шарнирчиков не хватало. Так он и стал деревянным мальчишкой. Для большей убедительности ему сбрили волосы и брови, а вместо них наклеивали бутафорские.

С длинным носом, который делали из пенопласта и который должен быть очень подвижным, была долгая история. В течение всей съемки нос Буратино меняли 45 раз и все 45 носов делал один-единственный мастер. Для того, чтобы приклеить нос, гример тратил 1,5 часа.

Девочку на роль Мальвины нашли в то время, когда ассистент режиссера ехала на поезде в Минск. Соседкой по купе оказались мама с очень симпатичной маленькой девочкой. Танюше тогда было всего 6 лет. В дороге, общительная и очень живая девочка показала свои таланты: рассказывала стихи, пела песни, играла сценки, объявляя при этом: «Выступает народная артистка народного танца Таня Проценко». Ассистентка сразу поняла, что нашла нужную артистку.

Дима Иосифов, сыгравший деревянного мальчишку, признался, что не очень-то и хотел сниматься. Как мы знаем, дети, отличающиеся непосредственностью не очень то жалуют авторитеты, поэтому не смотря на такие громкие имена, как Владимир Этуш, Ролан Быков, Рина Зеленая, Николай Гринько, Юрий Катин-Ярцев, Владимир Басов.., юные актеры относились к ним все по-разному.

Дима Иосифов вспоминает: «Быков иногда меня пугал, работая на результат, он никого не жалел. Он доводил жену Елену Санаеву, которая играла лису Алису, до истерик. «Ты бездарная актрисулька!» – кричал он, а она уже падала без сил.

Он рассказал и такую историю… произошедшую во время съемок:

«Помните, когда кот Базилио съезжает на попе по ступенькам и говорит: «Пода-а-айте слепому коту на пропитание»? Эту сцену он сам придумал. Взял из автобуса съемочной группы сиденье, на нем и поехал. Разодрал его в пух и прах! Водитель, увидев это, полез в драку. Еле их разняли.»

После сцены, когда Буратино сидел на сосне и бросал в Карабаса шишки, Этуш жаловался режиссеру: «Какой злой мальчишка этот Димка. Он ведь не просто эту шишку бросает, он метит мне в голову. Обязательно попадает. Безобразник!»

Буратино обожал папу Карло (Николая Гринько) и Джузеппе (Катина-Ярцева), а Барабаса (Этуша) – побаивался, очень уж свирепым он казался ему.

Интересными и экстремальными были съемки под Минском, где на специально выкопанном пруду снимали встречу Буратино с черепахой Тортилой в ноябре месяце, когда было уже холодно.

«Температура воздуха плюс восемь, вода – плюс четыре, а я в тонкой курточке сижу на листе «кувшинки», который лежит на обычной надутой камере, – рассказывал Буратино. – В общем, пару раз перевернулся, всякий раз съемки останавливались, меня растирали спиртом».

Девочкам, игравших лягушек, приходилось еще труднее. Они периодически прыгали в воду, а вода очень холодная. В конце концов Тортила – Рина Зеленая заявила режиссеру: «Если еще раз будешь снимать дубль и заставишь детей лезть в холодную воду, сажусь в машину и уезжаю!»

Многие сцены «Золотого ключика» снимали в Крыму в течение 93 дней. Детям повезло: лето, море, солнце, кино, сразу все удовольствия. Леонид Нечаев удивлялся, откуда у маленьких артистов столько прыти и сил, они, разумеется, уставали, но после съемок сразу же бежали купаться и играть.

Дублеров у юных актеров не было – все трюки, включая опасные, они выполняли сами. Дима вспомнил сцену в харчевне «Три пескаря», когда сидел в кувшине, который был огромный и тяжелый. Он влез в него целиком и все боялись бросать в него кости, все-таки ребенок там сидел внутри, а кувшин был единственный и поэтому нужно было снять с одного дубля. Когда кувшин разбился, горловина его повисла на шее Димы. Это, конечно, выглядело как фокус, как режиссерская задумка.

Особенно сложно было снимать сцену, когда кот и лиса подвешивают Буратино за ноги к дереву. Мама Димы была шокирована сложностью трюка и категорически запретила подвешивать ее ребенка за ноги.

Понадобился дублер. Но в конце концов вышли из положения, обманув димину маму. Нечаев позже вспоминал: «Я подозвал Димку и говорю: «Нужно что-то делать!» Он: «Понял!» – и начинает ныть: «Есть хочу, не могу! Живот болит!» Пока мама ездила в магазин, мы подвесили Буратино и сняли нужный кадр».

И уж конечно юным актерам платили «золотые» за творческую работу в кино. У Буратино была самая высокая «детская» зарплата – сто рублей в месяц. Для сравнения: ставка народного артиста была 50 рублей в день плюс две репетиции по 50 процентов.

Дима Иосифов рассказывал, что в перерывах между съемками дети играли в индейцев. Мальвина, роль которой исполняла Таня Проценко была невероятно красива и Пьеро (Роман Столкарц) был влюблен в нее не только по сценарию, но и в действительности.

Таня Проценко много лет спустя рассказывала:

«Самое сложное было плакать при съемках, например, когда я жалею Буратино, посаженного в темный чулан… Мне и глицерин в глаза закапывали, и лук к глазам подносили – а толку не было. Все очень сердились. Особенно режиссер. Стал со мной очень строго разговаривать. От обиды я разрыдалась. Леонид Алексеевич сам взял камеру и закричал: «Снимаем!» После чего угощал конфетами и успокаивал».

А когда Танюшу утвердили на роль Мальвины, у нее начали выпадать молочные зубы, поэтому пришлось ездить в поликлинику, вставлять фарфоровые протезы. Татьяна призналась, что она стала знаменитой через несколько лет, когда фильм стал очень популярным, влюбленные кавалеры не давали покоя, тысячи писем приходили со всего Советского Союза.

Кстати, золотой ключик был самой ценной вещью, все стремились его украсть. Стянул его сам Нечаев:

«В последний съемочный день после команды «Стоп! Снято!» я сунул его за пазуху. У меня до сих пор хранится квитанция, в которой написано: «Получено от Нечаева за реквизит – ключ: 30 рублей».

Леонид Нечаев вспоминает о том, что у Булата Окуджавы долго не получались песни к кинофильму. Сроки подходили и тогда он поехал в санаторий, где отдыхал Булат Шалвович, снял с ним номер по соседству и начал просто стучать ему в стенку. И помогло!

Вскоре родилось знаменитое: «Не прячьте ваши денежки по банкам и углам!»

Одну из песен для фильма режиссер предложил спеть Алле Пугачевой, но та отказалась, и тогда песню исполнила Ирина Понаровская.

Как же сложилась судьба юных артистов? Безусловно сказка и кино помогли им сделать карьеру. Мальвина (Таня Проценко) окончила отделение поэзии столичного Литературного института и киноведческий факультет во ВГИКе, выпускает свои поэтические сборники, работает в Центре Ролана Быкова. Пьеро (Рома Столкарц) живет в Израиле, – врач-педиатр. Артемон (Томас Аугустинас) стал процветающим бизнесменом, живет в Канаде. Арлекин (Гриша Светлорусов) – разведчик, окончил высшую школу КГБ. Ну а Буратино (Дмитрий Иосифов) окончил актерский факультет ВГИКа и режиссерское отделение кинофакультета Белорусской академии искусств. После успеха в «Приключениях Буратино» Диме пришлось забыть фигурное катание, так как предложения сниматься стали приходить к нему одно за другим. Сыграл в кино более 30 ролей (Волчонка из «Про Красную Шапочку», седого принца в «Сказке про влюбленного маляра», в фильме «Юрка – сын командира»).

Сейчас Дмитрий живет в Москве, работает на телевидении, снимает документальные фильмы, рекламные ролики. И теперь уже сам создает приключения, среди которых несколько нашумевших проектов, таких как «12 негритят». В программе «Последний герой» он выступал в роли режиссера-постановщика.

* * *

Фильм Нечаева понравился не всем. Под удары критиков попал образ главного героя Буратино, так же как и в фильме А. Птушко. Ну ладно в 1939 году это просительно, но оказалось, что и в позднесоветском Буратино тоже ведь обнаружилась нехватка авантюризма, упрямства, хамоватости и толстовской иронии.

Как заметил Иван Толстой – внук писателя, «Буратино у Нечаева в этом фильме-мюзикле – пай-мальчик, которому разрешили поиграть шалуна. Он коленки не пачкает. Он приходит домой, и папа Карло должен быть доволен, что его штанишки остались чистыми». Впрочем, Л. Нечаев и не ставил цели показывать деревянного мальчишку хулиганом и авантюристом, а хотел просто развлечь зрителя, что у него прекрасно получилось.

Впрочем, каждая из экранизаций «Приключения Буратино» больше характеризует время, когда создан фильм, чем литературный первоисточник.

Возможно, что эта сказка еще ждет своего режиссера, вернее следующего, очередного режиссера, который более полно и необычно отразит современность.

В музыкальном фильме 1997 года “Новейшие приключения Буратино в нашем шоу-бизнесе», снятом по идее Владимира Кильбурга режиссером Дином Махаматдиновым, по мотивам толстовской сказки, были задействованы многие звезды постсоветской эстрады.

Действие этой феерической картины происходит в конце ХХ века в некой южной стране, куда на гастроли вместе с друзьями приезжает певица Буратино, которую сыграла Кристина Орбакайте. Дон Карабас (Богдан Титомир) – местный мафиозо и криминальный авторитет, у продюсера Дуремара (Аркадий Укупник) есть своя музыкальная группа «Пиявочки», которая выступает в его собственном ночном клубе.

Поскольку фильм музыкальный, и актеры в основном певцы, все объясняются между собой в основном песенным языком, поэтому главные герои охотятся не за золотым ключиком, а за скрипичным. Скрипичный ключ по фильму – престижная музыкальная премия.

Певице Буратино постоянно мешают в работе мелкие бандиты лиса Алиса (Наталья Ветлицкая) и кот Базилио (Сергей Мазаев). Папа Карло (Александр Кальянов) полюбил черепаху Тортилллу (Лариса Долина). Певица Буратино встречает на гастролях своего сводного брата Пиноккио – американского супермена. В фильме, состоящем из семи клипов, есть много других ярких персонажей, например, как вольный байкер Кованный Микки в исполнении Владимира Преснякова-младшего, а певицу Мальвину представила Наташа Королева. Фильм снимали на Канарских островах.

* * *

В честь наступающего Нового 2009 года был снят мюзикл «Золотой ключик» режиссером Александром Игудиным для телеканала «Россия». Фильм-мюзикл опять о звездах. Старый шарманщик Карло страстно хочет сына, чтобы потом сделать из него звезду эстрады. К Карло заявляется его друг Джузеппе и дарит ему бревно, чтобы он из него выстругал себе сына. Они вдвоем принимаются за работу и выстругивают Буратино, которому по сюжету 30 лет. Папа Карло отправил сына в школу, но по пути туда Буратино встретил лису Алису и кота Базилио, которые завлекают его в театр Карабас-Барабаса, где он и Дуремар рекламируют артистов-кукол своего театра.

И тут на балкон театра выходят Мальвина, Пьеро и Артемон, а потом за ними появляется кукла Маша, в которую Буратино сразу влюбляется. Позже он узнаёт, что артисты подписали волшебный контракт с Карабасом-Барабасом, после чего из людей превратились в кукол. Спасти их может только Золотой ключик и Волшебная дверца, которую тот ключик способен открыть.

В мюзикле участвовали такие знаменитые артисты и певцы, как Юрий Гальцев, Михаил Боярский, Анна Семенович, Николай Басков, Филипп Киркоров, Николай Фоменко, Елена Воробей, Юрий Стоянов, Сосо Павлиашвилли, Ефим Шифрин, Валерия, Борис Моисеев, Дима Билан, Геннадий Ветров. Новые русские бабки представили Тортилл, а Ксения Собчак – Мальвину.

А в качестве пародируемых песен были взяты лучшие песни эстрады и кино «Мани-мани», «Если б я был султан», Pardone moi», «Эти глаза напротив», «Hafanana», «Fairytale», «По улице ходила большая крокодила», «Emmanuelle», «Besame Mucho», «Jamaica», «Звенит январская вьюга», «А знаешь, всё ещё будет» и многие другие.

Вездесущность Буратино поразительна, его образ можно встретить повсюду, он дал свое имя не только произведениям искусства, но и кондитерским изделиям, конфетам, напиткам, игрушкам, маски, магазины, торговые базы, компании, рестораны, настольные, напольные и компьютерные игры, детские программы, библиотеки, выставки, конференции, чайные, кофейни, трактиры, гостиницы, детские сады, фабрики, школы…

Не удивлюсь если появятся или уже есть военные базы, корабли, танки, самолеты, подводные лодки и даже космические корабли под именем Буратино. Этот список можно продолжать бесконечно.

* * *

И даже в елочных игрушках находит свое воплощение образ Буратино. Я очень удивился, когда наткнулся в интернете на пособие для детей, которое подробно сообщало, как мастерить елочные игрушки на тему сказки «Золотой ключик»:

«Вы, конечно, помните героев сказки «Золотой ключик». Вот они: Буратино, Карабас-Барабас, черепаха Тортила и девочка с голубыми волосами – Мальвина. Сделаем эти игрушки и повесим на елку.

Настоящий Буратино – деревянный, а у нашего только руки, ноги и шея – из спичек, а весь он сделан из картона. Вырежьте по этому рисунку два раза туловище и головку без колпака, затем оклейте цветной бумагой картон: штанишки одного цвета, а курточку – другого, и склейте обе сторонки картона. На головку, до того как наденете колпачок, наклейте волосы (несколько щетинок). Между картоном вставьте спички – шею, руки и ноги. В последнюю очередь наденьте белый бумажный воротничок. Ноги – спички, туфельки – орешки арахиса или фасоли.

Черепаху Тортилу делают так. Из картона вырежьте два овала. Верхний покройте ватой и обшейте коричневой – или темно-серой материей. На него наклейте половинки грецких орехов или пуговицы. Между обоими овалами вставьте арахисовые ножки, голову, а хвост сделайте из пробки и осторожно прошейте. Глазки черепахи сделайте из двух гладких темных пуговок. Скорлупки орехов покройте сверху желтой тушью. Ключик сделайте из спички. Расщепите ее с обоих концов, вклейте картонную бородку и головку и покройте золотой краской или желтой тушью».

* * *

В литературе и искусстве этот образ – неисчерпаемый источник вдохновения и фантазии. Сказы, былины, легенды, басни, типа такого как «Сказ о том, как Буратино Мальвину убил». Я уже не говорю о новых и самых неожиданных продолжениях сказки «Приключения Буратино: “Буратино ищет клад” и “Буратино в Изумрудном городе” художника Л. Владимирского или «Буратино летит на Луну»(Веселый музыкальный урок с песнями и танцами без перемены) – представление в русском драмтеатре в Таллине (2005). Новая инсценировка сказки, сделанная А. Шапиро для Московского ТЮЗа, поставлена Г. Яновской.

Вышел также сборник «История деревянного человечка» (Сост. А. В. Безрукова; вст. ст. М. А. Чернышевой. Издательство «Совпадение»: М., 2007), в котором собраны четыре сказки, объединенные одним героем – деревянным человечком, известный нам с детства, как бы его не звали – Пиноккио или Буратино. Знакомый текст сказки А. Н. Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино» дополняет малоизвестная читателям его же пьеса «Золотой ключик». Задача сборника – проследить судьбу этого литературного героя в России. Впервые переиздается перевод сказки К. Коллоди, выполненный К. Данини в начале XX века и пересказ этой же сказки, выполненный А. Толстым по переводу Н. Петровской, вышедший в 1924 году в Берлине.

О. Прохорова и Т. Толстая выпустили замечательную детскую книгу «Та самая азбука Буратино» (изд. «Розовый жираф», 2011 год, ил. Ю. Соминой). Авторы утверждают., что это ТА САМАЯ «Азбука», которую продал легкомысленный Буратино. Почти все буквы «привязаны» к героям этой сказки, имеется закладка с забавной надписью. На удивление оказалась приятная книжка! Вот, например, кусочек из стихотворения «Некто», про того самого знаменитого Некто, которому Буратино ни за что не отдаст яблоко, хоть он дерись:

Мы открыли Мальвинин учебник

На странице сто семьдесят пять

Проживает там Некто-нахлебник,

Тот, что яблоки хочет отнять.

Год за годом послушные дети,

Ничегошеньки не возразив,

Отдают ему яблоки эти –

Красный «штрифель» и «белый налив»…

Или вот про лису Алису:

Лучше Алисы нету актрисы

Слаще ириса голос Алисы,

Гладко и ловко плетет словеса

Злая плутовка – Алиса-лиса…

* * *

Ну и, конечно, вспомним многочисленные юбилеи Буратино, такой, например, знаменательный, как выставка, посвященная семидесятилетию сказки Алексея Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино», и восьмидесятипятилетию художника Леонида Владимирского, отмечавшего 5 декабря 2005 г. в Российской государственной детской библиотеке.

Кстати, на этой интереснейшей выставке были представлены лучшие иллюстрации к сказке, сделанные разными отечественными художниками, такими, как классики книжной графики В. Каневский и Ф. Лемкуль. Отдельная часть экспозиции была посвящена работам Л. Владимирского, который в 1956 году создал привычный нам «буратинский канон», нарядив деревянного человечка в бело-красный полосатый колпачок.

Многим знаком текст песни группы «Несчастный случай» с припевом «Буратино – секс-машина», а так же точный адрес музея «Буратино-Пиноккио» в Москве, который называют сказочным миром в центре современного мегаполиса.

Музей Буратино-Пиноккио на 2-ой Парковой, основанный в 1995 г. благотворительным фондом «Русская семья», представляет собой филиал Дома сказок «Жили-были», находящегося на территории ВВЦ. Автор этой идеи – детский писатель-сказочник Н. П. Машковец. Благодаря инициативе этого замечательного подвижника, на протяжении многих лет выпускалась детская сказочная газета «Жили-были», издана книга «Колыбельные песни народов России».

Сказки – душа и мудрость народа, поэтому с раннего детства важно знакомить детей со сказочным творчеством, учит Машковец. Музей, его выставки и экспонаты помогают ребятам научиться распознавать хорошее и плохое, важное и второстепенное, доброе и злое.

Основная идея и сюжет интерактивных экскурсий-представлений, проходящих в музее можно определить так: да, Буратино и его брат-двойник из солнечной Италии – Пиноккио, часто бесшабашны, легкомысленны, их поступки далеки от совершенства, их путь не всегда гладок, но главное то, что они несут в нашу жизнь добро и радость, а преодолеть все препятствия им помогают внутренняя порядочность, непосредственность, доброта и оптимизм.

Методисты музея Буратино-Пиноккио предлагают к просмотру девять выставок-представлений, рассчитанных на детей от года и старше. Ребята полностью погружаются в сказочный мир.

Во всех представлениях дети принимают самое непосредственное участие. Например, на «Карнавале сказок» они оказываются в приключенческом мире вместе с героями Льюиса Кэрролла, Карло Гоцци и Астрид Линдгрен. О закулисной театральной жизни они узнают в «Театре Лисы Алисы и Кота Базилио», а в «Путешествии по стране Буратинии» им откроются тайны создания сказки Алексея Толстого. Представления в музее обладают огромной притягательной силой, побывав на выставке хотя бы раз, дети приходят туда снова и снова.

В музее проводятся тематические экскурсии для детей с различной степенью инвалидности. Совместно с Институтом коррекционной педагогики осуществляются выездные программы с посещением больниц и интернатов. На базе музея, который входит в ассоциацию детских европейских музеев «Hands On! Europe», проходят мастер-классы, семинары и конференции педагогов различных уровней.

Музей обладает большой коллекцией, составляющей около четырехсот единиц; это куклы из сказок, костюмы различных эпох, сказочные вещи и волшебные книги, словом, прекрасный мир сказки.

Вспомним опять утверждение М. Липовецкого о том, что Буратино «не только был, но и остается влиятельным культурным архетипом, его воздействие выходит за пределы советской эпохи», впрочем так же как и архетип итальянского Пиноккио давно вышел за пределы XIX и XX веков, c триумфом ворвавшись в век XXI-й.

* * *

Остановлю свое внимание на самых интересных, на мой взгляд художественных проектах, связанных с образами сказки Алексея Толстого, например, Философско-визуальный проект Игоря Макаревича «Homo Lignum».

Это цикл работ известных художников-концептуалистов, а точнее наиболее ярких представителей «московского романтического концептуализма»– семейного дуэта Игоря Макаревича и Елены Елагиной под общим названием «Homo Lignum». Проект включает в себя прозаические записки постепенно деревенеющего советского бухгалтера некого Николая Ивановича Борисова. Работы этих художников как раз и изображают различные физические и психические фазы и продукты этого процесса одервенения. Сочетание Homo Lignum означает «Человек Деревянный».

Игорь Макаревич и Елена Елагина известны как создатели виртуозных художественных мистификаций, где они успешно соединили мощный теоретический базис с лиризмом и тонкой поэтикой. В их работах, наполненных массой придуманных героев, реальное и вымысел становятся почти неотличимы друг от друга.

Homo Lignum – самый популярный их проект, где Буратино из детского персонажа превращается в «демона-инкуба мировой культуры».

Сами художники считают идею Буратино не столь уж блестящей так как тема довольно-таки избита, но их выручила умелая и необычная реализация идеи деревянного человечка, как бы взгляд с иного ракурса.

Главный герой знаменитого проекта Макаревича-Елагиной – скромный бухгалтер Николай Иванович Борисов мечтает стать просто деревом.

Нужно отметить, что в своих прежних художественных работах-размышлениях Игорь Макаревич рассматривал тему «очеловечивания» деревянной куклы Буратино. Он пытался открыть человеческое, существование искусства в иной природе, например, в деревянной, где казалось бы человеческое не может существовать.

Но в проекте Homo Lignum он переворачивает идею с ног на голову и прослеживает уже обратный процесс – трансформацию личности человека в определенных социальных условиях, когда постепенно уничтожается человеческое, переходя в иные формы и измерения – в начало «деревянное».

По этой причине Буратино в картинах Макаревича и Елагиной предстает не только в виде персонажа детской сказки, но и в образе самых разных «Футуристических Буратино»[19], выполненных в стиле примитивизма, кубизма, а в некоторых инсталляциях это жуткий монстр, «демон мировой культуры», сгорбленный годами и невзгодами старик.

Игорь Макаревич представляет образ Буратино и Пиноккио в определенном историческом отрезке времени, связывая свое видение с евангельски сюжетом и с концепцией искусства:

«На мой взгляд, история деревянной марионетки, которую написал итальянский писатель Коллоди в конце 19-го века, является маленьким мифом XX века. Он включает в себя мощную идеологию, но она как бы адаптирована для детского сознания. В невинной истории деревянного человечка скрыт текст Евангелия. Пиноккио – сын плотника. Он проходит водосвятие, у него есть свой царь Ирод. Все искушения Спасителя он проходит, правда, в облегченном виде. Пиноккио просто мечтает стать настоящим мальчиком. А российский Пиноккио-Буратино приглашает всех друзей в магический театр – в рай на земле. Здесь все сделано своими руками, это – рядом с нами, здесь все счастливы. Эта история – миф о великой утопии, соблазн того грандиозного мифа, над которым работали все дерзновенные революционеры в искусстве в начале 1920-х годов».

Но художник оставляет «миф о великой утопии» позади, вводя в свое искусство новую революционную идею. Так выходит на художественную арену один из главных действующих лиц этой истории – бухгалтер мебельной фабрики Борисов, который буквально одержим странным пристрастием ко всему деревянному и сам постепенно превращается в Буратино.

Будучи одним из центральных образов в творчестве Игоря Макаревича, Homo Lignum включает в себя отдельные серии и самые разные работы: это и фотогравюры с изображением старого Буратино, похожие на старинные манускрипты страниц дневника лигномана Борисова, и инсталляции-мистификации, воспроизводящие жизненное пространство главного героя и многое другое.

Жизнь Николая Ивановича Борисова совпала с периодом тоталитаризма в России, когда «человеческое», естественная природа человека подвергалось осуждению, нельзя было проявлять свои живые чувства, естество человека требовало уничтожения. Философским стержнем проекта становится судьба этого вымышленного героя, который описывает свою жизнь в дневнике и комментариях, выражающихся в рисунках, схемах, фотографиях[20].

«…И при участии этих визуальных документов можно проследить процесс того, как происходят мутации перехода человеческой физиологии и ментальности в вещество дерева. Здесь художники используют философские идеи Н. Федорова о бесконечных превращениях человеческого тела после смерти в различные формы и вещества, а так же «магическую» практику Д. Копперфильда.

Все эти художественные экспонаты, «тексты» наполнены матрицами, моделями, волшебным миром леса, в котором просвечивает детская проза К. Паустовского, В. Бианки, А. Толстого, самым парадоксальным образом соединяясь с мифологией Франца Кафки и Мишеля Уэльбека».

Так у Игоря Макаревича из «Страна дремучих трав» возникает многомерный миф-образ, где феномен личности, ее социальные и генетические изменения выходят за границы только одной страны, становясь проблемой интернациональной, универсальной общеевропейской.

Ведь мутация современного человека сегодня волнует многих, о ней задумываются разные представители современной культуры – от Ильи Кабаков до Метью Барни.

Кабаков, относящийся к московским концептуалистам и считающийся самым дорогим современным художником, выставляет свои работы по всему миру. Одна из его самых знаменитых инсталляций – «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» (1986 г.). Впоследствии такие масштабные проекты он стал называть «тотальными инсталляциями».

Мэтью Барни многие критики называют самым скандальным и интересным художников современности, режиссер, сценарист, художник, создал множество интересных видео работ, смысловая структура которых сложна и многогранна. Фантастические образы Барни сплетаются в многоярусную систему аллегорий и метафор.

Фильмы Мэтью Барни представляют собой масштабные художественные акции, переложенные на видеоплёнку, при этом в изобразительный ряд фильма причудливо вплетаются картины и «скульптуры» из вазелиноподобной массы, принадлежащие рукам самого Барни. Сам Мэтью считает себя в первую очередь скульптором.

Философско-визуальный проект Игоря Макаревича представляет нам “архетипы космогенеза дерева, магические корни мандрагоры и творческую лозу алхимиков”. В рамках проекта прошла презентация книги Игоря Макаревича «Избранные места из записей Николая Ивановича Борисова, 1927–1989», изданной в рамках программы «Авторская книга».

В 1991 году Игорь Макаревич и Елена Елагина обнаружили случайно редкий экземпляр книги «Жизнь на снегу» пятидесятилетней давности. О чем эта книга? Это своеобразное пособие по экстремальному туризму в условиях военных действий. В 1941 году, в начале войны советские войска отступали, Москва была в опасности. Издательстве «Молодая гвардия» выпустило брошюру под поэтичным названием «Жизнь на снегу»[21], в которой даны подробные инструкции: как соорудить снежную яму, как сделать снегоступы из веток или из спинки венского стула; как сварить приличный студень из оленьего мха.

Книга была необходимой на случай поражения, отступления вглубь страны. Но после перелома в ходе войны тираж книжки был уничтожен и сохранилось вобщем-то всего несколько экземпляров, один из которых и попал в руки Макаровича и Елагиной.

На основании этой книги они создали серию иллюстраций и объектов. На их ретроспективной выставке зал с этим проектом был расположен посередине экспозиции, откуда во все стороны начинает раскручиваться повествование, элемент за элементом, слой за слоем.

На оборванном листе бумаги, словно потемневшем от времени, размашистым, неразборчивым почерком написан текст, в центре которого помещен соответствующий чертеж: разрез толщи снежного покрова и маленькая овальная пещерка, где на груде елового лапника лежит завернутый в спальный мешок партизан.

У партизана из-под меховой ушанки выглядывает непропорционально длинный острый нос… Неподалеку от этого мастерски сделанного документа-экспоната расположены два нацистских орла (деревянный и металлический). Художники не забыли поместить в это пространство и «Черный квадрат» Малевича», вправив его в окно небольшой лесной избушки.

Макаревич с Елагиной как опытные архивариусы дотошно изучают маргинальные зоны ранней советской истории, коллекционируют редкие апокрифы, сущность коллективного сознания 20–50-х, иногда им очень везет в создании их редкой кунсткамеры, как, например, с той редкой и странной брошюрой «Жизнь на снегу».

Критик Антон Горленко[22] в своей статье, посвященной выставке и творчеству Макаревича-Елагиной пишет:

«Системные сбои в работе тоталитарной машины, выраженные в языковых и изобразительных парадоксах, – вот основной предмет их.

Они потрясающие сценаристы, сценографы, постановщики, убедительные и заразительные рассказчики, способные обосновать и заставить признать нормативной любую ересь.

У них снег и холод – фундаментальная основа советского тоталитаризма, не позволяющая строю, растаяв, расползтись в хлюпающую жижу…»

Дерево, всё деревянное само по себе прекрасно, хотя бы потому, что это не только очень полезный, но и красивый натуральный природный теплый материал, им невозможно не восхищаться. У Макаревича-Елагиной счетовод Борисов с естественной любовью ко всему деревянному, к лесной природе вынужден превратиться в Буратино.

В проекте московских художников-концептуалистов присутствует гитлеровский орел – стальной со свастикой, а в противовес фашистской стали выступает русское дерево, и в когтистых лапах русского деревянного орла зажат ключик, по всей вероятности – золотой ключик.

Автор статьи, посвященной выставке Макаревича-Елагиной, Антон Горлинко сообщает такую интересную подробность:

«Среди экспонатов инсталяции Макаревича в окно лесной избушки помещен портрет пролетарской писательницы Новиковой-Вашенцевой, которая была протеже Максима Горького.

По некоторым сведениям она занялась литературным творчеством в 1913 году, после того как пьяный муж рассек ей голову деревянным поленом. Этот эпизод послужил поводом ввести в повествование Буратино, ибо полено и Буратино – один и тот же деревянный источник и форма существования. Именно его нос выглядывает из-под партизанской ушанки…»

По версии Макаревича-Елагиной Буратино – символ созидательной творческой энергии, некий Прометей, принесший огонь, который помог выжить в снежной стихии. Но одновременно Буратино, как ему и полагается, борется за ключик, то есть ищет способ или дорогу попасть в рай.

Антон Горленко, автор статьи о Макаревиче и Елагиной: «Материальные формы балансируют на грани распада, исторические подробности – на грани правдоподобия. Пройдешь по этой грани – найдешь ключик, найдешь ключик – попадешь в комнату и там-то уж наверняка поймешь, что есть в этой истории вещи серьезней, чем студень из оленьего мха».

Буратино навсегда / Pinocchio forever

Еще один значительный и самостоятельный художественный проект, основанный на образах сказки Толстого это великолепные карикатуры художника[23] Максима Смагина из Екатеринбурга, сделавшего Буратино своим постоянным персонажем (выставка “Буратино навсегда / Pinocchio forever”, 2002).

Учась на историческом факультете Уральского государственного университета, приобретая специальность историка-архивиста, Максим Смагин уже тогда начал свое восхождение к вершинам карикатурной графики и поэтому характерно встретить среди творений Максима рисунки на историческую тему, где со всей саркастичностью с он высмеивает древних египтян, средневековых рыцарей и красноармейцев.

Максим понимает карикатуру не просто как смешной рисунок, а как проблемную графику. Работая в юмористическом журнале «Красная Бурда», Максим создавал иллюстрации к рассказам и стихам, журнальные обложки, рекламные рисунки.

Максим утвердился в карикатурном мире, провел ряд своих персональных выставок, три международных конкурса «Европа-Азия» и выпустил три карикатурных сборника, что стало заметным явлением художественной жизни Урала и России. А в 2001 году культурный проект «Буратино навсегда / Pinoccio forever» принес ему профессиональную премию «Золотой Остап».

Максим Смагин своими рисунками увековечил простого деревянного мальчика, который «оставил занозу в сердце каждого человека». Его фантазия, любовь к эпатажу, выдумке, обожание персонажей любимых детских сказок стали даже причиной чудесного превращения Максима в деда Мороза на выборах в городскую Думу Екатеринбурга в 2000 году.

Сам себя он называет буратиноведом и буратинолюбом.

В творческом активе Смагина и организация на «Золотом Остапе» конференции «Все мы – Буратины». Своего «Остапа» он получил «за любовь к деревянным».

* * *

Литературоведы давно подметили, что создавая свою чудесную легкую сказку, в предверии очередного красного террора в СССР, Толстой вновь превратился в свободного творца, наполнившись беззаботной веселой саркастической энергией таких великих художников эпохи Возрождения, как Рабле и Боккаччо и этот свободный дух, непосредственность, торжество фантазии он виртуозно воплотил в своей сказке…

Часть III

Путешествие в царство кукол

На этом рукопись А. М. Букалова обрывается…

Сомалийская тетрадь

Заметки о культуре Сомали и переводы

«Сомалийская тетрадь» не случайно включена в это издание. «Сомалийская тетрадь» – дебютная книга Алексея Михайловича Букалова, выпущенная ЮНЕСКО в 1975 году, когда автор еще состоял на дипломатической службе, сулившей ему блестящие перспективы. Но именно в этой небольшой по объему книжке как в магическом кристалле высветились те черты, которые в дальнейшем, уже на новом – литературном поприще позволили ему стать глубоким исследователем, ярким журналистом, талантливым писателем. Книжка включает авторские заметки о культуре Сомали и переводы произведений устного народного творчества.

Это, пожалуй, первое издание подобного рода. Оно основано на материале, который в течение пяти лет работы в Сомали молодой дипломат собирал во время своих многочисленных поездок по стране. Букалов был пленен сомалийским фольклором, легендами, сказками, прибаутками с их афористичностью, образностью мышления неведомых авторов, парадоксальностью, неожиданностью метафор. Он упивался устным языком народа, к которому, по его собственному признанию, «относился с каким-то внутренним восхищением».

«Сомалийская тетрадь», изданная для служебного пользования крошечным тиражом и вызвавшая большой читательский интерес, сразу стала библиографической редкостью. Сейчас ее можно найти разве что у друзей Алексея Михайловича с его теплыми, веселыми и – как всегда – ироничными автографами и пожеланиями.

Л. М. Павлонскому с сыновней любовью посвящаю

А. Б.

Вместо предисловия

«…A на тех берегах – страна Пунт[24], славная миррой и ладаном…»

Ибн Баттута. Кихла, или Книга путешествий.

Африку можно любить, можно ее бояться, но остаться к ней равнодушным, пожалуй, не может тот, кто хоть раз в ней побывал. И я благодарен судьбе, что связала она меня с этой замечательной землей и ее людьми.

Первое мое знакомство с Африкой состоялось в сентябре 1961 года в Сомали, стране, расположенной на самой восточной окраине континента. Тогда мне довелось за пять месяцев совершить поездку длиною в 5000 км почти по всем районам северного и южного Сомали – от Могадишо до Байдоа и Белет-Вейна, от Кисимайо до Луг-Ферранди, от Харгейзы до Борамо и Лас-Анода. В памяти остались красные пески вдоль дороги в Миджуртинии, из которых причудливо вырастали термитные муравейники, похожие иногда на огромные статуи. И танцы, песни при свете костра в селении Маргерита, у самого экватора, – яркое веселое сборище, оказавшееся, как выяснилось впоследствии, предвыборным митингом Лиги молодых сомалийцев – правящей партии республики.

Потом – пять с лишним лет жизни в Могадишо. И опять поездки: на «газике» – вдоль реки Джуба; на самолете – на Север; на рейсовом автобусе – на Запад, к эфиопской границе, со стариками, которые везли овец на руках, женщинами и мужчинами, грузившими на крышу огромные кувшины с верблюжьим молоком. И радость от общения с сомалийскими друзьями. Встречи с поэтами, государственными деятелями, учителями, военными. Затем – новые официальные визиты в Сомали, в том числе и в октябре 1969 года (для участия в похоронах президента Шермарка, в ночь после которых власть в стране перешла в руки Верховного революционного совета во главе с генералом Мохамедом Сиадом Барре).

Могадишо, столица Сомали. В квартале Хамар-вейн

И, наконец, три поездки уже в новую Сомалийскую Демократическую Республику, последняя из них – в июле 1974 года.

Впечатления от первых дней пребывания в Сомали легли в основу заметок, появившихся в 1962 г. на широких полосах студенческой газеты «Международник», в которой редакторствовал тогда профессор Э. П. Плетнев. Примерно в то же время и в том же «Международнике» были опубликованы переводы сомалийских пословиц и поговорок.

Длительный (1962–1967 гг.) контакт с Сомали позволил разыскать много интересных материалов по сомалийскому фольклору, работа над которыми нашла свое частичное отражение в статье «Национальное и интернациональное в сомалийской поэзии», напечатанной в ноябрьской (1969 г.) книжке академического журнала «Народы Азии и Африки»[25]. Большая часть переводов в этой статье сделана моей женой А. Л. Букаловой и ее отцом Л. М. Павлонским, который и представлял собой творческое начало в нашем маленьком «авторском коллективе». Насколько мне известно, статья была с интересом и одобрением встречена специалистами как первое подробное исследование о сомалийской литературе, опубликованное в СССР, и даже была упомянута в специальном обзоре Скандинавского института африканистики[26].

Почти одновременно с этой статьей в другом журнале – «Азия и Африка сегодня» – была опубликована моя подборка сомалийских поговорок[27], которые по-настоящему заиграли в русском переводе только после того, как их коснулась рука мастера: Ю. А. Добровольская, блестящий переводчик и специалист по итальянскому языку и литературе, взяла на себя труд отредактировать подборку.

Обе эти публикации в несколько дополненном виде включены в предлагаемую читателю книгу. В нее входят также новые переводы сомалийского фольклора, заметки о танцах и прикладном искусстве сомалийцев, об истории сомалийской письменности и избранная библиография иностранной литературы по этим вопросам.

Хочу оговориться, что собирание фольклора и его литературная обработка, равно как и изучение сомалийской культуры в целом, никогда не составляли предмета моей профессиональной деятельности. Это, если хотите, хобби. И дань неподдельному восхищению творческим гением сомалийского народа.

Сомалийское устное народное творчество, несомненно, представляет собой объект, достойный серьезного исследования. Цели и практические задачи изучения фольклора выходят за рамки литературоведения и этнографии. Покойный академик И. И. Потехин, один из крупнейших советских африканистов, справедливо указывал на фольклор, как на важный исторический источник. «Как у всяких бесписьменных народов, – писал он, – у народов Африки весьма развита устная историческая традиция. При всей ненадежности этого источника он должен быть использован с максимальной полнотой. Кое-какие собрания устного народного творчества уже опубликованы западноевропейскими этнографами и лингвистами. Однако задача собирания и публикации устного народного творчества может быть поставлена и решена только сейчас, когда народы Африки создают свою национальную государственность[28].

Мне хочется выразить признательность корреспонденту «Правды» В. И. Коровикову, страстному исследователю Африки, обладающему поистине энциклопедическими знаниями об этом континенте, а также Мохамуду Ахмеду Мохамеду Уилк-Уилку, сомалийскому дипломату, за их неоценимую помощь при подготовке этой книги.

А. Букалов

Аддис-Абеба, апрель 1975 г.

Тень дерева (очерк сомалийской поэзии)[29]

«Молча не познакомишься»

(сомалийская поговорка)

I

Если поэзия Алжира, Конго, ОАР, Ганы, Гвинеи, Камеруна, Нигерии, Сенегала и некоторых других африканских стран известна советскому читателю по сравнительно многочисленным публикациям, то поэзии Сомали в этом отношении не повезло. Из сомалийского фольклора не переведено на русский язык ни строчки, а опубликованные в разные годы в журналах переводы авторских стихов можно буквально пересчитать по пальцам.

В предисловии к книге «Сомалийский полуостров» бывший президент республики д-р Абдирашид Али Шермарк назвал сомалийскую поэзию одним из главных национальных богатств страны[30]. В самом деле, поэзия, традиции которой своими корнями уходят в далекое прошлое, играла и продолжает играть огромную роль в жизни сомалийского народа.

Язык сомали относится к кушитской группе семито-хамитской семьи языков[31]. Этот своеобразный и красивый язык только недавно обрел свою письменность[32]. Контакты с арабами и распространение ислама на Африканском Роге привели к тому, что сомалийцы нередко прибегали к арабскому языку для выражения своих чувств и мыслей на бумаге. В новое время появились сомалийские поэты, пишущие на итальянском, английском и французском языках. Однако для широких слоев сомалийского народа, лишенных в прошлом всякого доступа к школьному образованию, устная поэзия на родном языке долгие годы была учителем, повествующим о делах и подвигах отцов, воспитателем чувств и эстетических норм, хранителем народных преданий, традиций, обычаев, морали. Сомалийская поэзия всегда несла большой общественный и политический заряд. Она же издревле служила средством информации – вести о войне и мире, о победе и поражении, облеченные в форму песни, разносились от одного каравана к другому и доходили до самых отдаленных уголков страны со столь непостижимой быстротой, что у сомалийцев сложилось поверье: «песни приносят на своих крыльях джины».

Засуха. Огаден, январь 1975 г.

(Фото В. И. Коровикова)

Могадишо. Мечеть Шейх Абдулазиз

Сомалийская поэзия давно привлекает к себе внимание исследователей – европейских и африканских. Среди почитателей стихотворного таланта сомалийцев мы находим таких замечательных поэтов, как Артюр Рембо и Н. С. Гумилев.

II

Народная словесность является самым главным, самым массовым способом художественного самовыражения для сомалийца. Дало в том, что ислам, запрещавший создавать изображения людей и животных, ограничивал выявление артистических талантов народа пластическими средствами. Легенды же, песни и поэмы не нуждаются в иных материалах, кроме таланта их творцов. Поэтическое слово не ложится тяжелым грузом на горб верблюда и на плечи погонщика; наоборот, оно поддерживает человека в трудном переходе через пустыню. Народная песня свободна от запретов, потому что она живет только в памяти людей. Песня не знает племенных и административных границ, поскольку все сомалийцы, где бы они ни жили, понимают «общий сомали» и исповедуют общую религию, что не часто встречается в современных многонациональных государствах Африки.

Вот почему интернациональное в сомалийской поэзии проявляется несколько иначе, чем в других национальных литературах. Расположенное на Африканском Роге, Сомали как бы лежит на стыке негритянского и арабского миров, оно веками являлось местом столкновения и одновременно мостом между двумя великими цивилизациями. Взаимопроникающие влияния создали здесь своеобразный поэтический сплав. Ниже путем сравнения мы постараемся показать, насколько поэтический строй сомалийских песен порой приближается к поэтике других народов мусульманского Востока. Речь, конечно, идет не о механических заимствованиях, а о глубинном влиянии высоких и более древних литератур на сомалийскую словесность, особенно в период ее формирования. Ибо национальная форма культуры включает в себя не только то, что отличает данную национальную культуру, но и то, что выросло в ней в результате взаимодействия с другими культурами. Во весь свой рост проблема национального и интернационального встала в наши дни в связи с подъемом национального самосознания, с включением сомалийцев, как и других бывших колониальных народов, в борьбу с империализмом за национальную независимость, за свою государственность.

Северо-Восточная Африка – Эритрея и Сомали – была издавна связана торговлей с Аравией, и купцы – мусульмане, основавшие здесь свои фактории, были также религиозными пропагандистами. Ислам стал проникать на полуостров Сомали с X–XI вв., но интенсивная исламизация начинается с XVII в., когда сомалийцы попали под влияние арабов. В настоящее время сомалийцы, исповедующие ислам суннитского направления, считаются одним из самых фанатичных мусульманских народов Африки. Веру в единого бога-Аллаха – сомалийцы, как и большинство африканцев, сочетают с верой в своих исконных языческих богов и духов, переведя их лишь в разряд подчиненных Аллаху. Значительное место в религиозных верованиях сомалийцев занимает культ предков, а также сакрализация – наделение священными свойствами различных предметов – наряду с ношением всевозможных амулетов и талисманов. Это сочетание правоверного мусульманства с остатками языческих верований не могло не отразиться и в содержании сомалийской народной поэзии.

Рассматривая проблему национального и интернационального в африканской поэзии с более общих позиций, нужно всегда помнить, что эти противоположные категории составляют неразрывное единство в литературном процессе. Настоящую большую литературу образуют произведения, которые обладают способностью волновать людей независимо от их национальной или расовой принадлежности, несмотря на то, что автор, создавая их, нередко обращается исключительно к своему читателю-соотечественнику. Поэтому в конечном счете не новые формы, проникающие с Запада в бурно развивающуюся поэзию африканских народов, а обращение к общечеловеческим страстям, горестям и радостям свидетельствует в первую очередь об интернациональных тенденциях африканской литературы.

Разве, например, не найдет отклика в сердцах трудовых людей Востока и Запада прекрасный «Хор земледельцев долины реки Джубы»?

Нашим полям ни конца нет, ни края,

Когда мы их вспашем – земля станет мягкой, как масло

Когда их засеем – земля станет лоном зачавшей жены,

Когда урожай соберем – не хватит амбаров вместить все зерно.

Мы богаты трудом ежедневным, упорным, тяжелым –

Есть земля, есть зерно, есть и сила в усердных руках,

Пыль от земли поднимают до неба до самого наши мотыги,

Облаками из золота пыль над землею стоит [33].

В неторопливом складе стиха одновременно выражены тяжесть работы земледельца, радость труда и гордость результатами его.

Поэзия пропитывает буквально все поры жизни сомалийцев, возникая по всякому поводу – труд, охота, война, веселье, печаль. Импровизированная, сложенная к случаю песня звучит в наши дни на собраниях и митингах сомалийцев, во время народных празднеств, посвященных Дню независимости и т.п. Все большую роль начинает играть в Сомали и авторская, литературная поэзия.

Почти каждый сомалиец поет известные ему песни или сам импровизирует стихи. Есть племена, где, как говорят сомалийцы, из 100 взрослых 95 умеют слагать песни, а остальные пять – учатся этому. Наиболее известные народные певцы и поэты окружены любовью и почетом, их песни передаются из уст в уста.

Однако долговечность отдельных изустных произведений не превышает в среднем жизни двух поколений, и только наиболее яркие творения устного фольклора остаются жить в веках как результат своеобразного естественного отбора. Многие выдающиеся деятели сомалийского народа являлись в то же время известными поэтами. Сочиненные ими песни и стихи помогали им успешно выполнять свой национальный и патриотический долг, объединяя народ, поднимая его на борьбу. Народность сомалийской поэзии как нельзя лучше определена метким сомалийским выражением: «Поэзия – это дерево, под которым бедняк находит тень». Она демократична, если можно так выразиться, «по своему происхождению», поскольку зарождалась в гуще народа и служила народу.

III

Устная поэзия сомалийцев часто звучит под аккомпанемент барабана. Строфика весьма разнообразна, то же можно сказать и о размерах, очень часто автор свободно обращается с размером, подчиняя его мелодии песни. Так, в отдельных стихах песни появляются дополнительные стопы, замедляющие повествование в соответствии с развитием сюжета.

Рифма в сомалийском стихосложении – явление сравнительно редкое, и введение ее в ткань нерифмованного стиха призвано усилить в нужном месте эффект, подчеркнуть основную мысль или придать законченность строфе.

Ассонанс распространен чаще, чем чистая рифма. Нередко в сомалийских песнях используется аллитерация. Одним из распространенных видов ее являются стихи в «каафах» и в «алефах», где каждая строка начинается соответственно с «к» или «а». Эта форма, по-видимому, заимствована из арабского стихосложения (см. ниже песню «Аурала»).

Характерным поэтическим приемом и выразительным средством служат повторы: одна и та же строка завершает каждую строфу песни; каждая строфа начинается одним и тем же словом или оборотом.

Повторы имеются и в приведенной ниже песне «Разговор погонщика с верблюдицей…», где каждая строка начинается обращением «О подруга моя» и заканчивается звукоподражанием – криком верблюдицы. Как видно из этих примеров, повторы в сомалийской поэзии отличаются от «редифов», широко распространенных в персидских и таджикских газелях.

Сомалийское стихосложение заимствовало у мусульманской, в частности арабской, поэзии ее цветистость, гиперболичность метафор, мотивы Корана. Все это, несомненно, расширило арсенал средств и обогатило сомалийскую поэтику. Однако сомалийские народные певцы сохранили свою самобытность. От их произведений веет естественностью и простотой, свежестью образов, они не скованы условностью формы и выспренной фразеологией.

IV

Если говорить о содержании сомалийской поэзии, то большое место в ней занимает политическая и религиозно-философская тематика, назидательные, а также сатирические и шуточные стихи, осмеивающие человеческие слабости и пороки. Слагаются песни на прибытие уважаемого лица, на отъезд друга и по иным поводам. Эти стихи и песни, выступающие в национальном наряде, по своему существу являются интернациональными.

Обратимся, например, к песням погонщиков верблюдов (напомним, что верблюдица для сомалийца и тягловая сила, и кормилица-поилица, короче, одна из основ, на которых покоится экономика семьи). Погонщик поет, обращаясь к верблюдице:

– О подруга моя,

Мы идем с тобой длинной дорогой,

И вода далеко,

И травинки нигде не видать,

И далеко-далеко тенистый Эль-Гал.

Но тебе не знакомы ни голод, ни жажда.

Ну шагай же бодрее, шагай.

– Уух…уух…уух… Ихьяй!

– О подруга моя,

Чудотворно твое молоко.

Тот, кто выпьет глоток – станет неуязвим,

И в пути его не остановят

Ни каленая вражья стрела,

Ни укус ядовитой змеи.

Дай же силу мне, мужество дай.

– Уух…уух…уух… Ихьяй!

– О подруга моя,

Слышишь там вдалеке грозный рык?

Это лев на горе вместе с львицей стоит.

Он зовет нас на бой.

Хочешь вызов принять?

Не знаком тебе страх,

Сколько рыком тебя ни пугай.

– Уух…уух…уух… Ихьяй!

– О подруга моя,

Не в пример ты верблюдицам тощим,

Тем, которых не жаль в счет поборов отдать.

Я добыл тебя в смертном бою

И доставил на землю отцов.

Ты тогда стройной, гладкой была –

Гордой, статною жить продолжай.

– Уух…уух…уух… Ихьяй!

– О подруга моя,

От врага на войне я тебя защищу,

И от вора ночного я уберегу,

Никому, никогда, ни за что не продам,

И на женщину – пусть всех умней и милей –

Я тебя все равно не сменяю,

Крепко слово мое. Я сдержу его, знай.

– Уух…уух…уух… Ихьяй!

– О подруга моя,

Даже воин храбрейший отрядов Муллы [34]

Даже быстрый и сильный арабский скакун

Смерть найдет средь бескрайней пустыни.

Только ты терпеливо пройдешь сто пустынь,

Сто пустынь терпеливо пройдешь только ты,

И в родной невредимо воротишься край.

– Уух…уух…уух… Ихъяй! [35]

Женщина племени Эйле

(селение Бур-Эйле, Южное Сомали)

Эта песня отличается приподнятостью, даже некоторой торжественностью. Песни о верблюдах, конях, мулах и ослах – друзьях человека – слагают и арабы, и многие другие народы. Но если при этом у арабов и у некоторых среднеазиатских народов на первом месте красуется конь, то у сомалийцев первенство, безусловно, принадлежит верблюду. (Это отражается также в сомалийских народных пословицах и речениях: «Верблюдица в стаде – радость в доме», «На ходу решенное дело – как плохо груженный верблюд»13 и т.п.). Для сомалийского поэта любимая девушка часто похожа на молодую верблюдицу, резвящуюся на зеленом пастбище в тени деревьев. Обычай сравнивать свою возлюбленную с самым полезным, иногда священным домашним животным распространен среди многих народов как Восточной, так и Западной Африки. Вот, например, как восхваляет избранницу своего сердца пастух племени фульбе из Масины (Мали):

Пусть смеется, кто хочет. Его смех не помешает мне сказать:

Самая очаровательная из моих возлюбленных,

Та, ради которой не прекращает биться мое сердце, –

Корова, красавица, которая в Бургу

Украшает себя желто-золотыми и серебряно-белыми цветами… [36]

(перевод Г. В. Зубко)

Сомалийскому фольклору чужда система пантеизации, обожествления сил природы, в отличие, например, от древнегреческой литературы, в которой боги вершили все человеческие дела. Другой характерной чертой сомалийского фольклора является «густонаселенность» его произведений героями и героинями, совершающими добрые дела и подвиги и пользующимися за это всеобщим уважением и народной признательностью.

Может быть, одной из самых популярных фигур в сомалийском устном народном творчестве издревле является царица Аравелло, с именем которой связано немало легенд и поэтических произведений. Царица Аравелло правила сомалийцами – мужчинами и женщинами – как деспотичная, но мудрая властительница. Ее приказы были законом для всех жителей страны, однако в сказаниях сохранились и примеры исключений из этого правила. Так, однажды царица повелела воздвигнуть в ее честь арку, похожую на радугу. В ответ мастера попросили Аравелло дать им точные размеры радуги, после чего распоряжение было отменено.

V

В сомалийской поэзии различаются около десяти стихотворных форм или поэтических жанров[37], однако наиболее важными и распространенными из них являются жанры, известные под названием г а б а й (или г а б е й ) и б е л у о (или х е л л о ).

Законы сложения г а б а я весьма жестки и сложны. Эта сольная песня, исполняемая часто без инструментального сопровождения, состоит в большинстве случаев из 30 строк, но имеют место отступления от этого правила, главным образом в сторону расширения объема песни. Некоторые г а б а и повествовательного содержания состоят из ста и более строк, но при этом они имеют 20-строчное членение. Г а б а й отличается относительно длинной строкой (не менее пяти стоп). Классическим примером г а б а я может служить любовная песня «Аурала»:

Касим, о брат, послушай мою песню,

К тебе она летит на крыльях ветра –

Конечно, кади, шариат блюдущий,

Кружащийся, резвясь в пыли, ребенок,

Кипучих не оценят этих строк.

Красавица Аурала так прекрасна!

Каафом красоту ее воспел бы –

Крик восхищенья в горле замирает,

Коснеет непослушный мой язык.

Клад совершенств, нет на земле ей равных,

Красой ее лицо сродни Пророку…

Кощунстве ни малейшего здесь нет!

Как с шелком волосы ее сравнить,

Коль меркнет шелк перед волос сверканьем?

Кто не отдал бы за ее улыбку

Коня ретивого и караван верблюдов?

Как пальма высока, стройна и гибка,

Качается, плывет походкой легкой,

Коснется вдруг рукой крылатой сердца –

Кровь сразу страстью в сердце закипит! [38]

В этой прекрасной, совершенной по форме песне, воспевающей любимую с доходящим до неистовства восторгом, слышатся отзвуки мусульманской поэзии. Для сравнения возьмем хотя бы такой отрывок из египетской народной песни:

Подобной красоты не видел свет.

Для красоты такой сравненья нет.

Уж больно беден выдумкой поэт,

Который бы сравнил тебя с газелью.

………………………………………

Мне кажется, в тебя все влюблены –

И люди, и листва дерев, и птицы.

Движенья рук достоинства полны,

И стан так строен и черны ресницы [39].

(пер. Л. Озерова)

А вот как описывается красавица Заркум в таджикском эпосе «Гургули»:

……………………………………………

Как тополь стройна ты, как пух ты легка,

И тоньше твой стан, чем тончайший тростник [40].

(пер. Н. Чуковского)

Тематика г а б а е в чрезвычайно разнообразна, тут и радость труда, и красота возлюбленной, и добродетели женщины, и тепло дружбы, и боль, причиненная предательством, и призывы к доброте и щедрости, и рассуждения о тщете и никчемности богатства, и осуждение гордецов и тиранов, и осмеивание человеческих недостатков, и возвеличивание храбрости, и прославление деяний предков. Особенных высот по своему драматизму и эмоциональности г а б а й достигает в военных песнях. Часто в одном г а б а е параллельно развертывается несколько разных тем, объединяемых общим рефреном-моралью. Таков, например, г а б а й «Дни радостные и дни печальные»:

Когда конь возвратится с войны

сам победой своею довольный,

а за ним пять верблюдов,

отбитых в бою, –

я скажу:

Это радостный день в его жизни.

Когда он возвращается гордый, спесивый,

громким ржанием оповещая,

что с войны он идет по колени в крови

и со стадом верблюдов

молодых, пышношерстных и жирных –

я скажу:

День счастливый настал в его жизни.

Ну, а если плетется он с поля

одинокий, усталый и пылью покрытый, –

я скажу:

День печальный настал в его жизни.

Когда самка верблюда в свой срок

верблюжонка приносит,

окруженная доброй заботой людей, –

я скажу:

Это радостный день в ее жизни.

Когда к сладкой и влажной траве

с ней идут ее дети,

качаясь на слабеньких ножках, –

я скажу:

День счастливый настал в ее жизни.

Ну, а если больную ее

всю в песке и в пыли поведут

на убой каменистой горячей тропою –

я скажу:

День печальный настал в ее жизни.

Когда первый пушок на щеках

обнаружить юнцу удается

и считает поэтому он,

что созрел он уже для войны, –

я скажу:

Это радостный день в его жизни.

Когда выпадает счастье ему

на собрании племени быть,

когда слово его

со вниманием слушают братья –

я скажу:

День счастливый настал в его жизни.

Ну, а если он старый и немощный,

полуслепой остается один

в своем темном жилище –

я скажу:

День печальный настал в его жизни.

Когда женщина гривой волос

на коня боевого похожа,

их распустит она –

с блеском падают к круглым плечам –

я скажу:

Это радостный день в ее жизни.

Когда замуж ее отдают

молодому высокому воину

и предстанут пред кади они,

а за ними родные, друзья –

я скажу:

День счастливый настал в ее жизни.

Ну, а если она, обливаясь слезами стыда,

в дом приносит без мужа ребенка

и когда от нее отвернутся родные, друзья –

я скажу:

День печальный настал в ее жизни [41].

Автор г а б а е в должен не только иметь широкий словарный запас и обладать способностью свободно выражать свои мысли образной речью. Он должен хорошо знать свою страну – ее географию и историю, ее растительный и животный мир, потому что все это может быть предметом г а б а я . Он должен также быть знатоком мусульманской теологии и истории ислама, поскольку тематика, фразеология, образный и поэтический строй Корана, как уже отмечалось, широко используется в сомалийской поэзии.

Язык г а б а е в – это особое, очень интересное и весьма сложное явление. В г а б а я х используется великое множество слов, являющихся достоянием только высокой поэзии и заключающих в себе тончайшие оттенки чувства, поразительное количество информации. К тому же г а б а и бывают нередко насыщены сложными символическими образами. Значение отдельных образов, слов, строк и целых пассажей, употребленных в том или ином г а б а е , становится часто предметом оживленных дискуссий среди сомалийских поэтов и любителей поэзии.

Сочинением г а б а е в , как правило, занимаются поэты старшего поколения, обладающие опытом, мастерством и широким поэтическим мышлением. Молодые люди приобщаются к искусству поэзии постепенно под руководством старших. Такое обучение производится в свободных дискуссиях и критических разборах стихов и песен, ведущихся в чайных, в домах, у костров кочевьев.

VI

Б е л у о (’пустяк, безделица, забава’) – сравнительно молодая стихотворная форма, получившая широкое распространение в сомалийской поэзии. Это короткие (от двух до шести строк) лирико-философские стихотворения, чаще всего любовного содержания. Б е л у о исполняются одним или двумя контрастирующими голосами, поддерживаются инструментальным аккомпанементом. Мелодия песни выдержана в пентатонической гамме в размере четыре четверти. Круг мелодий для б е л у о ограничен, так что на каждую мелодию исполняются тысячи различных стихов, подобно тому как поются русские частушки. С последними б е л у о роднит и то, что они иногда исполняются одна за другой без связи по содержанию. Куплеты соединяются (или, если угодно, разделяются) междометием «хелейой». Сходство с русскими частушками есть и в том, что исполнение б е л у о часто сопровождается танцем на манер «перепляса»[42].

Б е л у о создаются главным образом молодежью. По сравнению с г а б а е м – это более простая по форме поэзия. Многочисленные б е л у о сочиняются в честь женщины. Часто такие песни посвящаются поразившей поэта красоте женщины, на взаимность которой он не может рассчитывать или которую он даже второй раз не увидит.

Образы б е л у о всегда реальны, конкретны, заимствованы из окружающей поэта повседневной жизни и зачастую высоко поэтичны:

Молодая твоя красота для меня,

Что земля, на которой трава проросла,

Когда дождь ее щедро полил,

А потом – солнце щедро согрело [43].

* * *

О милая, ты молния перед рассветом [44].

Поговори со мной хотя бы раз.

Как удивительно созвучно это со строками арабской народной песни:

………………………………

Красавица, подобная весне!

О, если б ты хоть раз кивнула мне [45]

(пер. В. Журавлева)

Едва ли не главное достоинство б е л у о , поднимающее этот вид поэзии до уровня рубаи Омара Хайяма, – это сжатость изложения, доходящая до афористичности. Внешне скупыми средствами, короткими обнаженными строками нередко достигается поразительный драматический эффект:

Сойдя в могилу, ты поймешь,

Что тишина – не наслажденье.

Так не давай сейчас мулле

Себя от песни оторвать.

* * *

Не презирай меня.

В свой час могильный червь

Твою красу оценит…

Мне же насладиться дай

Сейчас твоей красой.

Не презирай меня.

В этих двух б е л у о разрабатывается тема бренности человеческого бытия, необходимости сегодня же насладиться жизнью. У Омара Хайяма это выглядит так:

Грозит нам свод небесный бедой – тебе и мне,

И надо ждать разлуки с душой – тебе и мне.

Приляг на мягком дерне! В могиле суждено

Питать все эти корни собой – тебе и мне [46].

(перевод Л. В.)

Вот еще примеры б е л у о – коротких и выразительных строф, то искрящихся шуткой и весельем, то задумчивых и лиричных, то философских и назидательных:

Тебя я жажду так,

Как кормчий жаждет землю,

Когда его корабль

Затерян в океане,

И, кроме волн пустынных,

Не видно ничего.

* * *

Когда я ночью грежу наяву

И в сердце властно входит Дух любви,

Мне не уснуть, Амина, – я хожу

В такую ночь гулять по облакам.

* * *

Изгиб твоих грудей,

Как манго два тугих,

Хочу изведать вновь,

Когда настанет ночь.

VII

Все сомалийские поэты, чьи имена донесла до наших дней народная память, «вышли из фольклора», опирались на него в своем творчестве.

Самые ранние дошедшие до нас авторские сомалийские песни принадлежат Султану Виил-Ваалу[47], поэту XVI в., легендарному воину, о храбрости и уме которого до сих пор слагаются предания. Крупным сомалийским поэтом конца XIX – начала XX в. являлся Шейх Ахмед Габиу, его считают автором около десяти тысяч поэтических произведений[48].

Другой талантливый сомалийский поэт, Саид Мухаммед б. Абдалла Хассан (ок. 1860–1920), – один из самых ярких персонажей в истории Сомали[49]. Многие его г а б а и – это пропагандистские поэмы, направленные на консолидацию сил сопротивления британскому империализму и являющиеся в то же время яркими образцами поэтического творчества этого поэта-воина.

В центре Могадишо

Дружеское чувство вдохновило Саида Мухаммеда б. Абдаллу Хассана на один из лучших его г а б а е в , сохранившихся в памяти народа. Вот отрывок из этого г а б а я :

Хотя твоя дорога не легка

Через гнетущий, страшный, душный лес,

Через пески, где жар царит и зной,

Где воздух сух и дышится с трудом, –

Аллах пропустит свежесть ветерка

Между палящим солнцем и тобой.

А если ветер жаркий набежит

И горло жжет, и кожу до кости –

Под сенью пальмы благостную тень

Тебе Аллах поможет обрести.

От злых болезней, от смертельных ран

Да оградит тебя святой Коран,

Чтоб с миром ты прошел дорогу всю,

Чтоб дух твой от лишений не иссяк.

К благословению, что я тебе даю,

Ты сам теперь добавь: да будет так! [50]

К сожалению, мы не располагаем сведениями о всех поэтах, которыми так богата сомалийская земля. Собраны и записаны песни Салаана Аррабея (ок. 1890–1949) из г. Бурао и Элми Бондэри (1898–1954) из портового городка Бербера, что на берегу Аденского залива. Повсюду, не только на севере, почитают Камаана Булхана, видного поэта и религиозного деятеля из провинции Огаден, прозванного в народе «миротворцем» за его призывы покончить с племенной рознью. Популярным народным певцом и сказителем был Али Дуух, ученик и последователь «Неистового Муллы»[51]. В небольшой заметке о сомалийской поэзии современный сомалийский поэт, пишущий на арабском языке, – Ахмед Омар ал-Азхари – приводит патриотические стихи поэтов Тахира Адама и Омара Мухаммеда[52]. Сам ал-Азхари получил образование в Каирском университете, он активно пропагандирует за рубежом культуру и искусство своего народа. В 1958 г. ал-Азхари был участником Ташкентской конференции писателей стран Азии и Африки[53].

Другой талантливый сомалийский поэт, который также пишет на арабском языке, – Мухаммед Али Туриер, выпускник Университета дружбы народов им. Патриса Лумумбы. Одно из его стихотворений, посвященное Москве и москвичам, было опубликовано в советской печати[54].

В 1973 г. в Риме был опубликован сборник стихов на итальянском языке сомалийского автора Мохаммеда Саида Саман-тара «Выпал дождь»[55]. Поэт – бывший посол Сомали в Италии – включил в этот сборник свои стихи 1947–1972 годов. Темы сборника: борьба африканцев за независимость, человек и природа, воспоминания о Лумумбе. Автор обличает не только колонизаторов, но и коррумпированную верхушку общества в недавно освободившихся странах Африки.

VIII

Одним из самых крупных поэтов сегодняшнего Сомали является Уильям Фарах Сиад[56], который пишет на французском и английском языках. Сиад родился в 1931 г. в г. Джибути, административном центре Французского Сомали, окончил парижский Институт экономических и общественных наук. Талант Си-ада обратил на себя внимание известного сенегальского поэта и политического деятеля Леопольда Сенгора. «Его стихи – как живые цветы Земли Поэзии, как благоухающие орхидеи. Они сродни поэмам Рабиндраната Тагора. Сиад не забавляется поэзией, он не развлекатель, он настоящий поэт, влюбленный в поэзию. В своих стихах он повествует о судьбе своего народа», – писал Сенгор в предисловии к первому стихотворному сборнику Сиада «Хамсин», вышедшему в 1959 г.[57] В этот лирический сборник Сиад включил цикл стихов гражданского звучания, который он посвятил своей родине.

В связи с творчеством Сиада хочется привести здесь слова ганского поэта Фрэнка Паркса, который в статье «Поэзия и политика» подчеркивал: «Африканский поэт имеет право … обличать зло вокруг себя, давать отпор силам, которые пытаются держать его во мраке. Он, конечно, не теряет права на социальный протест по той причине, что является поэтом. Напротив, именно его положение поэта дает ему наибольшее право говорить от имени своих менее красноречивых собратьев»[58].

Творчество Сиада являет пример интернационального в современной сомалийской поэзии. В стихотворении «Я прошу тебя…» поэт задумывается над своим местом в жизни, над причинами, побудившими его взяться за перо. Его раздумья принимают даже вселенский характер, когда он говорит:

………………………………

Я лишь мысль

неотступная о небытье,

где вибрирует то, чего нет,

где сплетается все и ничто

и где я –

только дрожь,

лишь один из трепещущих смертных [59].

Французский верлибр, перенесенный Сиадом на сомалийскую почву, нисколько не мешая национальному самовыражению поэта, расширяет его поэтическую палитру и дает возможность без ограничений, налагаемых канонической формой, вести свободный философский поиск:

От начала начал,

от начала

времен,

сли было такое начало,

Человек –

то бренная плоть,

наделенная мыслью,

вечно Истину ищет…

Но не только космическая масштабность и философские раздумья поэта интересны для нас, имея в виду тему данного очерка. Разве не интернациональны присущие пробуждающимся народам Африки национально-освободительные мотивы, предчувствие свободы, призывы к борьбе за объединение племен под флагом единой государственности, звучащие в стихотворении «Когда наступит рассвет».

Тяжкие стоны родной страны

Еще печальны, как прежде,

Но над долинами в ночи

Надежды свет забрезжил.

Стучит там-там из недр земли, –

Так сердце в груди стучится –

Звучит труба – она сулит

Свободу сомалийцам.

Моя Сомалия! Свет зари

Мрачную ночь развеет,

Увидят любимые дети твои

Независимости рассвет.

Не за горами великий день –

И в лоне единой нации

Все сомалийские племена

Навеки объединятся.

Под единым флагом нашей страны

Сбросить ярмо иноземное

Поднимется весь сомалийский народ

В борьбе за родную землю.

Свобода, Свобода! Я верю – свои

Раскроешь объятья желанные

И в них заключишь отчизну мою –

Землю обетованную.

Тот же образ мрачной ночи, отступающей перед зарей освобождения, мы находит и у египетского поэта Ибрагима Абд-ал Хамида Исы:

…………………………

Очнись, мой брат!

Борьба на гребне вала.

Захватчикам смелее говори,

что ночь былого рабства

взбунтовалась

при виде новой молодой зари [60].

(Пер. В. Журавлева)

Безусловно, интернационально стихотворение Сиада «Вдова, чей сын убит», выражающее такие чувства, как скорбь женщины, потерявшей угнанного на войну сына, гневный протест против всех и всяческих войн, несущих горе и черным и белым матерям. Вот как это выражено в стихотворении:

Назад не вернулся

Единственный сын…

Остался лежать там.

На полях сражений,

На славы полях,

Где рис теперь посеян

Могилу его не найти средь могил

Тысяч

Братьев по смерти.

Храброму солдату,

Погибшему в бою

«За свободу и демократию»,

Что обещала,

Свобода, ты?!

Что подарила

Ты, Демократия?!

Какая цена обещаньям пустым,

Цена миражам, мечтам?

Меж тем…

Солдатской матери рука

В просящем простерта жесте

Во мраке дней,

Похожих на ночь

Вдовы,

Чей сын убит!

Интернациональный характер стихотворения только подчеркивает то, что Сиад называет мать и сына сомалийскими именами, локализует события точным адресом:

Сына

Звали

Варсама Самакаб,

Ее –

Самарон Фахьё.

В Британском Сомали

Найдете

Район

Эригаво.

Спросите –

И каждый житель

Укажет

Вдову,

Чей сын убит.

* * *

Восточная мудрость гласит: «Если хочешь увидеть землю, поднимись на вершину горы. Если хочешь узнать душу народа, послушай его песни»…

Даже окинутая беглым взором поэзия Сомали предстает перед читателем во всем национальном своеобразии и красоте. Она национальна и вместе с тем она интернациональна в том смысле, что отображает в самобытной форме общечеловеческие чувства и идеалы.

Прикосновение к поэтическому богатству сомалийцев доставляет истинное эстетическое наслаждение, какое может дать человеку самая высокая поэзия.

Верблюжье молоко (избранные переводы сомалийского фольклора)

Певец

Звучанье песни, стройность исполненья

Могу разрушить, если сам мотив

Мне не подходит, ведь она моя!

Все эти дни в себе носил я

Ее слова, и голос мой

Был отраженьем внутреннего крика,

Ведь море спит в груди моей!

Я тот, не знающий отказа,

Я призван запевать![61]

Лунная ночь

(отрывок из габая)

Луна освещает деревню,

При свете луны

люди толпою идут.

Когда они вместе,

и пни они дружно корчуют,

Хором напутствие старших твердя.

И вот благословенье отцов

волной по лугам прокатилось.

…Тому, кто во Всевышнего не верит,

Ученье не поможет.

Так и пловец умелый не утонет

в реке.

Имея в деревнях знакомых,

Ночлег всегда найдем мы.

…О ты, моя избранница, луны светлее!

Одежды скинь и напои огнем![62]

Караванная песня (Погонщик и верблюд)

(отрывок)

«Нагрузи его!» – оказали люди,

Что ж, пришлось мне согласиться[63].

«О, как устала спина,

Груз сними, не добивай меня!»[64]

Дуракам и верблюдам

Хворост ложится на спину[65]

Много не пей: здесь не колодец,

А лужа простая!

Вот близок конец пути,

Мешкать нельзя!

Ты получишь сахара вволю,

Новый груз мы возьмем у купцов

Если не пестрые ткани Хамара,[66]

То хотя бы пошли мне, Аллах,

полные проса мешки![67]

Свадебная песня

(отрывок)

О подружка, подружка,

Не порежь себе руки…

Пусть муж твой будет щедр на подарки

Пусть будет богат,

как ножны кинжала украшен…

…А женщин Хамара, в шелк разодетых,

Пошлем-ка за хворостом, пусть собирают!

…Всевышний, о как мне страшно!

В чужую семью отдали!

Я плачу.

И даже с верхушки дерева

Свое не увижу племя.

Оно все дальше уходит,

С ним и дары и верблюды.

…Жених молодой и сильный,

На охоте если целится – ранит!

Остры его кровавые стрелы,

Борода лица еще не украшает[68]…

Дороги

(габай)

От долгой дороги верблюды устанут, –

– это ль не известно людям?!

У вора не украсть,

как нельзя перейти вброд болото, –

– это ль не известно людям?!

Нет силы такой, чтоб слона приручить, –

– это ль не известно людям?!

Небо держится без опор, по веленью Аллаха, –

– это ль не известно людям?!

Расколовшись однажды,

земля уж не будет зашита, –

– это ль не известно людям?!

Тот вождь, чьи предки были вождями, –

– это ль не известно людям?!

Все дороги ведут нас к загробному миру, –

– это ль не известно людям?!

О ты, стройная, прекрасная, гибкая,

пальме подобна,

Выбрать путь ты должна, что вернее и лучше.

Я из племени твоего, не прогоняй меня![69]

Белуо[70]

* * *

О конь вороной,

Ты не страус ли быстрый

На солнце закатном,

Что дал оседлать себя людям?

* * *

Вот девушка рыжеволосая.

Не за нее ли богатый был заплачен выкуп?

И ведь ее одаривали щедро:

Из ткани дорогой одежды

И покрывало на плечи из шелка.

Так почему, как только муж усталый

Под сенью дерева спокойно засыпает,

Она не остается одинока:

Слышны

лишь быстрые шаги ее сандалий..?

* * *

Когда мы просыпаемся в разлуке,

Рассвет, что озаряет небо,

Нам близок одинаково, родная!

Я светом утренним с тобой соприкасаюсь.

* * *

О нежная и гибкая газель,

Земля мне без тебя пустыня.

Как ты стройна! Неужто на другую

Тебя смогу я в жизни променять?

* * *

Пока не видно утренней звезды,

О благоуханная,

Мы в танце проведем с тобою ночь!

* * *

Ты стройна, как тростник!

Ты стройна, словно нити дождя!

Ты стройна, как побеги проса,

что тянутся к солнцу из влажной земли!

Я ласк твоих жажду

и черного ночи покрова.

* * *

Как талия твоя тонка,

лицо, что полная луна!

Познать тебя – изысканная честь!

Познать тебя – что тысячу верблюдов в дар получить!

И даже говорить с тобой приятней,

чем с сотней соплеменников моих.

Кому лишь раз подашь ты угощенье,

Почувствует себя почти в раю!

И я прошу тебя: прижмись к моей груди!

Песня воина

Я крепок и силен. И с виду я как лев!

Ты пальцем укажи мне путь и в бой веди!

Веди меня к неверным в дом!

И если я их всех не перережу,

Считай меня девицей, а не мужем!

Хвалебная песня «Муллы»[71]

1

Вплавь не пускайся на лодке утлой в сезон муссонов!

Не попадайся свирепому хищнику в лапы!

Стрел не пускай, не покрыв наконечники ядом!

Бивней слона и львиных усов не касайся руками!

2

Нет человека, который связал бы слона и водил за веревку[72].

Нет человека, который, схватившись за гриву льва, дал бы

ему пинка.

Нет человека, который сумел бы Муллу победить!

Сказки и басни

Земля и дерево[73]

Однажды поспорила сикимора с землей. Сказала сикимора: «Разве земля меня важнее? Ведь земля ниже всего земного, а я своими ветвями касаюсь неба!»

«Отцепись от меня, тогда поговорим!» – сказала земля.

Урок крокодила

Однажды маленькая птичка по кличке «спутник крокодила» прыгнула в его раскрытую пасть. Очищая клювом передние зубы крокодила, она сказала: «О крокодил, я скажу тебе одну вещь в назидание!» Крокодил закрыл пасть и проглотил целиком птичку. И сказал крокодил: «Прежде чем учить меня, выберись из моего рта!»

Просьба слона

Однажды слон по дороге к колодцу повстречал женщину, возвращавшуюся с водой. Он сказал: «О как мучит меня жажда, а до колодца еще далеко. Дай мне напиться, или… я отберу у тебя воду!»

Предупреждение крокодила

«Я не выхожу из воды и не охочусь за чужими женами, но пусть тот, кто войдет в реку, не рассчитывает из нее выйти», – предупредил крокодил.

Язык шакала

Давным-давно у шакала не было языка. Пришел он к крокодилу и просит: «О крокодил, одолжи мне свой язык! Моя дочь выходит замуж, я хочу спеть на ее свадьбе. Мне необходим язык!» И крокодил отдал свой язык шакалу. Через семь дней шакал пришел к реке на водопой. «Где мой язык?» – спрашивает крокодил. «Я принесу тебе его завтра», – отвечает шакал. Проходят еще семь дней, а языка все нет. «О шакал, – кричит крокодил, – приходи к реке напиться!» «Зачем, – отвечает шакал, – кругом полно дождевой воды!»

Два пастуха[74]

У двух друзей-пастухов было по корове. Однажды ночью, когда один из друзей спал, обе коровы отелились: одна произвела на свет бычка, другая – телку. Пастух, который не спал, положил телку рядом со своей коровой, а бычка – рядом с коровой, принадлежавшей его другу. Тот, когда проснулся и увидел это, сказал: «Корова, хозяин которой спит, рожает только бычков!»

Притчи-«тройки»

Притчи-«тройки» (саддехлийя)[75] – весьма популярный жанр в сомалийском устном народном творчестве. Распространен среди южных и западных племен Сомали. «Саддехлийя» представляет собой философскую композицию, в которой иронически проводится параллель между тремя предметами или понятиями. Энрико Черулли считает эту литературную форму одной из древнейших в сомалийском фольклоре. Притчи-«тройки» встречались в религиозных книгах Харара (на арабском языке) уже в конце XVI века[76].

Братья и друзья

Три вещи для тебя дороже трех других,

Но говорить об этом не пристало:

Жена тебе дороже матери родной,

Но говорить об этом не пристало.

Слуга твой верный для тебя полезнее, чем сын,

Но говорить об этом не пристало.

Твой друг тебе дороже, чем твой брат,

Но говорить об этом не пристало.

Уважение

С тремя не состязайся, с тремя не спорь. Не состязайся (в беге) с боевым конем; с тем, кто напился жирного овечьего молока[77]; и с ветром. Не спорь с родителями своими, со старшими и с вождями племени.

Учитель без учеников

Три вещи вызывают сожаленье:

Учитель, никого не научивший,

Старик, умерший, не оставивший потомства,

Мужское семя, пролитое напрасно.

Любовь и сплетни

Трое ждут, трое идут, три вещи их разделяют. Рынок ждет, караван к нему идет, цены их разделяют. Берег ждет, корабль к нему идет, ветер с юго-запада их разделяет. Девушка ждет, юноша к ней идет, сплетни и злые языки их разделяют.

Тройной ущерб

Отпрыск из знатной семьи три раза в жизни наносит тебе урон: когда родится, когда женится и когда умирает[78].

Язык за зубами

Кто никогда не рассказывает того, что видел? Кувшин с благовониями[79] не рассказывает о том, что видел. Повивальная бабка не рассказывает о том, что видела. Умный человек не рассказывает о том, что видел.

Не искушай других!

Будь начеку, если у тебя попросят одну из трех следующих вещей. Если тебе скажут: «Принеси свое оружие, я заставлю его дрожать!», будь начеку. Если тебе предложат: «Пригони свой скот, я его пересчитаю!», будь начеку. Если тебя попросят: «Приведи свою жену, я на нее посмотрю!», будь начеку.

Неизбежное зло

Есть три вещи, о них не просят в молитвах Всевышнего, но живут для них. Не просят: «О Аллах, пошли мне дочь!», хотя и кормят ее. Не просят: «О Аллах, пошли мне смерть!», хотя и живут, чтоб умереть. Не просят: «О Аллах, пошли мне правителей!», хотя всю жизнь работают на них.

Ослиная благодарность

Не жди благодарности, если ты одолжил свою землю другому: он ее вспахал и не собирается тебе возвращать. Не жди благодарности, если ты помогал соседу изгонять злых духов: этот человек вспомнит Аллаха, а не тебя в своих молитвах.

Не жди благодарности, если ты дал напиться ослу у колодца: он только лягнет тебя в ответ.

Невесты

Один человек попросил своего соседа: «Отдай мне твою дочь в жены». Тот ответил: «Бери, но знай, что у моей дочери три недостатка: она вспыльчива, не чиста на руку и любит роскошь». Ушел человек.

Пришел к другому соседу. «Отдай мне, – говорит, – твою дочь в жены». Тот ответил: «Бери, но знай, что у моей дочери три недостатка: она слишком любит деньги, носит только белые одежды, а по ночам ходит к другим мужчинам». Ушел человек.

Пришел к другому соседу. «Отдай мне, – говорит, – твою дочь в жены». Тот ответил: «Бери, но знай, что у моей дочери три недостатка: она любит танцевать, любит хорошо поесть и у нее нет ни стыда, ни совести!». Ушел человек.

Пришел к другому старику. «Отдай мне, – говорит, – твою дочь в жены». Тот ответил: «Бери, но знай, что у моей дочери три недостатка: она очень злопамятна, очень прожорлива и уже не молода». И сказал человек: «Отец, мне слишком много наговорили сегодня притч-«троек» о невестах, надоело! Отдай за меня твою дочь!»

Напасти[80]

О, помоги, Аллах, избегнуть трех напастей:

Сломать при беге ногу,

На камни острые упасть,

И злую женщину взять в жены!

Советы[81]

Не проглоти гвоздя – себе поранишь горло!

Не пинай гору – она грозит обвалом!

Не останавливай поток – ты будешь унесен теченьем!

Сомалийские пословицы и поговорки

Когда речь идет о твоем добром имени, гляди в оба.

* * *

Человек, который убил тебя на солнцепеке, не перенесет тебя в тень.

* * *

В своем доме каждый – султан.

* * *

В трех случаях можно хорошо узнать друг друга: веселясь на пиру, сражаясь в бою и живя по соседству.

* * *

Только от сытой жизни приходят веселые мысли.

* * *

Приговор у судьи один, а истец и ответчик улыбаются по-разному.

* * *

Добрый конь может проголодаться, но не устать.

* * *

Тонущий человек цепляется за пену ручья.

* * *

Сначала ты удивляешься своему соседу, потом сам ему подражаешь, а там, смотришь, и перещеголяешь его.

* * *

Когда один глаз болен, другой плачет.

* * *

Не заглянуть муравью в глаза, а человеку – в сердце.

* * *

Кого ты не узнал за день, не узнаешь и за сто!

* * *

Когда молока вдоволь, не разбавляешь его водой.

* * *

Много слов – еще не Коран!

* * *

Или будь везучим, или будь сильным!

* * *

На ходу решенное дело – как плохо груженный верблюд.

* * *

Молча не познакомишься.

* * *

Говорить с дураком, что море черпать черпаком.

* * *

На похоронах плачешь, на свадьбе гуляешь – в долги залезаешь.

* * *

Кто разжег огонь – тому и греться!

* * *

Не будь медом, тебя съедят!

* * *

Одним пальцем не умоешься!

* * *

Ложь бежит, а правду не догонит.

* * *

За пять дней шейхом не станешь!

* * *

В своем доме и кот – лев!

* * *

У детей леопарда пятнистые шкуры.

* * *

Взял барабан – бей в него!

* * *

Кто старше тебя на год, тот умнее тебя на год.

* * *

Тому, кто дает тебе яд, дай масла!

* * *

Как человек ест, так он и работает.

Рынок в Байдоа

(провинция Верхняя Джуба). Гончарные ряды

Верблюжий колокольчик (Южное Сомали). Дерево.

(Коллекция и фото В. И. Коровикова)

* * *

Говоря с безумцем, притворись безумцем.

* * *

Не вставай, чтобы убить врага, если можешь сделать это сидя.

* * *

Если у верблюда развязалась узда, беги за ним не с палкой, а с приманкой.

* * *

Кто оставляет жить в мире других, тот сам живет в мире.

* * *

Верблюдица в стаде – радость в доме[82].

О сомалийском народном искусстве

Черный человек лил бронзу в Бенине,

Когда Лондон еще был безлюдным болотом…

(Питер Блэкмэн «Моя песня для всех людей») [83]

Не ритуальные маски и деревянная скульптура, с которыми у нас почти неотрывно связано представление об африканском искусстве, составляют гордость сомалийских художников, а скромные на первый взгляд изделия кустарных промыслов.

В Могадишо, в старой части города недалеко от набережной, возвышается белое здание, похожее, не мечеть без минарета. Двести лет тому назад здесь была резиденция наместника занзибарского султана (занзибарцам тогда принадлежало почти все восточноафриканское побережье Индийского океана – от устья реки Замбези до порта Зейла на севере Сомали). Вот уже свыше двадцати лет как в этом здании размещается сомалийский национальный музей «Гареза». Его коллекции носят в основном краеведческий характер, однако среди экспонатов музея можно встретить и немало произведений прикладного искусства сомалийцев[84].

Подставка– «подушка» (Южное Сомали). Дерево.

(Коллекция и фото В. И. Коровикова)

Немногочисленные предметы домашнего обихода кочевника являлись и являются сферой приложения его творческой фантазии. В тени дерева во время привала на длинном караванном пути погонщик верблюда любовно украшает свою нехитрую утварь. Вот атрибут, обязательный для каждого мужчины-воина и скотовода, – деревянная подставка-«подушка» для головы (см. фото). Главное ее назначение – сохранить прическу молодого мужчины. Засыпая прямо на земле, он аккуратно подкладывает под шею свою подставку – и волосы, на выращивание и укладку которых ушло столько времени, сохраняют до утра свою пышную форму. Резной орнамент на подставке часто дополняется изречением из Корана, призванным оберегать сомалийца во время сна от укуса змеи, скорпиона или вообще от злого духа.

Носорог (Северное Сомали). Тальковый камень.

(Коллекция и фото В. И. Коровикова)

Лев (Северное Сомали). Тальковый камень.

(Коллекция и фото В. И. Коровикова)

Дерево – редкий материал в Сомали, однако издавна именно изделиями из дерева славились сомалийские ремесленники[85]. Их самый ходовой товар – гребни с длинными зубьями. Найти два гребня с одинаковым орнаментом практически невозможно. Большим спросом пользуются у скотоводов деревянные колокольчики для верблюдов: их мерное постукивание далеко слышно в саванне, каждый колокольчик имеет свой собственный «голос».

Поделки из кожи тоже украшаются богатым орнаментом, расшиваются бисером, ракушками «каури»[86]. От матери к дочери, от отца к сыну передаются кожаные амулеты, мешочки для благовоний (их носят девушки на ремешке чуть выше локтя), ножны для ножей и кинжалов.

На всех сомалийских базарах есть гончарные ряды. Мне запомнился рынок в Байдоа (см. фото), где продавались сотни разнообразных изделий гончаров: горшки для масла, кувшины для воды и верблюжьего молока. Причем последние («дхиил» по-сомалийски) имеют порой и керамическую крышку, а снаружи оплетены прутьями.

Плетенье – распространенный вид ремесла в городах и селениях Сомали. Корзины, циновки украшены яркими узорами, они прочны и быстро изготавливаются – прямо на глазах у заказчика.

На Севере (в провинции Миджуртиния, в гг. Харгейза и Бурао) изготовляют сосуды, курильницы и другие предметы из белого талькового камня. Иногда из него же делают фигурки зверей – львы, обезьяны, газели и пр.

Изображения животных все чаще встречаются в последнее время в лавках сомалийских мастеров. У меня дома хранится очень лаконичная и в то же время выразительная деревянная скульптура носорога, подаренная сомалийским учителем начальной школы г. Джелиба и сделанная одним из его учеников.

Этот вид искусства не является, однако, характерным для сомалийцев. Толчком к его развитию, пожалуй, послужил спрос на такие изделия со стороны туристов. Вот почему нередко подобная современная продукция грешит недостатком вкуса, ее художественная ценность весьма относительна. (В этой связи мне хочется привести эпизод, о котором вспоминал И. Г. Эренбург. Анри Матисс показал ему как-то африканскую скульптуру. Это был разъяренный слон. Матисс рассказал: «Приехал европеец и начал учить негра: «Почему у слона подняты вверх бивни? Хобот слон может поднять, а бивни – это зубы, они не двигаются».

Изготовление футы Бенадир (г. Мерка)

Негр послушался. Вот вам другая скульптура – жалкая, беспомощная, – зубы на месте, но искусство кончилось…»)[87]

…Наибольшую славу принесли сомалийским ремесленникам ювелирные украшения из золота, серебра и слоновой кости, которые изготавливают в лавках старых кварталов Могадишо потомки и ученики индийских мастеров, поселившихся здесь полтора столетия тому назад. Филигранные кольца, серьги, браслеты, ожерелья – плод кропотливого труда и неистощимой фантазии старейшины сомалийского ювелирного цеха Али Кассима. Его самое знаменитое украшение – так называемая «могадишская звезда» – брошь из золота или серебра, ажурный цветок со сверкающими лепестками.

Традиционным ремеслом сомалийцев является ручное ткачество. С примитивных самодельных станков сходит плотная ткань с неповторимым ритмом и цветовым сочетанием полос – «фута Бенадир». Ткачи Могадишо, Мерки и Бравы состязаются в своем искусстве, которое известно далеко за пределами Сомали. «Фута Бенадир» по праву считается одним из самых замечательных явлений в современном сомалийском прикладном искусстве[88].

Танцы сомалийцев

О танец, в ладоши прихлоп!

Неужто состарились женщины все?

Неужто откажется кто-то из вас

В быстром танце по кругу промчаться со мной?

Неужто же гордого племени сын может в танце устать?

Неужто найдется из девушек кто-то, что

откажется в танце промчаться

со мной?

О танец, в ладоши прихлоп!

(Танцевальная песня) [89]

В танцах, как и в песнях, наиболее полно сохранилось до наших дней богатство и своеобразие национальной культуры сомалийцев. Музыка – песня – танец – понятие неразделимое в Сомали. Сомалийцы, как и все африканцы, по меткому определению Сенгора,

Люди радостной пляски, чьи ноги

обретают мощь, ударяя о твердую землю!

Рассказать о всех видах сомалийских танцев – задача непосильная. Нет таких жизненных ситуаций, которые сомалийцы не умели бы передавать грациозным языком танца. Все человеческие чувства и эмоции – ненависть, любовь, страдание, наслаждение, мольба, проклятье – составляют содержание этих танцев.

Если ремесла и художественные промыслы сосредоточены в городах и селах, а состязания певцов и поэтов – обычай кочевников – пастухов и скотоводов, – то танец – это поистине общенациональный вид народного искусства сомалийцев: танцуют и на городской площади, и под тенистым деревом на караванной тропе, танцуют на Севере и на Юге, танцуют и дети и старики.

Танец «Кабибей» (Ансамбль «Вабери». Могадишо)

Следует выделить два основных типа сомалийского танца – ритуальный и праздничный. Ритуальные танцы сопровождаются заклинаниями злых духов, жертвоприношениями и другими обрядами. Поводов для праздничных танцев существует бесконечное множество: от Дня независимости или годовщины революции до хорошего урожая или просто обильного дождя. И уже, конечно, без танца не обходится ни одна свадьба, приезд почетных гостей, пир по случаю рождения сына и т.п.

Ритуальных танцев, сохранившихся до наших дней, известно свыше трех десятков. Вот названия некоторых из них: б о р а н е , м и н г и с , б а а р к а д д е , х а й а т , и с т у н -ка, дабшид (или истакфуроу), саар.

Ритуал «дабшид» исполняется ежегодно в Южном Сомали (в районе Кисимайо) в январе – феврале. В это время дуют сильные северо-восточные ветры, вызывающие штормы в Индийском океане. Каботажное плавание на одномачтовых судах арабского типа с треугольными парусами практически прекращается на 3–4 месяца, пока ветры не успокаиваются. Штормы и бурные приливы обрушиваются на побережье, неся разрушенье жилищам, ущерб посевам и плантациям, вызывая даже гибель людей. Ритуал «дабшид» призван задобрить морских богов, и сегодня, как и много веков назад, его центральным действием является жертвоприношение.

Танец «Кабибей» (Ансамбль «Вабери». Могадишо)

Сотня отборных молодых баранов закалывается на берегу в час заката, и море становится красным от крови животных и от лучей заходящего солнца. Тысячная нарядная толпа, двигаясь в медленном торжественном танце, благоговейно наблюдает за действиями «жрецов», которые в свою очередь выкрикивают таинственные заклинания. Юноши со страхом вглядываются в морскую пучину, а лица стариков спокойны и торжественны: они верят, что щедрая жертва умилостивила богов моря, ветры и штормы утихнут до нового «дабшида». А танец ускоряется, набирает силу, и вот уже радостное возбуждение овладевает толпой – начинается праздник.

В основе другого ритуального танца – «мингис» – тоже лежат суеверия и религиозные языческие предрассудки. В преданиях Северного и Центрального Сомали существует целая иерархическая система мифических героев, духов, обладающих магической силой (джинов). Это сверхъестественные существа, поражающие своих врагов смертельными болезнями. Во главе «системы» стоит главный кумир Вадбуйе, который распоряжается судьбами своих приверженцев. У Вадбуйе семь помощников – джинов[90]. В честь каждого из них исполняется особый танец, их поклонники «враждуют» между собой, и в результате получается «перепляс». Один из танцоров выпрыгивает на середину утрамбованной земляной площадки и призывает собравшихся исполнить гимн в честь его покровителя – джина. Хор подхватывает призыв и поет во весь голос, хлопает в ладоши до тех пор, пока танцор, двигаясь по кругу, не доводит себя до состояния полного экстаза и не начинает беспорядочно бегать и прыгать по площадке. Затем неожиданно в круг врывается его соперник и бешено выкрикивает имя своего духа. Хор и музыканты, которые, как правило занимают нейтральную позицию, начинают петь и играть в честь другого джина. Тогда предыдущий танцор в гневе покидает круг, оскорбленный «самозванцем», осквернившем площадку. Он отдыхает час-другой, а затем вновь впрыгивает в кольцо, объявляя новую песню, посвященную его любимому духу. Теперь очередь другого отдыхать. Танцы эти исполняются обычно поздно вечером, при свете костра, и собирают большую аудиторию и множество участников – танцоров, музыкантов и певцов.

Целая группа танцев посвящается изгнанию злых духов. Они сопровождаются курением благовоний, стонами и воплями «колдуна», изображающего свою борьбу с духами. При изгнании духа Саар, обрекающего женщину на бесплодие, «пациентка», завернутая в белые одежды, сидит в середине круга, по углам площадки (или хижины) располагается хор – женский, мужской или смешанный. Неожиданно в тишину врывается барабанный бой, загадочное пение женского голоса – контральто в сопровождении теноров. «Колдунья» начинает бессвязное бормотанье, которое постепенно заглушается топотом танцоров и пением хора. Вот его песня:

О всесильный Саар,

По извилистым тропам бегущий,

Верблюжьего хранитель молока,

Под деревом «Мейгага» спящий дьявол,

Носящий человеческую кожу,

О выходи» (из тела жертвы) [91]

Только в одном Могадишо известно не менее десяти ритуальных танцев. Многие из них использовались «шаманами» и «колдунами» для вымогательств и личного обогащения. Интересно отметить, что некоторые ритуальные танцы и обряды были, как антиобщественные, запрещены в столице специальным муниципальным декретом после 21 октября 1969 г.[92] Ни в коем случае не оспаривая этого решения сомалийских властей, хотел бы заметить, что, по моим наблюдениям, для большинства сомалийцев в наши дни содержание танцев не имеет большого значения. Искусные танцевальные движения, захватывающая музыка, общий праздничный настрой – вот что способствует эстетическому наслаждению участников этих веселых сборищ.

В качестве еще одного примера старинного, но популярного и по сей день ритуального танцевального обряда можно привести праздник-соревнование «Истунка». Это палочный бой-пародия, который каждый год происходит между жителями двух частей города Афгоя (32 км от Могадишо), разделенных между собой водами реки Веби-Шебели, и который знаменует начало сбора урожая для земледельцев этого района (приблизительно конец июля). Существует поверье, что, если не состоится этот праздник, с его «битвой», песнями и плясками, то последуют несчастья – неурожай и голод.

В назначенный день мужчины, молодые и старые, представляющие оба берега Шебели, выходят с противоположных сторон на поле, окруженное зрителями, прибывшими даже из отдаленных районов страны. Мужчины занимают позиции в нескольких колоннах – шеренгами по 3–4 человека в ряд. Сзади – толпы женщин, которые пронзительно кричат, чтобы подбодрить воинов. Опытные военачальники возглавляют боевые порядки. Они медленно, как в танце, движутся вперед и поют песни под бой барабанов. Вот рефрен одной из таких песен:

О помните, юноши,

Что трусу и предателю,

Который бросает своего брата в бою,

Даже Аллах не сохраняет жизнь! [93]

Одежда и оружие воинов традиционны: набедренная повязка, известная под название» «гарбасаар», и узкая лента с шелковой кисточкой, которая обвязывается вокруг головы так, что кисточка болтается на лбу; связка амулетов и талисман, одеваемый на шею или руку – такова одежда воина. Вооружен он дюжиной и более заостренных палок, сделанных из прочного дерева. Боец держит эти палки в левой руке и использует их одну за другой против своих врагов. Во время «поединка», бывает, случаются и тяжелые травмы, однако никто не жалуется: участие в празднике сугубо добровольное.

Около часа противники передвигаются по кругу на порядочном расстоянии друг от друга, избегая конфронтации. Цель этих маневров – произвести впечатление на зрителей демонстрацией силы и мощи. Затем танец замирает, колоны воинов выстраиваются друг против друга, стихают песни, и некоторое время борцы стоят в полной тишине. Зрители держатся подальше от места боя.

И вот тишина разрывается боевым кличем. Противники сближаются. Палки в левой руке служат щитом. Во время схватки в пыли видны лишь плечи и руки, поднимающие палки и наносящие удары. Пот струится ручьями, порою смешиваясь с кровью. Победа! Более слабые пытаются спастись бегством и найти приют в хижинах и на улице, но их отовсюду гонят, женщины кричат им: «Жалкие трусы, вернитесь в бой»; мальчишки швыряют в них камни. В конце концов все опять возвращаются на поле, и праздник заканчивается веселыми танцами, в которых принимают участие и победители, и побежденные, и нарядно одетые зрители. Слышны песни, восхваляющие воинскую доблесть, храбрость сомалийских бойцов, славящие праздник «Истунка».

У сомалийцев существует много видов праздничных (развлекательных) танцев. Назовем некоторые из них: эригаво, вилвило, бииррей, батар, кабибей, валаско и др.

Танец «Бииррей» (Ансамбль «Вабери». Могадишо)

Исполнители танца «эригаво», известного своей сложностью, пользуются таким же уважением у сомалийцев, как певцы и поэты. «Вилвило» – это танец пастухов северо-западного Сомали, его обязательные атрибуты – щиты, копья и кинжалы. «Бииррей» – танец южан. Легенда гласит, что однажды два друга увидели грациозные движения танцующего страуса. Они стали подражать ему до тех пор, пока не научились танцевать так же превосходно, как птица. Так родился танец «бииррей».

«Кабибей» назван так по имени барабана, который сопровождает этот танец. Он исполняется по особо торжественным случаям и пользуется большой популярностью у всех сомалийцев.

Здесь следует, очевидно, оказать несколько слов о сомалийских музыкальных инструментах.

В Ленинградском музее антропологии и этнографии имени Миклухо-Маклая собрана богатая коллекция африканских музыкальных инструментов, среди них – множество ударных и духовых, несколько струнных. Часть из них подарена музею еще первыми русскими исследователями и путешественниками, посетившими Африку, в том числе и западную часть Сомалийского полуострова, – А. П. Магнусом, А. К. Булатовичем и Н. С. Гумилевым.

Многие из этих инструментов по своему устройству, а иногда даже и по названиям напоминают музыкальные инструменты сомалийцев.

Первое место в сомалийской музыкальной иерархии, вне всякого сомнения, принадлежит ударным инструментам – барабанам. Только на юге Сомали известно одиннадцать разновидностей барабана, в том числе: а в л а а н – большой церемониальный барабан – и малые церемониальные барабаны – г у м а , вума, чапуа и др.

Это родные братья там-тамов – вдохновенных певцов Африки.

Дай мне барабаны –

Пусть их будет

Три

Или четыре,

Черных барабана,

Черных и грязных,

Деревянных,

Обтянутых овечьей

Кожей –

И пусть они

Гремят,

Гремят!

Пусть гремят,

Грохочут

Громче, и громче,

А после тихо,

Очень тихо

Пусть говорят

Барабаны! [94]

Затем нужно назвать шумовые инструменты, такие как ш а м б а а л – деревянные трещотки; ш у н у у ф – металлические или деревянные погремушки, которые укрепляются на лодыжках танцора; у т л а а с – латунные тарелки. Струнные инструменты – это «гитара» ж а р е р о , лютня к и н а а н д б а , однострунная гитара с и и з и другие.

И наконец – духовые инструменты (семь названий), такие как м у у ф е – рожок, б у у н (или к а р у у г ) – большая раковина, низким трубным звуком извещающая о важных событиях: прибытии почетных гостей, свадьбе и т.п. Раньше ею пользовались для того, чтобы подать сигнал тревоги перед боем. Г о б е й, флейта из бамбука с тремя или пятью ладами, – излюбленный инструмент пастухов северных районов страны. Песни со схожим названием – г а б а и (см. первый раздел этой книги) – исполняются в сопровождении г о б е е в.

В сомалийских кочевьях ритмичное притоптывание и хлопки в ладоши, пожалуй, почти полностью выполняют функции музыкальных инструментов во время празднеств с пением и танцами. Большинство же из перечисленных выше инструментов принадлежит оседлым племенам долин рек Шебели и Джуба и побережья Индийского океана (Бенадир). Аналогичные инструменты получили распространение и в прибрежных районах Кении и Танзании, что лишний раз доказывает факт общения и взаимного влияния национальных культур народов Африки[95].

Из истории сомалийской письменности[96]

В глубокой древности, как доказывают историки, сомалийский народ имел свою письменность. Об этом свидетельствуют надписи, найденные наряду с наскальной живописью в пещерах Лас-Анода и Лас-Хорея. Аналогичные памятники сохранились также в районах Белет-Вейна и Алулы. Сейчас трудно определить причину исчезновения древней системы сомалийского письма, как трудно и установить, сколь продолжительным был ее век[97]. Однако небезынтересно отметить, что письменность эта основывалась на буквах, что развенчивает гипотезу о ее древнеегипетском происхождении, т.к. в Древнем Египте пользовались, как известно, иероглифическим письмом.

…Сменились поколения, изменилась и материальная культура сомалийцев, возникли другие социальные условия. В новой эпохе не нашлось места древней сомалийской письменности. Ее исчезновению, очевидно, способствовали также и иностранные влияния, ведь для всех народов Восточной Африки характерна была ассимиляция с азиатскими и, особенно, с арабской культурами. Проникновение арабского влияния в Северную и Восточную Африку, в том числе и на Сомалийский полуостров, тесно связано с исламизацией этих районов[98].

Вместе с исламом в Сомали пришел и арабский алфавит, который несколько позже стал применяться для письма на сомалийском языке. Первым, кто попытался применить арабский алфавит в сомалийском языке, был Шейх Юсуф Аль Кунейн, по прозвищу Ау Бархадле, который жил в селении Дхогер, недалеко от Харгейзы, примерно девятьсот лет тому назад. Разработанная им система комментариев к Корану на сомалийском языке с использованием арабского алфавита получила название «Алифла-корда-бей». Ею в течение долгого времени пользовались в некоторых сомалийских начальных школах при изучении Корана.

Однако арабская письменность и орфография были трудны для сомалийских школьников. Они предпочитали говорить между собой на родном языке, достаточно богатом лексически, а не по-арабски. Арабской графикой пользовался прославленный герой сомалийского народа Саид Мухаммед Бен Абдалла Хассан. Его последователем считается Мохамед Абди Майял из Берберы, который также использовал арабский алфавит для записи поэтических произведений и придумал несколько новых букв для передачи фонетических особенностей сомалийского языка.

В колониальный период, длившийся целое столетие, делались попытки писать по-сомалийски с помощью латинского алфавита, однако арабский алфавит получил несравненно большее распространение. Арабское влияние отразилось также и в самом сомалийском языке, по своей грамматике и лексике приближающемся к языку племени галла (Эфиопия). В современном сомалийском языке приблизительно 20% слов арабского происхождения, в частности арабские слова составляют большинство в религиозной и коммерческой терминологии.

В начале 20-х годов нашего века Осман Юсуф Кенадид изобрел оригинальный алфавит, названный по имени автора «Ос-мания». Осман Кенадид, сын султана из Оббии, был талантливым и довольно образованным человеком. Он был грамотен по-арабски, знаком с латинским алфавитом и, видимо, с амхарской письменностью Эфиопии. Часть букв своего алфавита он позаимствовал из латинского, иногда видоизменив их, другие – из арабского, некоторые носят следы амхарского влияния. Таким образом, эта письменность представляет собой сочетание принципов европейского и арабского письма. Впоследствии алфавит «Османия» был реформирован. Эту реформу произвел сын создателя алфавита Яссин Осман Юсуф. В результате реформы буквы стали более похожими на европейское рукописное начертание. Алфавит «Османия» был удачен тем, что он точно передавал звуковой состав сомалийского языка. Его недостатком являлось раздельное написание букв, что требовало постоянного отрыва пера от бумаги и затрудняло скоропись.

Известно, что итальянская колониальная администрация по политическим соображениям препятствовала распространению «Османии». Соответственно, в сознании сомалийских патриотов борьба за этот алфавит связывалась с общими целями национально-освободительного движения того времени. В середине 40-х годов «Османия» использовалась активистами первой политической партии страны – Лиги молодых сомалийцев – для конспиративной переписки.

Другой вид сомалийской письменности, известный под названием «Гудабурси», предложил шейх Абдулрахман, кади (судья) из города Борама на севере Сомали, в годы существования там английского протектората. Созданный шейхом Абдулрахманом алфавит не получил, однако, широкого распространения.

После предоставления Сомали независимости (1960 г.) общественное мнение по вопросу письменности разделилось. Некоторые высказывались за «Османию», другие – за латинский алфавит. Раздавались голоса также и в пользу арабского письма. Однако все сходились на том, что необходимо принять какой-либо один официальный алфавит, который позволил бы писать по-сомалийски. Ведь многовековое отсутствие письменности родного языка препятствовало не только культурному, но и социально-экономическому прогрессу страны[99]. Поэтому сразу же после провозглашения независимости (1 июля 1960 г.) сомалийское правительство создало комиссию из 9 человек для изучения проблемы письменности. Возглавлял эту комиссию сомалийский историк и филолог проф. Хаджи Мусса Галаал. На рассмотрение комиссии было представлено 18 вариантов алфавита, из них пять основывалось на арабском письме, три – на латинском, а десять были новыми изобретенными видами письменности. В своей работе комиссия руководствовалась следующими принципами:

1) алфавит должен соответствовать сомалийской фонетике;

2) он должен быть прост по форме;

3) он должен соответствовать типографской технике, которой располагает Сомали.

Однако правительство того времени, по мнению самих сомалийцев, не уделяло достаточного внимания вопросам развития родного языка.

Созданная после революционного переворота 21 октября 1969 года новая правительственная комиссия по вопросам письменности сомалийского языка состояла из 21 представителя сомалийской интеллигенции. Она начала свою работу в январе 1971 года. В ее задачи входили подготовка основных школьных учебников на сомалийском языке, разработка сомалийской грамматики и составление толкового словаря сомалийского языка на 10 тысяч слов.

Результаты своей работы комиссия представила Верховному революционному совету к концу декабря 1971 г.[100] Таким образом, уже в начале 1972 г. вышли в свет несколько учебников на сомалийском языке, в числе которых хрестоматия, содержащая основы морфологии и синтаксиса сомалийского языке, тексты для чтения и т.п. Эта книга рассчитана на взрослых, обучающихся грамоте. Определенный интерес, несмотря на отдельные опечатки, представляет и первый толковый словарь сомалийского языка. Комиссией проведена также большая работа в области сомалийской терминологии, многим иноязычным словам научного, технического и политического характера найдены чисто сомалийские эквиваленты.

21 октября 1972 г. было объявлено о том, что в качестве сомалийского алфавита принят латинский с определенными модификациями. Чиновникам государственного аппарата и военнослужащим было предложено в три месяца изучить новую письменность сомалийского языка – латиницу, после чего сомалийский письменный язык становится государственным. Радио и органы печати приняли активное участие в пропаганде нового алфавита. С середины января 1973 г. итальянский, английский и арабский языки перестали считаться государственными, как это было в течение столетия. Предстояло перестроить всю систему народного просвещения. С марта 1973 г. по всей стране началась кампания по борьбе с неграмотностью под лозунгом «Если ты неграмотен – учись! Выучился – учи других!»

В период с апреля 1973 г. по январь 1974 г. школы для взрослых посещало приблизительно 400 тыс. человек[101].

Введение письменности сомалийского языка является этапным событием в истории культуры этого народа, оно будет способствовать дальнейшему развитию ее многовековых традиций.

Зарубежная литература по истории, языку и культуре Сомали (опыт библиографического указателя)[102]

От составителей

Предлагаемый указатель является первым опытом систематизации иностранных изданий по проблемам истории, языка и культуры Сомали и, разумеется, не претендует на исчерпывающую полноту. В указатель включены монографии и журнальные публикации преимущественно на итальянском и английском, а также на французском, немецком, португальском и сомалийском языках, охватывающие более чем четырехстолетний период: первая книга датирована 1507 годом. Помимо узкоспецильных работ по выбранной тематике в указателе описаны исследования более широкого профиля по Сомали, в которых в той или иной форме затрагиваются вопросы сомалийской культуры. При составлении указателя были использованы следующие библиографические пособия:

Библиография Африки. М., 1964;

Bibliografia Somala. Camera di Commercio della Somalia, Mogadiscio, 1958, p.138;

Say J. Bibliographie des ouvrages rilatifs à l’Afrique er à l’Arabie. Paris, 1875;

Hill W.C. A Select Bibliography of Publications on Foreign Colonisation – German, French, Italian. London, 1915;

Migliorini E. Elenco di scritti di interesse bibliografico relativi all’Africa Orientale Italiana (1935–1936). «Boll.Soc.Geogr.Ital.», 1937, pp.661–697;

Mininni Caracciolo M. Saggio di una bibliografia italiana sulla Somalia. «Africa», Roma, 1950, n. 12, p. 509;

Paglieri E. Contributo alla bibliografia e cartografia della Somalia Italiana (fino al 1953). Roma, 1932;

Riggio A. Bibliografia sommaria dell’Oriente e dell’Africa. Tunisi, 1933, p. 226;

Tarley D.H. A Bibliography of Italian Colonisation in Africa. London, 1936;

Zanutto S. Bibliografia dell’Africa Orientale Italiana (1936–1939). Milano, 1940;

Zanutto S. Rassegna bibliografica. – «Riv.delle Colonie», sett. 1935 – ott. 1936.

Составители пользовались также книжными фондами и каталогами библиотек Национального университета Сомали (г. Могадишо), Университета им. Хайле Селассие I (Аддис-Абеба), генсекретариата Организации Африканского Единства и штаб-квартиры Экономической Комиссии ООН для Африки (г. Аддис-Абеба), Центральной научной библиотеки МИД СССР.

А

Abdala Omar Mansur.

The «Runga» poems. – «New Era», Mogadiscio, September-October 1974, pp. 23–25.

Adam F.

Handbook of Somaliland. London, 1900.

Afan de Rivera Costaguti M.

Manuale pratica di lingua Somala ad uso dei viaggiatori nella Valle del Giuba. Casa Editr. Ital. Roma, 1909, 136 p.

Afka waxbarashada danka waaweyn. Mogadiscio, 1974.

Africa (L’) Orientale Italiana. Società Geografica Italiana. Bologna, 1936, 407 p.

Alla Scoperta dei Somali.

Il canto, le giamie e altre cose. – «Somalia Cristiana». Mogadiscio, 1940, pp. 6–8.

Allegrini A.

L’Amministrazione Fiduciaria della Somalia. Arte Grafiche delle Venezie-Vicenza, 1951.

Amadio W.

Due uomini sopra un albero (scene di caccia). – «Esploratore Commerciale», Milano, n.n. 1, 2. pp. 11–16.

Amedei.

Somalia Italiana. 5 tavole. Ist. Cartografico, Roma, 1899.

Andrè P. I.

L’Islam Noir. Paris, 1924. 129 p.

Andrzejewski B. W., Lewis I. M.

An Introduction to Somali Poetry, Oxford, 1963.

Andrzejewski B. W., Musse Gallal.

The Interior and City in Somalia. Mogadiscio, 1969.

Ansaldi G.

Il Giuba. Stamp, della Colonia Mogadiscio, 1932, 35 p.

Arcturus.

Sketches in Somaliland. – «Month. Rev.», giugno 1907, pp. III–124.

Armstrong L. E.

The phonetic structures of Somali. – «Mitteilungen des Seminars für Orientalische Sprachen» XXXVII. Berlin, 1934, p. 3.

Attività (L’) del Mullah e la sistemazione della Somalia Settentrionale. – «Rivista Coloniale», n. 10, 1910.

B

Barblan G.

Musiche ed Istrumenti Musicali dell’Africa Orientale Italiana. – «Triennale d’Oltremare», Napoli, 1941, 147 p.

Barracu F.

Il rappimento di Hagia. Legenda Somala. – «Illustrazione Coloniale». Milano, 1940, pp. 23–25.

Barry E.

An Elementary Somali Grammar. Asmara, 1937, 106 p.

Barth E.

L’Africa Orientale dal Limpopo al Paese dei Somali (traduzione italiana di Brunialti). Roma, 1876.

Barton I.

Origins of the Galla and Somali tribes. – «E. Afr. Nat. Hist. Soc. Journ.», n. 19, 1924, pp. 6–11.

Battaglia R.

Africa-Genti e culture. Istituto Italiano per l’Africa. Roma, 1954, 102 p.

Battista E.

Di ritorno dalla Somalia. – «Africa», Roma, n. 10–12, p. 267.

Baudi di Vesme E., Candeo G.

Un’escursione nel Paradiso dei Somali. Roma, 1893, 142 p.

Baudi di Vesme S.

Le mie esplorazioni nella Somalia. Roma, 1944, 188 p.

Beautiful Somalia. Mogadiscio. 1972.

Beckit H. O.

British Somaliland. – «Oxf. surv. Brit. Emp.» vol. III, 1914, pp. 299–317.

Bell C. R.

The Somali language. Longmans 1953, 185 p.

Benardelli G.

Uno scavo compiuto nella zona archeologica di Hamar Gergeb, nel territorio di Maregh durante l’agosto 1932. – «Somalia d’Oggi», Mogadiscio, n. 1, 1957, p. 28.

Bergnold K.

Somali Studien. – «Zeitschrift für Afrikanische und Ozianische Sprachen». Berlin, III, 1897, XIII, 1899.

Bernard M.

Description de la cérémonie de Je Moha (Côte Française des Somalis) – «Journal Soc. des Africanistes», Vol. IV, 1934, pp. 33–34.

Bernasconi P.

L’Oltregiuba. – «Rivista delle Colonie e d’Oriente». Bologna, 1927, 110 p.

Bernucei G. L.

La Somalia: la terra degli aromi. – «La conquista della terra», n. 9, 1940. p. 23.

Bertacchi C.

Il paese dei Somali. Firenze 1891.

Bertola A.

Il regime dei culti nell’Africa Italiana. «Cappelli». Bologna, 1935, 231 p.

Bibliografia Somala. Camera di Commercio, Mogadiscio, 1958.

Blanc A. C., Javani G.

Contributo alla conoscenza della preistoria della Somalia e dell’Ogaden. – «Atti della Società Toscana di Scienza Nat.» vol. XLVVII, 1938–39, p. 133.

Bonani C.

Boscaglia. Mogadiscio, 1957, 110 p.

Bonani C.

Taccuino Somalo, Napoli, 1961.

Bono E.

Note sulle popolazioni della R. Residenza di Bur Akaba. – «Somalia Italiana», n.n. 10–12, 1928, № 2, 1929.

Bottego V.

Il Giuba esplorato. – «Soc. Geografica Italiana», Roma, 1895, 514 p.

Bottego V.

L’esplorazione del Giuba. Roma, 1900, 385 p.

Boutet R.

Somalia d’oggi. – «Illustrazione Coloniale», Milano, 1935, p. 19.

British Somaliland and its tribes. War Ofifce. London, 1945.

Bryan M.A.

The Distribution of the Semitic and Cushitic Languages of Africa. – «Oxford University Press». Oxford, 1947, 36 p.

Bullotta A.

La Somalia sotto due bandiere. Garzanti, Milano, 1949, 281 p.

Burton R. F.

First Footsteps in East Africa, or an exploration of Harar. London, 1856.

C

Ca’Da Mosto (Alvise).

La prima navigazione per l’oceano alle terre dei negri, nella bassa Etiopia. Vicenza, 1507.

Candeo G.

Un’escursione nel paese dei Somali. Mestre, 1894, 56 p.

Candeo G.

Genti di Somalia. I-ma edizione «Zanichelli», Bologna, 1922, 167 p. 2-a edizione – «Cremonese», Roma, 1935, 1665 p.

Cani R.

Il Giubaland. Napoli, 1924, 60 p.

Carcoforo E.

Elementi di Somalo e di Ki-Suahili parlati al Benadir. Milano, 1912, 154 p.

Cardon G.

Chisimaio e Opia. – «Nuova Antologia». Firenze, 1889, pp. 564–574.

Carletti T.

Attraverso il Banadir. Viterbo, 1910, 247 p.

Carlevaro S.

Il racconto della Somalia (versi). Milano, 1956, 38 p.

Caroselli F. S.

Ferro e fuoco in Somalia. Venti anni di lotta contro il Mullah e i Dervisci. Roma, 1931, 330 p.

Caroselli F. S.

Il Museo della Somalia – «Riviste delle colonie Italiane», Roma, 1934, 727 p.

Caroselli F. S.

Kitab Durr. Milano, 1955, 96 p.

Casilli d’Aragona M.

Artigianato somalo: i tessitori. – «Azione Coloniale», Roma, nov. 1939.

Casilli d’Aragona M.

Brevi note su alcuni giuochi praticati nella Somalia Italiana. – «Riv. Col.», 1941, p. 617.

Castagno A. A.

Somalia. – «International Conciliation», U.N., N.Y. N 522, 1959.

Cato C.

British Somaliland. – «Emp. Rev.» vol. XXX, 1919, pp. 368–377.

Cecioni G.

La buca del Mullah. R.C.I., 1940, p. 43.

Cerrina Ferroni G.

Benadir. Roma, 1911, 190 p.

Cerulli E.

Canti e proverbi nel dialetto degli Habur Auwal – «Rivista degli Studi Orientali» (R.S.O.), Roma, N 7, 1918, pp. 797–836.

Cerulli E.

Di alcune presunte consonanti nei dialetti somali. – «Rivista degli Studi Orientali». Roma, N 7, 1918, pp. 877–883.

Cerulli E.

Gruppi etnici negri nella Somalia. – «Archivio per l’Antropologia e l’Etnologia», vol. LXIV. n. 8, 1934.

Cerulli E.

Il gergo delle genti di bassa casta della Somalia. – «Zeitschrift Meinhof», Hamburg, 1927, p. 105.

Cerulli E.

Iscrizioni e documenti arabi per la storia della Somalia. – «R.S.O.» vol. XI, 1923, pp. 1–24.

Cerulli E.

La cittadina di Merca e tre sue iscrizioni arabe. – «Oriente Moderno», anno XXIII, n. 1, 1943, p. 20–28.

Cerulli E.

La Somalia nelle cronache etiopiche. – «Afr. It.», vol. II, 1929, (N 4), pp. 262–266.

Cerulli E.

Le popolazioni della Somalia nella tradizione storica locale. – «Rendiconto Reale Accademia dei Licei», («R.A.L.»), Roma, serie 6, vol. II, 1926, pp. 150–172.

Cerulli E.

Note sui dialetti somali. «R.S.O.» vol. VIII fasc. 4, p. 693.

Cerulli E.

Note sul movimento musulmano in Somalia – «R.S.O.», vol. X, fasc. I, 1923, p. 1.

Cerulli E.

Nuovi documenti arabi per la storia della Somalia. – «R.A.L.», serie 6, vol., 1927, pp. 392–410.

Cerulli E.

Somalia (Scritti vari editi ed inediti), vol. I, (1957), vol. II (1959), vol. (1964), Roma.

Cerulli E.

Somaliland – Makdishu – Mohammad B. Abdallah Hassan al Mahdi – Zar. – «Encyclopaedia of Islam», Leida, vol. IV, pp. 483–488, pp. 165–166, pp. 667–668, p. 1217.

Cerulli E.

Somali songs and little texts. – «Journal of the Africa Society». London, vol. XIX–XXI, 1920–1921.

Cerulli E.

Tradizioni storiche e monumenti della Migiurtinia. – «Afr. It.», vol. IV, 1931, pp. 153–199.

Cerulli E.

Un gruppo Mahri nella Somalia Italiana. – «Rivista Studi Orientali», II, 1926, pp. 25–26.

Cesari C.

La Somalia Italiana. Roma, 1935, 210 p.

Cipolla A.

Oceano. Romanzo del Mare Indiano. Roma, 1922, 177 p.

Clark J. D.

Dancing masks from Somaliland. Man., LIII. 72, 1953, pp. 49–51.

Clark J. D.

The prehistoric Cultures of the Horn of Africa. Cambrige, 1954.

Colli I.

Il mistero nell’anima dei Somali. Milano, 1937, 487 p.

Coronaro E.

Le popolazioni dell’Oltre Giuba. – «Riv. Col.», 1952, p. 330.

Coronaro E.

Migiurtinia. Torino, 1914, 64 p.

Corso R.

Donna Somala. M., 10, 1937, pp. 23–28.

Corso R.

L’Unità delle genti della Somalia. «Italia d’Oltremare». Roma, 1940, p. 300.

Couplond R.

East Africa and its invaders. Oxford, 1956.

Curle A. T.

The ruined cities of Somaliland. – At. v. XI, 1937, pp. 314–327.

Cust R. N.

Language of Somaliland. – R.As.Soc., 1898, pp. 95–100.

Czermach W.

Zur Phonetic der Somali. Somali Texte im Dialekt der Habr Ja’lo – «Vienna Oriental Journal», XXXI, 1924.

D

D’Albertis E. A.

In Africa, Victoria Njanza e Benadir, Istituto d’Arti Grafiche, Bergamo, 1906, 162 p.

Dal Verme L.

Il paese dei somali, Roma. 1889, 730 p.

Da Palermo G. M.

Grammatica della lingua somala. Asmara, 1914.

Da Palermo G. M.

Dizionario Somalo-Italiano e Italiano-Somalo. Asmara, 1915, 209 p.

De Carolis D.

Il moro trasportato in Venezia, ovvero curioso racconto dè costumi, riti, et religioni dei populi dell’Africa, ecc. Reggio, 1672.

De Castanhoso M.

Historia das cousas que о mui esforçado capitato Dom Christovao da Gama fez nos Reinos do Preste Joao, com quatrocentos Portugueses que consigo levou. Lisboa, 1564.

In italiano: Storia della spedizione portoghese in Abissinia narrata da Michele di Castanhoso, Roma, 1888.

Degli Alberti G.

Appunti sulla Somalia settentrionale. – «Riv. Col.», 1906, 105 p.

De Larajasse

Somali-English and English-Somali Dictionary, London, 1897, 301 p.

De Larajasse, De Sampont C.

Practical grammar of the Somali language. London, 1897, XII + 265 p.

De Villard U. M.

I Minareti di Mogadiscio. – «Rassegna Studi Etiopici». N 21, Roma, 1943. pp. 27–30.

Di Burgo G. B.

Viaggio di cinque anni in Asia, Africa, ed Europa del Turco. Milano, 1686.

Di Vesme E. B., Candeo G.

Un’escursione nel paradiso dei Somali. – «Bollettino Società Geografica Italiana». Roma, n. 6, 1893, pp. 7–30, 184–204, 294–312, 630–680.

Donaldson Smith A. D.

Through unknown countries – The first Expedition from Somaliland to lake Rudolf. – «Arnold», London, N.Y., 1897.

Drake Brockman R. E.

British Somaliland. London, 1912, 334 p.

Drysdale I. G. S.

Notes for Beginners on the Somali Language (Cicl.) Hargeisa, 1953, 67 p.

Ducati B.

Genti e lingue somale delle nostre colonie. Roma, 1936.

Duchenet E.

Histoires Somalies, la malice des primitifs. Préface de Pierre Mille. Paris, 1936, 186 p.

Duchenet E.

Le chant dans le folklore somali. – «Revue de folklore français», IX, 2, 1938, pp. 72–87.

Е

Ecriture (L’) de la langue somalienne, Mogadiscio, 1974, 83 p.

Edrisi (Idrisi).

Livre de l’homme avide de connaître les horizons. Trad. Jaubert, Paris, 1836 (Giuba – p. 55), 70 p.

Elliott F.

Jubaland and its inhabitants. – «Geographical Journal», London, 41, 1913, pp. 554–561.

F

Faurot L.

Sur les «tumuli» du territoire d’Obock. «Revue d’Ethnographie et des traditions populaires», Paris, vol. 5, p. 6.

Felice O. S.

Il Benadir ignorato. Roma, 1914, 204 p.

Ferrandi U.

Itinerari africani: da Lugh alla costa (aprile 1897). Novara, 1902, 62 p.

Ferrario B.

L’accento in somalo. – «Rivista degli studi Orientali» (R.S.O.), Roma, 6, 1915–1916.

Ferrario B.

Note di fonologia somala. – R.S.O., vol. VII, f. I, 1916.

Ferrario G.

Il costume antico e moderno о storia del governo di tutti i popoli (Somalia: Africa vol. II). Firenze, 1823.

Filesi T.

La Somalia come è e come era. – «Africa», n. 2, 1948, p. 41.

Fioravanti E.

L’Artigianato della Somalia. – «Africa», n. 9. 1953.

Fioravanti E.

L’Artigianato somalo. – «Africa», III, 1954, p. 112.

First list of names in Somaliland Protectorate. Royal Geographical Society. London, 1928, 20 p.

Francolini В.

Africa d’oggi (aspetti della colonizzazione europea), Bologna, 1937, 219 p.

Francolini B.

Arte indigena somala. – «L’Oltremare», Roma, II, 1933, pp. 881–884.

Francolini B.

I somali dell’Harar. «Annuali dell’Africa Italiana», anno I, vol. 3, 4, 1938, p. IIII.

G

Gaibi A.

Il Mullah: breve storia di falso Messia. – «Riv. Col.», vol. XXII, 1927, pp. 200–226.

Galaal M. H. I.

Arabic script for Somali. – «Islamic Quarterly», 1594, pp. 114–118

Gal Durka (Elia E.).

La fronda (poesie della Somalia). Mogadiscio, 1929, 50 p.

Gasparro A.

La Somalia Italiana nell’antichità classica. Palermo, 1910.

Gazzini M.

Giovani della Somalia. – «Africa», Roma, 1953 (n. II), pp. 291–294.

Gazzini M.

Origine e storia di Mogadiscio. – «Africa», 1953 (n. 2), p. 49.

Giovatto M.

Sul Benadir (conferenza) – «Atti del VII congresso Geografico Italiano», 1910–1911, pp. 42–121.

Gibb H. A. R.

Ibn Battutah – Travels in Asia and in Africa, London, 1939, 398p.

Giovanni C.

Da Harro Ulabo all’Uabi, monoliti e tombe. – «Rassegna Studi Etiopici», Roma, 1945, p. 131.

Graziosi P.

Una missione scientifica in Somalia. – «Le Vie del Mondo», Milano, n. 7, 1935, p. 819.

Greenberg J. H.

Historical Linguistics and Unwritten Languages, in: Kroeber A. L. Antropology Today. Chicago, 1953.

Grottanelli V. L.

Asiatic influences on Somali culture. – «Ethnos», n. 4, 1947, pp. 148–180.

Grottanelli V. L.

I bantu del Giuba nelle tradizioni dei Wasegua. – «Geografia Helvetica», VIII, 1953, pp. 249–260.

Grottanelli V. L.

Pescatori dell’Oceano Indiano. Roma, 1955, 409 p.

Gucciardini F.

Eritrea e Somalia. Roma, 1910.

Gugliemone T.

Di ritorno dalla Somalia. – «Africa», Roma, n. 10–11, 1951, p. 267.

H

Haji Farah.

Somali proverbs. – «Ethiopia Observer», vol. I, N. 1, Addis-Ababa, December 1956, pp. 9–511.

Hamilton J. A. L.

Somaliland, London, 1911, 366 p.

Hanley G.

The Consul at Sunset. London, 1955, 200 p.

Harden H. S. S.

Campaigning against the Mad Mullah in Somaliland. – «Can. Milit. Inst.», n. 15, 1907, pp. 9–21.

Harden H. S. S.

Country of the Mad Mullah. – «Con. Mag.», vol. XXXI, 1908, pp. 241–245.

Hartmann H.

Les peuples de l’Afrique. Paris, 1884.

Hawl iyo Hantiwadag! Mogadiscio, 1973.

Heinitz W.

Ueber die Musik der Somali. – «Zeit für Musikwissenschaft», Leipzig, 1920. vol. II, pp. 257–263.

Helene de France (S.A.R).

Voyages en Afrique (Somalia da p. 340 a p. 368). Milano, 1913, 368 p.

Hildebrant J. M.

Auszug aus einem Berich über die Somali Länder. Aden, 1874.

Hirschberg W.

Die arabisch – persisch – indische Kultur an der Ostküste Afrikas ihre Beziehungen nach dem Inneren des Kontinents. Vienna, 1911, pp. 269–284.

Hirth F.

Early Chinese notices of East African territories. – «Journal American Oriental Society», 1909, pp 46–57.

Hollingsworth L. W.

A short history of the east coast of Africa. London, 1956, 181 p.

Homburger L.

The negro-African Languages. London, 1949.

Hunt J. A.

A General Survey of the Somaliland Protectorate 1944–50. London, 1951.

Hunt J. A.

Genealogies of the Tribes of the British Somaliland and Mijertein. Hargeisa, 1944.

Hunter F. M.

A Grammar of the Somali Language, together with a short storical notice. Bombey, 1880.

I

Ibn Battuta.

Kihla. C. Defrémery. Cairo, 1322 egira, 190 p.

Imperatori G.

Sulle origini dei Somali, – «L’Oltremare», Roma, 1933, p. 130.

Ismay H. L.

Somaliland: 1884–1919. – «Un. Serv. Instn. Ind.», vol. LIII, 1932, pp. 91– 109.

J

Jahn A.

Somali Texte gesammelt und übersetzt. – «Sitrung. der philosopisch historichen Klasse der K. Akademie», Wien, CLII, 5, 1906.

James G. L.

The unknown Horn of Africa. London, 1888, 344 p.

Jardine D. J.

Mad Mullah of British Somaliland. – «Blackwood’s Magazine», Edinburg, vol. CCVIII, 1920, pp. 108–121.

Jardine D. J.

The Mad Mullah of Somaliland

Traduzione italiana a cura di M. Quercia: II Mullah del Paese dei Somali. Roma, 1929, 277 p.

Joston, Sir Harry H.

Storia della colonizzazione dell’Africa. Torino, 1925, 485 p.

К

Kammerer A.

La mer Rouge, L’Abyssinie, et l’Arabie depuis l’antiquité. – Soc. Royale de Geographie d’Egypte, 1929–1935.

Keller C.

Reisen-Studien in Somali – «Globus», 1896, pp. 361, pp. 331–334 pp. 349– 359.

King J. S.

Somali as a written language. – «Ind. Ant.», August and October, 1887.

Kirk Ten. Col. J. W. C.

Grammar of the Somali language with examples in prose and verse, and an account of the Yibir and Midgan dialects. Cambridge, 1905, 216 p.

Kirk Ten. Col. J. W. C.

Yibirs and Midgans of Somali: their traditions and dialects. – «Journal of the Africa Society», London, vol. IV, 1904, pp. 91–108.

Kittermaster H. B.

British Somaliland. – «Afr.Soc.», vol. 70, 1928, pp. 329–337.

Klingenheben A.

Ist das Somali eine Ton-Sprache. – «Zeitschrift für Phonetik», III, 5–6, 1949.

L

Lance C.

Repetion, Reduplication und Lautmalerei in der Somali Sprache. – «Biblioteca Africana», 1925, 1, 2.

Laurence M.

A Tree for Poverty. Somali Poetry and Prose. The Eagle Press. Nairobi, 1954, 146 p.

Lee Rev. S.

Travels of Ibn Battuta. London, 1829.

Leo Africanus.

I viaggi di Giovanni Leone e le Navigazioni di Alvise da Cà da Mosto, di Pietro Cintra, di Annone, di un pilota portoghese e di Vasco di Gama; quali si leggono nella raccolta di Giovanbattista Ramuisio, ecc. Venezia, 1830.

Lewis I. M.

La Comunità (Giamia) di Bardera sulle rive del Giuba. – «Somalia d’Oggi», Mogadiscio, 1957, n. 1, p. 36.

Lewis I. M.

Peoples of the horn of Africa, Somali, Afar and Saho. International African Institute, London, 1955, 200 p.

Ludovicus Patricius, detto Vartehma.

Itinerario nello Egypto, nella Surria, nell’Arabia deserta et felice, nella Persia, nella India e nella Etiopia. Roma, 1510.

Lusini A.

Mogadiscio – N.Spec.Riv. «Costruire», 1938, p. 65.

M

Magnino L.

Università a Mogadiscio. «Africa», Roma, 1955, n. 1–2, pp. 269–270.

Maino M.

I Somali e la loro lingua. – «Africa», Roma, 1952, n. 2, p. 49.

Maino M.

L’Alfabeto Osmania in Somalia. – «R.S.O.», 10, 1951.

Maino M.

La Lingua Somala Strumento d’Insegnamento Professionale. Alessandria, 1953, III p.

Maino M.

Terminologia Medica e sue voci nella lingua somala. Alessandria, 1953, 358 p.

Mafif M.

Somalia e Benedir di 5000 anni fa. – «Lettura», 1908, pp. 114–120.

Manassei T.

Le prime colonie d’ltalia: Eritrea, Somalia. Novara, 1912.

Marin G.

Somali games. – «Journal of the Royal Anthropological Institute». (J.R.A.I.), London, 1931, n. 61, pp. 499–512.

Martinelli R.

Laggiù (Somalia: pp. 177–255), Firenze. 1939, 291 p.

Matteotti G. C.

Mogadiscio e dintorni. – «Le Vie del Mondo», Milano, 1957, pp. 1169–1182.

Mc Neill M.

In pursuit of the mad Mullah. London, 1902, 313 p.

Meinhof C.

Die Sprachen del Hamiten, von C.M.; nebst einer Beigabe: «Hamitischen Typen, von F. von Luschan. – «Hamb.Kol.Inst.» vol. 9, Hamburg, 1912.

Menges G.

Ausflung in das Galla Land. – «Proc. of R.Georg. Soc.», vol. VI, 1884, p. 225.

Menzio G.

Dallo Scebeli alle frontiere d’Etiopia; note di viaggio. – «Nuova Antologia», Firenze, 1935. n. 2, p. 530.

Meregazzi R.

Siek Siek in Somalia, Firenze, 1927.

Messana G.

Architettura monumentale mercana – «Somalia d’Oggi», 1957. n. I, p. 26.

Messana G.

Le Moschee di Chisimaio – «Somalia d’Oggi». 1957, n. 4, p. 19.

Messana G.

Nella vecchia Brava – «Somalia d’Oggi», 1957, n. 3, p. 12.

Messana G.

Note sull’architettura mogadisciana. – «Somalia d’Oggi’’, 1956, n. 1, p. 27.

Mitrano Sani G.

Femmina Somala. Napoli, 1933, 270 p.

Mohamed Farah Siad

Somalia e Occidente. – «Africa», 1956. n. 3, p. 69.

Mohammed Said Samantar.

La pioggia è caduta. Roma, 1973.

Mohamed Siad Barre

My country and my people. Collected Speeches. Mogadiscio, vol. I (1972), vol. II (1974).

Mohamud Agamè Omar.

Che cos’è la Somalia. – «Africa d’Oggi», 1952.

Monile F.

Africa Orientale. Bologna, 1933, 201 p.

Monile F.

Somalia. Bologna, 1932, 268 p.

Moreno M. M.

Il dialetto degli As’raf di Mogadiscio – «Rassegna Studi Etiopici», Roma, 1953, n. 12, pp. 107–139.

Moreno M. M.

Nozioni di Grammatica Somala. Roma, 1951, 141 p.

Moreno M. M.

Problemi culturali della Somalia. – «Africa». Roma, 1952, p. 235.

Mori. A.

Terre e Nazioni in Africa (Somalia: pp. 87–121), Milano, 1936.

Mucciarelli C.

Hanno dominato i Portoghesi nel Benadir? – «Bollettino Società Africana d’Italia», Napoli, 1908, p. 8.

Mullah.

Correspondence relating to the rising of the Mullah Mohamed Abdullah in Somaliland and consequent military operations, 1899–1902. London, 1903.

Muuse Haaji Ismaaiil Galaal.

Hikmad Soomaali (introduction by B. W. Andrzejwski). Oxford University Press. London, 1956, 150 p.

Mangeroni L. C.

Africa Orientale. Milano, 1936, 45 p.

N

Niutta A.

Viaggio in Somalia. Roma, 1956, 74 p.

Nobili Nassuero F.

La Migiurtinia – «Italia Augusta», 1927, n. 6, pp. 57–61.

Nomad (pseud.)

Forgotten pages: The Mad Mullah of Somaliland. U.E. vol. XVI, 1925, pp. 76–80, 137.

Notizie sul Benadir. Istituto Coloniale Italiano, Roma, 1909, 19 p.

Nurse C. G.

Journey through part of Somaliland between Zeila e Bulharè – «R.Geogr. Soc.Pro.» vol. 13, 1891, pp. 657–663.

О

Omar Au Nuh.

La cultura somala. – «Nuova Era», Ottobre 1972, pp. 19–24.

Omar Au Nuh.

Somali culture and its immense richness. – «New Era», Mogadiscio, March 1972, pp. 41–43.

Orano M.

La lingua Somala (parlata nella Somalia settentrionale, nell’Ogaden e nel Benadir). Roma, 1936.

Orano M.

Manuale della lingua somala. Milano, 1931.

P

Pace A., Hussen H. M., Joppi R.

Note e discussioni sulla lingua somala. – «Somalia d’Oggi», 1957, n. 1, 11 p.

Paglieri N.

Esplorazioni in Somalia. – «L’Oltremare», Roma, 1926, p. 535.

Pankhurst E. S.

Ex-Italian Somaliland. London, 1951.

Pantano G.

Nel Benadir. La città di Merca e la regione Bimal. Livorno, 1910, 125 p.

Pantano G.

Qualche notizia su Hafum, Bender Cassim e Alula. – «Riv.Col.», 1910, 41 p.

Paoli G.

Ricordi di Somalia. «Atti Soc. Scienze e lettere di Pavia». Vol. III. n. 1, 1939, 72 p.

Parenti R.

I Bagiuni: contributo alla conoscenza delle popolazioni della Somalia italiana meridionale. – «Rassegna degli Studi Etiopici». 1946, vol. V, pp. 156–190.

Parkinson J.

An unsolved riddle of Africa. Misterious ruins in Somaliland. – ‘‘Illustrated London News», 1935, n. 26. Parkinson J.

Customs in western British Somaliland. – «J.R.A.I.», 35, 1936, pp. 241–245.

Paselli P. L.

Somalia poco nota. – «Le Vie d’Italia», Milano, 1933.

Paulitschke P. H.

Beiträge zur Ethnographie und Antropologie der Sömal, Galla und Harar. Leipzing, 1886.

Paulitschke P. H.

Ethnographie Noedost-Afrikas. Die Materielle Kultur der Danakil, Galla und Somal. Vol. 1, 1893, vol. II, 1896, Berlin, 338 p.

Paulitschke P. H.

I Somali dell’occidente. – «Boll. Sez. Fiorentina Soc. Africana d’Italia», an. 1889–1890. Pavari G. L’abitazione umana nell’Africa Italiana. – «L’Universo», 1936, p. 317.

Peace, Sir A. E.

Some account of Somaliland with notes on journeys through the Godabursi and West Ogaden countries. – «Scot. Geogr. May», vol. 14, 1898, pp. 57–73.

Peel C. A.

Somaliland. Bloomsbury, 1900, 345 p.

Perricone V. A.

Ricordi Somali. Bologna, 1936, 272 p.

Pesenti G.

Canti sacri e profani, danze e ritmi degli Arabi, dei Somali e dei Suahili. Milano, 1929.

Pestalozza G.

Il Sultanato dei Migiurtini. Roma, 1901, 43 p.

Pestalozza L.

La rivoluzione somala. Bari, 1974; English translation: The Somali Revolution. Paris, 1974, 352 p.

Piazza G.

Il Benadir. Milano, 1913, 408 p.

Piccoli M.

Aspetti della vita indigena nella Somalia italiana. – «R.S.A.l.» 2, 1940, 134 p.

Piccolomini.

La descritione de l’Asia, et Europa di Papa Pio II e la historia de la cose memorabili fatte in quelle, con l’aggiunta de la Africa, secondo diuersi scrittori, con incredibile breuita e diligenza, con una coposissima tauola di tutte le cose… Venezia, 1544, 380 p.

Pivan F. G.

Alba Mogal. Il romanzo di un esploratore africano. – Antonio Cecchi, Rovereto, 1929, 137 p.

Pirone M.

Echi di voci lontane. – Immagini e figure della storia somala. Mogadiscio, 1956, 103 p.

Pirone M.

Leggende e tradizioni storiche dei Somali Ogaden (estr.) – «Arch. Antropologico et Etnologico», vol. LXXXIV. 1959, 129 p.

Pirone M.

Le maschere di Bur Eybi – «S.O.», 1957, n. 2, p. 37.

Pirone M.

Le popolazioni dell’Ogaden. (estr.) – «Arch. Antr. Etn.», vol. LXXXIV, 1954.

Polacci G.

Studi sulla Somalia Meridionale. Siena, 1935, 73 p.

Pomilio M.

Un giornalista all’equatore. Firenze, 1933, 317 p.

Powell-Cotton D.

Notes on Italian Somaliland. – «British Museum and Pitt-Rivers Museum», Oxford, 1938.

Puccioni N.

I popoli dell’Africa Settentrionale ed Orientale. Torino, 1941, 177 p.

Puccioni N.

La Somalia del Nord. – «Le Vie d’Italia», Milano, n. 12, 1927.

Puccioni N.

Le genti somale. – «Io Congresso degli Studi coloniali», vol. III, 1931, p. 230.

Puccioni N.

Le popolazioni indigene della Somalia Italiana. Bologna, 1937, 115 p.

Puccioni N.

Osservazioni sugli Uaboni – «L’Universo», Bologna, 1936, n. 6, pp. 1–8.

Q

Quadrone E.

«Mudundu», Cacciatori d’Ombre all’Equatore. Milano, 1935, 239 p.

Quadrone E.

Somalia Italiana (Uebi-Scebeli, Giuba). Milano, 1934.

R

Rava M.

Alcune verità sul Benadir. – «L’Italia all’estero», 1939. pp. 237–249.

Ravenstein E. G.

Somali Galla land – «Pro. R. Geogr. Soc.», vol. VI, 1884, pp. 255-273.

Rayne H. A.

Somali marriage. – «Journal of the Africa Society». London, 1921–1922, pp. 23–30.

Rayne H. A.

Sun, sand and Somals: leaves from notebook of a district commissioner in British Somaliland. London, 1921, 223 p.

Reinish L.

Der Dshäbärtidialekt der Somali Sprache. – «Sitrugsberichte der philosopisch historichen Klasse der K. Akademie der Wissenschaften». Wien, 1904.

Reinish L.

Die Somali Sprache, vol. I. Texte, Wien, 1900, 287 p.

Reinish L.

Die Somali Sprache, vol. II, Worterbuch, Somali – Deutsch, Deutsch – Somali, Wien, 1902, 540 p.

Reinish L.

Die Somali Sprache, vol. III, Grammatik. Wien, 1903, 126 p.

Revere A.

Costumi e caratteri dei Somali. – «Illustrazione coloniale». 1932, n. 12, p. 21.

Revere A.

Il Giuba. – «Illustrazione Coloniale», 1932, n. 7, p. 19.

Ricci M.

La ricerca scientifica in Africa Orientale Italiana. Roma, 1941.

Rivista subtropicale e tropicale. Numero speciale dedicato alla Somalia. Firenze, 1953, 192 p.

Robecchi-Bricchetti L.

La grammatica somala del Ferrandi. – «Bollettino Società Geografica Italiana», Roma, 1882, p. 12.

Robecchi-Bricchetti L.

Materiali linguistici dell’Africa Orientale. Napoli, 1898.

Robecchi-Bricchetti L.

Nel paese degli Aromi. Milano, 1903, 633 p.

Robecchi-Bricchetti L.

Testi Somali. Roma, 1889.

Robecchi-Bricchetti L.

Tradizioni storiche dei somali migiurtini raccolte in Obbia. Roma, 1891, 23 p.

Robecchi-Bricchetti L.

Vocabolario Harari Somali Galla, Roma, 1890.

Roselli Cecconi M.

Scritti Africani e coloniali. Firenze, 1943, 191 p.

Rosetti C.

La via del Basso Giuba. Roma, 1900, 21 p.

Rosetti C.

Tre note sulla città di Mogadiscio. – «Rivista Coloniale», 1906, p. 202.

Ruspoli E.

Nel paese della Mirra. Roma, 1892, 70 p.

Ruspoli E. Dal Seno E.

La spedizione Ruspoli-Lettere. Roma, 1893, 71 p.

Russo E.

La residenza di Mahaddei-Uen. Roma, 1919, 27 p.

S

Sabbadini E.

Studi recenti di lingua somala in Italia. – «Africa», Roma, 1954, n. 2.

Sanguinetti B. R.

Les voyages d’Ibn Batoutah. Paris, 1853, 183 p.

Sanuto L.

Geografia di M. Livio Sanuto distinta in XII libri. Nei quali oltre l’esplicazione di molti luoghi di Tolomeo, e della Bussola e dell’Aguglia, si dichiarano le provincie, popoli, regni, città, porti, fiumi, laghi e costumi dell’Africa. Con indici di Giovan Carlo Saraceni. Venezia, 1588.

Schiarini P.

Il Sultanato di Obbia. – «Società Geografica Italiana», 1911, p. 1016.

Schleicher A. W.

Grammatik der Somal-Sprache. Berlin, 1892.

Schleicher A. W.

Somali Texte herausgegeben von Leo Reinisch. Wien, 1900, 159 p.

Scortecci G.

Un viaggio di studi nella Somalia Settentrionale. – «Riv. Coloniale Italiana», 1932, n. 39, p. 13.

Seligman C. G.

The Races of Africa. Oxford, 1939.

Sestini A.

Recenti studi ed esplorazioni nell’Africa Orientale. – «Boll. Soc. Bot. Ital.», ottobre 1935, n. 10, p. 651.

Sherif Ali Sherif Aydarus.

Bugyat al-Ammal fii Taariükh as – Soomaal. Mogadiscio, 1953, 203 p.

Silberman L.

The «Mad» Mullah. – «History Today», vol. 10, 1960, N 8.

Sillani T.

Africa Orientale Italiana – Eritrea e Somalia. Roma, 1933. (Somalia: pp. 71–152, 213–270)

Somali culture, (Somali Government. Ministry of Information). Mogadiscio, 1965.

Somali culture and folklore. Mogadiscio, 1974

Sorrentino G.

Ricordi del Benadir. Napoli, 1912, 149 p.

Stefanini G.

I possedimenti italiani in Africa (Libia, Eritrea, Somalia). Firenze, 1923, 254 p.

Stefanini G.

Tribù e villagi in Somalia. – «Bollettino Società Geografica Italiana», Roma, 1924, vol. XXXI, p. 73.

Summers G. H.

Somaliland. – «Emp. at War», 1924, IV, pp. 565–569.

Sylas Sersale.

Il Sultanato Migiurtino. – «Bollettino Società Africana d’Italia» Napoli, 1902, f. VII, p. 97–149.

T

Taschdjian Е.

Stammensorganisation und Eheverbote der Somalis – «Anthropos», 33, 1–2, 1938.

Tiling M. (von)

Adjektiv-Endungen im Somali. – «Zeitschrift für Eingebor. Sprachen». Berlin, 1918–1919, IX.

Tiling M. (von)

Die Vokale des bestimmten Artikels in Somali. – «Zeitschrift für Eingebor, Sprachen». Berlin, 1918–1919, IX.

Tiling M. (yon)

Ein Somali-Texte von Muhammed Nur. – «Zeitschrift für Eingebor. Sprachen». Berlin, 1928, band XVIII, heft 3, pp. 231–233.

Tiling M. (von)

Somali Texte und urttersuchungen zur Somali Lautlehre. – «Zeitschrift für Eingebor. Sprachen». Berlin, 1925, pp. 8–37, p. 156.

Tucker A. N. (and others).

Non-Bantu languages of northeastern Africa. Oxford, 1956.

Two years of Progress. Somalia under the Revolution. Mogadiscio, 1971.

U

Ullendorff E.

The Ethiopians. An Introduction to Country and People. Oxford, 1960.

Urreta L. (De).

Historia eclesiastica, politica, natural у moral de los grandes у remotos Reynos de la Ethiopia. Valencia, 1610–1611.

V

Vecchi B. V.

Migiurtinia. Torino, 1933, 208 p.

Vecchi B. V.

Somalia. Milano, 1935, 229 p.

Vecchi B. V.

Vecchio Benadir. Milano, 1930.

Vicinanza G.

La Somalia Italiana. Napoli, 1910, 257 p.

Vilhena A.

A influenza islamica na costa oriental africana. – «Boll Soc. Geogr.» Lisbona, vol. XXIV, pp. 133–146.

Vinaccia G.

L’Abitazione indigena e quella dei colonizzatori in Africa Orientale. (Note di architettura tropicale) – «Rassegna sociale dell’Africa Italiana», 1942, p. 655.

Violati-Tescari T.

Al Benadir. – «Riv. Col.» 1908, p. 668.

Virgilii F.

Le colonie italiane nella storia, nella vita presente e nel loro avvenire. Milano, 1935, 242 p.

Vitale M. A.

Genti di Somalia sul mare. – «Congr. Int. Etnografia folklore del mare», 1954, pp. 731–747.

Vitale M. A.

Sotto le stelle più lontane. Romanzo coloniale. Rome, 1922, 218 p.

W

Wakefield T.

Footprints in Eastern Africa. London, 1866.

Walsh L. P.

Somali coast stories. Melrose, 1937.

Warsama S.; Abraham

The principles of Somali (Cicl). London, 1951, 481 p.

Werner A.

The Bantu coast tribes of the east Africa protectorate. – «Journal of the Royal Anthropological Institute». London, 1915, XLV, pp. 327–328.

Whitshed-Hawkins.

Letters from Somali. «Un.Serv.Mag» vol. CXLVIII, 1903, pp. 180–190.

William I. Farah Syad

Khamsine. Poèmes, Paris, 1959.

Y

Yassin Isman Kenadid.

La funzione sociale del linguaggio. – «Somalia d’Oggi», Mogadiscio, 1956, n. 1, p. 28.

Z

Zancanella A.

Impressioni di Somalia (dal diario del regista). – «Africa», Roma, 1955, n. 7–8, pp. 221–225.

Ziccardi F.

Via Veneto e la via della boscaglia Somalia. – «Africa», Roma, 1953, n. 11, pp. 299–300.

Zoli C.

Oltregiuba. Roma, 1927, 370 p.

Zucca G.

Il paese di madreperla. Milano, 1926, 311 p.

Zucca G.

Il pozzo dei leopardi. – «Africa», Roma, 1952, nn. 7–8–9.

Zucca G.

Somalia. Roma, 1950, 303 p.

Zurla P.

Dei viaggi e delle scoperte africane. Venezia, 1815.

Русско-итальянский словарь[103]

А

Автомобиль

«Фиат», «Феррари», «Мазерати» – это одновременно и автомобильное лицо Италии, и очень популярные бренды в мире. Короче, Италия – автомобильная страна, а итальянец – прирожденный автомобилист.

Автомобиль для итальянца – продолжение его дома и в буквальном, и в переносном смысле. И если в Италии принято уступать дорогу пешеходу или женщине за рулем, то это означает не просто знание правил, но прежде всего приличное воспитание. Итальянец никогда не будет хамить на дороге. Но может остановить машину и долго выяснять отношения с соседом по автотрассе, жестикулируя и интонируя на всю катушку. И это тоже продолжение традиций, берущих начало в семье, в итальянском доме.

В Италии въезд в центр крупных городов ограничен. В Риме, например, вам надо заплатить около 500 евро, чтобы получить пропуск для въезда в центр на год. Вам выдадут этот пропуск с колоссальными бюрократическими проволочками, и то при условии, что вы либо живете, либо работаете в исторической части города. Зато в центре Рима вы не попадете в пробку. Это объясняется еще и тем, что для проезда высоких чиновников здесь никогда не перекрывают движение.

Как правило, в городе итальянец пользуется маленьким автомобилем или мотороллером. Это удобно. Демонстрировать собственный достаток или крутизну с помощью автомобиля считается здесь глупым.

Б

Банк

Банк и вообще банковское дело – итальянское изобретение. На моей банковской карточке значится: «существует с 1472-го года». Примерно в это время венецианский район «Риалто» играл такую же роль в финансовом мире, какую сегодня играет американская Уолл-стрит. Да и ломбард, как вы, вероятно, догадываетесь, производное от Ломбардии.

Банковская система Италии продолжает работать и развиваться, хотя сейчас для нее не самое лучшее время. Кризис диктует свои правила. И хотя итальянец по-прежнему может взять кредит, в том числе и ипотечный, – сейчас это делается на менее выгодных условиях, нежели раньше. Сегодня итальянец хранит деньги в банке, чтобы не прятать их в чулке или в наволочке.

Процент по вкладам съедается инфляцией. И хотя государство гарантирует в случае банкротства банка выплату вкладчикам до ста тысяч евро – на практике выплачивается незначительная сумма.

Остальное тормозится судебными решениями, принятие которых в Италии чрезвычайно длительная процедура.

Буратино

По-итальянски этот популярный герой называется Пиноккио. Он появился на свет в 1881 году в одной из флорентийских детских газет. Автором «Пиноккио» был мало кому известный в Италии Карло Лоренцини. Гораздо более знаменит и в Италии, и в мире его псевдоним – Карло Коллоди, заимствованный у тосканской деревушки, где родилась его мать.

На русском языке приключения Буратино (буратино с итальянского – деревянная кукла, персонаж городского фольклора) написаны Алексеем Толстым в 1936 году. Это не перевод сказки Коллоди, а скорей ее вольное изложение в авторской интерпретации. Точный перевод сказки на русский существует, но до сих пор полностью не опубликован.

Итальянский Пиноккио и его русский брат Буратино на самом деле очень разные мальчишки. Ну, например, у Пиноккио, когда он врал, вытягивался нос. У Буратино нос оставался всегда неизменным, его длина не зависела от вранья. Пиноккио всегда мечтал стать настоящим мальчишкой, то есть человеком. И в финале стал им. А Буратино об этом не мечтает и остается веселой, озорной, симпатичной, но все же деревянной куклой.

В

Венеция

Однажды в одной венецианской антикварной лавке я увидел картину и остолбенел. Она называлась почти по Томасу Манну – «Смерть Венеции». Пространство холста было заполнено бушующей водой, над поверхностью которой возвышались останки разрушенного моста Риальто. Над мостом болталась мокрая тряпка, которая была когда-то афишей какой-то художественной выставки. Это вечный кошмар, который преследует один из самых красивых городов на Земле и один из символов Италии. Венеция медленно и неуклонно погружается в море. И дорогостоящие дамбы, сооруженные, чтобы защитить город от наводнений, увы, пока не могут остановить этот процесс.

В этом городе побывали, кажется, все знаменитости – от Эразма Роттердамского, Петрарки и Данте до Наполеона, Хемингуэя и Бродского. Кстати, Наполеону принадлежит заслуга преобразования площади Сан-Марко. Самым знаменитым салоном Европы сделал ее именно он. Но славится Венеция не только знаменитостями, бывшими здесь. Этот город подарил миру зеркала, лотереи, карантины, регаты, казино, сборочный конвейер, патентную систему, туфли на платформе…

Это очень таинственный и загадочный город. Поскольку в Венеции нет автомобилей – это единственный в мире город пешеходов. Здесь, в этих узеньких калле, всегда раздаются шаги за спиной. Но главное, что в этом городе ты отлично слышишь себя самого, ничто не мешает тебе понять, что происходит с тобой на самом деле.

Здесь, на острове Сан-Микеле, по сей день покоятся наши великие соотечественники – Игорь Стравинский, Сергей Дягилев, Иосиф Бродский. Недавно к ним присоединился и Петр Вайль.

Вино

Вино – существенная часть материальной и духовной культуры Италии, унаследованной от древних римлян. Вино объединяет итальянцев за столом, но оно же – точнее, пристрастие к разным сортам из разных регионов – способно превратить их в оппонентов друг другу. Любители тосканских вин пьют «Кьянти», ревнители северной лозы предпочитают «Вальполичеллу». А есть еще знаменитые во всем мире умбрийские, пьемонтские, сицилийские вина…

Известно, что в любом крупном городе мира есть сеть итальянских ресторанов. Это свидетельство популярности итальянской кухни. Но эти рестораны выписывают с родины итальянские вина и таким образом популяризируют их на всех континентах планеты.

За двадцать лет в Италии я не видел ни одного пьяного итальянца. Культура потребления вина здесь высока и устойчива. Хотя, конечно же, пьяные встречаются и здесь. Как правило, это наши соотечественники или гастарбайтеры из стран Восточной Европы.

Итальянцы выпивают бутылку вина за обедом. Крепкие напитки (например, граппа – виноградная водка) пьются только в качестве аперитива или диджистива крохотными порциями.

Однажды ко мне в Москву приехал мой друг, архитектор Габриэле Аббадо, брат известного дирижера. Накануне в каком-то киоске я наткнулся на водочные бутылки с сургучом и поинтересовался у продавщицы, что это такое. Грузинская чача, ответила она (дело происходило еще до известных событий). Я купил и слил содержимое бутылок в красивый сосуд, где некоторое время назад была настоящая итальянская граппа. После обеда я выношу эту бутыль и предлагаю знаменитому гостю диджистив. Он с удовольствием пригубил рюмку и, закатив глаза, сказал: «Что ни говори, Алексей, но лучше итальянской граппы ничего нет!»

Уверен, что гость мгновенно почувствовал бы разницу, перелей я грузинское вино в бутылку из-под итальянского «Амароне» или «Монтепульчано», например.

Война

Итальянцы за свою долгую историю воевали часто и довольно успешно, истово. Но Вторая мировая война стала для них трагедией. Во-первых, потому, что страна, народ были втянуты в войну на стороне гитлеровской коалиции. Это одно из преступлений Муссолини перед нацией. В 1943 году, когда дуче был арестован, а королевское правительство заключило перемирие со странами антигитлеровской коалиции, недавние союзники – немецкие войска – стали оккупантами. Бои с немецкими нацистами оказались очень жестокими, потери итальянцев были значительными. И не только в регулярных войсках, но и в рядах Сопротивления, где, кстати, воевали многие советские военнопленные.

Многие до сих пор полагают, что второй фронт открылся в Нормандии, но на самом деле это случилось в Сицилии, где высадились американцы, точнее, американцы итальянского происхождения. И их потери были тоже высокими.

Как бы там ни было, но в Италии, как эхо войны, и по сию пору сохраняется прохладное отношение к немцам. Самое удивительное, что финал Второй мировой войны принес на Апеннины ветер антиамериканизма. Чисто психологически это объяснимо. Италия закончила войну в крайней бедности, вполне сравнимой с российской той поры. Но американский план Маршалла за два года создал в стране собственников среднего класса. Из бедных кварталов люди стали выезжать на собственных фиатах, начал расцветать мелкий бизнес, люди почувствовали запах личной свободы. Как писал поэт, «не всегда для свободы победа нужна, ей нужнее порой пораженье». Словом, итальянский антиамериканизм – это и комплекс облагодетельствованного, и традиционная позиция левых, которые до сих пор сильны в Италии.

Велосипед

Велосипеды в Италии всегда производили крупнейшие автомобильные концерны. Поэтому они так же популярны, как и автомобили. В любом курортном приморском городе вы увидите множество велосипедистов и немало велосипедных дорожек. То же самое в парках, расположенных на равнине. Увы, в Риме, во Флоренции и в Венеции велосипед не так популярен. Рим и Флоренция – города на холмах – там ездить на велосипеде трудно. Венеция – город на каналах, соединенных мостами. Там на велосипеде вообще не проедешь. Зато, например в Милане, велосипедные дорожки существуют уже не одно десятилетие.

Рим – это город мотоциклов и мотороллеров. Небольшие, юркие, с умеренным потреблением бензина и выхлопом в рамках строгих правил – мотоциклы и мотороллеры стали любимым транспортом офисного среднего класса и молодежи. Их очень много на улицах в час пик. А когда метеослужба Италии объявляет прогноз с дождем, большинство мотоциклистов пересаживаются на автомобили и на подъездах к городу образуются неизбежные пробки. В солнечные дни автомобили стоят у них в гаражах, а ездить они предпочитают на двухколесных аппаратах, в шлемах, конечно.

Г

Гости

Звать человека в гости к себе домой в Италии скорей исключение, чем правило. Здесь отсутствует дружба в ее русском понимании – как служение друг другу, в котором можно прожить всю жизнь. Михаил Светлов как-то сказал, что дружба – понятие круглосуточное. Так вот, такого понятия у итальянцев нет. Они очень вежливые, доброжелательные, открытые. И если итальянцу захочется продемонстрировать вам свое расположение, он может пригласить вас в ресторан, пообедать или поужинать. При этом традиции застолья здесь совсем иные. Они, например, начисто лишены тостов. Однажды мы с женой провели время в ресторане по соседству с достаточно большой компанией, сидевшей за огромным, прекрасно сервированным столом. За два часа за этим столом не прозвучало ни одного тоста, ни одной здравицы. Мы так и не узнали повода, по которому эти люди собрались. Они просто сидели и разговаривали. Хотя и вино пили и закусывали.

Если вам повезет и вас пригласят в итальянский дом – водку, принесенную вами, примут с благодарностью и благосклонностью, хотя не исключено, что забудут поставить ее в холодильник.

Гастарбайтеры

Без гастарбайтеров итальянская экономика уже не может существовать. Хотя бы потому, что народному хозяйству ежегодно требуется огромное количество сезонных рабочих: собирать урожай помидоров, винограда, яблок, апельсинов и так далее.

Этот поток гастарбайтеров достаточно хорошо контролируется и регулируется. К счастью, в Италии нет такой мощной иммиграции, как во Франции, в Англии или в Германии. Но в последнее время итальянцы оказались на перекрестке двух иммиграционных потоков – из Восточной Европы (румыны, албанцы, молдаване, украинцы) и из Северной Африки (тунисцы, алжирцы, ливийцы, марокканцы).

Разумеется, это порождает проблемы. В том числе ментальные и межконфессиональные. Девочек в парандже пока нет в итальянских школах, но требования снять традиционные католические распятия со стен в итальянских школах уже раздаются. Требуют родители-мусульмане. К этим требованиям волей-неволей начинают прислушиваться.

Д

Дети

Когда ты живешь в Италии достаточно долго, неизбежно понимаешь, что главный приоритет итальянцев – это дети. Малышей обожают. Мадонна с младенцем – традиционный объект поклонения итальянцев. Для маленьких здесь шьют прекрасную одежду, их обеспечивают кучей удовольствий – от детских игровых парков до детских кафе и изумительного качества игрушек. В Италии нет детских домов, нет сирот, брошенных родителями. Дети, оставшиеся без родителей, с удовольствием усыновляются. Такая любовь через годы возвращается родителям заботой и опекой, что тоже традиционно для итальянских семей.

Дом

У итальянцев, как и в России, принято жить на два дома. Один – где-нибудь в горах или у моря. Второй – квартира в новом кондоминиуме или в старом квартале большого города. Все зависит от того, какими деньгами ты располагаешь. Еще совсем недавно дома, образующие итальянский дворик, представляли собой некую большую коммуналку: все были знакомы, все знали друг о друге всё. Отчасти это остается и сегодня, но быстро уходит из современной жизни. Чем дальше на север страны, тем больше жизнь становится замкнутой в стенах квартиры, превращается в исключительно частную. Теперь где-нибудь в Милане или Триесте люди могут жить на одной лестничной площадке и не знать, кто твой сосед.

Ж

Женщины

Итальянки – это песня! Восхищение женской красотой воспитано здесь традициями итальянского искусства, греческими представлениями о прекрасном. Великолепные волосы, бархатная кожа с золотистым загаром: итальянки – наглядный продукт средиземноморской диеты, смысл которой не столько в ограничениях, но в постоянстве определенных компонентов, ставших традиционной итальянской кухней.

Итальянки всегда жизнерадостны. Им присуща врожденная элегантность. Даже если у апеннинской женщины нет достаточно денег – она все равно будет выглядеть элегантно.

В Италии мадонна с младенцем – объект культового поклонения. Мамы и дети – приоритетные понятия для итальянского общества.

Надо отдать должное великим итальянцам. Это они сделали итальянок иконами национальной красоты и обаяния. С именем Софи Лорен навсегда связано имя Карло Понти, Джульетту Мазину создал великий Феллини, Монику Витти – Антониони… Итальянки всегда были на обложках самых модных мировых журналов: Джина Лоллобриджида, Орнелла Мути, Моника Беллуччи, Клэр Форлани…

З

Закуски

Одним из признанных достояний человечества стала средиземноморская диета, основу которой составляет традиционная итальянская кухня. Основные компоненты – натуральные продукты – оливковое масло, сыр моцарелла, овощи, зелень, рыба, другие морепродукты и в ограниченном количестве мясо.

Конечно, итальянская кухня – это гастрономическая мозаика из разных регионов страны. Но это всегда здоровая и вкусная еда, которая не случайно очень популярна в мире.

Главный элемент итальянского застолья – первое блюдо. Это паста. Существует версия, что паста была завезена в Италию Марко Поло из Китая. Однако сицилийцы, например, утверждают, что паста существовала на острове еще до Марко Поло. В конце концов, не так уж это и важно.

Около трехсот видов пасты – не просто еда, это символ итальянской кухни. Пасту нужно не только уметь готовить, но и уметь есть. Вилкой без ножа. Когда русский турист собирается есть пасту с вилкой и ножом, итальянский официант вежливо уходит или (в зависимости от темперамента) просто отбирает нож.

Итальянцы едят пасту два раза в день, при этом вы не встретите в Италии такого количества полных людей, как, скажем, в Соединенных Штатах или в России. Это объясняется тем, что итальянские макароны изготовляются из специальных, твердых сортов пшеницы. До 1917 года эта пшеница завозилась в Италию под торговым названием «Таганрог», с родины Чехова. После революции поставки пшеницы в Италию, конечно же, прекратились. И тогда итальянцы засеяли твердой пшеницей Падуанскую низменность и по сей день продолжают производить пасту. Итальянские женщины говорят, что толстеют не от пасты, а от приправы.

Что касается закуски (по-итальянски это антипаста – то есть буквально «перед пастой»), то в любом ресторане вам предложат брускетту – это свежезапеченные гренки с оливковым маслом, на которые выкладываются разные виды паштетов, кусочки рыбки или овощи. Вам могут предложить в качестве закуски и знаменитую итальянскую ветчину – прошутто. Моя любимая закуска «Вителло тонато» – телятина под тунцовым соусом.

Ну и в конце обеда (обратите внимание – в конце) вам предложат салат. Например, знаменитый салат «капрезе» – любимое блюдо итальянцев. В нем – моцарелла (сыр из молока буйволицы), помидоры, оливковое масло и немного листиков базилика. Красное, белое и зеленое – традиционный итальянский триколор. Салат надо заправить несколькими граммами специального уксуса. С медицинской точки зрения это очень правильная последовательность блюд.

Здоровье

Качество медицинских услуг в Италии постоянно критикуется. Конечно, у итальянца есть медицинская страховка, и он вправе получить квалифицированную медицинскую помощь. Но как только доходит до дела – например, вам надо быстро сделать анализы или получить консультацию у врача, – выясняется, что быстро не получится. Медицинская бюрократия в Италии сродни бюрократии чиновников. В конце концов, итальянец вынужден воспользоваться дорогостоящими услугами частных клиник и медицинских центров.

Хотя услуги скорой помощи в Италии бесплатны, и не только для итальянцев. Однажды случилось несчастье с моей мамой: упала и сломала шейку бедра. Скорая помощь, операция, еще два месяца в реабилитационном центре. И чудо – мама стала ходить. Я приехал забирать ее в полной готовности оплатить все медицинские услуги. Но мне сказали: поскольку мама прошла через скорую помощь, ничего не надо, все бесплатно.

Е

Европейцы

Конечно же, итальянцы считают себя европейцами. Но при этом они еще и сицилийцы, римляне, венецианцы, тосканцы, ломбардийцы… Они прекрасно понимают, что нужны Европе, покуда сохраняют свою национальную самобытность.

Как они относятся к соседям по европейскому дому? Традиционно настороженное отношение к немцам и французам. Некий весьма заметный пиетет перед англичанами. Но самые близкие для итальянца европейцы – русские. Это обстоятельство имеет свои причины. Во-первых, ни в итальянской, ни в российской исторической памяти нет образов итальянских и русских врагов. Даже несмотря на то, что итальянцы начинали войну на стороне Гитлера, в русском национальном сознании отсутствует образ итальянского захватчика и оккупанта. То же и у итальянцев. Добавьте к этому ряд схожих черт национального характера, и вы поймете, почему в Европе итальянцам ближе русские, а русским – итальянцы.

И

История

Вероятно, фальсификации истории будут всегда, покуда существуют политики. Им постоянно кажется, что политическая целесообразность сегодняшнего дня дает им право переписывать события дня вчерашнего. Так было в Италии при фашистах. Но тяжелые уроки Второй мировой отбили эту охоту у современных итальянских историков. Это может показаться невероятным, но история государства Италия насчитывает всего 150 лет. Именно 150 лет назад завершился тяжелый, но плодотворный процесс объединения под одним знаменем многих разрозненных королевств, княжеств и графств на Апеннинах. Итальянцы и по сей день считают, что это – великое достижение нации. Равно как великий ее позор – итальянский фашизм, приведший страну на грань катастрофы. Именно благодаря процессу объединения земель в этой части Европы появляется государство с названием Ватикан.

Империя Итальянский фашизм играл именно на имперских чувствах.

Сторонники Муссолини стремились во что бы то ни стало убедить соотечественников, что современные им итальянцы – прямые потомки древних римлян. Хотя, конечно же, это было не так. Слишком много времени прошло, и этнос на Апеннинах существенно и многократно обновился. Но фашистам нужно было воссоздать в итальянцах имперскую ментальность, чтобы оправдать восстановление былых территорий любыми человеческими жертвами. Возможно, поэтому у современного итальянца нет «фантомных болей» по поводу утраченных земель империи. Он не ассоциирует себя с имперским подданным и не стремится к восстановлению былого могущества. Он отторгает все это, как призраки фашизма. Хотя о былом величии Рима помнит всегда. Прямо скажем, ему трудно об этом забыть, поскольку он в буквальном смысле живет на руинах императорского Рима. В Вечном городе нет исторического центра, весь этот город – история.

К

Кино

Как многие в России, я отношусь к итальянскому кино с трепетом: оно сыграло значительную роль в моей жизни. И дело не только в том, что достаточно продолжительное время я переводил итальянские фильмы для чиновников Интерфеста, которые отбирали итальянские ленты для российских кинофестивалей. Я и по сей день люблю и ценю великих итальянских мастеров: Феллини, Антониони, Дзурлини, Моничелли, Лидзани, Росселлини, Де Сика, Бертолуччи, Паоло и Витторио Тавиани…

Возможно, я ошибаюсь, но порой мне кажется, что многие из них ушли недооцененными у себя на родине. Гениальный Федерико Феллини умирал на койке в больничном коридоре, для него не нашлось отдельной палаты. Правда, похоронили его с величайшими почестями. Гроб, покрытый национальным флагом и окруженный карабинерами, стоял на возвышении в шестом павильоне киностудии «Чинечитта», где он снимал свои ленты. Помню, я тогда подошел к Карло Лидзани и спросил, что подумал бы сам Феллини о таких похоронах? Лидзани ответил мне: Федерико был бы счастлив находиться, как Пиноккио, меж двух карабинеров.

Прошло время, и вот жители респектабельной римской улицы виа Венето повесили на одной из городских стен мемориальную доску с благодарностью Феллини: его «Сладкая жизнь» фактически обессмертила и виа Венето, и отель «Эксельсиор», и фонтан Треви…

Великие уходят, а что остается в современном кинематографе Италии? Немного артхаусных лент и очень много голливудской продукции. Медиаимперия Берлускони на льготных основаниях прокатывает по итальянским телеканалам американское кино.

Остается еще Венецианский фестиваль с его традиционно высокими критериями оценок, воспитанными творчеством великих итальянцев.

О

Одежда

Итальянцы одеты тщательнее и элегантнее, чем, например, немцы или даже французы. И дело тут не только в том, что итальянская мода – сегодняшний фаворит в мире, что итальянские бренды производителей одежды занимают главное место на самых популярных торговых улицах планеты. Дело в том, что итальянцам присуща органичная элегантность. Ничто не в состоянии заставить итальянца выйти на улицу в «трениках» с пузырями на коленях.

И еще одна особенность итальянского национального дресс-кода: одежда в Италии не призвана демонстрировать достаток ее владельца. Существует некий усредненный повседневный стиль, главным требованием которого будет не дороговизна носимого, а элегантность и вкус носящего.

Впрочем, вне зависимости от достатка у большинства итальянцев в домашнем гардеробе есть несколько вещей «на выход» – для особо торжественных случаев. Хотя строгий дресс-код требуется в Италии крайне редко. Здесь никого не смутят джинсы или свитер на театральной премьере.

Другое дело – итальянский парламент. Сюда запрещен вход без галстука. Правда, если вы забыли об этом – нужный галстук в тон рубашке и пиджаку вам предложат тут же напрокат.

Отпуск

В зависимости от того, где работает итальянец, его отпуск может длиться неделю, две или три. Куда он поедет на это время? Типичных направлений два: к морю (если он живет не на побережье) и в горы (если все остальное время он не пребывает в предгорьях Альп). Очень многие итальянцы имеют вторые дома и в горах, и у моря. Так что в отпуск эта часть населения едет, как москвичи на дачу.

В последние два-три года в отпускных маршрутах итальянцев появилось нечто новое. В моду вошла заграничная экзотика – Кения, Сейшелы, Маврикий… Такие путешествия может позволить себе средний класс, хотя в последнее время не только. Экзотическая заграница становится для итальянца все более и более доступной.

Но все-таки в основном итальянец предпочитает отдыхать на родине. Благо мест и местечек для прекрасного, полноценного отдыха на Апеннинах – множество. Главное все же – не где предпочитает отдыхать итальянец, а как он это делает. На время отдыха он полностью отключается от офисных проблем и самозабвенно предается двум неделям свободы. Никаких деловых разговоров по телефону, никаких бизнес-встреч!

Когда идти в отпуск? Это ключевой вопрос. Большинство итальянцев ответит на него так: конечно в августе! Середина августа – это вершина итальянского отпуска. Она даже имеет название – Ferragosto. Это время, когда закрываются мелкие лавки и магазины покрупнее, когда пустеют улицы городов и когда в приморских ресторанах и кафе вы не найдете свободного места.

П

Пицца

Это один из самых популярных в мире национальных брендов Италии. У него интересная судьба. Родина пиццы – Неаполь. Не случайно первая произведенная в мире пицца называлась «Маргарита» – в честь неаполитанской королевы Маргариты. В ней преобладали помидоры, моцарелла и базилик – цвета национального флага.

Пик популярности пиццы – девятнадцатый век. Этот продукт, производимый в огромных количествах национальной диаспорой в Соединенных Штатах, становится необычайно популярным в мире.

Существует более тысячи рецептов пиццы. Но один рецепт неизменен всегда. Настоящая пицца, которую подают в Италии, делается в огневой печи. Есть рестораны, где так и написано: «Pizza al forno». Это значит, что пиццу готовят здесь в дровяной печи на настоящем огне. Еще обязательное правило – очень тонкий слой специально приготовленного теста. Как правило, пиццей в Италии занимается специальный повар – pizzaiolo.

Пицца может быть с чем угодно – с сырами, с грибами, с анчоусами, с овощами, с ветчиной, с морепродуктами… Существует даже закрытая пицца, типа наших пирогов, она называется calzone. Внутри может быть тоже любая начинка – от мясного фарша до грибов и сыров.

Сегодняшняя итальянская молодежь частенько запивает пиццу пивом. Старшее поколение относится к этому неодобрительно, полагая, что это подобно поеданию хлеба с хлебом. Пиццу надо запивать вином.

Полиция

112, 113 – два номера телефонов, по которым звонит итальянец, если с ним случилось что-то неприятное. Первый – полиция, второй – карабинеры. Почему в Италии поддержанием порядка занимаются две организации, функции которых очень часто и пересекаются, и дублируют друг друга? Возможно, чтобы не сосредотачивать эти функции в одних руках, создать конкурентное поле и позволить карабинерам наблюдать за работой полиции, а полиции – за работой карабинеров.

В чем же разница между теми и другими? Полиция построена по территориальному принципу, она следит за порядком на вверенных ей муниципальных участках. Карабинеры – армейское подразделение с соответствующими формами размещения и базирования.

В Италии полицию, как правило, не любят, а вот к карабинерам относятся хорошо. Карабинеры – любимые сыновья отечества. Они всегда на переднем краю. Во всех миротворческих контингентах с участием Италии – карабинеры.

У полицейских в той стране голубая форма, у карабинеров – темно-синяя с красными лампасами на брюках. Удивительно, но почему-то именно любимым карабинерам достается больше всего анекдотов.

Например. В лодке по бурной реке плывут пять карабинеров. Лодка переворачивается, карабинеры утонули. Вопрос: сколько карабинеров погибло? Правильный ответ – десять, потому что еще пять погибли во время следственного эксперимента.

Патриотизм

У итальянцев есть песня с такими словами: «Если на дорогах мира ты увидишь человека, который похож на итальянца, подойди к нему, пожми его руку и спроси: земляк, как ты поживаешь?» По миру рассыпана половина нации, родина которой Апеннинский полуостров, прекрасная Италия. Почти во всех крупных странах мира итальянцы живут в диаспорах, где чувство патриотизма неизменно подогревается чувством ностальгии по общей прародине.

Итальянский патриотизм начисто лишен ощущения превосходства перед другими народами. Патриотическое чувство типичного итальянца интимно, непублично, сокровенно. Это глубоко личное переживание, обусловленное общим языком, общей территорией и историей. Он любит свою прекрасную родину, именно поэтому не прощает ее руководителям ошибок и промахов. Итальянский патриот – самый жесткий и последовательный критик власти.

Р

Работа

Итальянцы поразительно трудолюбивы. Что бы ни происходило, какие бы ни были времена на дворе, итальянец знает: хлеб насущный всегда добывается по́том. Оттого здесь потратили немало времени, чтобы сделать любую работу привлекательной и квалифицированной. Оттого и стандарты, и традиции квалифицированного труда здесь очень высоки. Итальянцы – прекрасные строители. Они, например, замечательно строят дороги. Ну а итальянская городская архитектура и строительство жилья – на самом высоком уровне. Так же, как и машиностроение. Тут очень современный технологический уровень.

Тем обиднее то, что происходит сегодня в экономике Италии. Рабочие места, даже самые квалифицированные, сокращаются. Прекрасные, хорошо образованные специалисты вынуждены жить на пособия, которые не в состоянии обеспечить достойное существование. Многие уезжают за границу, понимая, что ничего хорошего в этом смысле грядущий год тоже не сулит. Прогнозируемый уровень безработицы на 2014 год – 13 процентов. Это сигнал и для молодежи, которая практически не в состоянии найти работу после окончания университетов и колледжей. Многие молодые люди в Италии живут на пенсии родителей. Такое существование унизительно.

С

Старики

Италия – нация стариков. Вряд ли вы найдете другую европейскую страну, где так много долгожителей. Здоровый образ жизни, средиземноморская диета делают свое дело. У этого в целом позитивного явления есть и обратная сторона. Каждому новому поколению приходится кормить все большее количество пенсионеров. Но это обстоятельство не меняет отношения к старикам в итальянском обществе. К ним относятся очень бережно и уважительно. Примерно как у нас на Кавказе.

И традиции итальянской семьи таковы, что вы крайне редко встретите здесь одиноких стариков. В типичном случае дедушки и прадедушки, бабушки и прабабушки живут со своими внуками и правнуками под одной крышей.

Старики в Италии очень активны, начиная с президента, которому уже 87 лет. Итальянцы обожают своих знаменитых стариков в кино, театре, литературе, науке… Другое дело, что государство не всегда может обеспечить им достойную пенсию. Как и в России, на пенсию в Италии жить трудно. Она едва дотягивает до здешнего прожиточного минимума. Конечно, если вы – депутат, то будете получать пенсию в размере депутатского жалованья пожизненно. Но не всем дано быть депутатами.

Суд

Как известно, римское право – основа современного миропорядка. Но современное итальянское судопроизводство – ахиллесова пята здешнего общества. Итальянская магистратура – сообщество судей и прокуроров – автономна и не подчиняется государству. Скорее всего, это хорошо, но имеет свои негативные стороны. Главная из них – неимоверно затянутые сроки судопроизводства. Разбирательство может длиться до истечения срока давности преступления, когда подсудимого просто отпускают на свободу по этой причине. Второе – магистратура часто подвержена политическим веяниям. Взять хотя бы многочисленные суды над Берлускони. Я далек от того, чтобы оправдывать его, но такая активность итальянской фемиды по отношению к этому персонажу, не исключено, вызвана традиционно левыми убеждениями прокурорского корпуса. При том, что сам Берлускони никогда не скрывал своих резких антикоммунистических убеждений.

В чем трудно упрекнуть итальянское правосудие, так это в неэффективной борьбе с мафией. Здесь существует целое национальное управление с этим явлением. И государство в борьбе с мафией резко перехватило инициативу, особенно после убийства следователей Фальконе и Борселлино. Что же касается борьбы с коррупцией, то она ведется. Правда, основные разоблачения коррупционеров почему-то происходят в период парламентских выборов. Но, видимо, это сезонное явление.

Т

Телевидение Телевидение в любой стране – предмет острой критики.

Италия – не исключение. Интеллектуальный уровень популярных программ, мягко говоря, приближается к плинтусу. Об этом с удовольствием говорят сами итальянцы. Хотя до недавнего времени в рамках государственного телевидения – РАИ – существовала некая относительная гармония интересов: первый канал – официальный, второй так или иначе отражает точку зрения правительства, третий – вотчина левых, четвертый – спортивный, пятый – музыкальный… Разумеется, все это достаточно условно, однако тематическая структура примерно такая. Я говорю «до недавнего времени», потому что разрушил эту гармонию господин Берлускони – владелец крупнейшей медийной компании «Медиасет». Именно он уничтожил монополию РАИ и внедрил на итальянское телевидение свои каналы. Он же добился льготных прав на демонстрацию американских фильмов и шоу.

Основной жанр итальянского телевидения – ток-шоу. Есть такие, которые смотрит вся страна. Например, шоу Бруно Веспа. Это такой итальянский Познер. В основном итальянские ток-шоу идут в прямом эфире. Итальянцы не боятся острых тем, у них нет практически никаких табу. Ну и конечно, количество прямых эфиров заметно больше, чем на нашем ТВ.

Тюрьма

Человек, приговоренный в Италии к тюремному заключению или к досудебной изоляции, получает в нагрузку то, чего нет в его приговоре: плохие условия содержания, неудовлетворительные санитарные нормы, прессинг администрации тюрем и прессинг со стороны заключенных. Тюрьма – еще одна «хромая лошадь» итальянской правоохранительной системы.

В итальянских тюрьмах люди годами ждут окончания следствия и начала судебного разбирательства. А те, кто сидит по приговору суда, очень часто не выдерживают издевательских условий: в итальянских тюрьмах достаточно много самоубийств.

Конечно, государство и правозащитные организации в стране пытаются как-то изменить эту систему к лучшему, но, на мой взгляд, более всего это удается католической церкви. Священник – частый гость в тюремной камере. Он становится и защитником осужденного, и его исповедником, и его помощником.

Состоянием дел за частыми решетками постоянно озабочена творческая интеллигенция страны. К примеру, последний фильм знаменитых братьев Витторио и Паоло Тавиани «Цезарь должен умереть» как раз об итальянских тюрьмах, об их тяжелом состоянии.

Такси

Такси – привычный «персонаж» множества итальянских фильмов, книг и даже песен. Это необходимая и привычная деталь городского пейзажа. Итальянское такси – как правило, комфортабельный автомобиль с шашечками на крыше и обязательным счетчиком в салоне. Счетчик – как правило, электронный, меняющиеся цифры красного цвета горят на зеркале заднего вида в салоне автомобиля.

В Италии не принято ловить такси с поднятой рукой на обочине дороги или на тротуаре. В любом крупном городе существует достаточное количество стоянок такси, местонахождение которых обязательно обозначено на дорожных указателях, а для туристов – в путеводителях. Бывает, что на остановках такси выстраиваются очереди, но они – «быстрые», машины подходят одна за другой. Но если вы не смогли найти стоянку, зайдите в ближайший отель и попросите на ресепшен вызвать такси. В течение пяти минут машина приедет. Таксист обязательно поможет вам донести и погрузить чемодан или другой багаж, это принято. Большинство таксистов в Италии сносно говорят на английском, а уж на итальянском расскажут вам все, что угодно: начиная от личной жизни Берлускони и кончая собственной зарплатой. Кстати, зарабатывают они неплохо. Отчасти потому, что такси – все-таки денежный вид транспорта. От центра Рима до ближайшего спального района вы доедете быстро, но не менее чем за сорок евро. За чаевые водитель будет благодарен вам особо.

У

Успех

Каковы критерии благополучия или успешной жизни в современной Италии? Ну, конечно, деньги, семья, дети, хороший дом… Если вы к тому же занимаетесь политикой и известны на этом поприще, еще лучше. В Италии это национальная игра, победа в которой – гарантия успеха. А если к тому же вы – медийный персонаж, вас показывают по популярным каналам телевидения, вы, без сомнения, успешны.

Надо заметить, что в Италии, как и в России, достаточное количество дутых авторитетов. Из шоу в шоу тут кочуют люди, ничего полезного и замечательного не сделавшие в жизни, у которых даже нет профессии, но которые пытаются стать образцом для подражания. Вероятно, эти гламурные пустышки есть везде. Жаль, что порой люди, сделавшие действительно нечто значительное, не могут сравниться с ними по популярности.

Ф

Фашизм

Как это ни печально, но Италия – не только родина Ренессанса, но и родина фашизма. Этимология слова – фашио – прутики, которые вместе становятся несгибаемыми и непобедимыми. Так назывались мелкие подразделения римской армии.

Фашизм в Италии – чудовищная, страшная болезнь, которой нация переболела и от которой избавилась. Прививка, которую она получила в годы антигитлеровского, антифашистского сопротивления, оказалась достаточно эффективной. Как и в Германии, идеологически фашизм вырос из социалистических идей. Муссолини был редактором социалистической газетки. И когда после Первой мировой войны итальянцы находились в довольно униженном, угнетенном состоянии, он почувствовал, что для возрождения нации пора вспомнить былое римское величие, сделать народу имперскую инъекцию. И итальянский обыватель клюнул на эту приманку. И не только обыватель, но и достаточное количество интеллигенции. И не только итальянской. К примеру, американский поэт Эзра Паунд был почитателем Муссолини. Наш

Мережковский заискивающе шептал ему в зале глобусов в палаццо Венеции: «Ваше превосходительство, ваше превосходительство…» Как известно, Мережковский посвятил Муссолини книгу о Данте. Дуче сумел очаровать многих. Среди его поклонников были и скульптор Павел Трубецкой, и старший сын Толстого.

А между тем все расовые законы были написаны Муссолини собственноручно. И хотя над идеей фашизма в Италии не было суда, в соответствии с итальянским законом за пропаганду фашизма можно получить вполне конкретный тюремный срок.

Футбол

Футбол в Италии – не просто популярная игра, это – религия. Любимейшее национальное зрелище, с которым ничего не может сравниться. Итальянские футболисты так же популярны, как актеры кино или театра. Это – звезды, любимые сыновья нации. Футболка с номером звезды или с ее именем – желанное приобретение.

Огромное количество радио– и телепередач посвящено футболу. Телетрансляции футбольных матчей – самые рейтинговые программы. Улицы городов на это время пустеют, движение автомобилей нормализуется. Футбольная тема растворена в итальянском воздухе: ею дышат, о ней постоянно говорят. В Англии с незнакомцем можно заговорить о погоде, в Италии – лучше о футболе.

Итальянцы – гранды мирового футбола. Названия клубов, имена звезд также популярны в мире, как и итальянские бренды одежды и автомобилей.

Однако эта популярность и огромные деньги, которые зарабатывают клубы, сделали футбол Италии уязвимым для коррупции. Договорные матчи, постоянные финансовые скандалы – оборотная сторона этой блестящей медали.

Х

Холодильник

Есть одно ключевое понятие, которое дает возможность мгновенно представить разницу между содержимым типичного российского домашнего холодильника и содержимым холодильника итальянского. В итальянском продукты не замораживают, их – охлаждают. Итальянцы всё предпочитают есть свежим. Мясо – только охлажденное и никогда – замороженное. Фрукты и овощи – только свежие.

Есть и еще одно коренное обстоятельство, различающее содержание итальянского и российского холодильников. В российском холодильнике вы не найдете такого количества и разнообразия свежих морских продуктов – рыбы, креветок, каракатиц, лангустов, кальмаров, осьминогов… И опять же: никогда замороженных и всегда только охлажденных, готовых к немедленному приготовлению. Знаете, в любом римском супермаркете по понедельникам отдел, торгующий морепродуктами, закрыт. Потому что итальянские рыболовы в воскресенье отдыхают. А рыбу, выловленную в субботу, тут не продают: она уже не может считаться свежей. Я не знаю, что делает мясник с мясом, которое он не продал к вечеру. Но назавтра у него будет на прилавке только свежее мясо. Да, свежее – это ключевое слово для содержимого итальянских холодильников.

А как же морозилка? Что там у итальянцев? Пожалуй что мороженое. И только.

Ц

Церковь

Церковь в Италии отделена от государства. Это не декларация о благих намерениях, это конституционное требование, которое строго соблюдается. Между тем девяносто процентов итальянцев – католики. И Ватикан имеет возможность прямого влияния на души и сердца своей паствы на Апеннинах. Пытается ли католическая церковь в Италии каким-то образом повлиять на светскую жизнь итальянцев? В последний раз, с моей точки зрения, это случилось после войны, когда церковь заняла открытую антикоммунистическую позицию и повлияла на исход выборов. С тех пор отношения церкви и светского общества более чем корректны. Итальянская церковь терпима. Она позволяет звучать в своих храмах не только разножанровой музыке, но и пускает под их своды смелые и порой модернистские инсталляции венецианской бьеннале, например. Это церковь и прихожан не оскорбляет и не раздражает. Разумеется, есть и то, к чему церковь относится негативно. Например, к произведениям Дэна Брауна, его дерзким трактовкам Священного Писания. Но у католической церкви в Италии есть свои СМИ, в которых она выражает свою позицию. Ситуация, когда бы церковь здесь попыталась что-то в светской жизни итальянцев запретить, абсолютно немыслима.

Ч

Чиновники

В отличие от современной России в Италии не наблюдается повсеместного стремления стать госслужащим, или, проще говоря, чиновником. Это не входит в состав критериев жизненного успеха и не зафиксировано социологическими службами. Возможно, потому, что статус чиновника здесь не гарантирует человеку пожизненного благоденствия и не обеспечивает итальянцу каких-то сумасшедших привилегий.

Тем не менее Италия – это страна чрезвычайно устойчивой и развитой бюрократии. Порой по уровню тупости и невменяемости итальянская бюрократия может дать фору даже немецкой и, я не побоюсь этого слова, российской.

Повторю: вхождение в этот клан нельзя назвать вожделенной мечтой итальянца. Как правило, чиновничество здесь коррумпировано и нередко связано с организованной преступностью. Более или менее свободен от этого депутатский корпус. Все-таки механизмы общественного контроля депутатов действуют довольно эффективно.

Час пик

В этот час в Италии происходит примерно то, что и в других европейских странах: очереди на остановках общественного транспорта, толкотня в метро и пробки на подъезде к исторической части городов. Конечно, до московских пробок итальянцам еще далеко: тут москвичи абсолютные лидеры в мире. Хотя автомобилей на единицу населения у итальянцев больше, чем у нас.

Мне кажется, лимит на строительство подземных переходов, авто– и метротоннелей в городах Италии уже близок к пределу: не забудем, что итальянские города в буквальном смысле стоят на своей истории, и работают под землей тут все чаще не дорожники, а археологи. Поэтому у итальянцев все больше места занимает надземное регулирование движения. Ну, например, въезд в историческую часть городов резко и строго ограничен. Туда можно попасть лишь по пропуску, который вы получите, только если работаете или живете в этой части города. Но и при этом пропуск обойдется вам в 500 евро в год.

Второе – размеры автомобилей. Они маленькие. И автобусы маленькие, удобные для движения по узким дорогам и для парковки. В Италии все-таки маловато еще идиотов, которые предпочитают ездить в городе на джипах. Значительно чаще вы сможете обнаружить итальянского служащего банка на мотороллере и в плаще. Под плащом – элегантный костюм с галстуком, подобранным с неизменным вкусом.

Ш

Школа

В Италии всеобщее обязательное образование. Школа многоступенчатая, и детишки здесь начинают учиться раньше, чем в России. В шесть лет они приходят в подготовительные классы. По истечении пятнадцати лет подросток обязан выбрать либо гуманитарный, либо технический лицей.

Существуют частные школы. Но программы, которые они используют, одинаковы с государственными, утверждены Министерством просвещения.

Дошкольное образование очень часто проходит под патронатом церкви. Это при том, что в Италии нет детских приютов и детских домов. Ребенок, который по разным обстоятельствам стал сиротой, воспитывается либо родственниками, либо усыновляется. Это норма итальянской жизни.

Хотя уровень образования – вечная дискуссионная тема, он все же достаточно высок. В значительной степени это объясняется высоким социальным статусом школьного учителя в Италии.

Старших школьников здесь называют студентами. Они и ведут себя порой как студенты: демонстрации, митинги и пикеты у них становятся уважительной причиной для прогула уроков.

Ю

Юмор

Итальянцы наделены природным чувством юмора. Это юмор легкий, веселый, заразительный, в хорошем стиле. Замечательно то, что итальянские шутки легко переводятся на русский и в переводе остаются смешными. Итальянцам смешно то, что смешно русским. И это тоже упрощает наше общение. У итальянцев, как и у наших, есть несколько особо любимых предметов для шуток. Карабинеры, например. Или священники. Или семейные измены, пресловутые «рога». Или жители района Кунео в Пьемонте, на севере Италии. Считается, что они, как бы это сказать… тугодумы, что ли. Или, например, генуэзцы… Они считаются очень скупыми. Есть такой старый анекдот. Группа генуэзских альпинистов попадает в лавину и спасается в маленьком домике на краю пропасти. Домик вот-вот рухнет. Их находят спасатели, стучат в дверь домика. Оттуда раздается голос генуэзца: кто там? Спасатели отвечают: Красный Крест! И слышат из-за двери: уходите немедленно, мы уже заплатили взносы!

Я

Язык

Прекрасный по звучанию итальянский язык создавался на основе народной латыни. У истоков его стоит великий Данте, писатели раннего Средневековья. Как литературный язык он формировался на основе тосканского только в римском произношении. Как единое государство Италия – относительно молодая страна. Оттого она и по сию пору диалектная. Языковые диалекты и сегодня могут выдать в человеке его происхождение – ломбардийское, венецианское, сицилийское, тосканское… Однажды я – молодой тогда человек – работал переводчиком на итальянской текстильной выставке в Москве. И вот приезжает на выставку Алексей Николаевич Косыгин – председатель Совета министров. Как известно, по образованию он был текстильщиком, и эта выставка его очень интересовала. Я был приставлен к нему в качестве переводчика. Подходим к стенду фирмы «Римальди». Косыгин интересуется: какова скорость оверлоков? Я перевожу стендисту вопрос, и стендист, представлявший фирму из Милана, отвечает на ломбардийском диалекте. Я не понимаю. Косыгин ждет ответа и вместо этого слышит наш оживленный диалог со стендистом. В конце концов, стендист отвечает на римском наречии, и я с облегчением перевожу ответ Косыгину. К сожалению, в последнее время итальянский язык подвержен жесткому влиянию лексических американизмов. Как и русский, впрочем. У политиков, у ведущих телевизионных программ считается хорошим тоном ввернуть пару слов по-английски. Как будто без этого кто-то может счесть их плохо образованными. На самом деле все, скорее всего, наоборот: настойчивая демонстрация англоязычия – свидетельство поверхностного образования.

Воспоминания друзей

Pope Francis:

Good morning! It is a pleasure to be here with you. I thank you very much for coming, and would like to thank you in advance for the work you will do.

Today’s flight is the first [with reference to his international trips] in which a colleague is missing, one I liked very much: Alexej Bukalov, of Tass. A man of great humanity, that humanity that is not afraid of the human, down to its lowest level, and is not afraid of the divine, up to the highest. A man who was capable of making a synthesis in the style of Dostoyevsky. I am sure he will be missed by us all. And now, I invite you to observe a moment of silence and then a prayer for him. Our Father… Requiem aeternam…

And now, I greet you, to start this journey.

Папа Франциск почтил память российского журналиста

«Сегодня первый рейс без вашего коллеги, которого я очень любил, – Алексея Букалова из ТАСС, – сказал Папа. – Это был человек большого гуманизма, гуманизма, который не боится ничего человеческого до самых низов и не боится Божественного до самых высот. Человек, способный кратко излагать мысли в стиле Достоевского».

Святейший Отец попросил всех соблюсти минуту молчания в память о российском журналисте и затем вознес молитву «Отче наш». Все журналисты на борту самолета почтили память коллеги, скончавшегося 27 декабря, аплодисментами, как это принято в Италии.

Ольга Сакун. Град Ватикан

Адамишин Анатолий

Ты помнишь, Алёша, дороги Сомальщины,

Где пекло, бананы, диктатор и грязь?

Но годы – и те не считаем пропащими,

Когда подбиваем, как нынче, баланс.

На каждый отрезок – свои огорченья,

На каждый отрезок – своя благодать.

И в целом не будет преувеличеньем

Удачной всю эту полсотню назвать.

Но сразу же надо сказать и другое –

На разных началах построена жизнь.

Мы старую заповедь сделали новой –

Общечеловеческих правил держись.

Отсюда мне выход прямой на Галину,

На ту, что спасла твою душу, пока

Страна разгибала застойную спину,

Ждала Горбачёва и новый ЦК.

Теперь твоё время, со всех точек зренья…

И здесь замаячил журнал между строк.

Так будешь достоин того поколенья,

Которое – мы, и поможет нам Бог!

Алой Рада

Римский друг

Это был Алексей Букалов, в чей дом мы все однажды нагрянули на встречу Нового года, когда после Праги, Парижа, Берлина настала очередь Рима. Рим вообще мой самый любимый город, но в отличие от других столиц там у меня знакомых раньше не было.

До того как стать нашим «римским другом», Алёша был римским другом сотен других людей, постоянно или время от времени навещавших его фантастическое жилище. Если бы я решила вспомнить и перечислить всех гостей и насельников букаловского дома, этот мой опус стал бы напоминать телефонный справочник.

Новый год был только первой ласточкой. С тех пор наши визиты, наши римские каникулы стали по меньшей мере ежегодными. Иногда это были многолюдные сборища людей из разных стран мира, когда обеденный стол раздвигается на все его двадцать метров, иногда дружеские посиделки у камина вшестером-всемером под портретом Пушкина, а то и вовсе без гостей, на кухне, только Алёша и Галечка. Эпическое начало юбилейной оды Плахова точно отражает любую из этих ситуаций:

Среди руин марксизма-ленинизма

Восстал из пепла вновь античный Рим.

В палаццо на проспекте Гуманизма,

На фоне башни ультра-модернизма

В обители жрецов экуменизма

Мы собрались – и хорошо сидим!

Галя и Алеша предоставляют нам крышу, стол, разнообразные встречи и новые знакомства, а самое главное – свое общество, всегда дружелюбное, всегда очень искреннее. Вообще, я не знаю человека более доброжелательного, чем Алеша, – никогда не слышала от него никаких негативных отзывов ни о ком. Мало того, с его богатой биографией – как он может помнить имена и отчества всех людей, с которыми сталкивала его судьба, – в России, в Африке и в Италии?! Уму непостижимо.

И еще более непонятно – каким образом у Букалова, под завязку занятого своими профессиональными обязанностями (за двадцать лет работы на радио мне хорошо известно, как журналистика и вся сиюминутность работы с текущей информацией сушит мозг и утомляет тело!), как у него остаются время и силы на совсем другого рода работу – исследовательскую и писательскую, плоды которой выразились в его двухтомном труде под общим условным названием «Иноземный Пушкин». Труд этот оказался «тяжелей премногих» других томов в пушкинистике. Первая книга, «Пушкинская Италия. Записки журналиста», опубликована в серии «Русское зарубежье» петербургским издательством «Алетейя» в 2004 году, «к столетию Информационно-телеграфного Агентства России ИТАР-ТАСС». В том же году Алеша дарит нам эту книгу с такой надписью: «Моим дорогим парижским подругам, сестрам милосердия Раде и Дите в память о встречах в Карловых Варах и в Вечном городе – от любящего автора. АБ. Рим XII 2004». Через год книга выходит в Триесте новым, дополненным и исправленным изданием, что дает автору повод для следующего насмешливого инскрипта: «Моим дорогим подругам-парижанкам с обязательством отчитываться о каждом новом издании этого опуса! Сердечно. АБ. Roma-K.Vary, 07.07.2007».

Продолжением «Иноземного Пушкина» стал второй том, который вышел тоже в «Алетейе» в 2006 году и тоже был подарен мне в Карловых Варах, месте нашего ежегодного «схода». Книга носит название «Пушкинская Африка. По следам ‘Романа о царском арапе’» и имеет такую дарственную надпись: «Дорогой Раде – с радостью от римского друга, любителя арапа заправлять. Сердечно, АБ. Рим-Карловы Вары, VII 2006». Совершенно правильно написал Плахов про Букалова в той же юбилейной «Оде»: «Он Пушкина далекий близкий родич».

В букаловской библиотеке – разбегаются глаза. Кроме специальной литературы, на полках живут, по-моему, все книги, изданные за последние тридцать лет на русском языке в России или в других странах. Вот уж где изобилие инскриптов! И мне приятно, что среди этих томов есть и мои пара книжек.

В этом доме, чьи широкие окна выходят либо во внутренний дворик – атриум, либо на окружающий виллу парк с бассейном и всегда плодоносящими лимонными деревьями, – масса интересных сувениров, картины и скульптуры, которые никогда не надоедает рассматривать. Особенно меня поразила коробочка с сафьяновой выстилкой и тремя гнездами в ней: медали Сталинских премий первой, второй и третьей степени, врученные Галиному отцу, известному оператору и режиссеру Михаилу Слуцкому. А я даже не знала, что он один из авторов и постановщик любимого в юности фильма «Поёт Ив Монтан»…

Среди букаловских гостей всегда немало киношников, и сами они большие киноманы. Недаром меню обеда 22 августа 2010 года, в честь юбилея Алеши, оформлено как афиша итальянского кино: все блюда носят названия фильмов таких режиссеров, как Федерико Феллини, Витторио де Сика, Роберто Росселини, а затем расшифровывается их гастрономическое содержание! Ну разве не смешно: закуска «Джульетта и духи» – тарталетки морские и лесные, ветчина, моццарелла с помидорами и пр.? Или горячее блюдо: лапша папарделла с шафраном и белым рагу из барашка под тмином, которая носит название «Брак по-итальянски»! Вырезка из лосося под укропной подливкой меланхолически названа «И корабль плывет…» А разнообразие напитков – пиво чешское, вина тосканские и пьемонтские, грузинские и молдавские, шампанское советское, коньяк французский, граппа, горилка, вода минеральная и римская водопроводная – что может это разнообразие описать лучше, чем присвоенное напиткам название «Ночи Кабирии»? На фоне всего этого великолепия не потерялись и другие изыски режиссера-постановщика, каковым выступила, конечно, Галя: фотомонтаж на стенах; специально снятый, очень смешной фильм; чередование тостов и подарков под неусыпным надзором заслуженного тамады – Владимира Познера; пение под музыку и без, – словом, всё для того, чтобы доставить удовольствие гостям всех возрастов – от семи до девяноста семи.

Тогда, на юбилейном вечере, я вдруг осознала, что это принадлежащее ТАССу имение можно сравнить с другой римской виллой, почти двести лет назад купленной княгиней Зинаидой Волконской. Toutes proportions gardées, букаловские застолья и многочисленные гости из разных стран – разве не напоминают они «открытый дом» княгини и ее вечера, на которые съезжались со всей Европы современные ей писатели и художники. Вилла Волконской давно превратилась в резиденцию британского посла, но и полтора века спустя мы вспоминаем об атмосфере ее гостиных, видевших Брюллова, Гоголя, Стендаля, Жуковского, Гюго… Иные времена, иные песни. Можно спорить о том, как измельчала публика и кого сохранит история из нынешних гостей виллы на проспекте Гуманизма, но несомненно, что дольше всего будут помнить о пусть не владельце (в отличие от княгини), но истинном ее хозяине – Алексее Букалове.

Эти несколько страниц (с. 138–143) вошли в мою книжку «Полторы полки». Изданная в 2015 году, она как раз подоспела к новому юбилею Алеши Букалова, где я намеревалась ее преподнести имениннику, но не решилась в присутствии таких «китов», как Познер, Гусман, Татьяна Тарасова и другие. Так что вручила ее юбиляру уже позже, дома, предложив Гале самой прочесть последние строчки из сопровождавшей книгу закладки. И только вернувшись домой, отправила Алеше по электронной почте такое послание:

Алешенька, это письмо предназначается Саше /Антипову/, но я, увы, не знаю его электронного адреса. Хотела попросить у него ссылку на сайт фотографий, что он весь юбилейный вечер снимал, и выбрать оттуда парочку для собственной вечности. Пожалуйста, передай ему эту мою просьбу, а заодно мое им восхищение – я сама имею замечательного племянника, поэтому могу разделить твои радость и гордость от такого выросшего на твоих глазах человека.

Ну и еще одна вещь. Как всегда, я сильно робела от твоих именитых гостей и стеснялась озвучить свои вирши, поэтому перенесла на закладку только самый их конец. Но хочу, чтобы ты знал, что я готовилась к празднику тщательно, поэтому посылаю стишок целиком. Обнимаю тебя и Галечку.

Рада

Ну что сказать, Алёша?

Пришла пора. Налей.

Твой путь был мной изложен

на прошлый юбилей.

Путь непростой, но верный:

сначала Третий Рим,

оттуда – прямо в Первый

(ты пренебрёг Вторым:

турецкий полумесяц

не Африканский Рог,

где Ганнибала встретив,

ты нам его сберег).

Ты обрастал друзьями,

как листьями лоза,

в них не искал изъяна,

тем паче – за глаза.

Пусть вскачь несётся лента

текущих новостей, –

но дольче фар ниенте

встречает здесь гостей.

Уже лет эдак тридцать

мы тут справляем пир,

горды, что наш патриций

у римских пап – визирь!

Твой лик явить народу

доступно лишь стихам –

тут нужен Бродский,

Оден, Лев Лосев, Мандельштам.

Равненья на гигантов

снести я не смогла.

С отсутствием таланта

смирившись, перешла

(размер и рифмы бросив)

на прозу – вот, смотри:

от с. 138

до с. 143.

Пристрастно относившийся к своим друзьям, Алеша и на этот раз польстил автору:

«Дорогая Рада, мы вернулись из Венеции, и я не успел поблагодарить тебя за прекрасное стихотворное поздравление, которое распечатал для истории.

Переслал Сашке твое поручение, но он – в пути, пока не ответил.

За папский сюжет – отдельное спасибо, я у него обязательно на борту спрошу!

Целоваю,

твой А. Бук».

«Папский сюжет» касается статьи Портникова в сентябре 2015 года по поводу путинских опозданий, которые все терпели. Но, пишет Портников, «должен был найтись кто-то, кто указал бы зарвавшемуся чиновнику на его место. И просто предложил бы не хамить. И очевидно, что это мог быть только человек, который может себе это позволить – и с точки зрения политического веса, и с точки зрения исторической преемственности, и с точки зрения обычной морали. И этим кем-то и стал Папа Римский». Вот я в своем письме и спросила: признайся, это ты Папе подсказал?

Один из Алешиных автографов в мою книжку войти не успел: это надпись на книге «Чао, Италия», в которой Матвей Ганапольский собрал множество букаловских рассказов, которые мы слышали в авторском исполнении. Алеша подарил мне эту книгу с такой, как всегда, лестной для меня надписью:

«Верховной Раде, дорогой и любимой, в день рождения, с нежностью. А. Букалов, один из авторов этой книги. Рим, 29 марта 2014».

Это последний у меня рукописный автограф Алеши. Потом уже была только электронная переписка: по поводу дней рождений, не только юбилейных, но и вполне рядовых, и казалось, что им не будет числа… Последний пришелся на 22 августа 2018 года…

Но Алеша успел еще на один праздник, столь же много для него значащий. Недаром Андрей Плахов, который дал такую характеристику Букалову: «он крепок и надежен, как гранит», – в следующей же строчке юбилейной Оды отмечает: «А если есть в нем слабость – это Галя». Эту слабость с ним разделяли многочисленные друзья, и день 21 ноября приносил в дом столько же поздравлений и пожеланий, сколько и 22 августа. В прошлом году я поздравила Галочку вот таким стишком:

Тороплюсь, тороплюсь, лечу!

Я поздравить тебя хочу.

Толпы жаждущих опередив,

успеваю на аперитив.

Запыхавшийся аксакал,

поднимаю заветный бокал,

чтоб за часик-другой осветив

громкий список достоинств твоих,

я закончу (иначе никак):

ДА СЛАВИТСЯ ГАЛЯ В ВЕКАХ !

И получила ответ:

«Радочка!!! дорогая!! спасибо!! как всегда!! чудесные стихи!

Держись! все будет хорошо! мы молимся!!»

Букаловские молитвы достигли цели: я выздоровела. Алёше оставалось жить месяц и пять дней…

Антипин Александр

Уроки литературы

К Алёше и Гале я приезжал каждое лето с Камчатки. Разделить их не могу, потому что в моей жизни они сразу появились вместе. Уехав с Камчатки, я понял, что совершенно ничем не могу помочь туристам, которые отправлялись туда на каникулы – я на каникулы отправлялся в Италию и так и ни разу не застал камчатское лето.

Первый раз я приехал к Алёше и Гале, когда мне было девять лет. Возможно, кто провёл с ними столько же времени, поймут, почему в моей истории будет больше «я», чем «они», – Алёша и Галя всегда больше отдавали, чем брали и тем более чем просили взамен.

Я приехал «с» Петропавловска-Камчатского, где были «ну» серые дома. Первый урок был преподан прямо по пути из аэропорта. Только «из» Петропавловска-Камчатского и «никакого ну». Я обиделся. Их непреклонность показалась мне грубой. Тем не менее говорить так перестал через год не только я, но и все мои одноклассники. Это был первый урок. Забегу вперёд, чтобы читатели могли сосредоточиться на сюжете, а не ожидании развязки: единственное, чему Алёша и Галя не смогли меня научить, – плавать под водой, не зажимая нос.

Когда я освоил русский язык, Алёша и Галя узнали, что я совершенно не разбираюсь в географии и истории: ни столиц, ни бывших республик Советского Союза. Они строго прокомментировали данный факт (шло наше второе лето, и я уже не обижался) и по пути в Колизей по очереди перечисляли Азербайджан, Туркменистан, Киргизию, а я им отвечал – Баку, Ашхабад, Бишкек. Мы так часто ездили в сторону Колизея, что сначала я выучил наизусть эту дорогу, а потом – все столицы. Через год в Петропавловске-Камчатском мы с одноклассниками заняли первое, второе и третье место в городской олимпиаде по географии.

Многие знают, что практически каждое лето у Алёши и Гали были «забеги на длинную дистанцию»– сначала до Колизея, а потом в Карловы Вары в Чехию. И брали меня с собой. Так начались уроки литературы. Проходили они в форме популярной тогда игры «Кто хочет стать миллионером».

Внимание, вопрос: «Кто там в … берете. С послом испанским говорит?»

А. Сиреневом.

B. Малиновом.

С. Оранжевом.

D. Коричневом.

Пересказывать историю о том, что на оперу «Евгений Онегин» «пускают только тех, кто прочитал книгу», не буду. Алёша описал её в книге «Пушкинская Италия». Он, правда, не упомянул, что это было спасительно: итальянцы пели неразборчиво, и мой живой интерес к происходящему на сцене поддерживало только то, что я узнавал диалоги. «Евгений Онегин» остаётся до сих пор одной из моих любимых книг и опер.

Уроки литературы я по достоинству смог оценить только в 30 лет, когда ушёл с работы и читал один из бестселлеров The New York Times про личные финансы, где одним из главных советов было читать каждый день и в целом приучать себя к чтению. Я не помню ни одного дня, чтобы Алёша с Галей не читали. Я читал вместе с ними и не представлял, что бывает по-другому. Оказывается, этому учат взрослых в финансовых бестселлерах за 40 долларов.

Прочитав «Евгения Онегина», я взялся за «Триумфальную арку» Ремарка, которую мне дала в дорогу мама. Читал запойно. Пушкин пробудил во мне на некоторое время нездоровую тягу к чтению. Я не мог остановиться. В Ремарке мне тоже все казалось интересным.

«– Равик, – сказала Жоан. – Ты многим рискуешь. После этого кальвадоса я уже не смогу пить другой.

– Ничего, сможешь.

– Но всегда буду мечтать», – только этого я не мог понять, и пошёл уточнить у Алёши, что такое кальвадос.

Мы поехали в магазин – (многие читатели его помнят – Elite – из ворот виллы ТАСС направо и вниз) и взяли какую-то бутылку. Дома Алёша достал две стопки и разлил нам: «Пусть это будет урок литературы, а не пьянства». Я почти не пью, но иногда покупаю кальвадос. Но он тоже другой. И мне остаётся снова мечтать о том кальвадосе с Алёшей.

Баранкин Евгений

С Алёшей Букаловым мы очень близко дружили практически 60 лет. Теперь, когда произошла эта трагическая и невосполнимая потеря, я не раз клал перед собой чистый лист бумаги, искал слова, чтобы выразить свои чувства и мысли по этому поводу, и откладывал этот лист на неопределённое время. Просто не хватало душевных сил… И вот совсем недавно, когда мы с женой Наташей прилетели в Рим, смогли увидеть место его упокоения, положить цветы, встретиться с Галей, его уникальной женой и подругой многих лет Алёшиной жизни, появилось ощущение, что пусть хаотично, спонтанно, без хронологических строгостей можно попробовать соединить несоединимое, рассказать о том, как мы вместе прошли этот огромный отрезок жизни…

В марте прошлого года мы оказались в Риме, смогли повидаться с Алёшей и Галей, послушать вместе концерт нашего любимого пианиста Григория Соколова в зале «Санта-Чечилия», а главное – оказаться в букаловском доме и провести несколько традиционных дней, которые, как всегда, давали нам всем свой эмоциональный заряд на следующий период жизни. Все эти четверть века, которые Алёша провёл в Риме, возглавляя журналистское отделение российского агентства ИТАР-ТАСС, мы виделись по самым разным поводам – столько, сколько позволяли время и жизненные обстоятельства – в Риме и вообще в Италии, в Москве и в других странах, куда нас вместе приводили общие радости, творческие и профессиональные интересы, драматические и порой трагические события, которые, увы, нас не обходили стороной.

В том марте, когда мы с Алёшей увиделись в последний раз, внешне ничто не предвещало его ухода из жизни спустя десять месяцев. И вместе с тем, по какому-то необъяснимому тревожному чувству, я не составил компанию своей жене Наташе в римских любимых передвижениях – мы всегда их ждали и были готовы их повторять снова и снова – а остался на эти несколько дней рядом с Алёшей в его рабочем кабинете, старался ему не мешать, а в его свободные минуты общаться, разговаривать, вспоминать и «проживать» в воспоминаниях самые разные страницы общего «бытия». Это всегда были разговоры о детях и внуках, о наших замечательных друзьях, об Алёшиных творческих планах, взаимодействии с издательским процессом, о возрасте и сохранении здоровья, что, увы, всем нам это стало даваться с трудом.

Алёша так трогательно, с особым теплом относился к нашим внукам Илье и Арине, у которой однажды спросил на своей потрясающей римской фиесте, когда огромное количество собралось в Риме в августе 2015 года на его 75-летии, – знает ли девочка какие-нибудь стихи, читает ли она какие-нибудь книжки, и Арина прочла ему несколько строф из «Руслана и Людмилы». На вопрос, кто же это написал, тогда шестилетняя девочка громко и внятно сказала: «Александр Сергеевич Пушкин» – и получила замечательный комплимент от истинного пушкиниста. Мы это объяснили Арише, и с тех пор, называя всех наших близких друзей только по имени (как и нас с Наташей!), она Алёшу Букалова единственного называла «Алексей Михайлович»!..

Говоря об огромном, просто невероятном дружеском круге Букалова – удивительные и уникальные люди, для которых в последние четверть века Рим мог (и назывался!) букаловским, для всех них Великий и Вечный город ассоциировался с присутствием в Риме Алёши и Гали Букаловых. Они потрясающе знали и любили Рим, знали досконально (а Галя ко всему еще и профессионально), и забыть невозможно этих «Прогулок с Букаловым» по Риму – пеших и автомобильных, ночных и утренних – где бы они ни были. У меня навсегда осталась на память традиционная фотография с его любимым сказочным героем Пиноккио. Так даже называлась его личная почта!

Я вспомнил Алёшин безразмерный дружеский круг, но мы с Наташей особенно дорожим общим собственным кругом – ближайших к Букаловым наших любимых друзей. Это Саша Рацимор и Рина Серая, Олег Шерешевский, Таня Тарасова и Володя Спиваков, Женя Табачников, Павел Чухрай, Миша Биц, Валерий Сурин, – их семьи и окружение.

Домашние капустники, смешные стихотворные посвящения, участия в семейных юбилейных праздниках (его прилёт в Москву и другие точки были обязательными!) были частью букаловского бытия. Разговаривать часами (используя все виды связи), обсуждать прочитанное и увиденное в театре, кинематографе и по ТВ (с разными знаками!), обсуждать новости творческой и семейной жизни нашей личной компании… Совершенно не представляю, как жить теперь без этого и вообще без Алёши. Всё время ищу и нахожу разные удивительные фотографии разных лет в общем пространстве, собираю, перепечатываю, восхищаюсь невероятно фотогеничным Алёшей, классной общей компанией и бесконечно грущу, что для всего этого существует всего лишь прошедшее время. И, наконец, в собственной памяти остается ощущение особой гордости в том, что с таким человеком удалось в жизни пройти рядом более полувека, общаться, близко дружить, никогда не расставаться (расстояние никогда не было помехой), учиться у него мудрости, удивляться его знаниям, экуменическим воззрениям, уникальному профессионализму, человеческому теплу и врождённому благородству.

Барашев Никита

Прощай, Михалыч!

Михалыч ушёл. В Риме на 79-м году жизни ушёл наш коллега Алексей Михайлович Букалов.

Весёлый, неунывающий, душевный человек. Эрудит. Яркий журналист. Глубокий итальянист. Один из виднейших и авторитетнейших знатоков Ватикана, сопровождавший последних трёх понтификов в поездках по всему миру.

И мой друг.

Он руководил римским отделением ТАСС двадцать семь лет с 1991 года. Мы очень часто виделись. И не только на многочисленных официальных мероприятиях. Просто за столом. Либо у него дома, где они с женой Галей окружали заботой гостей, либо сиживали в местных ресторанчиках. По поводу и без. И всегда на всех присутствующих ему хватало тепла, доброго слова. Столы в этих случаях были обильными не только блюдами, но и шутками.

Михалыч был прекрасным и остроумным собеседником. Обладал удивительной памятью. Истории, которые он рассказывал из своей непростой жизни, были украшением любых наших встреч. Ими мы заслушивались. Да, он был на короткой ноге со многими известными и великими. Но никогда этим не бравировал и, когда речь заходила о его легендарных знакомых, о себе во время встреч с ними, говорил с искренним юмором. А ведь он сам был велик не менее.

Многие из тех, о которых он рассказывал, у него часто гостили в Риме.

– Михалыч, тебе мемуары надо писать, – не так давно, на его, увы, как оказалось, последнем дне рождении, сказал я. – До дыр ведь зачитывать будут!

– Кое-какая мыслишка есть. Название уже придумал – «Букалики». Как тебе? Впрочем, успеется ещё…

Но судьба распорядилась по-другому. Ещё успеется не получилось…

Он всегда был добродушным, готовым помочь в любой момент. Мне, например, когда я с семьей в марте 1992 года приехал в Вечный город на работу и, как слепой котёнок, совершенно не ориентировался в итальянской столице, он, бросив все дела, помог найти жильё. Договорился, решил проблему. А я ведь был ему не брат, не сват. Но оставить коллегу в непонятной ситуации он не мог, хотя до этого мы с ним никогда раньше не встречались.

Его дом был открыт не только для друзей, но и для незнакомых друзей его друзей. Он любил людей и в каждом находил только хорошие грани. Был безудержным оптимистом. Без улыбки и шуток я его никогда не видел.

Дипломат, журналист, писатель-пушкинист. Я даже не буду сейчас перечислять все его регалии, премии, медали, ордена, которые он заслуженно получил за свою работу, поскольку главное не в этом. Главное в том, что он был Человеком с большой буквы. Другом. И наверное поэтому здесь в Риме российское журналистское сообщество по праву считает его своим дуайеном.

Прощай, Михалыч! Прости, если что не так. Мы тебя любим и помним. Спасибо тебе, что ты был и что мы тебя знали.

А «Букалики» твои ещё обязательно выйдут…

Рим

Бедеров Аркадий

Подарок судьбы

Не только друзья, но даже профессиональные критики считают фильм «Крутая лестница» лучшим в моей немалой фильмографии. Я с ними не спорю, но совершенно искренне считаю в данном случае главным виновником успеха героя этой документальной драмы – талантливейшего дипломата, переводчика, журналиста и, к счастью, моего давнего друга Лешу Букалова.

Для нас с режиссером Леной Ласкари неделя работы в Риме и Венеции с этим воистину фантастическим рассказчиком стала подарком судьбы.

Сейчас, когда он так стремительно и обидно ушел навсегда, меня не покидает ощущение фантастичности и нашего с ним общего прошлого, дорогие черты которого из-за жесткого формата остались за кадром и теперь хранятся только в моей памяти.

На Мемориальном букаловском вечере в Русском центре в Риме в присутствии российского посла при Ватикане Александра Авдеева, первых лиц ИТАР-ТАСС и полного зала разнообразных слушателей я рискнул перед показом фильма, удостоенного Гран-при телевизионного фестиваля «Вся Россия», рассказать, где, когда и как произошло сопряжение наших биографий.

… Это было в начале 80-х. Первый рабочий день в роли старшего литсотрудника заштатного журнала «В мире книг» мне довелось провести не за рабочим столом, а на Останкинской овощной базе, куда все мужское и относительно здоровое поголовье редакции по распоряжению главреда отправилось оказывать шефскую помощь в переборке гнилой картошки.

ВСЕ – это пять человек, включая новичка, по молодости и неопытности испытывавшего в малознакомой компании дополнительный дискомфорт. «Коллеги-переборщики» вели себя по-разному. Зам. главного (сын писателя Всеволода Кочетова) работал молча. Ответ. секретарь (сын писателя Анатолия Рыбакова) будоражил постоянными предложениями наплевать на возможные последствия и отправиться наконец в магазин за коньяком. Мой непосредственный начальник (зав. отделом пропаганды книги) между делом просвещал «полезной информацией» о себе и других. О литсотруднике соседнего отдела доброжелательном красавце Алексее Букалове шепотом сказал: «Поосторожней с ним. Он – генерал…».

Что имел в виду и чего боялся добровольный информатор, я не понял. Алексей же в этот момент, не сачкуя, увлеченно рассказывал нам о своих копаниях в пушкинских текстах. И это было так интересно и так необычно, что вскоре примирило меня и с овощной базой, и с органом Госкомиздата – мало кому известным журналом, куда занесла меня с телеэкрана капризная фортуна.

Мы сразу же перешли на «ты», и вскоре я узнал от самого Алексея, что в недавней жизни был он действительно высокопоставленным дипломатом. В табели о рангах звание равнялось генеральскому. За что и как уволили с дипслужбы с «волчьим билетом», по понятным причинам, рассказывал с осторожностью. Сейчас, после выхода биографического фильма, в этой сволочной со стороны тогдашних «охранителей» истории уже ничего ни убавить, ни прибавить…

Занятие пушкинской темой стало для Леши творческим антидепрессантом. Для меня почти ежедневное в течение нескольких лет общение с ним стало тоже своеобразным лекарством от тоски.

Удивительно, но факт: в подернутом тиной журнальном болоте, где не слишком успешные дети известных родителей, «сбитые или еще не вставшие на крыло летчики», малограмотные любовницы высоких начальников пребывали в почти летаргическом сне, Леше удалось сохранить масштаб и уникальность своей личности.

Трудно сказать, как дальше сложилась бы наша жизнь, не случись Перестройка. На ее заре Алексей вернулся «на круги своя» и стал ответ. секретарем в общественно-политическом журнале «Новое время». Предлагал и мне прийти туда же литсотрудником в отдел очень талантливого Леонида Млечина. Я не рискнул. Надеялся, что мои «новые времена» вот-вот наступят в Останкине, но уже на ЦТ. И они наступили…

После 91-го года мы встречались не часто. Леша убыл в Рим заведующим представительством ИТАР-ТАСС и стал для итальянцев «легендарным русским».

Бывая в Москве, он иногда заходил ко мне на телеканал «Культура» и дарил с автографами свои книги «Пушкинская Италия», «Пушкинская Африка», «С понтификами по белу свету». Последняя наконец подвигла руководство телеканала запустить в производство мою заявку на фильм «Крутая лестница».

Я счастлив, что каким-то чудом успел «поставить этот видеопамятник» действительно выдающемуся человеку.

Узнав о Гран-при в Сочи, Леша прислал мне восторженную реплику: «О, мой дорогой, приезжай в Рим! Наконец напьемся!» Я приехал, но увы…

Бернаскони Борис

Пирамида

28 декабря уже целый час я стоял в очереди паспортного контроля в Риме. Я позвонил Гале – сообщить о своем приезде, и вдруг услышал, что на кладбище я опоздал и чтобы ехал прямо домой, на поминки. Оглушенный, я молчал, ничего не понимая. Какое кладбище? Какие поминки? Я приехал навестить Лешу, знал, что он тяжело болен, но даже мысли не допускал, что случится такое…

Как на автомате, я отправился из аэропорта на экспрессе до центрального вокзала и оттуда на метро прямиком до виллы ТАСС. Так каждый раз я постепенно попадал в Рим, к Гале и Лёше Букаловым.

Впервые в их доме я оказался лет пятнадцать назад, будучи аспирантом Московского архитектурного института. И с первых же минут подпал под невероятное обаяние этих удивительных людей. Они не только приняли меня, мальчишку, в свой круг, но и одарили большой дружбой. Мы постоянно перезванивались, встречались в Риме, куда я много лет спустя привез свою дочь, в Венеции на архитектурной биеннале, в Москве. Нам было интересно друг с другом.

Об этом думал я, пока ехал на улицу Гуманизма к Букаловым, а сознание не хотело принять случившееся. Вдруг на остановке «Piramide» что-то толкнуло меня, и я выскочил из поезда. Каждый раз, проезжая это место, я хотел узнать, что это за пирамида, как она выглядит. Но всегда почему-то проезжал мимо. А сейчас не устоял.

Солнце уже садилось, освещая теплым светом массивный треугольник, возникающий сразу напротив выхода из метро. Чистая геометрическая форма без масштаба делает этот объем абстрактным и вечным. Обветренные каменные блоки складываются в простое и одновременно величественное сооружение… Для чего я вышел на этой остановке? Что я должен здесь увидеть?..

Раздался звонок моего айфона.

– Где ты? – спросила Галя.

– Уже в метро, скоро буду.

Солнце быстро спускалось за силуэты Вечного города, который Леша так любил. В последний раз я посмотрел, как небо за пирамидой плавно растягивается в розово-желтый градиент, и развернулся к метро.

А позже понял: это был знак – я увидел памятник Букалову…

Ариведерчи, мой дорогой друг!

Биц Алеша

Дома мы звали его «Букалов». Чтоб не путать. По фамилии. Я, его пасынок, и он, оба Алёши. Оба Алексеи Михайловичи. У мамы на работе даже был смешной случай. Кто-то из сотрудниц сказал: «А я знаю пару – он Петров и она Петрова!» А другая говорит: «А я знаю пару – он Александр и она Александра!» И тут мама: «А у меня сын Алексей Михайлович и муж Алексей Михайлович…»

Мы вообще ужасно много смеялись. Хотя тогда, в годы застоя, часто было не до смеха. Но Букалов был одним из самых остроумных людей, которых я знал. К счастью, мне довелось прожить с ним больше 10 лет в одной квартире. Отголосков тех старых хохм мне хватает до сих пор!

Но главное качество Букалова – он всегда оставался Гражданином с большой буквы. Помните: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!»? Вот это про него.

22 августа, 1990 года!

Забудьте, друзья, на минуту про съезд,

Про мясо, про сахар, про сало вы,

Всех этих даров нам ведь так и не съесть,

Но мы будем пить – за Букалова!

Баранкин и Рацик, мне вас не догнать.

Вы все рифмоплеты удалые!

Сейчас отдыхайте – я стану писать,

А вы – просто пить, за Букалова!

В Москве и под «Африки небом его»,

От Питера и до Байкала,

Все налили по сто и пьют за него,

За нашего, за Букалова!

Галюня, и ты на минуту забудь

Про сына про годовалого,

И вместе со всеми прими по чуть-чуть

За счастье свое, за Букалова!

И мама родная, что рядом сидит,

Что в детстве сына ласкала,

Мне кажется, будто стакан недопит?!

А ну-ка, давай, за Букалова!

И те, кто недавно прорвался в ЦК, –

Забудьте про знамя, про алое.

И люди, вступившие в схватку с ЧК, –

Все пьем мы сейчас за Букалова!

Да, да, я, конечно, чуть не забыл

Про брата его, про малого!

Налейте ему, чтоб и он не забыл

Стакан пропустить за Букалова!

Нью-Йорк или Вена, Улан иль Удэ

И там, где нога не ступала,

За вас всех он пьет всегда и везде,

Так выпейте ж вы – за Букалова!

Вена. 22 августа 1990 год

Букалов Борис

А в сыновней верности в мире сём Клялись многие, и не раз!

Александр Галич

Пару слов об отце

Нелегко мне было заставить себя написать несколько слов об отце. Совсем нелегко! И причина для этого понятна лишь мне одному. Постараюсь ею поделиться.

На память приходит один известный библейский сюжет. У праотца еврейского народа Иакова был любимый сын Иосиф. Худо пришлось Иосифу в молодости. Были и предательства, и скитания, и смертельные опасности. Единственное, что помогло Иосифу не сломаться, – это постоянное ощущение, что отец рядом, постоянный мысленный диалог с отцом.

История эта всегда была близка моему сердцу. Сколько я себя помню, я всегда ощущал, что отец рядом, и всегда находился в мысленном диалоге с ним. Так было в моем детстве. Так было большую часть моей жизни, когда мы с отцом были разделены многими тысячами километров и океаном. Так продолжается и теперь, когда отца уже нет с нами. Как же мне написать несколько слов об отце, если он всегда рядом, и что бы я ни сказал, всё будет сказано в диалоге с ним? Не могу же я говорить о нем прямо, если можно так выразиться, у него перед носом!

Я мог бы часами и страницами вспоминать отца. Каким он был простым в общении человеком, каким он был трогательным дедом для своих заокеанских внуков. На память приходят наши регулярные лыжные прогулки в Подмосковье. Отец увековечил их, как он часто делал, коротким четверостишием:

Звенигородский хрупкий наст

Мне, видит Бог, соврать не даст.

С тоской я буду вспоминать

Каникул школьных тишь и гладь.

Нам удалось тряхнуть стариной и пройтись по лыжне возле моей дачи в феврале 2017 года. Отец называл комнату, где он жил в ту поездку, «дедская».

Вспоминая отца, хочется в первую очередь упомянуть его мудрость и проницательность. Как-то раз, много лет назад, я посетовал отцу, что потерял интерес к большой науке, куда так стремился в ранней юности. Отец прокомментировал это примерно так: «Не знаю, не знаю, но многие ли могут похвастаться образованием, которое ты получил? Не найти ему применение было бы просто не по-хозяйски!» У меня заняло немало времени оценить всю глубину этого совета.

Побывав в течение более полувека практически в любой точке земного шара, отец обладал обостренным чувством места. Как-то, в один из своих приездов, наблюдая из окон машины городской ландшафт по дороге из аэропорта, отец спросил меня: «Скажи, а Нью-Йорк, это твой город?» Я не знал, что ответить. «Да вроде мой, ко всему уже привык. А что это значит, “мой” город?» Что бы это ни значило, для отца «его» городом, вне всякого сомнения, был Рим. И дело не только в том, что отец прекрасно знал и любил итальянскую столицу. Просто этот город был ему свой. Он его чувствовал. Он им дышал.

Редко от нас зависят обстоятельства нашей жизни. Ещё реже удаётся выбрать своё место смерти и погребения. Поэтому мне кажется крайне символичным, что, прожив в Риме более четверти века, отец именно в этом городе нашёл своё последнее пристанище. Во время похорон один из организаторов спросил меня: «Скажите, а покойного планируют перезахоронить в другом городе или стране?» Я не сразу понял, о чем речь. Где, зачем, ведь для отца Рим – это его город!

Другой эпизод, который не могу не упомянуть, связан с нашей семейной поездкой в Болгарию летом 1988 года. Отец настаивал, чтобы мы обязательно посетили в столице страны Софии мавзолей основателя болгарского коммунистического режима Георгия Димитрова. На моё ворчание, дескать, чего туда идти, нас еще детьми советская школа таскала в мавзолей Ленина на Красной площади, отец коротко ответил: «Да затем, что скоро никакого мавзолея Димитрова не будет!»

Как-то в июне 1987 года отец посетовал о призыве моих сверстников в советскую армию: «Больше всего удручает бессмысленность происходящего. Тысячи ребят вырываются из нормальной жизни лишь для того, чтобы в Чехословакии не могли созвать независимый парламент!»

С конца 1970-х до 1987 года отец, выгнанный из Министерства иностранных дел опальный дипломат, работал в журнале «В мире книг». «Раньше работал в мире животных, теперь работаю в мире книг!» – так отец любил шутя описывать ситуацию. Как-то раз, примерно в 1984 году, отец взял меня с собой брать интервью у Булата Шалвовича Окуджавы. Каково было мне, подростку, сидеть в присутствии живого классика и кумира поколений! Запомнился такой обмен репликами:

Б. О. – Алексей Михайлович, вы не думаете вернуться на дипломатическую стезю?

Отец: – Да нет, Булат Шалвович, два раза в одну реку войти невозможно!

Хотя однажды, много лет спустя, отец объяснил мне, что профессии журналиста и дипломата не такие уж и разные. «И там и там нужно четко передавать важную информацию о месте пребывания. Разный только читатель: у одного – широкая публика, у другого – правительство».

Примерно в то же время мы с отцом были на концерте, где Булат Шалвович исполнил свою песню «Кабинеты моих друзей». Она заканчивается таким четверостишием:

Города страны моей все в леса одеты,

Звук пилы и топора трудно заглушить.

Может, это для друзей строят кабинеты?

Вот настроят и тогда станет легче жить.

Отец в это время был крайне подавлен арестом своего близкого знакомого по обвинению в антисоветской агитации. По своему обыкновению, отец переделал это четверостишие. Получилось вот так:

В городах страны моей всё кипит работа,

Звук пилы и топора трудно заглушить.

Может, это для друзей строят эшафоты?

Вот настроят и тогда станет легче жить.

В заключение хотел бы упомянуть один урок, сильно повлиявший на мое жизненное кредо. Говоря о каких-то советских или российских загранработниках, отец однажды сказал примерно так: «Они что, думают – он им добавит жизни за все годы что они провели за границей и живут как понарошке, не думая о своих поступках?! Жить надо полноценно здесь и теперь!»

В этом был весь отец. Где бы он ни был, за что бы ни брался, всё и всегда было у него по-настоящему.

Нью-Йорк, июль 2019 года

Бунтман Сергей

Алёша Букалов был тончайший человек. Очень хорошо зная мир со всеми его жестокостями и несправедливостями, он умел найти великое и прекрасное, умел воспринимать жизнь с чистотой юноши и мужеством мудреца. Почти потеряв зрение, он умел видеть то глубокое и важное, что так часто от нас ускользает. Переслушайте его репортажи, перечитайте его книги: всё у него пронизано светом событий и людей, радостью открытий и непреклонным пониманием сути происходящего. Одной фразой, одной интонацией он мог сказать столько, сколько не выразишь в иных витиеватых и обширных текстах.

Помню, как была у нас передача, в которой рассказывалось об убийстве Альдо Моро. Мы с Алёшей из разных точек Европы слушаем запись заупокойной проповеди, которую читал Папа Павел VI. И мы со слушателями ловим Алёшин глубокий вздох и тихие слова: «Они были друзьями».

Алёша Букалов написал книгу о пушкинской Италии, замечательную, умную, искрящуюся открытиями. Но ведь никто из наших друзей, знакомых и коллег не рассказал нам вообще столько об Италии, так что теперь у нас есть особенная, букаловская Италия. И букаловский Рим, прежде всего. Помню, что о Городе мы говорили столько и с таким восторгом, делясь любимыми площадями, улицами и закоулками, что напоминали двух мальчишек, влюблённых в одну и ту же одноклассницу. Минус ревность. Рим раскрывает свои объятия всем, кто его любит.

Знаменитый позывной: «Алексей Букалов из Града Ватикана» – говорил Городу и миру, что все слышат нечто точное, разумное, объективное, но очень пристрастное – в том, что мы должны оценить и важность события, и величие места, где оно происходит. Умный и внимательный собеседник всех последних понтификов, надеюсь, что дорогой наш друг Алёша встретится в Небесном Граде и с самым первым епископом Рима – Святым Петром. Жаль только, что этого интервью мы никогда не прочтём и не услышим.

Ваккари Франко[104]

Дорогой Алёша,

Помнишь нашу первую встречу? На дворе стоял 1986 год. Тогда мне было тридцать четыре года, и я впервые приехал в Советский Союз. В то время посещение вашей страны гражданином европейского некоммунистического государства было редкостью, почти привилегией.

Я отправлялся в путь, будучи переполненным энтузиазмом и ожиданиями, по приглашению друзей канонизированного флорентийского мэра Джорджо Ла Пира, по следам его поездки в Кремль многими годами ранее. Личности, столь ценимой тобою, Алеша. Приглашение, оказавшееся неожиданным, задало вектор всей моей последующей жизни. Поездка за «железный занавес», в любом случае, выглядела как авантюра, погружение в практически незнакомую реальность: Берлинская стена оставалась весьма прочной, как и наведенные друг на друга ракеты с ядерными боеголовками стран Североатлантического альянса и Варшавского договора. Как это всегда происходит за возведенными стенами, культура и пропаганда в моей и твоей стране подпитывались верой в образ взаимного врага. Действительно, мы, обманывая самих себя, склонны полагать, что за каждой стеной живет враг. Поэтому многие, до моего отъезда, смотрели на эту поездку с недоверием и опаской, переходившей в некоторых случаях в страх, а кое-кто и отговаривал нас от нее.

Лично я не испытывал таких чувств. Скорее, я ощущал любопытство. Любопытство особого рода: что именно мне удастся понять в том мире, в объективно угрожающей обстановке, которая, вместе с тем, была мне знакома и столько раз представлялась мне в мечтах, вставая со страниц книг ваших великих писателей. Я рассказываю тебе об этом, Алеша, потому что знаю, что ты сразу же поймешь меня: если ты читал о каком-либо месте в книге, ты едешь туда по аналогии с кино, куда ты отправляешься, чтобы посмотреть, окажется ли фильм, снятый по знаменитому роману, на высоте своего литературного первоисточника. Именно в таком смятенном душевном состоянии, побродив несколько часов по запорошенным снегом московским тротуарам, я добрался до представительства Tempi Nuovi, где меня встретил ты. Эту встречу организовал наш общий друг Габриэле Аббадо, и я должен был привезти тебе книги.

Вот и ты: твои глаза, твой взгляд. Чистый, живой, решительный, глубокий, его осветила твоя улыбка, наполнившая мне сердце. Симпатия. Ничем не замутненная, моментальная, нерушимая. Мгновенная просека в дремучем лесу моих мыслей, противоречивых эмоций, которая постепенно превращалась в тропу, дорогу в моих отношениях не только с тобою, но и с душой России. Открытость, покорившая мое сердце и больше меня не оставлявшая. Открытость, пересилившая все сомнения и трудности, соединившая во мне и в тебе сердце двух народов, у которых так много общего и которым вскоре предстоит вновь открыть друг друга… (потому что мы не можем лишиться истории!), быть может, и молодежи…

Взгляд, который не потерялся в пустоте, Алеша, взгляд, отразившийся в глазах Дмитрия Сергеевича Лихачева, Льва Эммануиловича Разгона и в других взглядах… открытых взглядах России, на которую я смотрю с упрямым доверием!

Спасибо, Алеша, передавай привет остальным и продолжай именно так смотреть на меня.

Вайль Эля

Мы познакомились в 1996 году в Венеции. Стоим с Вайлем на Пьяцетта деи Леончини, возле собора Сан-Марко. Подходит средних лет мужчина и весело представляется: «Здравствуйте! Меня зовут Алексей Букалов. Я работаю в Риме, в ТАСС. А вас зовут Петр Вайль, читал ваши статьи и книги». Петр вежливо поздоровался, но радости особой не испытал. Для нас, эмигрантов, «ТАСС» звучало почти как «Кремль». Букалов протянул визитку: «Будете в Риме, звоните, заходите!»

В очередной раз, приехав в Рим, мы позвонили и встретились. Алексей и его жена Галя оказались гостеприимными, жизнерадостными людьми, с большим кругом светских знакомств, с культурными интересами, непреходящей любознательностью ко всем проявлениям жизни. Леша смеялся, вспоминая наше знакомство: «Вы, конечно, подумали, что под рубашкой у меня погоны», – и он характерным движением коснулся своего плеча. Дружили мы много лет, встречались в Риме, Москве, Карловых Варах и, конечно, в Венеции, во время Венецианского кинофестиваля. Несколько раз встречали вместе Рождество и Новый год, познакомили Букаловых со своими друзьями, которые часто приезжали к ним в Рим отовсюду. Мы на самолете прилетали из Праги. В одно из таких празднеств Вайль сочинил стишок:

БУКАЛИКИ

(из Вергилия)

В сторону Остии есть в Риме проспект Гуманизма.

Самых гуманных людей Цезарь сюда поселил.

Всех в Новый год усадить могут за праздничный стол.

Гость отовсюду ползет с ртом растворенным и рюмкой:

Дикие галлы идут, скифы по воздуху мчатся,

Едут германцы, штанов положивши ношенье для всех,

Пражские гости летят, кнедлики вбив в чемоданы…

Всех их готовы принять Галя и сам Алексей.

1 января 2005 года

Мы много говорили с Алексеем о Пушкине, к которому он относился трепетно. У меня стоят на полке подаренные и надписанные Букаловым книжки о Пушкине. В частности, помню его поразил мой пересказ книги «Пуговица Пушкина» итальянской славистки, профессора русского языка и литературы Сирены Витале. На основе исследования архивных материалов, она реконструировала события, приведшие А. С. Пушкина к трагической дуэли. Книга издана в Калининграде в 2001 году и является раритетом.

Последний наш разговор о Пушкине был в 2016 году, когда я посоветовала Букалову прочесть только что вышедший «Дневник 1827–1842 годов» А. Н. Вульфа о любовных приключениях друзей в Михайловском и Тригорском. «Дневник» впервые был опубликован без цензурных купюр.

Когда Вайль ушел из жизни, Леша и Галя оставались самыми верными моими друзьями.

Теперь вдова – Галя. В это невозможно поверить.

Ганапольский Матвей

Мой Алёша, мой любимый, дорогой друг и учитель… Как горько осознавать, что мы лишились счастья прикасаться к твоему фантастически интересному миру… Нам будет не хватать тебя, твоего искрометного ума, феноменальных знаний, легкой, ироничной философии, юмора, твоих невероятных историй, твоей глубины, прозрачной, еле уловимой грусти, одновременно с хулиганством и ребячеством.

…Будет не хватать твоих комплиментов, ты умел тонко и точно подмечать черты моей скромной сущности, тем самым умел воодушевлять, вдохновлять, внушать веру в себя – и этого хватало от Рима до Рима – ведь в Рим, как ни странно прозвучит для многих, я всегда мчался не только ради Colosseo и Villa Borghese, а предвкушая кайф от общения с тобой!

Смерть таких ярких, жизнелюбивых, любознательных, активных, неравнодушных людей всегда неожиданна и нелогична, в любом возрасте…

Твой уход – невосполнимая утрата, мой добрый, обаятельный Алексей Букалов. Покойся с миром…

Великолепный Букалов

Известный журналист Матвей Ганапольский написал книгу «Чао, Италия!». Жанр её необычен. Это не путевые заметки, как можно было бы ожидать от журналиста, не исторические очерки или исследование обычаев и традиций народа, не описание древних памятников, не рассказ о людях, составляющих гордость и величие страны, её гениях и злодеях. Хотя, по большому счёту, это и то, и другое, и третье. Правда, рассказано всё это не столько самим автором, чьё имя стоит на обложке, сколько его замечательным собеседником и коллегой, ставшим для читателя необыкновенным гидом по Италии – Алексеем Букаловым. Выбор такой формы оказался вполне оправданным. Она позволила Ганапольскому под руководством своего наставника-сопровождающего не только увидеть и оценить все сокровища Италии, но и познакомить читателя с этим неординарным человеком, сделав его по сути главным героем книги. По признанию автора, не было ни одного вопроса, который Алексей Михайлович с его энциклопедическими знаниями оставил бы без ответа. Более того, своими комментариями, часто окрашенными свойственным ему мягким юмором, своим неординарным, а то и парадоксальным подходом к тому или иному явлению, обогащенным личным опытом, он раскрывал в казалось бы в известном факте новые неожиданные грани. И не важно, касалось это культуры еды или события общественной значимости. Впрочем, слово самому Матвею Ганапольскому.

Имя Алексея мне было знакомо – он много лет работал корреспондентом ИТАР-ТАСС в Риме, и я часто слушал его репортажи об Италии и Ватикане. Пару раз мы разговаривали по телефону, а один раз он даже был в моей передаче. Хотя мы виделись мимолетно, он произвел на меня впечатление человека компетентного, умного и отлично знающего Апеннины. Особо мне понравилось, что, когда мы завершили программу и я с ним прощался, он дружески хлопнул меня по плечу и сказал: «Если судьба приведет вас в Рим – добро пожаловать!»

И когда судьба действительно привела меня в Рим, я решил заглянуть к Алексею в гости, если он только предусмотрительно не сбежал, случайно узнав, что мне нужно срочно задать ему приблизительно пять тысяч вопросов. Эти вопросы начинались с темы о сортах необжигающей колбасы и заканчивались не менее важной темой о наличии в Риме интеллектуальной русскоязычной прослойки, с которой можно выпить коньяку, посидеть на римской кухне и посудачить о том, что из-за забастовки аэропорт опять закрыт, а за стоянку в неположенном месте опять выписали непомерный штраф.

Мы тщательно причесали детей на пробор, строго приказали им вести себя прилично и отправились знакомиться.

Здание ИТАР-ТАСС в Риме представляет собой большую виллу, в одной из частей которой и живет сам Алексей Букалов с женой Галиной. То, что мы попали в нужное место, я понял сразу. На улице жгло солнце, но в просторных комнатах с огромными окнами, выходящими в сад, было прохладно и полутемно. В центре главной комнаты, возле камина, стояли уютные диваны и большой низкий стол, заваленный журналами, газетами и бумагами. Телевизор бормотал в углу что-то итальянское, но его никто не слушал – кстати, чисто русская традиция. На стенах висели фотографии и картины. Многочисленные небольшие столики были уставлены сувенирами, очевидно подаренными хозяевам и дорогие их сердцу. В одной из частей большой комнаты был широкий проем со ступенькой, за которым был, собственно, рабочий кабинет Алексея. Там тоже стояли мягкие диваны и большой рабочий стол. И именно этот рабочий стол немедленно приковал мое самое пристальное внимание.

Клянусь, что ничто в мире не может рассказать о человеке больше, чем его рабочее место, за которым этот человек проводит часть своей жизни, а Алексей проводит за этим столом большую часть своего дня. Я в этом убеждался впоследствии неоднократно. Что бы мы ни делали, о чем бы ни говорили, Букалов внезапно вставал и шел к этому столу посмотреть на новостную ленту, которая безостановочно ползла по экрану компьютера. Это признак настоящего журналиста – он не мог допустить, чтобы какое-то событие прошло мимо него. И не имело значения, что данное событие произошло в Японии. Ведь если в Японии утром упала биржа, то через несколько часов она может упасть и в Риме и надо готовиться к реакции Берлускони. А если в Латинской Америке случилось землетрясение, то обязательно на это прореагирует Римский Папа, ибо, согласно последним данным, прирост католиков в этой части света только за один год перевалил за миллион.

Я еще по слухам знал, что вижу перед собой потрясающего профессионала, но как о человеке мне о нем рассказал именно его рабочий стол. Стол был завален бумагами. Их было много, они были разных размеров и цветов: белые бумаги из принтера с текстами распечатанных новостей, маленькие цветные бумажки с какими-то напоминаниями самому себе, например, кому-то позвонить. Справа и слева лежали стопки книг с закладками. Рядом стояли несколько небольших контейнеров с ручками. Это важная деталь: ручек должно быть много, потому что в самый нужный момент они, конечно же, не пишут. Между всем этим изобилием предметов стояли фотографии близких – взрослых и детей. Картину дополняли какие-то брелки, спутанные провода от телефонов, пара настольных светильников и гудящий компьютер. Но была еще одна деталь, благодаря которой я мгновенно понял: Букалов – свой! Эта деталь – домашняя пыль. Все предметы на столе были слегка покрыты простой домашней пылью. Но я хочу пропеть гимн этой пыли, потому что она значит для меня гораздо больше, чем любые рассказы о хозяевах. Что может сказать о хозяине чистый протертый стол? Только то, что у него есть чистая тряпка, педантичная жена и измученная домработница. Но если ты наконец расположил на столе свои любимые и нужные вещи, чтобы они постоянно находились у тебя перед глазами, то ровно через неделю перед тобой возникает дилемма – как это все протереть от пыли. Это чисто мужская проблема, но я говорю о ней смело, потому что на самом деле это не проблема чистоты, а важный вопрос твоего душевного комфорта.

Так вот, я посмотрел на рабочий стол Букалова и понял, что нашел родственную душу, относящуюся к жизни с необходимой долей небрежности. Последующее рассмотрение рабочего кабинета только укрепило это мнение. Вокруг, до потолка, стояли книжные полки, забитые книгами, о которых мечтает любая библиотека, – книги на разных языках, разной тематики. Еще на одном столе стояли большой крутящийся глобус и настоящий патефон со старинной пластинкой. Хозяин покрутил ручку и поставил иголку на диск. Из недр аппарата заиграл хриплый оркестр и какая-то певица запела романс. Пластинка крутилась неравномерно, и романс был похож на завывание собаки на Луну. Дети, увидев диковинный агрегат, завизжали от счастья, получили по конфете и немедленно приступили к разгрому букаловской квартиры.

Мы же пошли на кухню, где уже был накрыт стол со смешанной итало-русской кухней – к примеру, сало и сыр моцарелла на соседствующих тарелках, и предались трапезе. Заметим, что я не употребляю слово «обед», ибо трапеза – это тот же обед, но поднятый над столом и тарелками с блюдами духоподъемной идеей бесконечных тостов и благих взаимных пожеланий. Но, главное, одухотворенной беседой. Именно беседа и есть главная часть трапезы, конечно не в сакральном, христианском ее понимании, а в бытовом, интеллигентском. Трапеза – это тот стол, где обед как повод. Быть хорошим собеседником – это особое искусство, и я вынужден склонить голову перед рассказчиком Букаловым. Мне посчастливилось много раз трапезничать с ним, и я свидетельствую: в беседе Алексей блистал! Его секрет прост: во-первых, он знает то, чего не знаете вы, а во-вторых, умеет облечь рассказ в поразительно изящную и непредсказуемую форму. Таким секретом обладает, к примеру, Дэн Браун, который из фактов, извлеченных из дешевого путеводителя, а также собственных домыслов и фантазий умудряется испечь литературный пирог, от которого не оторвешься. Но Алексей Букалов не Дэн Браун, в том смысле что высокий стандарт журналиста и дипломата не позволяет ему быть безответственным, поэтому его рассказам можно доверять.

Мы просидели весь вечер вначале за трапезой, а потом на диванах, сдвинув бумаги. Мой новый друг рассказывал и рассказывал, а я все спрашивал и спрашивал. Потом, когда мы с женой ехали домой, я вдруг понял, что никогда не узнаю Италию так, как ее знает Букалов. Мои жалкие полгода, которые я тут проведу, дадут мне, в крайнем случае, точное знание про колбасу в ближайшем супермаркете, но не более.

Через пару дней, при следующей трапезе, я усиленно подливал Алексею его же вино и льстиво заглядывал в глаза. А потом прямо предложил написать книгу вместе, но не как Ильф и Петров, братья Стругацкие или Генис и Вайль, то есть почти вместе водя ручкой по бумаге, а отчаянно просто: мы посидим на его кухне несколько вечеров и обменяемся знаниями и впечатлениями об Италии, записав звук на компьютер. Но поскольку наши знания и впечатления несоизмеримы, то Алексей сознательно берет на себя роль ведущего рассказчика, а я буду ведомым. Однако игра будет честной – темы разговора и его направления буду задавать я, потому что я типичный новичок, который хочет открыть для себя Италию и понять ее суть. Поэтому я буду спрашивать о том, что мне действительно интересно. Важным условием будет то, что во время нашего разговора нельзя пользоваться никакими справочными материалами и править сказанное, если только дело не касается каких-то мелких уточнений. Я объяснил Алексею, что хочу сделать с ним не столько научную, историческую или географическую, сколько азартную книгу, сохранив то самое повествовательное очарование, которым он обладает, и ту удивительную интонацию, которая меня потрясла в первый день нашего общения. Более того, разговорная речь Букалова будет максимально сохранена и нередактирована, чтобы сберечь аромат его живого рассказа.

Наверное, Алексей дал согласие не подумав, потому что последующие вечера записи превратились для него в пытку. Мы сидели за столом, на который его заботливая жена Галя ставила коньяк, итальянские сыры и фрукты. Мы выпивали большую порцию коньяку, но далее наши обязанности разделялись: я ел сыр и фрукты, а Букалов приступал к рассказу, периодически отбегая к своему компьютеру, чтобы следить за новостной лентой. Я заглушал свою совесть кулинарного хищника самоувещеваниями, что Букалов ел этот сыр последние восемнадцать лет, а я только сейчас познакомился с его ароматом. А крупный виноград без косточек я должен есть именно в процессе разговора, потому что это помогает мне почувствовать Италию не только на слух, но и на вкус. Как в шпионских фильмах, недрогнувшей рукой, с дьявольской улыбкой на лице, я все время подливал Алексею вино, надеясь, что алкоголь сделает его рассказы откровеннее, что они заблистают желтизной и безнравственными подробностями, которые так любит читатель. Но тут меня ждало фиаско – первым пьянел я, а рассказчик, чуть разрумянившись, величественно продолжал свой монолог, ни на секунду не забывая, что он повествует о великой стране, а не об отдельных недостатках и недостойных персонах. Так появилась эта книга. В ней правда про Италию неотделима от легенд, а факты трактуются так, как их видит рассказчик. Все, чего мы хотим, – это влюбить вас в Италию. Мы хотим рассказать о стране, которая подарила миру столько всего, что мы все у нее в неоплатном долгу.

О памятниках

Когда мы с Букаловым думали о том, какой ход избрать для главы об итальянских памятниках истории, то решение нашли довольно быстро: я просто попросил Алексея, чтобы он виртуально взял меня с читателями этой книги за руки и поводил по Риму, и не только по нему, и рассказал о монументах то, что мы не прочитаем в путеводителях.

Надо понять, что Рим – это конгломерат разных эпох, говорил Букалов. Тут нет, как во многих других городах, четкого исторического центра, как, например, в Москве, где вот Кремль, а на окраинах спальные районы. В Риме все как бы произрастает одно из другого – одна эпоха из другой. Это производит потрясающий эффект. С одной стороны, ты видишь эти памятники древнего Рима и понимаешь, что они не служат обрамлением – они и есть содержание города. С другой стороны – средневековые великолепные дворцы, храмы, церкви. Они создают уникальный ансамбль, они перекликаются друг с другом. Перекликаются в прямом смысле, потому что они видны друг другу. На холме над площадью Испании стоит храм Trinita Dei Monti – Троица на холме. И если эта Троица стоит на холме, то она обязательно связана площадью и обелиском египетским с другим храмом – Santa Maria Maggiore, который на нее смотрит через много-много улиц. А эта базилика в свою очередь перекликается точно так же, при помощи цепочки улиц, с храмом San Giovanni in Laterano. Все эти храмы, которые «аукаются» между собой – это потрясающий хор. И если настроишься и его услышишь – это становится необыкновенным приключением духа. Многие это понимали, и от этого впечатления приходили в восторг. Это впечатление описано Стендалем. Он очень остроумно сказал: «Человек, который провел неделю в Вечном городе, – ему хочется написать о Риме книгу. Человек, который провел несколько месяцев, – он, пожалуй, напишет статью. А человек, который прожил в Риме несколько лет, – он уже ничего не может написать».

– Я, кажется, понимаю твой намек, – мрачно сказал я, но Алексей между тем продолжал:

– Многие находки извлекаются не только из-под земли, но и из воды, и сейчас очень популярной стала именно подводная археология. В области Калабрия, на самом носу итальянского сапога, расположены прекрасные пляжи, и туда периодически приезжал один римский фармацевт – у него там жила теща. И, наверное, эта теща так его мучила, что он стал ходить на лодке в море. Но теща, как маяк, стояла на берегу, сверля его лодку своим острым взглядом. И когда от этого взгляда в лодке появилась течь, он купил акваланг и стал заниматься подводным плаванием. И вот однажды смотрит, а из песка торчит человеческая рука. Он, конечно, испугался, подумал, что тут опять шалила коза ностра. Но оказалось, что это рука статуи. Начали ее раскапывать, вытащили, а там рядом другая статуя. Местечко, где он плавал, называется Riace. И назвали эти статуи «Бронзы Риаче». Название, конечно, неправильное, потому что нельзя так прозаически называть величайшие сокровища человечества. А нашли нечто из этого ряда. Представьте себе: две бронзовые статуи воинов со щитами, потрясающе сделанные, плюс добавки из разного металла вплоть до того, что ресницы сделаны из серебра. И это все фантастически сохранилось и, как оказалось, сделано в пятом веке до нашей эры. Древняя Греция. Просто корабль вез эти статуи в Рим и потерпел кораблекрушение. И вот эти статуи тысячелетия пролежали на дне и теперь их вытащили. Сейчас хранятся в Reggio di Calabria, главном городе Калабрии, в историческом музее. Для них выделен отдельный зал.

Отношение к ним показывает такой пример: однажды Сильвио Берлускони придумал, что, когда соберутся лидеры «большой восьмерки», их должны встретить эти две статуи – их нужно поставить перед дверью. Но калабрийцы стали протестовать и заявили, что нечего эти скульптуры таскать, ибо это достояние человечества. А если Берлускони хочет показать иностранцам бронзу, то пусть арендует вертолеты и везет всю «восьмерку» в Калабрию. Был большой итальянский скандал.

Но в этой истории важно, что все богатства этой земли откроют еще не скоро. Поэтому кажущийся римский архитектурный хаос – это не более чем отражение, другая сторона его гармонии. Просто гармонию нужно увидеть, как видел идеальное в своих консервных банках Энди Уорхол.

Итальянская кухня. Еда как национальная идея

Мы сидели за столом, уставленным бутылками, сырами и фруктами. Алексей надел просторный домашний свитер, я же почему-то вырядился в костюм. Это было ошибкой, но не прошло и минуты, как пиджак и галстук были сняты, пояс распущен, и я уже поглощал корку хрустящего хлеба с лежащим на нем толстым ломтем сыра. Параллельно я начал беседу. Я сказал Алексею, что, по моему мнению, когда турист приезжает в Италию, он ожидает неимоверное разнообразие блюд. И для меня в какой-то степени было неожиданностью итальянское однообразие из пиццы и спагетти. Конечно, есть рыба, но… Букалов посмотрел на меня с улыбкой, с которой любящая мать смотрит на младенца с погремушкой.

– Мой юный друг, – начал он несколько высокопарно, подливая себе ароматного коньяку, – все ровно наоборот! Чтобы попытаться понять итальянскую кухню, вспомним, что итальянцы – это в прошлом конгломерат разных маленьких княжеств, герцогств, республик и королевств, которые объединились в единое государство. И заметим, что с момента этого объединения в 1870 году до наших дней прошло не так уж много времени, еще нет полутора столетий. И если всех их как нацию сплотил язык, то в кулинарии они стоят насмерть! Спроси итальянца, считает ли он себя итальянцем. Выяснится, что нет. Он вначале сицилиец или сардинец. Или тосканец. А уже потом итальянец. В этом нет ничего плохого – просто все очень гордятся своим происхождением. Это интересно наблюдать. Все чувствуют друг друга, произносят несколько своих диалектальных словечек – и мосты наведены. Важно понять, что итальянец никогда не отказывается от своего «я», а это «я» крепко привязано к определенной земле Италии, и не только к земле. Именно это «я» накрепко привязано к кухне, которую он знает с детства, из материнских рук, с домашнего стола, из праздников. И это спасение, потому что на своих домашних харчах, на своей колбасе, которую делала zia Anna – «тетя Анна», а до этого делали ее мама и бабушка, всё держится.

– А правда, что итальянцы во время еды говорят только о еде?

– Должен тебя расстроить: они не только говорят о еде во время ее поглощения, но начинают о ней говорить до еды и не заканчивают после. И говорят до оргазма. До гастрономического оргазма, это такой особый вид. Меня сначала это поражало. Я думал, что все время попадал не в ту компанию, потому что за обедом пытался говорить о политике, о футболе, о женщинах. Но – о ужас! – разговор не поддерживался, разговор гас. Но когда кто-то за столом замечает, что «да, это, конечно, всё вкусно, особенно эта печенка в гранатовом соусе, но моя теща в этот ансамбль добавляет немного корицы», тогда стол немедленно оживляется. Другой участник обеда с жаром замечает, что он однажды ел подобную печенку, но она была вымочена в красном вине и вкус ее был еще более тонким. И тут же начинается жаркая дискуссия, наполненная самыми доброжелательными советами, замечаниями и воспоминаниями. И от этого начинает активно выделяться желудочный сок. Кстати, замечу, никаких отклонений от традиции. В крайнем случае из уважения к тебе как иностранцу они могут один раз поинтересоваться, сильны ли в Сибири морозы.

Возможно, ты заметил, что в Италии мало иностранных ресторанов. В Риме я знаю два ресторана французской кухни, парочку ресторанов индийской, я, правда, не говорю о китайских ресторанах, которых сейчас много. Русские рестораны не приживаются, к сожалению. Открываются время от времени какие-то блинные, но тут же закрываются. Но поскольку речь идет не только о русской кухне, а вообще об иностранной, то думаю, что тут итальянцы просто самодостаточны. Им не нужны никакие прививки. Другие пускай перенимают, вот в чем дело. И это очень показательно.

Есть один термин и есть много желающих заявить о своем первенстве в отношении этого термина. Это «средиземноморская диета» – dieta mediterranea. Это словосочетание даже как-то хотели защитить с помощью ЮНЕСКО как понятие исторического наследия. Но тут же на роль авторов стали претендовать испанцы, французы, португальцы и греки. Однако классическая средиземноморская диета, что ни говори, это итальянская, которая завоевала много сторонников не только за счет прекрасных вкусовых качеств, но и из-за того, что она чрезвычайно полезна для здоровья.

Букалов пытливо посмотрел на меня и пододвинул поближе тарелку с остро пахнущим козьим сыром.

– Послушай, что такое на самом деле эта легендарная диета. Это удивительно правильное и сбалансированное соотношение между мясом, рыбой, овощами, маслом, приправами, фруктами и всем прочим, что оттачивалось веками. И если рассматривать слово «диета» как систему питания, то итальянская система идеальна. Среди жителей юга Италии и ее островной части, то есть тех, кто вынужден питаться этой здоровой пищей, полно рекордсменов-долгожителей. Подобное явление еще существует только в Японии. Я не очень люблю современное слово «морепродукты», от него попахивает гастрономом, и оно никак не отображает всю ту роскошь, которая вылавливается из моря. Кстати, возможно, ты заметил, что в понедельник не работают рыбные отделы в магазинах и на рынках. Это потому, что принято всё продавать только свежее, а в воскресенье рыбу не ловят – выходной. И никаких обманов и холодильников.

Но первое блюдо – основное – конечно, паста. Но не только. Есть, например, знаменитое миланское изобретение, которое завоевало всю Италию, – это рис, ризотто.

– Отвратительное блюдо. – Меня передернуло. – Обыкновенная рисовая каша! Почему ты так на меня смотришь? Не смотри таким страшным взглядом!..

– Надеюсь, что тебя не слышит никто из ломбардцев, которые прервали бы твои итальянские приключения наиболее мучительным способом, – сказал Алексей мрачно. – Человек, который может найти такие оскорбительные слова о священном ризотто, не достоин видеть Колизей! Так вот знай, о жалкий turista primitivo, что ризотто – это блюдо, к которому относится знаменитое выражение «пальчики оближешь». В отличие от той каши-размазни, которой тебя кормили в детском саду, это ароматнейший рис, причем он чуть-чуть недоварен – al dente – на зубок. Поэтому не таскай всякую гадость в рот, а ешь правильные продукты.

Но вообще-то мы с тобой говорим об итальянских первых блюдах. Все сто двадцать видов паст, которые есть в меню лучших ресторанов, бывают в виде диковинных длинных полосок или привычных советских «рожков», в виде спагетти или домашней лапши, которую делала мама. Но главное – это соус, приправа. Есть, конечно, загадка – почему итальянцы варят макароны именно так, то есть не доваривают. Считается, что именно так в макаронах сохраняется вкус зерна. Кстати, итальянцы едят пасту в среднем два раза в день, и посмотри, как выглядят. В массе итальянцы, в отличие от американцев, – не тучная нация. Посмотри на итальянок, чаще всего они в хорошей форме. Возникает вопрос: как такое возможно? Оказывается, возможно, и секрет тут в зерне. А знаешь ли ты, как называлась эта пшеница в Италии, из которой делали «макаронные изделия», назовем это так, хотя это и чудовищное название? – Алексей хитро смотрел на меня. – Эта пшеница называлась «Таганрог». Ее возили из Таганрога огромными танкерами по Черному и Средиземному морям и благополучным образом привозили в Геную или в Венецию и там разгружали. И когда по известным тебе, но абсолютно непонятным итальянцам причинам в 1917 году из России прекратились поставки не только пшеницы, но и всего прочего (к счастью, не дожил до этого великий таганрожец Антон Павлович Чехов!), то итальянцы в долине реки По просто посеяли эту таганрогскую пшеницу, и она там произрастает до сих пор. Все едят пасту только из этих твердых сортов и не полнеют.

Но в этой пшенице есть величайшая загадка, которой, впрочем, владеют на уровне интуиции все итальянские хозяйки. Это умение варить ее ровно столько, сколько надо. И по этому поводу у меня есть потрясающая история. – Алексей подвинул свой стул поближе ко мне и продолжил:

– Однажды мы встречали кого-то из друзей на римском вокзале. Прибыл поезд, из него выпорхнула стайка молодых людей. Это было еще до мобильных телефонов, поэтому все звонили из автоматов на перроне. Так вот, к одному из автоматов подбежала девушка, быстро набрала номер и закричала в трубку: «Мама, мама! Марио приехал! Ставь воду!» И повесила трубку. И я понял – произошло святое! Она знает, за сколько минут они будут дома у мамы и что именно сейчас нужно поставить воду на огонь. Все рассчитано, никакого томительного ожидания. С моей точки зрения – это гимн итальянской пасте.

А пицца? Давай свежим взглядом посмотрим на пиццу, тем более что это блюдо – безусловно, славное кулинарное явление. Многие уверены, что пицца начала свое победное шествие по миру отсюда, из Италии. Да, она родилась в Италии, но потом долго путешествовала по миру и уже потом вернулась в Европу из Америки. Это было сразу после Второй мировой войны, когда американская армия шагала по Европе. В армии были тысячи итальянцев, многие из которых уже не в первом поколении жили в Америке и довольно быстро организовали там ее производство. И уже оттуда разнесли по миру. Но, конечно, именно тут, в Италии, пицца обрела свои древние корни. Считается, что кухни Древнего Египта, Древней Греции и Древнего Рима уже имели подобные блюда.

Но само слово pizza прослеживается только с конца десятого века, и это название тоже странным образом впитало в себя подобные, похожие названия из самых разных близких языков. Неаполитанцы употребляют слово piza, это обозначение «выхватывания из печи». Древние римляне употребляли picea, называя так почерневший от жара низ хлеба. В нынешнем итальянском языке есть слово pizzicare – синоним слова «щипать». Есть еще слово – pizzo, что означает «кружева». Не забудем и ближневосточную «питу» – не правда ли, похоже – она ведь тоже плоская, хотя толще.

Но не будем оскорблять пиццу разговорами об ее американской копии с толстым тестом, а поговорим об оригинале, который возник в XVI веке, сразу после того, как в Италии появились помидоры. И только итальянская пицца могла родить такое понятие, как pizzaiolo – пиццайоло, то есть тот человек, который стоит у печи и выпекает пиццу. Это почетный поварской титул, он очень часто передается по наследству, и хорошего пиццайоло ценят на вес золота. Чего стоит тот факт, что Иоанн Павел II однажды лично приветствовал двухтысячную толпу изготовителей пиццы, которая собралась на площади Святого Петра по поводу своего профессионального праздника.

Первое знакомство с итальянской кухней у меня произошло в Сомали. Это было в начале 60-х годов, страна только освободилась, еще чувствовался запах итальянского протектората, – уточнил Алексей. – Там было много итальянцев, а в центре города – пиццерия. Ресторан, который назывался Capucetto nero – «Черная шапочка». И в этой «Черной шапочке» висело объявление: «Пицца по четвергам». Я заинтересовался, почему по четвергам, а не каждый день. И хозяин объяснил: «У нас пиццайоло очень старый человек, он не может стоять у печи каждый день, устает». И действительно, я замечал, что в четверг приходил такой замечательный седой человек. Ресторан открывался в час, он приходил к двенадцати, разжигал печь и стоял возле нее до вечера.

За последнее время пицца каким-то образом из раздела фастфуда перешла в раздел прямо-таки королевы итальянской кухни. Появились очень хорошие рестораны высокого класса, где теперь принято иметь пиццайоло. Специализированный ресторан-пиццерия имеет от семидесяти до восьмидесяти видов пицц, и название некоторых ее видов не случайно. Например, знаменитая пицца «Маргарита» – это ведь не в честь цветочков маргариток, а в честь Маргариты, королевы Италии. Она 120 лет назад попробовала в одном из ресторанов Неаполя пиццу, которую сделали в ее честь. В этой пицце были цвета итальянского «триколора»: там были кусочки зелени, там лежала моццарелла, там были томаты. И вот этот бело-красно-зеленый флаг, который сначала был флагом Савойской династии, флагом итальянского королевства, а сейчас флаг Итальянской республики, воплотился в пицце. Этот факт твои дети не знают – знают только красивое название «Пицца Маргарита».

Итальянцы, к слову, установили ценовой рекорд, выпустив пиццу стоимостью 8300 евро. Ее подают в городе Агрополи на юге страны. Пицца диаметром 20 см называется «Людовик XIII». Для ее приготовления используются продукты только высшего качества: особого сорта мука, красная австралийская соль Murray River. В начинку добавляют икру тунца, лангуста, омара. Все это заливается коньяком Louis XIII Remy Martin. Однако те, кто заказал «Людовика» на свою океанскую яхту, утверждают, что простая «Маргарита» куда вкуснее.

Так пицца с ее невероятной историей, солнцеобразной формой и содержанием, ограниченным только вашей фантазией, становится в конце концов объектом культа, поклонения, обожания и насмешек. И все ей на пользу.

– Кстати, – Букалов хитро посмотрел на меня,– а чем ты запиваешь пиццу?

– Я человек простой, пицца идет у меня под пиво, – ответил я. – Я беру большой бокал и мастерски распределяю пиво так, чтобы последний кусок запить последним глотком.

– Катастрофа! – ужаснулся Алексей. – Как можно один дрожжевой продукт запивать другим дрожжевым продуктом?! Пиццу нужно запивать вином, причем хорошим вином. Есть несколько сортов вина, которые рекомендуются к той или иной пицце. Интересно, что за границей пиццу запивают вином, потому что срабатывает стереотип: пицца – Италия – вино. А в Италии проблемы. Из-за агрессивной рекламы пива – ведь реклама вина практически запрещена. Конечно, можно и макароны с хлебом есть, я такое видел. Просто это нездорово, – снова возмутился Алексей. – Понимаешь, любое правило можно нарушить, но важно его знать.

Глоток граппы

– Не забудь, что после обеда тебе обязательно предложат глоток обжигающей жидкости, – продолжал Букалов. – Это может быть рюмка граппы, а может быть ликер, основанный на травах. Кстати, спроси себя, кто здесь веками хранил искусство кулинарии? Верно, монастыри. Они же хранили искусство врачевания, виноделия. Монахи, например, собирали травы. А потом появлялся ликер «Сто трав» – Centerbe. Или «Бенедиктин».

– Вот ты заговорил о напитках, – вспомнил я, – а один из них оказался настоящим оружием туристического уничтожения. Он продается в любом супермаркете, магазине сувениров и вообще где угодно. Он в бутылках разных форм, желтоватого цвета, очень легко пьется. И ты не замечаешь, как через пять минут, вдребезги пьяный, лежишь под столом. Называется это нечеловеческое изобретение «Лимончелло».

– Видимо, «Лимончелло» придумала мафия, чтобы уничтожать своих врагов, – зловеще сказал Алексей. – Это, конечно, только версия, но сам напиток из Сицилии. Это лимонная горькая настойка, в ней градусов сорок, вот почему быстро пьянеешь. Но крепость маскируется лимонным вкусом. Нужно иметь в виду, что пить «Лимончелло» следует не как водку под тосты и огурцы, а после еды пару рюмок. Именно тогда он будет иметь тот самый эффект, который необходим для пищеварительной деятельности. И не ляжешь под стол. Но это южный напиток. А вот если брать Италию чуть северней, район Тосканы или северо-восточную часть, то у них распространен «Амаретто». Это настойка на миндальном орехе, причем там бывает масса различных букетов. С севера пришла и знаменитая граппа. По-моему, Остап Бендер знал двести рецептов «табуретовки» – хорошего самогона. Но могу тебя уверить, что итальянцы знают более трехсот рецептов граппы.

Граппа – простая виноградная водка, обыкновенная чача – все это знают, но у меня с ней приключился поучительный случай. Это произошло еще в советские времена, когда в Италию меня не пускали. Так вот, мне кто-то привез бутылку граппы. По-моему, это была граппа «Джулиа». Она была довольно быстро выпита, и пустая бутылка стояла где-то в шкафу в расчете на то, что из нее можно сделать какую-то лампу – тогда это было модно. И вдруг выяснилось, что приезжает один мой приятель – архитектор Габриэле Аббадо, брат известного дирижера. А они всегда появлялись как стихийное бедствие: звонили, заявляли, что приехали на два дня, просили ни о чем не беспокоиться и даже уверяли, что сами приготовят спагетти. Но что значит фраза «ни о чем не думать» для русского человека! Это значит, что я рванул за покупками и набрал все, что можно было тогда набрать в советском гастрономе. Но главное, что в овощном магазине на Фрунзенской набережной я обратил внимание на бутылки, запечатанные сургучом, чуть дороже водки, с надписью «Крепкий напиток». Поговорив с продавщицей, я выяснил, что это грузинская чача, непонятно как туда попавшая. Я покупаю ее, несу домой и совершаю подлог – переливаю ее в бутылку «Джулии». Приходят итальянцы, действительно варят спагетти, правда предварительно съев весь наш салат оливье. А потом я говорю: «Ребята, как насчет глотка граппы?» И под аплодисменты я разливаю чачу в роли граппы. Я, конечно, понимал, что имею дело не с простыми алкашами, но и не с сомелье. Разливаю напиток, смотрю на своего друга, архитектора Аббадо, как он смакует эту чачу, перекатывает на языке, медленно глотает ее и, повернувшись ко мне, довольный говорит: «И все-таки, Алексей, ничего лучше настоящей итальянской граппы на свете нет!»

– Гениальный ход! – восхитился я. – Нужно взять его на вооружение. Как ты ловко унизил Запад…

– Именно так, – со скромной гордостью подтвердил Бука-лов. – Но после того, как долг патриота был выполнен, я, счастливый и гордый за братский грузинский народ, побежал на кухню за второй порцией оливье – insalata russa, как его называют итальянцы.

…Следующей темой нашего разговора я избрал правильный поход в итальянский ресторан. Эта тема Алексею понравилась, мы открыли бутылку ароматного Pino grigio и приступили к беседе.

– Итальянец никогда не начнет свою ресторанную трапезу с первого блюда, с пасты, – начал Букалов. – Итальянец начнет ее с закуски, и это обстоятельство требует особого разговора. Итальянец заходит в ресторан и говорит: «Di antipasti cosa abbiamo?», что означает: «Какие у нас сегодня закуски?»

– А что за странное слово «антипаста»?

– Если паста – это первое блюдо, то антипаста – это перед первым блюдом.

– Но ведь паста – это конкретные макароны! – изумился я.

– Да, в том числе это макароны, которые идут на первое. Я понимаю, что сразу это в голове уложить трудно, поэтому помогу примером. В Москве, если помнишь, на Ленинградском проспекте есть ресторан «Яр». Он в помещении гостиницы «Советская». В период моей молодости прямо на противоположной стороне проспекта находилась шашлычная, не помню название. Да это и не важно, потому что мы все называли ее «Антисоветская». А потом такое название ей дали официально. Позднее, правда, вокруг этого названия был скандал, название сняли, но аналогия с антипастой понятна?

– Теперь понятна. Тут важно разъяснение на национальных примерах, – согласился я.

– Чаще всего тебе нужно будет эти антипасты выбрать самому. Тут, как говорят итальянцы, Imbarazzo della scelta – затруднение с выбором. Потому что с этими закусками ты рискуешь уже никогда не съесть ни первого, ни второго, я уж не говорю про десерт, ибо перед тобой потрясающее сочетание всей средиземноморской диеты. Там и овощи, и рыба, и мясо, причем иногда на стыке. Я очень жалею, что, когда попал в Москве на одну из твоих замечательных кулинарных передач и мы говорили про мясо, я умудрился не произнести слова Vitello tonnato. А ведь это великолепное итальянское изобретение, которое я обожаю, – телятина в тунцовом соусе! Это только итальянцы могут придумать. Представь: ломтики нежнейшей телятины покрыты изысканным соусом из тунца. Будешь в ресторане – возьми эту закуску. Но можно заказать что-то и специально. Например, великолепное римское блюдо fiori di zucca. Это тыквенный цветок. С ним связана занимательная история.

Моя жена Галя, когда приехала в Италию, жила один месяц в Тоскане – она осваивала итальянский язык. Соседи-итальянцы были очень дружелюбны, и вот в один прекрасный день хозяйка соседней квартиры принесла ей красивый букет желтых цветов. Галя была очень тронута и под взгляды соседки поставила их, как полагается, в банку с водой. Соседка долго мялась на пороге, не решаясь что-то сказать. А потом не выдержала и объяснила, что эти цветы не нужно нюхать. Их нужно есть! То есть берется этот тыквенный цветок, внутрь кладется анчоус, кусок сыра, долька маслинки и всякое подобное. Потом цветочек закрывается, опускается в тесто и жарится во фритюре. И ты получаешь такой пирожок, пончик. Это невероятно вкусно! Вот какие блюда нужно пробовать в Италии!

Тут еще нужно понять, что итальянцы едят не только ртом, но и глазами. А когда ты подходишь к обеденному столу и перед тобой красные помидоры, белый сыр, разноцветные овощи всех оттенков, рыба и мясо, и всё это бурлит цветом, над столом смешиваются удивительные запахи, ты понимаешь, что не зря итальянцы могут за едой говорить только о еде и ни о чём другом. Итальянская кухня – это и разноцветие, но главное – разновкусие. – Букалов восхищенно закатил глаза. – Я с восхищением отношусь к этому неравнодушию итальянцев к собственной еде. Для меня это еще особенно ценно тем, что это происходит в эпоху нарастающего наступления фастфуда. Конечно, в каждом итальянском городе есть два-три «Макдоналдса», там вьется молодежь, но основная масса итальянцев фастфуду сопротивляется. Кто пассивно – традицией, а кто активно – например, я!

– Бьешь витрины «Макдоналдса»? – я представил себе почтенного Букалова с платком на лице и битой в руках, дерущимся с полицейским.

– Есть способы получше. – Он подмигнул. – В Италии есть организация, общественная конечно, которая называется «слоу-фуд», и я состою ее членом; мне присылают разные брошюры, проспекты. Более того, в ассоциации иностранной прессы есть секция «слоу-фуд». Ты подходишь к стенду, там всякие объявления о пресс-конференциях, и вдруг видишь: «Секция „слоу-фуд“ проводит дегустацию блюд области Абруццо». Причем приглашают всех в ресторан, который они называют «посольством Абруццо в Риме», а Абруццо – это всего лишь одна из двадцати итальянских областей. Казалось бы, какое у нее может быть посольство? Но нет, они себя называют именно посольством. И таких посольств очень много. Здесь есть посольство Сардинии, сардинской кухни, – продолжал он. – Замечательная кухня, она примиряет море и горы, потому что, с одной стороны, там пастухи, а с другой – бесконечные неводы. Эти сардинские рестораны – украшение любого итальянского города, в частности Рима.

Как-то мы с Алексеем заглянули в ресторан. Несмотря на его кулинарные уроки, я растерялся перед выбором. Букалов взял меню и на прекрасном итальянском языке заказал не только все необходимые блюда, но и соусы к ним, а также определил степень прожарки, очередность подачи и необходимое вино. Хозяин ресторана радостно прослезился и побежал на кухню.

Цезарь XX века

Мы с Букаловым кругами ходили в небольшом парке, во дворе резиденции. Я сказал, что меня интересует фигура Муссолини, но не сама по себе – интересно, почему итальянский народ принял фашизм и как смог от него отказаться.

– Это очень деликатная тема. – Букалов сделал предостерегающий жест. – Безусловно, отношение к Муссолини как к человеку, который втянул итальянцев в войну, ставшую национальной катастрофой, как к человеку, который стал ближайшим союзником Гитлера, весьма определенное. – Алексей поморщился. – Конечно, здесь нет такого юридического положения, как, скажем, в Германии, когда ты можешь получить срок за апологетику фашизма. Но в то же время его пропаганда тут является запрещенной. Более того, какие-то вещи происходят прямо на наших глазах. Я, например, сейчас узнал из новостей, что власти Предаппио, где дуче родился и похоронен, запретили продавать на территории города сувениры, исторические предметы, открытки, значки и другие вещи с фашистской символикой. За нарушение запрета – штраф в 500 евро!..

Но с другой стороны, когда итальянцы говорят о Муссолини, они всегда вспоминают какие-то положительные вещи, которые он сделал. Например, от наших русских путешественников мы знаем, что центральная Италия, Рим, Кампания – это были гиблые малярийные места. И именно Муссолини осушил болота. В то же время именно он начал иссушать мозги итальянцев заявлениями, что современные итальянцы – прямые потомки великих римлян. С антропологической точки зрения это абсолютная глупость, потому что Апеннины видели столько нашествий варваров, что о прямых потомках речи нет. Однако идеологически Муссолини все время подбадривал народ: вот великая империя, вот мы ее воссоздаем. И у меня есть доказательства.

Когда Муссолини начал свою абиссинскую авантюру – войну с Эфиопией, он приказал своим генералам подобрать для него какой-нибудь обелиск и доставить его в Рим. По примеру римских полководцев, которые привозили сюда обелиски Древнего Египта – показать своему народу, что Египетское царство завоевано. Для него выбрали самый большой – Аксумский – обелиск. Это немой свидетель древнего Аксумского царства II–ХI веков нашей эры. Камень распилили, а в Риме собрали, как шашлык, нанизав на металлический штырь, и поставили в центре Circo Massimo.

Тут я немного отвлекусь и расскажу смешную историю, произошедшую с этим обелиском. Прямо напротив него, уже в наше время, находится ФАО – штаб-квартира Сельскохозяйственной продовольственной организации ООН. А должен сказать, что нормальные политические отношения с Эфиопией никак не могли наладиться именно из-за вывезенных трофеев. Итальянцы в свое время увезли из Аддис-Абебы знаменитого каменного льва. Это был «Лев Иудеи» – символ царя Соломона, который наследовал император эфиопский. После череды громких скандалов льва пришлось вернуть. Но Аксумский обелиск итальянцы возвращать не хотели. Более того, против возвращения были даже прогрессивные итальянские искусствоведы, такие как Витторио Сгарби – интеллектуал, один из главных теоретиков и историков искусства. Сгарби пытался образумить эфиопов: «Ну хорошо, отвезете вы к себе в Эфиопию этот обелиск, но кто его увидит? Пастух и четыре козы? – говорил он. – А здесь каждый день его видят миллионы!..» Но эфиопы стояли на своём. Более того, в обелиск попала молния и разрушила верхнее украшение – корону. В ожидании ремонта верхушку перевязали веревкой. Это выглядело так, будто у больного перевязали зуб. А в это время, к несчастью, проходил саммит той самой Сельскохозяйственной продовольственной организации – напомню, она размещалась напротив обелиска. И вот премьер-министр Эфиопии подходит к окну, делает царственное движение и, указывая на памятник, говорит мировым лидерам в зале: «Посмотрите на наш обелиск. Мало того, что его украли, так еще и сохранить не могут!» А в зале сидит Берлускони – это был его первый премьерский срок – и все итальянское правительство. После такого позора разъяренный премьер приказал немедленно отдать монумент, и на советском самолете «Антей» он отправился в Эфиопию. Я не знаю его дальнейшую судьбу, но слышал, что его все-таки собираются поставить для этих четырех коз…

– Как и все диктаторы, дуче считал себя великим градостроителем, – продолжал Алексей. Тема Муссолини захватила его, и рассказ становился всё более эмоциональным. – У него действительно были градостроительные идеи, – например, он хотел продлить Рим до моря. Жрецы в свое время нагадали Ромулу и Рэму, что именно здесь, в среднем течении Тибра, будет Рим. Но для Муссолини не было авторитетов – он хотел идти до моря! До побережья всего шестнадцать километров, а поскольку дуче был не только идеолог фашизма, но и председатель совета министров, он велел построить прямой проспект. И дорогу пробили прямо от центра, от «Терм Каракаллы» до моря. И мало кто знает, что он назвал его тогда Corso Imperiale – «Имперский проспект». Правда, сейчас он называется проспектом Христофора Колумба. И даже сейчас это самая удобная трасса для городского движения – широкая, с боковыми полосами. Внизу проспекта уже тогда было заложено метро, после войны оно было открыто. В 1942 году дуче хотел провести здесь Всемирную выставку – Esposizione Universale di Roma. Отсюда и название района – Eur. А поскольку ему хотелось, чтобы весь город сдвинулся к морю, то именно этот район должен был стать новым центром Рима. Тут появился свой «Колизей». Сначала над ним смеялись и прозвали Gruviera – «швейцарский сыр с дырками». Но сейчас это строение входит во все каталоги конструктивизма и современного искусства, настолько оно прекрасно и неожиданно. На нем была надпись, и она сохранилась: там написано, что итальянцы – народ первооткрывателей, путешественников, народ поэтов. Патетика знакома: «Страна мечтателей, страна героев!..» Тоталитарная риторика всегда похожа. Дуче построил этот дом так, что арки вмещали буквы его имени – Бенито Муссолини. Все было рассчитано. Там же был построен Петропавловский собор. Мало кто знает, но он его замыслил как свой личный мавзолей. Мавзолей не получился – после войны его освятили как обычный храм.

Градостроительные успехи дуче вспоминают с признанием, хотя и тут есть нюансы. Когда он подписал Латеранское соглашение с Ватиканом, то пробил улицу от замка Святого ангела прямо к Собору Святого Петра в старинном, наполненном памятниками районе, который назывался Borgo Pio, – это район, прилегающий к Ватикану. Он мыслил себя Цезарем. Он хотел каждое утро из окна своего кабинета во дворце «Венеция» видеть Колизей, поэтому велел пробить проспект Императорских Форумов прямо по городским развалинам, по священным раскопкам. Муссолини относился к Риму без особого пиетета, и когда ему было нужно, он крушил саму историю.

К слову, покойный Иосиф Бродский рассказал мне замечательную историю, как в этом кабинете со старинными венецианскими глобусами во дворце «Венеция» побывал Мережковский, – перебил свой же рассказ Букалов. – Дмитрий Сергеевич Мережковский, к сожалению, очень любил Муссолини. Он написал предисловие к своей книге об итальянской поэзии, которое называлось «Муссолини и Данте». К счастью, она вышла только на итальянском языке во Флоренции. Но русская диаспора, которая была антифашистски настроена, никогда не могла ему это простить. Не случайно за гробом Мережковского шла только Зинаида Гиппиус. Так вот, Мережковский приехал сюда и попросился на прием к Муссолини. Ему устроили встречу. Русский поэт вошел в огромный зал с венецианскими глобусами, пошел по роскошному ковру и увидел дуче, который сидел за столом в конце кабинета под своим портретом и делал вид, что что-то пишет. И Мережковский, издалека приседая, начал говорить с придыханием: «Eccellenza! Eccellenza!» – «Ваше превосходительство!» Муссолини, допустив его до середины зала, поднял руку и сказал: «Piano, piano…» – «Опять обидели хорошего русского писателя!..» – сказал тогда мне Иосиф Александрович. Вот это Муссолини с его двойственностью. Противоречивая фигура с демоническим зарядом.

– Конечно, дуче был позером, но достаточно образованным – он редактировал социалистическую газету и кое в чем преуспел. Мне рассказывали итальянцы, которые ходили в кино еще до войны, что в каждом кинотеатре висел плакат, на котором было написано: «Кино – важнейшее для нас искусство». Узнаёшь хрестоматийную ленинскую фразу? Правда, подпись была не «Ленин», а «Муссолини». Трудно сказать, знал ли дуче это высказывание русского вождя, но он понимал значение кино в не очень грамотной стране. Он создал институт Luce – «Свет», которому было поручено сохранять хронику фашизма. И до сих пор Италия обладает одним из лучших кинофотоархивов в Европе.

Памятников самому Муссолини нет, но в Риме есть несколько монументальных свидетельств, хранящих память о нём. Это обелиск около Олимпийского стадиона, на котором начертано Duce, – иногда на нем появляются антифашистские надписи, но их смывают. Имя вождя сохранилось и над сценой римского оперного театра. Есть памятник берсальерам около Porta Pia, где написано хвалебное слово Муссолини, обращенное к берсальерам. Итальянцы монумент не убирают – считают, что это часть истории.

Кстати, никто его прах по ветру не рассеял, как считали многие. Муссолини похоронен в Предаппио, на семейном кладбище, и там регулярно собираются его поклонники.

Муссолини хотел фашизмом накачать дряблые, как ему казалось, мышцы своего народа, но для страны все обернулось горьким чувством разочарования, поражения и стыда. По этому поводу существует один достоверный исторический эпизод.

Представь себе: полдень, весенний день 1944 года, американский разведбатальон, идущий с боями из Неаполя, входит в Рим. В джипе сидит командир батальона, рядом с ним стрелок, а еще там находится итальянец Курцио Малапарте, запомним это имя. И вот эта троица едет мимо Колизея, и там они видят стену на проспекте Императорских Форумов, стену, построенную Муссолини. А на стене висят пять мраморных географических карт, которые отражают все этапы роста римского государства. Сначала показывают Рим, его образование – маленькая белая точка на карте. Постепенно белым цветом закрашивается вся Италия, потом северная Африка, всё Средиземноморье. Белый цвет идет до берегов Атлантики, Черного, Красного морей. Потом до берегов Индийского океана. Вот она, Римская империя в пик ее могущества! А чуть поодаль другая карта. Она была украшена бронзовым окладом, на котором было написано Impero Fascista – «Империя фашизма», так можно сказать. И на ней белым цветом были закрашены, кроме самой Италии, завоеванная Албания, часть Греции, Киринаика, Эритрея, Абиссиния, Ливия, Сомали. Вот оно, торжество итальянского варианта фашистской идеи: мы наследники Рима, мы в центре Римской империи! Малапарте объясняет американскому сержанту: вот карта древнего Рима, а это – Рима фашистского, и они очень похожи. Сержант кивает головой, без лишних слов командует: «Огонь!», и пулеметчик, сидящий впереди джипа, расстреливает карту фашистского Рима сверху донизу. Она мелкими осколками падает в песок. В этом песке та карта и осталась, ее никто никогда не восстановил. Никто об этом уже не знает, только на стене видны следы какого-то другого материала. Такова на самом деле судьба империй! А что касается всех, кто после Муссолини пытается строить новые империи старыми способами, нужно помнить о расстрелянной карте. Как поучительный пример их конца.

– Кстати, слово «фашизм» тоже из этих мест? – спрашиваю я.

– Да, fascio идет от Рима. Это были определенные подразделения римской армии. Они складывались в когорты. Вообще fascio – пучок, связка, по-русски это как бы метла. Но это слово значимей самого предмета. Ведь метла состоит из прутьев и они собраны вместе, то есть это некий символ. Смысл в том, что порознь нас можно сломать, но вместе мы сильны.

Если поговорить с итальянцами, то они до сих пор иронично говорят: как легко наши фашисты стали антифашистами. Но это не принято обсуждать, как не принято обсуждать болезнь в семье. Но я никоим образом не только не удивляюсь, но тем более не осуждаю эту легкость итальянского характера. Я восхищаюсь им! Это не тот случай, когда «Фигаро здесь, Фигаро там» – это не легкость, а уж тем более не легкомыслие. Это определенный символ зрелости нации, которая сумела отрешиться от зла.

Ты, конечно, можешь иронично усмехнуться, но я один раз танцевал на балу, где играл джаз-оркестр сына Муссолини – Романо, чья дочка – депутат парламента Алессандра Муссолини. Неистовая такая политическая дама… Она была деятельницей правой постфашистской партии и избиралась по списку этой партии. И вообще-то внучка дуче неглупый человек, делает разные интересные социальные акции и не разрешает обижать дедушку. Она очень красива – породой пошла в свою тетку, а тетушка тоже очень красивая и даже более известная – ее зовут Софи Лорен. Просто сестра Софи Лорен была замужем за сыном Муссолини. Но эта родственная связь не мешает самой Софи Лорен критично относиться к фашизму. А на римской улице Via Nomentana можно увидеть двух женщин, которые переходят улицу, держа друг друга под руку. Та, которая повыше, и есть Софи Лорен. Просто она прогуливает свою сестру…

Россия и Италия – мистическая близость

У меня есть глубокая убежденность, которую разделяют со мной многие русские, – сходство русского и итальянского национальных характеров уникально. Такого сходства ни с немцами, ни с англичанами, ни с французами у русских нет. Это было замечено давно, подобное сходство проявляется во всём, как говорят сами итальянцы Nel bene, nel male – в добре и зле. Я вспомнил об этом сходстве характеров, – продолжал Алексей, – потому что оно порождает взаимность восприятия и какого-то иррационального притяжения. Итальянцев всегда тянуло к России, их до сих пор очаровывает некий русский шарм, хотя Россию они сейчас узнали гораздо больше, чем, может быть, им бы хотелось. Для русского человека Италия стоит отдельно, ее притяжение не поддается логическому осмыслению. Там жарко, крикливо, дорого, сумбурно… Но прекрасно, непонятно почему.

Это притяжение взаимно, и примеры найти несложно. Так, когда сегодня мы говорим об Италии, то никто и не вспоминает, что мы воевали. Вспоминают итальянское кино, музыку, вино, говорят об итальянских женщинах и об итальянском искусстве. И никогда о войне. С немцами у русских такого не бывает, не правда ли?

Один из моих учителей (его, к сожалению, уже нет в живых), посол Семен Петрович Дюкарев, однажды мне рассказал, как, окончив московский университет с итальянским языком, сразу после войны он попал на работу в комиссию по расследованию преступлений на оккупированных территориях. Тогда как раз готовился Нюрнбергский процесс и нужны были свидетельские показания. У этих комиссий было несколько подразделений – немецкое, мадьярское, румынское, испанское и итальянское. Их миссия заключалась в том, чтобы ездить по оккупированным территориям и собирать свидетельские показания. Так вот, итальянская подгруппа была распущена где-то через три месяца, потому что за эти месяцы, катаясь по Дону, они наскребли всего одну бумажку. В ней было свидетельство одной старой бабки, рассказавшей, что какой-то итальянец украл у нее курицу. Всё! Жалоб не было, потому что итальянцев не воспринимали как врагов. А что касается принятия или неприятия фашизма, то, может, в этом и есть наше сходство. Мы ведь тоже приняли свой тоталитаризм, сталинизм.

В этот день, когда мы собрались на нашу последнюю беседу для этой книги, было нестерпимо жарко. Листья деревьев были недвижны, откуда-то, из-за высокой стены, окружавшей сад, слышался глухой шум машин. На садовом столике стояло итальянское пиво с каплями пота на шеренге бутылок, вода «S.Pellegrino» с лимонной отдушкой и ледяной сок в пузатой емкости непонятного назначения. Налив темный вишневый сок в большой стакан, Алексей, мягко улыбнувшись, сказал:

– Это правда, притяжение Италии загадочно и понятно одновременно. Те, кто приходил сюда – от варваров-завоевателей, которые шли сюда по приказу правителей, до художников, поэтов и писателей, которые появились тут по велению души, – все они не только что-то взяли для себя, но и отдали этой земле. Я уверен, что понятие «намоленное место» – это не пустой звук. Первые контакты между Италией и Русью были еще в допетровскую эпоху, но именно царь Петр проявил к Апеннинам принципиальный интерес. Он, в частности, посылал сюда дворянских детей учиться морскому и корабельному делу. Есть красивая легенда, впрочем не подтвержденная исторически, что сам Петр инкогнито побывал в Венеции. Известно, что через своих послов он имел контакты с итальянскими правителями и папским двором. Вообще Венеция, наряду с Римом, очень важный итальянский город для русских, может быть, именно потому, что он похож на нашу Северную столицу. Есть связанные с этим курьезы, о которых мало кто знает. Например, в Венеции выходят «Исторические тетради», и в одной из них я прочитал, что, оказывается, на одном из венецианских островов, а именно на острове Святого Лазаря, там, где находится старинный армянский монастырь, какое-то время звонарем служил некий бывший семинарист по имени Сосо Джугашвили. Конечно, о каждом шаге Сталина вроде бы всё известно, но запись-то такая реально существует. Поэтому если это правда, то, как мы видим, история демонстрирует удивительные связи наших стран от Петра до Сталина, хотя и без Сталина этих связей хватает.

Что же привлекало русских к Италии? Кроме вполне понятных вещей – интереса к ее истории и удивительной природе, видимо, есть какая-то особая общность характеров, какое-то особое духовное сопряжение, соприкосновение. Нам, я думаю, не хватит времени, чтобы только перечислить всех славных сынов России, которые бывали здесь в Риме, восхищались этим городом, писали о нем, сроднились с ним. Но я хочу привести объяснение, может быть не совсем дословное, которое дал величию Рима художник Карл Брюллов. Он несколько раз сюда приезжал, подолгу в Италии жил и испытал здесь самую высшую точку своей славы. Так вот он сказал: «Рим сначала завоевывал свою славу мечом. Потом он завоевывал мир крестом. А потом он завоевывал мир наукой и искусством».

Конечно, есть еще одна колоссальная фигура – Иосиф Бродский. Он не просто любил Италию, он ее досконально знал, великолепно говорил по-итальянски, у него тут были близкие друзья, которые были свидетелями многочисленных переводов с итальянского. Однажды он получил во Флоренции замечательную итальянскую премию Fiorino d’oro – «Золотой флорин». Он очень гордился ею, не меньше, чем своей Нобелевской.

Букалов на секунду замолк, что дало мне возможность вставить слово.

– Я в Риме встретился с художником Владимиром Радунским, и я спросил его, почему он, долгое время проживший в Америке, приехал жить в Италию. Он меня поразил своим ответом. Он сказал: «Прихоть!»

– Это очень серьезный и глубокий ответ, – восхищенно заметил Алексей. – Потому что прихоть – это признак свободного человека. И когда Пушкин говорил: «По прихоти своей слоняться тут и там», он говорил о главной привилегии свободного человека.

Дневная жара спала. Мы вышли в сад, сели на привычную скамейку. Помолчали – каждый о своём. Мне кажется, Алексей знал, что я думаю о расставании, ведь билеты уже были в кармане. Мне оставалось сказать Италии «Чао!», но только с надеждой скорее вернуться назад. Чтобы часами разговаривать с Алексеем Букаловым, пить дешевое молодое вино с резким сыром, видеть бездонное ночное небо и мальчишек, в ослепительно солнечный день играющих в футбол среди выветренных колонн древнего Рима…

Гарлицкий Борис

Его уход был внезапным. Сознание восставало в нежелании принять случившееся. Вместо этого в голове возникали картинки наших встреч в самые разные годы. Нам с Леной определённо было что вспомнить… Сколько же лет мы были знакомы? Напряжённо ворошили память – ведь был же однажды день, когда произошла наша первая встреча!

Но нет, не вспомнить. Не покидает удивительное ощущение всегдашнего присутствия его в нашей жизни.

Неизменная его лучезарная улыбка, его внимательный (от «внимать») взгляд, его неожиданные сюжеты, украшенные неповторимым обаянием рассказчика, – вот это не забудется.

К большому сожалению, встречались мы не слишком часто, между встречами пролетали порой месяцы. Не важно – ведь можно было продолжать разговор так, будто расстались вчера. Букалов умел воспринимать собеседника целостно и удивительным образом не упускать детали.

Вероятно, одним из важных моментов нашего сближения стало начало «скрипичной карьеры» маленького Алёши Бица. Только теперь, имея за плечами 30-летний педагогический опыт общения с учениками и их родителями, могу оценить человеческую уникальность Алексея Михайловича и в этом аспекте. Его слегка отстранённая позиция, его деликатный интерес к процессу демонстрировали человеческое и профессиональное доверие ко мне, столь незаменимое в работе. Думаю, что «маленький» Алёша вряд ли осознаёт важность такого «тылового» участия Алексея Михайловича в своих первых скрипичных «шагах» так же, как и в период учёбы в Вене.

Сам я рано потерял отца, который был моим первым и, как теперь я думаю, главным музыкальным Учителем. Его методика для начинающих скрипачей «Шаг за шагом» очень популярна сейчас на западе. Коллеги часто спрашивают: как это было? Как отец занимался с тобой, что говорил? У меня нет ответов на эти вопросы. Ежедневная наша работа была частью моей жизни, естественной и незаменимой, как воздух. Отец посеял зёрна, которые до сих пор прорастают в моей душе и каждый день делают из меня того, кем я стал.

Думаю, нечто подобное я мог бы сказать о Букалове…

Мы с женой были совсем молодыми, когда узнали Алексея Михайловича. Общение с ним было для нас возвышающим. Таким оно и осталось до конца. Хотя разница в возрасте стёрлась.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,

Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,

И когда пылает запад и когда горит восток.

Это строки из стихотворения Николая Гумилева «Волшебная скрипка», которое нам читал Алёша.

Мир праху твоему, дорогой наш друг…

Грачев Андрей

Помнишь, Алёша…

У меня почетная и, увы, уже редкая привилегия числить себя в ряду давнейших друзей Алеши. Стаж нашего знакомства легко вычислить. С июля 1958 года – месяца нашего совместного поступления в МГИМО. Это же и возраст дружбы, которая родилась со встречи у дверей приемной комиссии и с годами только крепла, проходя и через превратности жизни, и через испытания. Алёша с его эрудицией, энергией и «итальянским» темпераментом, отличавшим его еще до начала изучения итальянского языка, ярко сверкал даже в многоцветном созвездии своих однокурсников.

Мы были разведены разными языками и факультетами – он «западник»-италианист, я «восточник»-вьетнамист – и предназначены скорее для расходившихся профессиональных траекторий и жизненных путей. Но, видимо, родство натур, интересов и вкусов, которым еще только предстояло проявиться, толкало нас друг к другу, «как провода под током», по выражению Пастернака. «Ток» той эпохи, атмосфера послесталинской оттепели, которой мы тогда дышали в институтских коридорах, нас пьянила, превращая в поколение если не «детей», то уж точно «внуков Арбата».

Ко времени нашего выпуска в 1964 году оттепель и годы студенческой вольницы остались в прошлом, в стране начало «подмораживать», и пора было впрягаться в оглобли будущей профессии.

Алёша, превратившись из «западника» в заядлого «восточника», отправился, подобно Гумилеву, открывать для себя Африку. И, как он это делал и со своими другими открытиями и увлечениями, открыл ее и для других, привезя из своих африканских командировок и странствий и «Сомалийскую тетрадь», и найденные там россыпи африканской поэзии, и драгоценные семена, давшие спустя много лет всходы будущей «Пушкинской Африки».

Но для всех было очевидно: все Алешины дороги, включая африканские тропы, должны были вести в Рим. И когда это произошло и он занял свой первый пост в советском посольстве в Вечном городе, это выглядело естественно и закономерно. Что стало противоестественным и необъяснимым – это свирепая жестокость, с которой его выбросила из Италии и из МИДа, снабдив на прощание «желтым билетом» невыездного, тогдашняя бюрократическая система. Не только выезд за границу, но и работа в большинстве мест, где могли пригодиться его знания и способности, были ему заказаны.

Но система просчиталась. Сломался не Букалов, а она сама. Конечно, на ожидание этого ушли годы, но для Алеши они не были потеряны. Страна не нуждается в дипломате Букалове, что ж, она получит журналиста, пушкиниста, блестящего синхронного переводчика, писателя, наконец, единственного, может быть, во всем мире специалиста по Буратино-Пиноккио – второго Папу Карло.

И когда колесо истории провернулось и Алёша вернулся в Рим в статусе корреспондента ТАСС, то стало понятно, что поздравлять с этим надо не столько его, сколько и сам ТАСС, и Ассоциацию международной прессы в Риме, которую он возглавил, и всех, кому дороги и важны российско-итальянские отношения. Потому, что Букалов в Риме стал неформальным послом России, а точнее, русской культуры в Италии, и очень скоро при Ватикане. Благодаря ему и Гале вилла ТАСС в ЭУРе стала для многочисленных итальянских, российских и международных политических и культурных знаменитостей местом обязательного паломничества, сравнимым с другими римскими достопримечательностями.

Кому, кроме Алеши, могла выпасть честь суфлировать папам, когда они обращались к хрупкой теме взаимоотношений Ватикана и католиков с Россией и православием и выражали желание поклониться русской культуре. Это по его подсказке Иоанн Павел II в своем новогоднем обращении процитировал Пушкина. И недаром нынешний Папа Франциск, узнав о смерти Алеши, в своей беспрецедентной Поминальной молитве по русскому журналисту на борту самолета вспомнил о нем как о любимом персонаже из романа Достоевского, Алеше Карамазове.

Я не знаю, какими наградами за многие годы труда и службы на разных постах отметила Алексея Букалова Россия, но думаю, что не скоро найдется среди россиян кто-то, за кого захочет замолвить взволнованное слово перед Всевышним его верховный римский Предстоятель.

К очередному Алешиному юбилею я написал ему шутливую оду, в которой были такие строки:

Кто на сосцах волчицы пробовал свои зубы,

Тот уже не боится пройти чрез медные трубы.

И над Рима холмами, и над самим Сан-Пьетро

Небу грозя усами, высится столп маэстро.

Я рад, что эти слова Алёша услышал от меня при жизни.

Гусман Михаил

Разговор с Алексеем Михайловичем Букаловым на вечере его памяти 14 марта 2019 года

Дорогой Алексей Михайлович, добрый вечер! Какую замечательную компанию Вы сегодня собрали в этом зале. Я начинаю с обращения к Вам, потому что в этом великом и Вечном городе особенно хочется надеяться, что Вы слышите здесь происходящее, видите нас. С такой же неизменной улыбкой относитесь ко всему здесь происходящему…

Большую часть жизни Вы прожили в Советском Союзе, а в советское время было принято начинать выступления с благодарности к руководству. Что ж, я тоже хочу поблагодарить ЦК КПСС и Советское правительство за то, что они в свое время прогнали Букалова из Министерства иностранных дел. Вот если бы они не приняли такого решения, Букалов, наверное, стал бы выдающимся послом, а Алексей Михайлович был в шаге от того, чтобы стать (Алексей Михайлович, Вы не дадите соврать) послом Советского Союза в Италии. Конечно, одним выдающимся послом в СССР стало бы больше, но отечественная культура очень бы многое потеряла… Потому что на вопрос: «Кто такой Бука-лов?» – ответить очень сложно. Он яркий писатель, он блистательный журналист, он глубокий ученый, он тонкий дипломат. Букалов – это такое явление природы, самостоятельное, ни на что не похожее. Алексей Букалов невероятно яркий, фантастически доброжелательный, безгранично умный и феноменально эрудированный человек. Не хочу говорить слово «был»! Действительно, здесь уже говорилось и будет говориться, что любое общение с ним было праздником, особым пиршеством души.

Я имел счастливую возможность очень близко его наблюдать в целом ряде наших общих проектов. Мы с ним сделали восемь интервью с итальянскими президентами и премьер-министрами. Очень интересно было смотреть, как он общался с Берлускони. О, это отдельная история. Это была такая тонкая игра умов, хитрости и улыбок. У них было абсолютное наслаждение от общения друг с другом. Алексей Михайлович был по праву удостоен высокого итальянского ордена. И когда через несколько лет мне выпала эта же честь, я тогда сказал на церемонии, что в моей награде я заслуживаю только булавку, поскольку считаю, что большая часть этого ордена, конечно же, принадлежала по праву Алексею Михайловичу.

Я хочу рассказать только об одном моменте, может быть самом поразительном за все годы общения с ним. Это были трагические часы ухода из жизни Папы Иоанна Павла II, у которого с Алексеем Михайловичем были особые отношения, у них была какая-то глубокая внутренняя близость. В этом зале все, я думаю, помнят, как Его Святейшество уходил. Долго, мучительно, тяжело… И как-то так случилось, просто по совпадению, что я находился в аппаратной информационной службы одного из ведущих телеканалов, когда по экранам побежала строка, что Папа скончался. Это не было неожиданностью, потому что все знали, что уходят последние дни, часы Его Святейшества на бренной земле. И вдруг у меня раздался телефонный звонок Букалова. Я услышал, как Алексей Михайлович буквально криком кричал: «Миша, это неправда! Он еще жив!» Хотя жить Папе еще оставались буквально минуты, но вот в этом звонке, мне показалось, было два порыва Алексея Михайловича. Один – высочайшего профессионала-тассовца, который не может допустить, чтобы появилась ложная новость, хоть она была и не на тассовской ленте, а на телевизионных экранах. И второе. Алексей Михайлович уже не сможет, к сожалению, ни подтвердить, ни опровергнуть, но мне показалось, что Букалов так относился к Папе (и вообще он был такой человек), что он поверил в чудо. Что раз этого не случилось в те минуты, то, может быть, Всевышний сжалится над уходящим великим Папой и этого вот сейчас не произойдет. Мне показалось это тогда, и я искренне верю в это сейчас, что тогдашний надрыв в голосе Букалова в огромной степени характеризует его человеческие качества… Алексей Михайлович, спасибо Вам, что Вы еще живы…

Доменико Джани[105]

Ho conosciuto Alioscia moltissimi anni fa, alla fine degli anni 80’ quando – su invito di Raissa Gorbaciova – portammo lo spettacolo religioso – «Francesco d’Assisi, uomo di Pace», – in Unione Sovietica, il primo di questo genere dopo la rivoluzione del 1917. Facevo parte di un gruppo ecclesiale, “Comunità del Sacro Cuore», legato alla omonima Parrocchia in Arezzo, che seguiva un cammino formativo e spirituale con i frati francescani de La Verna (dove San Francesco ricevette le Stimmate) e i Monaci Camaldolesi, e di vicinanza al percorso di Giorgio la Pira, il Sindaco Santo di Firenze, così vicino anche alla Russia.

Alioscia, come responsabile della TASS a Roma, seguiva ovviamente tutto quello che riguardava il suo Paese e certamente questa notizia fu per lui molto ghiotta.

L’esperienza in Unione Sovietica, segnò la mia storia e quella degli amici di Arezzo, in Russia conoscemmo la grandissima figura dell’accademico Dimitry Seergeevich Lihachev.

In tutti questi anni il caro Alioscia è sempre stato una fgi ura fraterna di grande riferimento, vera statura morale importante per la mia vita.

Siamo sempre rimasti in contatto ma le nostre strade si sono reincrociate quando, nel 1999, fui chiamato al servizio della Santa Sede, prima come vice Comandante della Gendarmeria e poi dal 2006 quale Comandante e Direttore dei Servizi di Sicurezza e Protezione Civile.

Tantissimi sono i ricordi, le nostalgie e le emozioni nella mia mente. I viaggi internazionali che lui seguiva e di cui era attento osservatore e narratore. Non c’era Viaggio Apostolico del Papa, che – all’inizio o al termine non ci trovassimo in aereo per scambiarci opinioni e passare qualche momento insieme.

Alioscia desiderava ardentemente la visita del Papa (Giovanni Paolo II, Benedetto XVI, Francesco) in Russia e tanto esultò quando Francesco poté incontrare il Patriarca Kirill a Cuba.

Seguì con grande enfasi gli incontri del Papa con Gorbaciov e quelli con Putin.

Giovanni Paolo II era molto devoto alla Madonna di Kazan. Egli aveva ricevuto in dono nel marzo 1993, l’icona della Madonna di Kazan che il Papa custodì nel suo studio privato fino a quando, il 28 agosto 2004, nell’impossibilità di recarla personalmente in Russia, la donò al Patriarca di Mosca Alessio II, quale auspicio per il dialogo tra la Chiesa cattolica e quella ortodossa.

La cerimonia di consegna si è svolta presso la Cattedrale della Dormizione a Mosca per mano del cardinale Walter Kasper, l’allora presidente del Pontifci io consiglio per la promozione dell’unità dei cristiani.

La notte precedente alla partenza potei custodire per una notte nella mia abitazione la Sacra Icona per la quale ho autentica e vera venerazione e presso la cui immagine mi reco ogni volta che sono tornato a Mosca.

Pur non essendo credente, Alioscia aveva un senso religioso molto profondo, amava e credeva nel dialogo interreligioso, desiderava davvero un mondo migliore, fondato anche sui valori della fede.

L’amicizia si rese sempre più forte negli ultimi anni. La cara Galia, come guida vaticana accompagnava i turisti e così quelle volte che ci vedevamo, Alioscia sempre mi rammentava la sua amata moglie.

Appresi solo alla fine delle gravi condizioni di Alioscia.

Sia Galia che la cara Vera Shcherbakova, sua collega e successore nell’incarico alla TASS, mi informarono della situazione clinica in cui versava Alioscia e chiesero un mio intervento.

Ne parlai subito ad un grande luminare del Gemelli che si rese disponibile a visitarlo. Purtroppo la mattina che avremmo dovuto raggiungerlo fummo a nostra volta informati della sua dipartita.

L’ho seguito ed accompagnato al cimitero, con non poca emozione apprendendo quanto egli fosse stimato ed amato come mi aveva testimoniato (e lo rinnovo in questa occasione) l’Ambasciatore Avdeev.

Solo voglio dire il mio GRAZIE. Grazie carissimo Alioscia per tut-to quello che hai fatto come uomo e giornalista, come intellettuale, come amico! Grazie per il bene che hai voluto al Papa ed alla Sua missione universale; grazie per aver saputo costruire ponti, per credere nel dialogo, per amare la professione ed essere stato libero nel pensiero e nell’informazione.

Sono stato davvero felice che il Papa lo abbia ricordato con delle bellissime parole all’inizio del Viaggio Apostolico che lo portava a Panama, il 23 gennaio 2019:

”Quello di oggi è il primo volo [si riferisce ai suoi viaggi internazionali] nel quale manca un collega al quale io volevo tanto bene: Alexej Bukalov, della Tass. Un uomo di un grande umanesimo, quell’umanesimo che non ha paura dell’umano, fino al grado più basso, e non ha paura del divino, fino al più alto. Un uomo che era capace di fare delle sintesi di stile dostojevskiano… Sono sicuro che a tutti noi mancherà. E adesso vi invito a un attimo di silenzio e poi una preghiera per lui. Padre nostro… Requiem aeternam…»

Anch’io lo ricordo con una preghiera, certo che Alioscia, dal Cielo ci è vicino!

Алёша был глубоко проникнут религиозным началом

Я познакомился с Алешей очень давно, в конце 80-х годов, когда по приглашению Раисы Горбачевой мы привезли в Советский Союз спектакль на религиозный сюжет «Франциск Ассизский – человек мира», первое после революции 1917 года драматическое представление в данном жанре. Я был членом религиозной группы «Община Святого Сердца Иисуса», связанной с одноименным приходом в Ареццо, следовавшим по пути духовного познания бок о бок с францисканцами Ла Верны (где Святой Франциск получил стигматы) и монахами-камальдулами, схожим со стезей Джорджо Ла Пира, канонизированного мэра Флоренции, которому была так близка Россия.

Алёша, как руководитель римского отделения ТАСС, конечно же, следил за всеми новостями, связанными с его страной, и принял это известие весьма близко к сердцу.

Поездка в Советский Союз стала судьбоносным этапом в моей жизни и в жизни моих друзей из Ареццо, в России мы познакомились с выдающимся ученым и деятелем академиком Дмитрием Сергеевичем Лихачевым.

Все эти годы Алёша воистину был мне словно брат, неизменно оставаясь подлинным, высоким моральным ориентиром в моей жизни.

Мы никогда не теряли друг друга из виду, и наши пути пересеклись вновь в то время, когда я в 1999 году поступил на службу Святейшего престола – сначала в качестве заместителя командира Жандармского корпуса, а затем, начиная с 2006 года, как комендант и руководитель службы безопасности и обеспечения общественного порядка.

Память моя переполнена воспоминаниями, ностальгическими переживаниями и эмоциями. Я вспоминаю освещаемые им международные поездки, за которыми он внимательно следил, оставляя подробные описания. На борту самолета, в начале или по окончании каждого апостольского визита, мы неизменно оказывались вместе, обмениваясь мнениями.

Алёша горячо ратовал за визит понтифика (Иоанна Павла II, Бенедикта XVI, Франциска) в Россию и испытал огромную радость, когда Папа Франциск встретился на Кубе с Патриархом Кириллом.

Он с большим энтузиазмом освещал встречи Папы с Горбачевым и Путиным.

Иоанн Павел II глубоко чтил образ Казанской Божьей Матери, полученный им в дар в марте 1993 года. Понтифик хранил икону Казанской Богоматери в своих личных покоях вплоть до 28 августа 2004 года, когда он, не имея возможности лично отправиться в Россию, подарил ее московскому Патриарху Алексию как залог диалога между католической и православной церквями.

Церемония передачи, осуществленной кардиналом Вальтером Каспером, тогдашним председателем Папского Совета по содействию христианскому единству, прошла в Московском Успенском соборе.

Накануне отъезда святой образ на протяжении целой ночи хранился в моем доме, образ, почитаемый мною всем сердцем, перед которым я молюсь каждый раз, когда бываю в Москве.

Не будучи обрядово верующим, Алёша был глубоко проникнут религиозным началом, он ценил межконфессиональный диалог и верил в него, он действительно мечтал о лучшем мире, опирающемся, помимо прочего, на ценности веры.

В последние годы наша дружба крепла все сильнее. Встречаясь со мной, Алёша неизменно упоминал в беседе свою любимую супругу Галину, работавшую туристическим гидом в Ватикане.

Я слишком поздно узнал о том, что Алёша находится в тяжелом состоянии.

Галя и Вера Щербакова, его коллега, сменившая Алешу на посту в ТАСС, сообщили мне о его клинической ситуации и попросили о помощи.

Я незамедлительно обратился к видному специалисту клиники «Джемелли», заявившему о готовности осмотреть его. К сожалению, утром того дня, когда мы должны были посетить Алешу, нас настигло известие о его кончине.

Я проводил его в последний путь, с огромным волнением узнав, сколь велики были любовь и уважение к нему, что подтвердил (и я пользуюсь возможностью, чтобы вновь повторить это) и посол Авдеев.

«СПАСИБО» – вот все, что я хочу сказать. Спасибо, дорогой мой Алёша, за все, что ты сделал как человек и журналист, как интеллигент, как друг! Спасибо за любовь, которую ты питал к Папе и к его мировой миссии; спасибо за твое умение наводить мосты, за веру в диалог, за любовь к профессии, свободомыслие и исповедание свободы информации.

Я был по-настоящему счастлив, когда Папа помянул его чудесными словами в начале апостольского визита в Панаму 23 января 2019 года:

«Сегодня – первый рейс [имеются в виду зарубежные поездки] без нашего коллеги, который был мне так дорог: без Алексея Букалова из ТАСС. Это был великий гуманист, гуманист, которому не чуждо ничто человеческое, вплоть до самых обыденных проявлений, как и, равным образом, самое возвышенное и небесное. Человек, способный кратко излагать мысли в стиле Достоевского… Я знаю, как нам всем будет его не хватать. А сейчас прошу вас о минуте молчания, после чего мы помолимся о нем. Отче наш… Покой вечный…»

Я тоже поминаю его в молитвах и уверен, что и там, на небесах, Алёша остается рядом с нами!

Джулиани Рита[106]

Памяти Алексея Михайловича Букалова

Уход из жизни дорогого человека неизменно оставляет огромную пустоту в сердце. Именно это ощущают те, кто знал Алексея Букалова, которого я, с чисто итальянской непринужденностью (в отношении которой он вовсе не имел ничего против!), фамильярно звала просто Алёшей. И лишь сейчас, из сводок новостей, я узнала его отчество, но могу себе представить его удивление, если бы я стала именовать его Алексеем Михайловичем. Трудно сохранять объективность, говоря о близком друге, которого уже нет с нами, потому что невозможно избежать опасности впасть в риторику, но, чтобы отдать дань памяти Алеше, я все же рискну.

Я была знакома с ним целую вечность и даже не могу вспомнить, как, где и когда нас представили друг другу. Фундаментом наших отношений стала общая дружба с незабвенным, ироничным, утонченным, великолепным писателем Асаром Эппелем, который, в бытность свою в Риме, обычно останавливался в его гостеприимном и чудесном доме в районе ЭУР.

Каждый раз, когда мне доводилось видеть Алешу, включая нашу последнюю встречу, у него на губах была улыбка – сердечная, открытая, обезоруживающая. Когда я думаю о нем, мне вспоминается название романа Василия Каменского «Путь энтузиаста», потому что и его жизнь влеклась вперед, держалась силой огромного жизненного порыва, глубинным энтузиазмом, позволявшим ему дерзать и выигрывать сложные партии, например, пробовать свои силы в научных исследованиях, будучи журналистом, переводчиком, сценаристом, писателем. Так, своему кумиру Пушкину он посвятил две монографии – «Пушкинская Италия» и «Пушкинская Африка», вышедшие, соответственно, в 2004 и 2006 годах, и оказал мне честь, поднеся эти книги в подарок, словно извиняясь при этом за свой переход из категории «любителя» в сферу филологии. Тем не менее этот «неправильный» ученый, «любитель» в русской литературе в 2012 году стал лауреатом международной литературной премии «Н. В. Гоголь в Италии». Написанные им книги свидетельствуют о его огромной культурной пытливости, страсти, любви к нелегким задачам и к родоначальнику русской литературы. Как и для множества русских людей наших дней и прошлых времен, для него Пушкин являлся абсолютным синтезом и воплощением России, Россией «карманного формата», которую можно увезти с собой в любую точку мира. Букалов, вслед за Владиславом Ходасевичем, мог бы повторить слова из написанного им в эмиграции стихотворения, посвященного творчеству великого поэта: «…восемь томиков, не больше, / И в них вся родина моя».

Мое последнее воспоминание о Букалове также связано с его любовью к русской культуре. Уже пораженный недугом, полуослепший, он в 2018 году пришел на одно из заседаний Римского кружка русистов, в сопровождении неразлучной и преданной супруги Гали, на презентацию книги. Немотря на это состояние, улыбка не покидала его лица, так же как и желание поделиться с другими рассказами о былых встречах с видными представителями русской и итальянской культуры. Он любил рассказывать увлекательные истории о своем личном знакомстве с Бродским и с римскими понтификами, которых он в качестве аккредитованного журналиста-международника сопровождал в папских апостольских визитах. Он был очень привязан к Папе Иоанну Павлу II, в составе «пресс-пула» (или лучше «свиты») которого посетил Казахстан, Армению, Азербайджан, Болгарию, Хорватию, Швейцарию и Францию, и подолгу с ним беседовал, как и равным образом с более строгим, сдержанным и замкнутым Бенедиктом XVI, сопровождая его в многочисленных поездках в двадцать одну страну.

Даже Папа Франциск, которому довелось общаться с ним меньше своих предшественников, публично помянул личность и творчество Букалова, выразив глубокое сожаление по поводу его кончины. Представим себе, что мог бы сказать о нем Иоанн Павел II, с которым их связывали многолетние профессиональные и человеческие отношения?

Если такая официальная фигура, как Папа Римский, вспоминает о нем с сердечным сожалением и уважением, то как можем мы, дружившие и часто видившиеся с ним, не ощущать одиночество, потерю, пустоту теперь, когда Алёша оставил нас?

Рим, 14 марта 2019 года

Долин Антон

Человек с улицы Гуманизма

Имя Алексея Букалова я впервые услышал в конце 1990-х, когда после пяти изнурительных и бессмысленных лет на филфаке МГУ устроился работать на радиостанцию «Эхо Москвы». Там все занимались всем, особенно мы – молодые корреспонденты. Когда приходила любая новость из Италии (в особенности это касалось политики и ватиканских вестей), каждый дежурный знал: пора звонить Букалову. Я тоже не раз был в роли такого дежурного. Мне рассказали, что Букалов – римский и ватиканский спецкор ТАСС, но привыкнуть к этой мысли я так и не смог. Для меня ТАСС всегда был чем-то академичным, заскорузлым, советским и основательным, и с живой человеческой, часто иронической, интонацией Букалова эта аббревиатура никак не связывалась.

Много лет спустя мы познакомились лично – в Италии, где же еще? Букаловы – Алексей Михайлович и его жена Галя, без которой его невозможно было себе представить, – приезжали ежегодно в Венецию на фестиваль, хоть кино и не было их специализацией (однако они его любили, прекрасно знали, а сам Букалов обожал рассказывать о том, как давным-давно в Москве судьба свела его с Федерико Феллини). Но не в кино же дело. Мы моментально подружились, и меня пригласили в римский дом Букаловых – резиденция ТАСС представлялась, да и оказалась, чем-то вроде древнеримской виллы, где отдыхают после государственных дел патриции. Недаром пса Букаловых звали Нероном. Находился дом на окраине Рима, на улице Гуманизма: говорящее название.

Алексей Михайлович был человеком невероятным – из тех, к кому применима избитая формула «больше таких не делают». Но и раньше не делали. Его харизма была связана и с уникальным талантом рассказчика, и с удивительной эрудицией, и с личным обаянием, теплом, открытостью, способностью к моментальному контакту. Разумеется, с неослабевающим любопытством, никак не связанным с возрастом, – вообще-то, свойством, присущим гениям.

О его профессиональных талантах и бесчисленных регалиях лучше расскажут другие: званий, медалей и почестей не счесть, из снимков Букалова с выдающимися деятелями культуры и политики можно составить толстенный фотоальбом, широта его взглядов, интересов и дарований поражала неизменно. Он принадлежал к поколению людей рубежа 1980–1990-х, для которых «демократия» и «либерализм» были не пустыми дежурными словами, а основой мировоззрения, этическим кодексом. Признаюсь, дороже для меня все-таки был не Букалов-деятель, а Букалов-человек, собеседник и друг.

У него было две обсессии, два любимых персонажа, образами и следами которых был заполнен не только его дом, но его мышление и речь: Пушкин (он был пушкинистом со стажем, автором многих текстов и даже фильмов о русском национальном поэте) и Пиноккио; у меня дома есть его подарок, мой младший сын увез из Рима одного из деревянных человечков Букалова. Между двумя «П» немало общего. Независимый характер, чувство юмора, необходимость постоянно пребывать в движении, быть частью окружающего мира – но хранить ироническую дистанцию по отношению к нему. А еще что-то детское, умение открывать для себя людей и явления, бесконечно удивляясь им и радуясь, не подчиняться стереотипам, вдохновенно фантазировать, хранить оптимизм даже в самых жутких ситуациях. Пишу и понимаю: это все не о них, а о нем, которого мир знал в качестве легенды журналистики, а близкие – как бесстрашного Пиноккио и настоящего поэта.

Долина Вероника

Как будешь в Риме – сразу заходи,

Такие получала телеграммы.

И вспыхивала лампочка в груди,

Светила, грела через мелодрамы

Непышного московского житья,

Которое лишь нам одним знакомо.

Не Рим, не Рим. И улица моя,

И все устройство мира или дома

Какие-то… не так, как у людей.

Не так как полагается. С улыбкой

Вас редко встретят на Москве моей

Ну разве что казенной, скудной, липкой.

Как в Риме будешь – сразу заходи.

Там люди есть. И чуть не в Ватикане

Толкни себя под локоть, устыди

Между кофейнями и бутиками,

Бери себя за шкирку и звони,

Беги бегом, оставь свой зал читальный.

Туда, где есть Букаловы твои.

Где обитает человек хрустальный.

Живой и ясный. И не за стеной,

А виноградный, солнечный, хороший –

Тебе откроет человек родной.

Алёша с Галей, да ещё с Нерошей.

Зильберквит Марк

Три жизни Алексея Букалова

Земную жизнь Алёши Букалова можно условно разделить на два периода, неравных по протяженности и по значимости: до отъезда в Италию и, собственно, «итальянский» период. Отбывая в 1991 году в командировку в Рим как корреспондент ТАСС, Алёша вряд ли мог полагать, что уезжает навсегда (короткие приезды в Россию в данном случае не в счет), что Рим придется ему, как, вероятно, не мог прийтись ни один другой город мира, и что он сам станет одной из наиболее ярких фигур в культуре «русского» Рима конца прошлого и первых двух десятилетий нынешнего века.

Подружились мы очень рано, в юности. Из нашей компании Алёша был самым старшим и во многих вопросах самым зрелым. Раньше всех нас женился и раньше всех нас начал свою карьеру.

Это были 60-е годы, когда нам, студентам или только что окончившим вузы, привыкшим, как водилось у каждого из нас дома, все обсуждать вполголоса, вдруг стало возможно реально ощутить первые глотки свободы. Мы смогли взять в руки выпущенный после многих лет «непечатания» сборник стихов Пастернака, изданный на газетной бумаге альманах «Тарусские страницы», побывать на «бульдозерной» выставке, послушать в Доме композиторов музыку Шнитке, Денисова, Губайдуллиной. И все это мы проходили вместе – я, Алёша Букалов, Женя Баранкин и наши многочисленные друзья…

Потом так сложилось, что мы не виделись с Алёшей многие годы. И снова встретились в Москве, куда я стал приезжать из Нью-Йорка, а Алёша – из Рима. Мы общались нерегулярно, неподолгу, то в Италии, то в России, но уже были вместе и с тех пор не расставались. Это был уже не молодой интеллектуал, каким я знал его раньше, а седовласый зрелый мудрец. Но при этом – такой же удивительно теплый, открытый, со свойственным только ему обаянием.

И вот настало 27 декабря 2018 года, и его жизнь оборвалась, завершилась…

Я часто вспоминаю Алёшу и думаю: одна ли это была жизнь? Смею утверждать, что он прожил минимум три жизни. Так, по крайней мере, мне видится его последний, 27-летний «итальянский» период.

Естественно, первой была его профессиональная жизнь.

Приезд Алёши в Италию совпал с историческими, молниеносно меняющимися событиями в России. Фактически рождалась свободная от лжи и фальши демократическая журналистика. И Алексей Букалов был одним из первых, кто в подаче материалов о Западе, об Италии, стряхнул шелуху советских штампов. Он стал отправлять не просто объективные корреспонденции. От репортажа к репортажу он полностью раскрепощался и перестал бояться проявлять свою яркую журналистскую индивидуальность, обогащая конкретную фактическую информацию своей широкой эрудицией.

Но Рим есть Рим, и именно там находится Ватикан. Для Алексея Букалова мир Ватикана стал важнейшей частью не только профессиональной, но и его личной судьбы. Не надо забывать, что его официальный пост назывался «руководитель представительства ТАСС в Риме и Ватикане». В 2001 году он, первым из российских журналистов, вошел в так называемый «папский пул» – группу журналистов, которые имели особую привилегию быть рядом с понтификом и даже лично общаться с ним. Помимо пресс-конференций и различных мероприятий в Ватикане, на которых по долгу службы присутствовал Алексей, он совершил в общей сложности тридцать четыре поездки с понтификами, в течение которых часто (особенно во время длинных перелетов) представлялась возможность близких контактов с Папой Римским.

Естественным результатом его погружения в жизнь Ватикана, общения с понтификами стала его книга, которая так и называется: «С понтификами по белу свету. Записки участника папского пресс-пула».

Это был, по сути говоря, первый серьезный источник, в котором автор приоткрыл русскому читателю завесу таинственности, окружающую все, что происходит за стенами Ватикана, – особые иерархические отношения между ватиканским «генералитетом», тонкости церемониалов и множество других, ранее никем не описанных моментов. Но наиболее интересное – это его свидетельства, что называется, из первых уст, о главной фигуре католического мира – Папе Римском. Алексей Букалов рассказал о трех понтификах – Иоанне Павле II, Бенедикте XVI и Франциске, с которыми ему довелось близко видеться и общаться. Стиль книги – не исследование, это талантливые публицистические зарисовки, автор которых обладал тонким аналитическим умом и точным журналистским пером.

Как еще могли бы мы (и тысячи читателей!) узнать о пронзительном эпизоде, свидетелем которого стал Алёша и который он описал в своей книге?

Когда Папа Иоанн Павел II, поразив весь мир, совершил поездку в Освенцим, Алёша оказался в авангарде группы журналистов, шедших по территории бывшего концлагеря вслед за понтификом. Была пасмурная погода. В какой-то момент журналистам было предложено остановиться, и понтифик проследовал далее один. Вскоре он остановился у огромного камня, положенного в память о погибших в Освенциме детях. Вдруг Алёша увидел, как он поднял руки к небу, и ясно услышал, как тот произнёс по-польски: «А где ты был в это время, Боже?!»

Далее, вспоминает автор книги, произошло нечто вроде чуда: в небе появилась огромная радуга…

По собственному признанию, Алёша не был воцерковлен-ным. Но, возможно, именно потому, что он так близко соприкасался с понтификами, он с большим уважением писал и говорил о религии. И с огромным пиететом, даже с некоторым поклонением он относился к понтификам, понимая их мудрость и в определённом смысле величие.

Такое отношение высоко ценил Папа Франциск II, к которому Алексей питал особую симпатию и больше общался, чем с двумя его предшественниками. И в начале своего апостольского визита в Панаму 23 января 2019 года понтифик счел нужным сказать прощальное слово. Он назвал Алексея Букалова «человеком огромного гуманизма, способным на выражение мысли в стиле Достоевского». Папа Римский также счел нужным объявить минуту молчания и завершить ее молитвой «Отче наш».

Второй жизнью Алёши была его страсть к Пушкину и неустанные усилия внести свою лепту в изучение жизни и творчества поэта.

На серьёзное занятие пушкинистикой его вдохновил академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Во время одной из их встреч Алёша признался в своем увлечении. Однако при этом поделился с Лихачевым своими опасениями: он чувствует, что ему есть что сказать о Пушкине, но, не имея специального литературоведческого образования, он не готов стать в один ряд с профессиональными пушкинистами. В ответ Алёша услышал следующее: «Конечно, это опасно, но у вас есть две собственных тропинки к Пушкину, африканская и итальянская, которых нет у моих коллег. Вы были в Африке, вы можете писать про Ганнибала; и свой итальянский язык используйте – напишите о Пушкине и об Италии…»

И он пошел по обеим тропинкам, пошел своим путем и сделал то, за что не брались (да, по сути, и не смогли бы сделать) именитые пушкиноведы.

«Пушкинская Италия» Алёши – книга-парадокс. Это как бы путешествие Пушкина по Италии, которое… он не совершал, поскольку «невыездному» поэту не суждено было сюда попасть. Но итальянские мотивы, образы Италии постоянно будоражили воображение поэта, их очень много в его стихах, прозе, и они очень разнообразны по своей природе. Алёша деликатно, не выпячивая себя, как бы воссоздает контекст пушкинских строк. Помимо того что он раскрывает читателю, что натолкнуло Пушкина на тот или иной итальянизм, он использует весьма смелый, но полностью оправданный прием: включая свой опыт, свое (уникальное!) знание итальянской истории, культуры, реалий, Букалов предлагает вероятный исторический фон, из которого мог бы родиться тот или иной пушкинский итальянский образ.

Хотя Алёша вслед за названием книги добавил подзаголовок «Записки журналиста», он поскромничал. Конечно, эта книга – полноценное литературоведческое исследование, может быть не во всем строго научное, отчасти беллетризированное, что нисколько не снижает его ценность. И подтверждением тому служит следующий факт: авторитетные пушкинисты отмечали, что Алексей Букалов «открыл новые перспективы в изучении биографии и творчества поэта».

Профессиональная жизнь Алёши поначалу складывалась не вполне гладко. По всем своим данным он мог бы начать свою карьеру с какой-нибудь крупной западной страны. Однако власти придержащие решили по-иному, и он был направлен в Африку.

Но нет худа без добра: здесь Алёша и приступил к осуществлению своей идеи и начал изучать тайну африканских корней Пушкина. «В “Пушкинской Африке», – писал он, – я привожу новую, камерунскую версию о происхождении А. П. Ганнибала… Рассказывая об удивительной биографии чернокожего предка великого русского поэта, я восстанавливаю пропавшее или не очень отчетливое звено между Пушкиным и героем его романа, пытаясь восстановить ветви семьи великого поэта и проникнуть в его корни».

Факт того, что Алёша точно с исторической точки зрения и ярко как литератор выявил важность для самого поэта его африканских корней, сформулировал писатель Владимир Порудоминский в предисловии к его книге: «Африканский миф в жизни, творчестве, судьбе Пушкина нечто совсем иное, чем миф итальянский… Африка для Пушкина нечто совершенно свое, ни с кем не делимое, – не только сфера притяжения, область интересов и творческих занятий, но часть его “Я”».

Именно этого Пушкина-человека и Пушкина-поэта впервые открыл нам Алексей Букалов.

Но, может быть, венцом его поклонения Пушкину и одновременно уникальным моментом «сотрудничества» с Папой Римским было необычное действо, в котором Алексею Букалову довелось участвовать. В конце 90-х годов секретариат Иоанна Павла II пригласил четырнадцать журналистов папского пула и рассказал о готовящемся проекте. Среди них был и Алёша. Понтифик решил провести особую церемонию, в основе которой будет четырнадцать эпизодов из Библии, повторяющих соответствующее количество остановок Христа, шедшего на Голгофу.

Перед авторами стояла задача дать свою интерпретацию определенного фрагмента. Эпизоды распределялись простым способом: каждый «тащил» бумажку с названием. Алёше досталась едва ли не самая сложная тема: Иуда. Переполняемый гордостью, что он попал в число избранных и понтифик будет оглашать написанный им текст, он долго не мог найти нечто, что, как ему казалось, должно подчеркнуть экстраординарность события. И тут ему вспомнилась первая строка пушкинского стихотворения «Подражание италианскому»: «Как с древа сорвался предатель ученик», которая так хорошо «ложилась» на написанный им текст как эпиграф. Однако перед тем, как приступить к этой работе, его, как и остальных авторов, предупредили, что включение дополнительных текстов, кроме основного, невозможно. И все же Алексей снова отправился в секретариат понтифика и стал убеждать, что его идея не испортит весь эпизод, а напротив – придаст дополнительную убедительность. Все решил сам Иоанн Павел II, который согласился прочитать написанный Алексеем текст с эпиграфом. Как вспоминал потом Алёша, это был один из самых волнующих моментов в его жизни, когда во время церемонии над многотысячной толпой людей, расположившихся между Колизеем и площадью Венеции через громкоговорители разнеслось: «Poeto russo Alexander Pushkin…»

И наконец, третья жизнь Алёши – каким он был для нас, своих друзей.

О Букалове часто говорили, что, оставаясь по принадлежности к культуре русским, он стал выдающимся римлянином. Для скольких людей, приезжавших из России, он был открывателем Рима! Это были и официальные лица, которым Алёша показывал город, что называется, «по долгу службы». И конечно, многочисленные друзья, знакомые друзей.

Так было и со мной, и моей женой Леной, когда, попав в Рим вместе с нашими близкими друзьями, которых прежде никогда не видел, мы сначала встретились в одном из его любимых (очень простых) ресторанов, а на следующий день, ведомые Алёшей, вместе осматривали Рим и затем отправились в загородную резиденцию Папы. Это были незабываемые часы, когда мы ловили каждое слово Алёши. Рассказывал он без позы и пафоса, перемежая факты и относительно простые вещи с очень глубокими экскурсами на ту или иную тему. И все это вместе завораживало. Казалось, что он жил здесь, в Риме, всегда и лично присутствовал при всех описываемых им событиях. Вспоминаю и другой визит в Рим, на этот раз с моей дочерью Джулией и ее сыном Алексом, с которой семья Букаловых поддерживала отдельно от меня самые теплые отношения. Когда Алёша в их присутствии рассказывал что-то о событиях в Италии прошлого и позапрошлого веков, Алекс, тогда начавший интересоваться историей, вдруг спросил его: «А Вы Муссолини знали лично?»

По части знания Рима и европейской культуры у Алёши был очень сильный конкурент – его очаровательная жена Галочка. В экскурсиях по римским достопримечательностям ей нет равных. Вместе они были уникальной парой и несравненными по гостеприимству друзьями. Наиболее близким выпадало счастье быть гостем в их необычной, типично римской квартире, которую иногда называли «неофициальным посольством российской интеллигенции в Риме».

Особую отзывчивость Алёши я испытал во время очень важного момента в моей издательской жизни. Я готовил к изданию книгу Натана Эйдельмана и Юлия Крелина «Итальянская Россия», никогда прежде не издававшуюся и случайно найденную в рукописи моим другом Львом Гинзбургом.

История появления книги была достаточно необычной, и узнал я ее, когда книга была уже готова к публикации. Оказалось, что оба автора были в свое время гостями великого Тонино Гуэрры. Он и предложил им написать книгу на эту тему. Выяснив это обстоятельство, я набрал телефон Алёши и спросил, знает ли он Тонино (хотя был уверен, что среди итальянских деятелей искусства нет никого, кого бы он не знал), и пояснил, что хотел бы передать через Алёшу просьбу Тонино написать короткое вступление к книге, на которую он вдохновил авторов.

Алёша с интересом выслушал всю историю и сказал: «Я очень давно знаю Тонино, и у нас чудесные отношения. Но когда я закончил свою книгу “Пушкинская Италия” и попросил его написать предисловие, Тонино ответил, что создает сценарии, стихи, прозу, но никогда не пишет предисловия к чужим книгам». Я с сожалением выслушал это, и мы попрощались. Прошло не более часа, как зазвонил мой телефон. Я услышал в трубке возбуждённый голос Алёши: «Ты можешь себе представить? Я позвонил Тонино, он вспомнил всю историю с этой книгой и согласился!»

Алёша, как и подобает настоящему другу и, наверное, как человек, «болеющий» за все, что проливало свет на русско-итальянские культурные связи, искренне радовался за меня и мою книгу. Через пару дней я получил от него по электронной почте рукописное предисловие Тонино Гуэрры, которое воспроизведено в книге.

Прошел год, как Алёши Букалова не стало. Уникальное место, которое он занимал в Риме, по всей вероятности, никем никогда не будет занято. Да, пожалуй, неверно говорить только о Риме, Италии.

Есть в истории культуры люди, которые не произвели революцию, но посильно были ее верными хранителями, рыцарями, делая для ее сохранения много не всегда заметных, но важных шагов. Без них культура не может существовать.

Таким был Алексей Букалов.

А мы, его близкие, всегда будем помнить нашего Алёшу – светлого человека, интеллигента самой высокой пробы – и радоваться, что мы были его друзьями.

Алексею Букалову к 75-летнему юбилею

АКРО-СОНЕТ

А что, мой друг, ужель семьдесят пять?

Легко сказать, но нелегко смириться…

Ему, что в Пушкина сумел так углубиться,

Кто смог его в Италию послать?

Словам божественным так цену знать!

Евангелие им нижайше чтится,

Йом Кипур – в синагогу, не молиться –

Без слов среди своих тут постоять.

Умел всегда до четырех считать –

Когда пред словом ПАПА преклониться,

А главное – как раб на ТАСС трудиться –

Ломаться, но талантливо писать.

О, славный римлянин, работал ты без сна.

Воздастся пусть тебе теперь сполна.

Крупников Дмитрий

Дорогой Алёша,

Это как-то странно, и неправильно, и несправедливо, что пишу о тебе я, а не ты обо мне: ведь перо – это твое призвание, а не мое. Но что поделать?

Наша дружба была взаимной и ответной, а мое письмо – увы – безответным. Но, к сожалению, изменить это мы не в силах, как бы ни старались, и потому печатаю без твоей редакции и твоей визы.

Обнимаю, твой Дима

Молча не познакомишься

А мы и не умеем молчать!!

«Сомалийская пословица» – так Алёша написал в «Сомалийских тетрадях», подаренных мне.

Я не мог предположить, что простое любопытство – желание узнать, чем же нас на неделе будет кормить столовая пансионата «Ригахиммаш» в Пабажи, – познакомит меня с человеком, дружба с которым будет на всю жизнь. Оказалось, что и Алеши (Алёша большой и Алёша маленький) тоже в тот же момент страдали таким же любопытством, и я увидел Алешу маленького, с которым мы познакомились в этом же пансионате годом раньше, когда он был здесь со своей бабушкой. Мина рассказывала нам про свою дочь Галю и зятя Алешу. На своем немецком русском она говорила: «Он огромный и светлый, он занимает всю комнату». Было трудно себе это представить, но потом я понял, что она была права.

Если бы не дипломатическая закалка Алеши большого, то дружбы не было бы: увидев Алешу маленького, я спросил, с кем он в этот раз, и, услышав «с родителями», сказал: «Познакомь меня со своей мамой!» Алёша большой подумал: «Сейчас я тебя познакомлю», но начался разговор, и общение, и дружба.

Был замечательный август 1982 года, и мы проводили отпуск в Пабажи в основном на пляже – загорали, купались и активно не молчали. Мобильников еще не было, нас ничто не отвлекало, Алёша рассказывал различные истории, которых у него, как оказалось, было бесконечное множество, я все впитывал и даже начал различать разные имена и фамилии друзей – потом эти имена-фамилии обретут физические очертания.

Галя и Алёша были с Алешей маленьким, а я с четырёхлетней Машей. Она была занята своими очень важными делами, строила песчаные куличи, купалась, играла с другими детьми, и, казалось, не слышала и не слушала нас. Однако однажды, завершив кулич, она через весь пляж в как-то странно наступившей тишине громко спросила: «Папа, а Брежнев жив?» Мы все обалдели, я опешил и громко, на весь пляж ответил «Жив, Машенька, слава Богу, жив». Пляж грохнул, а вопрос вошел в историю.

И, как оказалось, вопрос-то был правильный. Через два с небольшим месяца, 4 ноября 1982 года, мы с женой полетели в Москву. В Москве была снежная буря, вылет из Риги задержали на пару часов, а потом в Москве мы часа три не могли получить багаж. Но все это время Алёша с Галей терпеливо ждали нас в аэропорту. Мы с Алешей даже вышли на полосу к самолету искать багаж, нас задержали и чуть не арестовали.

Мы ехали домой по ночной Москве. «Голоса» передали, что сняли Кириленко», – поделился я новостью с Алешей. «Не могли, не было пленума», – ответил Алёша. И вот в четыре утра мы поехали к телеграфу смотреть – висит портрет Кириленко или нет. Портрета уже не было.

А потом были четыре удивительных, интересных и захватывающих дня в Москве. Улетели мы вечером 9 ноября, так как 10-го – день рождения жены. Сели в Риге отмечать, включили телевизор смотреть концерт в честь дня советской милиции – а концерта-то и не было. «Голоса» передали причину:

Умер Брежнев.

… И если можешь быть в толпе собою,

При короле с народом связь хранить…

Редьярд Киплинг «Если», перевод С. Маршака

Урок общения

Один из первых «уроков» для меня имел место летом того же 1982 года. Слава – мой коллега по вычислительному центру Министерства торговли Латвийской ССР, в котором я был старшим программистом, – пригласил меня в финскую баню, она была где-то между Пабажи и Саулкрасти – двумя соседними станциями северного взморья. Ну а я в благородном порыве пригласил Алешу с Галей и почти сразу пожалел и начал переживать: как это будет? Алёша и Галя – москвичи, люди высокого круга, а тут компания моих коллег, инженеров и технарей.

Плохо же я знал и Алешу, и Галю. Мы чудесно провели вечер, была замечательная баня, и, глядя со стороны, можно было подумать, что Алёша программист (ну, или старший программист), а Галя – оператор ЕС ЭВМ (мне кажется, не было должности старшего оператора). Да, они, конечно, не очень знали специальную терминологию, типа драйвера, ридеры, принтеры и прочее, но зато владели удивительным даром сердечного человеческого общения. Пригласивший меня коллега потом долго выяснял, что это у меня за такие друзья и как бы еще с ними пообщаться.

Last, but not the least

Я благодарен Алеше за знакомства с удивительными людьми, и одним из таких людей была Юля Добровольская.

Во время поездки в Москву в ноябре 1982 года Алёша взял меня к своей близкой знакомой и учительнице – она уезжала в Италию, и у нее дома были проводы. Из присутствующих там я запомнил Юрия Любимова.

Много лет спустя, в 2010 году, за пару недель до своего дня рождения (ему исполнялось 70 лет) мне позвонил Алёша и попросил уговорить Юлю приехать в Рим на юбилей. Я несколько раз видел Юлю, но не был уверен, что она меня знает и узнает, однако, набравшись духа, позвонил ей. «Здравствуйте, Юля, я Дима Крупников, друг Алеши Букалова, давайте поедем к нему на юбилей! Там и Нина Бейлина будет, и Любимов. Я за вами заеду», – на одном дыхании выпалил я.

Юля – незадолго до этого ей исполнилось 93 года – очень спокойно восприняла мое предложение и своим тихим голосом задала всего один вопрос: «Скажите, Дима, а что вы будете делать с телом, если я по дороге умру?» Я опешил, но нашелся: «Поедем на машине, так что если надо – развернусь и привезу тело в Милан».

Юля обещала подумать, и через день позвонила: едем поездом.

Я прилетел в Милан, на машине забрал Юлю из монастыря, где она отдыхала, и мы на поезде отправились из Милана в Рим. Было жарко, я старался не надоедать Юле, но все же спрашивал про ее жизнь, встречи, людей – было очень интересно.

На юбилей приехал и Юрий Петрович Любимов, и они с Юлей беседовали, а мы (ну, по крайней мере, я и еще кто-то из гостей) стояли рядом и с интересом слушали. Как вне контекста, показалась фраза Юрия Петровича: «Да, и отец старшему брату пощёчину дал». – «За что же, Юрий Петрович?» – спросил кто-то. «Да взял меня на похороны Ленина и обморозил – уж очень холодно было».

На обратном пути в Милан я попросил Юлю надписать мне ее книгу «Вместо постскриптума». Юля согласилась, и ее запись: «Мне 93 года, но у меня появляются новые друзья. Last, but not the least» – растрогала меня.

Алёша привлек меня к работе над расширенным изданием Юлиной книги, и мы очень старались преподнести новое издание Юле как подарок на ее 99-летие – 25 августа 2016 года. Но 25 июля Юли не стало. Книга тем не менее получилась замечательная благодаря Букалову и моему новому другу, Игорю Савкину, издателю этой книги.

О Московском кинофестивале

Отдельным и совершенно замечательным приключением было мое «участие» в Московском кинофестивале. Я прилетал к Алеше в Москву два раза – в 1983 и 1985 годах. Еще при знакомстве Мина рассказывала мне про работу на кинофестивале, а потом Алёша вспоминал о своих приключениях с переводами и ошибками. Не без юмора поведал, в частности, как однажды, переводя с итальянского без предварительного ознакомления с фильмом, ляпнул: «Как пожрешь, так и посрешь». На мой вопрос о литературном переводе Алёша ответил: было бы время, перевел бы «каков стол, таков и стул». Но времени не было, что первое пришло в голову, то и сказал.

И вот когда Алёша нечаянно обронил: «А ты не хочешь приехать на кинофестиваль?», то дважды ему меня спрашивать не пришлось.

По прилете он вручил мне чей-то пропуск переводчика английского (которым я владел) и список рекомендованных им фильмов. Я старательно наклеил на пропуск свое фото и тщательно изучил список картин – их было шестнадцать, по четыре фильма в день.

Алёша работал, и работал много – переводил и вечером готовился к переводам следующего дня, писал статьи и сценарии (кажется, в том числе про деревянного человечка). Я старался быть полезным, по возможности снабжал нас продуктами и смотрел фильмы. Я приезжал к сеансу, показывал на контроле свой пропуск со словами «У меня сейчас окно», и меня как своего пропускали на сеанс. Вечером я кратко конспектировал увиденное – дабы потом в Риге пересказать все это другим.

В дополнение к шестнадцати картинам был ночной просмотр фильма «Ганди». Это был какой-то закрытый сеанс, как мне помнится, вне программы фестиваля, по специальным приглашениям. Приглашен был, разумеется, Алёша, а он пришел «с мальчиком». Сеанс начался после полуночи, и утром мы с большим трудом продирали глаза.

Фестиваль подходил к концу, и я предложил Алеше махнуть в Юрмалу – немного отдохнуть после трудной работы. Он согласился. Мы прилетели в Ригу, под вечер добрались до нашей дачи в Меллужи и пошли на пляж – посмотреть закат. И тут я почувствовал ужасные угрызения совести: Алёша приехал в Ригу, а не отправился на юга к Гале, а здесь – типичное для нас свинцовое небо, серое море, мелкий дождь. Мы на что-то присели, Алёша (в кепке, с поднятым воротником куртки) посмотрел на все это и тихо сказал: «За семь верст киселя хлебать»… Можно представить мои переживания!

Но где-то наверху нас услышали. Утром мы проснулись под ясным голубым небом. Так мы провели несколько замечательных дней, и Алёша точно отдохнул.

Итальянец в России

Я очень ценил Алешины приглашения на различные «ивенты» – презентации его книг или вручения ему наград. Мне это было очень приятно.

Одним из таких событий стало вручение Алеше премии имени Гоголя за укрепление российско-итальянской дружбы. Торжества проходили в Риме, в зале мэрии на Палатинском холме. Премию вручала недавно избранная мэр Вечного города Вирджиния Рагги. Кроме Алеши, такую же награду получила Наташа Царькова – портретист Ватикана. У Алеши дома висел написанный ею портрет Пушкина.

Вечером после награждения я решил похвастаться связью моей родной Риги с Италией, и гордо сообщил Алеше: «А ведь и современная Рига своим образом обязана итальянцу!» Я думаю, что сей факт известен очень немногим в Латвии, как и то, что именем этого итальянца когда-то была названа одна из центральных улиц Риги.

«Ты о Паулуччи?» – поинтересовался Алёша, и я совершенно обалдел. «А ты откуда про него знаешь?» – «Так ведь он был губернатором Лифляндии и Псковской губернии, и это ему Пушкин подавал прошение о выезде из России и получил от него отказ».

До свиданья, друг мой…

Момент, когда я узнал о смерти Алеши, навсегда останется в моей памяти. После шести месяцев лечения в Израиле я прилетел в Ригу, едва зашел в офис, как ко мне подошел мой коллега: «Букалов был ваш друг?». – «Был???». – «Да, только что прошло сообщение на ленте ТАСС»…

Я не поверил и позвонил Гале. И купил билеты в Рим.

На вилле в Риме физически вроде еще ничего не изменилось – та же кухня, тот же дом, та же вилла. И только лица людей и говор шепотом выдавал произошедшее.

Потом было прощание в больнице и похороны на огромном, бескрайнем кладбище. Прилетевший утром Боря сумел организовать похороны в еврейской части кладбища. Место оказалось рядом с католической частью – как и жизнь Алеши.

Было долгое прощание, и все еще не верилось, что Алёша ушел.

Навсегда. И только когда комья мерзлой земли начали глухо падать на крышку гроба и Галя, наблюдавшая за всем из-за спины маленького Алеши, сжалась и уперлась лицом в его спину – вот тогда я понял: на этом свете я больше своего друга не увижу.

Интервью Букалова

В моём архиве хранится текст интервью, которое Алексей Михайлович дал начинающей журналистке Юлии Сафоновой. Хотя это было, наверное, в 2010 году или около того, оно по какой-то причине так и не было опубликовано. Но сам Алексей Михайлович очень внимательно отнёсся к труду молодого автора, прочитал и завизировал текст их беседы, дал несколько ценных профессиональных советов. Отвечая на вопросы, он подробно рассказывал о людях, повлиявших на его судьбу, на выбор профессии и даже изменивших то и другое; откровенно говорил о сложных переломах своей карьеры и о том, как ему удалось справиться со всеми трудностями. Предлагаю фрагмент того давнего интервью, в котором, как мне кажется, наш друг раскрывается с новой, неожиданной стороны.

Алексей Михайлович, что Вы считаете своими главными жизненными достижениями?

Я надеюсь, что мои главные жизненные достижения еще впереди, поэтому сейчас не будем подводить итоги.

Считаете ли Вы себя эмоциональным человеком? Помогает Вам это или мешает?

Я себя считаю эмоциональным человеком, безусловно. Наверное, это в чем-то мешает – там, где можно было бы промолчать и не показать своего отношения, у меня, мне кажется, это с трудом получается. Но, с другой стороны, я считаю, что эмоции помогают общению, помогают тебе донести свое отношение к жизни, к человеку, событию.

Вы верите в бессмертие души и жизнь после смерти?

К сожалению, нет. Наверное, с такой верой жить было бы легче.

Самое заветное, но неосуществимое желание?

Трудный, очень хороший вопрос. Мне вообще нравятся Ваши вопросы! Неосуществимое желание? Ну, думаю, оно связано с какой-то авантюрой, причем несколько мальчишеской. Мне, например, всегда хотелось совершить кругосветное путешествие. Я вообще большой путешественник и объездил весь мир от Аляски до Северной Кореи. Но вот так сесть в большой белоснежный лайнер и проплыть от Антарктиды до Панамского канала… Это было бы замечательно. Оно неосуществимо не только потому, что дорого, а просто времени нет. Но кто знает, может, когда-нибудь и получится!

Удается ли вам совмещать хобби с работой?

Да что Вы – конечно! У меня вообще нет работы – только хобби! Я отношусь к поразительному меньшинству. Вообще 99 процентов людей на Земле не любят свою работу, тяготятся ею и ждут не дождутся, когда она закончится– хотя для многих она заканчивается вместе с жизнью. Так вот я занимаюсь работой, которую люблю.

Отличить хобби от работы? Это как в анекдоте про гаишника, который очень удивился, что за его работу еще и зарплату дают. Так вот это – про меня. Я никогда раньше, например, не работал в информационном агентстве, и для меня сначала это было как-то странно. А сейчас я чувствую себя демиургом! Я – человек, который создает новости! Вот я передал новость и знаю, что через пятнадцать минут она уже на ленте и на радио. Это замечательно! Какое тут хобби? Нет, это даже не хобби – это счастье.

Какой из видов искусства для Вас является важнейшим?

Хорошая ленинская формулировка. Я Вам говорю – у вас замечательные вопросы! Отвечаю: наверное, музыка. Все-таки музыка.

Без чего Вы не представляете своих будней? И праздников?

Я не представляю будней без работы. А праздников – без друзей. И тоже без работы.

В каких исторических событиях Вашей страны (независимо от эпохи) Вам бы хотелось поучаствовать?

Знаете, у нас, честно говоря, настолько смутные представления об исторических событиях, происходивших на нашей родине, что эти неточные знания истории могут нас очень подвести. Условно говоря, захочешь принять участие в Бородинском сражении, а попадёшь на эту битву и окажется, что это совсем не то, о чем тебе рассказывали на уроках истории. Но если фантазировать, то я бы, наверное, хотел поучиться в Царскосельском лицее. Вот это мне было бы интересно! Эти ребята меня потрясают – как они на этом дереве расцвели! И что же они там такое слушали? На самом деле, я знаю, что они слушали. Но это была бы такая машина времени, за которую я был бы очень благодарен судьбе.

Какой самый быстрый, на Ваш взгляд, способ адаптации на чужбине?

Не знаю. У меня нет такого объективного опыта. Я служивый и работаю, и вот когда я перестану работать, передо мной встанут эти проблемы. А пока их нет.

С какими эмоциями для Вас связано слово «ностальгия»?

Тоже хороший вопрос. Да нет у меня чувства ностальгии! Может, потому, что я часто бываю в России. Я не страдаю этой болезнью русских изгнанников.

Насколько важно в наше время чувство патриотизма?

Ну, знаете, это вопрос с подвохом. К сожалению, патриотизм себя очень дискредитировал. В восемнадцатом веке кто-то из великих сказал: «Патриотизм – это последнее прибежище негодяев». Сейчас мы это хорошо наблюдаем. Этот патриотизм, все это «вставание с колен» мне малосимпатично. Нельзя, конечно, путать патриотизм с настоящей любовью к своей стране, которая проистекает из знания своей страны, из понимания её культуры и ощущения себя частью этой культуры. Вот это – основы патриотизма, а не эти всякие квасные дела.

Как изменилась за последние годы русская эмиграция? Зависит ли это от страны, в которую эмигрируют?

Для начала давайте разберёмся с определениями эмиграции и иммиграции. Оба термина связаны с перемещением людей в другую страну для постоянного в ней проживания. Но надо знать, что эмиграция – это выезд из страны, поэтому эмиграция всегда «откуда-то», «из». А иммиграция – это въезд в страну, это слово всегда рядом с собой имеет предлог «в», «куда-то»: в Америку, в Австрию и так далее. Поэтому неправильно говорить, например, «эмиграция в Европу». С этим, я думаю, разобрались, благо тема несложная. Ну а что касается вашего вопроса, то это в равной степени зависит от страны, из которой эмигрируют, и от страны, в которую иммигрируют. Раньше была политическая эмиграция, потом она стала экономической. Если брать еврейскую эмиграцию, она тоже делилась на две неравные части. Были люди, которые уезжали в «страну обетованную», это была иммиграция, окрашенная сионизмом, это были люди, которые хотели пожить на своей земле, в своей стране, среди своих соплеменников. А были люди, которые воспользовались еврейской эмиграцией, чтобы уехать из страны. Не важно куда – важно было бежать отсюда. Это совершенно две разные эмиграции. Но сейчас пришли другие времена – сейчас уже не уезжает «философский пароход», сейчас едут люди довольно хищные. Именно они создают России такой имидж за границей. Скажем так, итальянская мафия с большим удивлением взирает на русскую мафию.

Чем обусловлен Ваш выбор именно Италии для нового места жительства?

У меня очень простой ответ. Выбор профессиональный – исключительно языком.

Какой положительный опыт в решении социальных, политических и культурных проблем могли бы позаимствовать друг у друга Россия и Италия?

Я думаю, что России еще учиться и учиться этому опыту. Ведь главное в науке адаптации – это уважение к личности. Пока мы этому не научимся, ни о какой социальной адаптации не может быть и речи.

Какое значение имеют бытовые условия на новом месте жительства?

Это не мой вопрос, потому что я живу в нетипичных бытовых условиях – в казенном доме, или, если угодно, на роскошной вилле (Алексей имеет в виду резиденцию ИТАР ТАСС в Риме).

С кем легче дается общение за пределами России – с соотечественниками или местным населением?

Хороший вопрос. Вы знаете, все-таки с соотечественниками. Не потому, что есть какой-то барьер – языкового барьера у меня, например, нет. Просто, к сожалению, «за бугром», за пределами России, нет того понятия дружбы, к которому мы привыкли. Существует приятельство, общие интересы, общие кусочки биографии – служба в армии, учеба в школе, совместная работа. Такой дружбы, как «круглосуточное понятие всех времен», здесь нет. Говорят, что и в России это, к сожалению, исчезает.

Продолжаете ли Вы следить за общественными событиями в России?

Да, конечно. Не только по долгу службы, но и потому, что мне это интересно. Ну и потом я имею профессиональный доступ и общаюсь со многими руководителями страны, когда они приезжают сюда и когда я бываю в Москве.

Не боитесь ли Вы, что Ваши потомки забудут русский язык и потеряют связь с родиной?

Очень боюсь, мне этого очень бы не хотелось. Но я вижу, что часто это неизбежно. Я вообще думаю, что я – последний человек, который читает собранную мной библиотеку.

Вам нравится себя позиционировать гражданином определенной страны или Вы гражданин мира?

Мне хотелось бы ощущать себя гражданином мира. Но для этого нужно иметь определенные достоинства. Хочется быть гражданином мира не потому, что это освобождает тебя от обязанностей гражданина твоей страной, а потому, что это расширяет твои горизонты, делает человеком вне какого-то ограниченного географического замкнутого круга. Но я считаю, что гражданин мира – это состояние души, и поэтому его нужно в себе развивать. Это большая честь – быть гражданином мира, и её нужно заслужить. Мне так кажется.

Рецепт оптимизма, проверенный личным опытом?

Да, один вопрос лучше другого. Рецепт оптимизма выражается одной фразой: «Не дождетесь!» Я не позволяю себе такого. Если бы я был религиозным человеком, то, просыпаясь, я говорил бы: «Спасибо за то, что я проснулся, что я в этом мире, что у меня интересная работа, что у меня хорошая семья, хороший дом».

Оптимизм мой не ограничен только этими поверхностными параметрами. Просто мне интересно жить, мне интересно, что будет дальше. Я любопытный человек, и за возможность удовлетворить это любопытство я благодарен судьбе.

Лепский Юрий

УЛИСС

Прогулка по Риму Иосифа Бродского с Алексеем Букаловым

В общем, мне повезло: давно уже вынашивал я мысль побродить, не торопясь, по любимым местам Бродского в Риме – пожалуй, самом обжитом русскими писателями городе мира. И вот, быть моим Вергилием согласился Алексей Михайлович Букалов – опытнейший тассовец, много лет работающий в Италии, прекрасно знающий Вечный город, знавший Бродского, встречавший его здесь.

Мы договорились встретиться и все обсудить. И вот в один прекрасный день (а он был действительно солнечным и теплым) мы с Алексеем Михайловичем уселись за массивным столом в его кабинете, расстелили подробную карту Рима, вооружились цветными карандашами и стали создавать план нашего наступления. Очаровательная, милая жена его Галя время от времени отвлекалась от приготовления ужина и указывала нам, неразумным, на очевидные ошибки или неточности в планировании нашей затеи. Галя давно уже профессионально водит экскурсии по Риму и знает город не хуже нас, вместе взятых. Вот что у нас получилось.

Мы решили обязательно побывать на виа Национале, где в отеле «Боливар» поселился Бродский, впервые приехав сюда. Тем более что он предпочел ту же улицу и в следующий приезд. Затем отправиться на пьяцца Фарнезе, чтобы попасть на виа деи Банки веккьи, где Букалов познакомился с Бродским, оттуда подняться на холм Джаниколло с одноименным баром, который теперь чаще называют баром Бродского и где в двух шагах американская Академия, стипендиатом которой он был. Ну, и, конечно, на пьяцца Маттеи и виа Фунари. Почему? Ну, потому, что это чудесные и таинственные места вечного города, которые Бродский очень любил и где частенько бывал, даже жил там. Кроме того, и пьяцца Маттеи, и виа Фунари связаны с одним именем, которое для поэта было весьма дорого. Впрочем, фактически мы уже начали рассказ. Так что – идем вместе!

Мы договорились встретиться утром следующего дня на кампо де Фьори. По чашечке маккьято за столиком кафе – и вот мы уже в узких улочках Рима, про которые Бродский не уставал повторять: «Город есть продолжение гостиной, спальни. То есть, выходя на улицу, ты опять оказываешься дома». Вот по этому дому мы с Букаловым и стали бродить. Однажды прямо на уличной стене, как в прихожей, мы обнаружили старое зеркало, Букалов взглянул в него, а я нажал кнопку фотокамеры…

И когда мы вышли на узенькую улочку Банки веккьи, Алексей Михайлович начал свой рассказ. Он познакомился с Бродским в Рождество 1995 года. Итальянская славистка Сильвана Давидович, с которой семья Букаловых была в дружеских отношениях, пригласила его, Галю и маленького тогда их сына Алешу к себе домой на рождественский ужин. Жила Сильвана на этой улочке, в небольшой квартирке, заполненной русскими книгами, иконами и сувенирами из России. С ними пришел и еще один приятель Сильваны, работник российского посольства.

Стол был великолепен, в прекрасном праздничном убранстве. Но Алексей Михайлович обратил внимание, что сервировка предусматривала еще одного гостя. Он спросил у Сильваны, кого она пригласила еще. Сильвана ответила, что обещал прийти ее давний друг. Но поскольку друг опаздывал, решили садиться за стол. И вот, когда уже все расселись по местам, раздался звонок, хозяйка открыла дверь – и в комнату вошел человек. Все смолкли, и в полной тишине маленький Алешка довольно громко сказал: «мама, это же Бродский!». Ну да, это был Бродский. С букетом цветов и бутылкой вина. Он улыбался, был в прекрасном настроении. Извинился за опоздание и сел к столу. Так они познакомились.

Тот вечер и сам Алексей Михайлович считает едва ли не лучшим за все годы, проведенные в Риме. Бродский искрился остроумием, охотно рассказывал, отвечал на вопросы, смеялся. Чувствовалось, что он среди своих, среди друзей, которые смотрят на него с искренним обожанием, и ему хорошо от этого.

Он рассказывал, что приехал из Венеции, где пытался купить квартирку на Лидо. Но очень быстро выяснилось, что квартиру в Венеции он может купить только в долг. Но если покупаешь дом в долг, сказал Иосиф Александрович, то покупаешь не дом, а долг.

Маленький Алеша тоже решил поучаствовать в беседе и задал Бродскому вполне светский вопрос: «Иосиф Александрович, ну как там Венеция?» Тот улыбнулся и ответил мгновенно: «знаете, – сказал он, – на этот раз почему-то было очень много немцев, сплошная дойче вита». А когда наш дипломат вдруг ни с того ни с сего начал говорить что-то пафосное про СНГ, Бродский быстро все расставил по местам. «Да, – сказал он, – это как прошлогодний СНГ…»

Я спросил Алексея Михайловича, какое самое первое впечатление о Бродском возникло у него. Он, не задумываясь, ответил: «я рад, что видел Бродского счастливым». И это, несмотря на незнакомую компанию соотечественников. «Просто, – сказал Букалов, – он чувствовал, что находится в дружеской и дружелюбной компании, где не надо ждать подвоха, а можно просто отдохнуть душой».

В 1981 году Бродский становится на четыре месяца стипендиатом Американской Академии в Риме. Соломону Волкову он рассказывал об этом так: «У меня был двухэтажный флигель на отшибе, с огромным садом. Панорама оттуда открывалась совершенно замечательная: справа – Рим дохристианский, языческий, то есть Колизей и прочее. Слева – христианский: Св. Петр, все эти купола. А в центре – Пантеон».

Буквально в двух шагах от этого флигелька – старый бар «Джаниколо», где он частенько завтракал, а иногда и обедал. Его знали в баре и уже признавали за своего, да и он знал и хозяев, и постоянных посетителей. Теперь этот бар называют просто «баром Бродского». Отсюда действительно открывается весьма величественная панорама Вечного города, описанная Бродским в его римских стихах: «… Предо мною – / не купола, не черепица / со Св. Отцами: / то – мир вскормившая волчица/спит вверх сосцами!».

Именно эти строки и стучали в моей голове, когда мы с Букаловым словно зачарованные глядели на город с высоты Джаниколо. Алексей Михайлович рассказывал, что именно здесь Бродский познакомился с историком и писательницей Бенедеттой Кравери, ставшей его Вергилием в Риме. Он писал о своем гиде: «Она – одно из самых лучших моих человеческих приобретений в жизни». Кравери удалось влюбить его в Рим, привить ему опыт неторопливого освоения этого колоссального людского богатства. Много позже он признавался: «На каждый собор, на каждую фреску смотришь довольно долго и пытаешься понять: что же тут произошло, что вызвало к жизни это чудо? Подобные чувства у меня особенно сильны в Италии, поскольку это колыбель нашей цивилизации. Все прочее – вариации, причем не всегда удачные».

За чашечкой маккьято в «баре Бродского» я узнаю от Бука-лова, что поэту показался чрезвычайно привлекательным опыт Американской Академии, дававшей кров и стол художникам, поэтам и писателям разных стран. У Бродского постепенно вызрела идея создания в Риме Российской Академии.

Уже будучи лауреатом Нобелевской премии, он встречается с мэром Рима и обсуждает с ним эту идею. Идея принимается, и Бродский счастлив. К сожалению, ему оставалось жить совсем немного. Идея Российской Академии так и осталась идеей. Но зато в Рим приезжают молодые российские литераторы на стипендии имени Иосифа Бродского. И то хорошо.

Прекрасный гомеров герой Одиссей, или, говоря римским языком, Улисс, возвращается на родину, плывет на Итаку. На этом построен сюжет легендарной «Одиссеи». Бродский неоднократно возвращается в Рим, в свою любимую Венецию и никогда – в свой любимый Ленинград. Почему?

Букалов рассказал мне, что задавал этот вопрос Иосифу Александровичу. И повод был: в 1995 году Бродский стал почетным гражданином Санкт-Петербурга. Бродский ответил ему, что не хотел бы встречаться со своей первой женой (речь шла, конечно же, о Марине Басмановой). Потом подумал и добавил: «вообще-то, если говорить серьезно, я не хотел бы возвращаться богатым иностранцем в нищий город».

Я знаю, что на этот вопрос существует еще несколько ответов самого Бродского. И никто сегодня не может с уверенностью сказать, какой из них самый правдивый и точный. Именно поэтому у нас с вами есть возможность изобрести свой вариант, высказать одно предположение. Но для этого нам надо найти в Риме пьяцца Маттеи – крохотную площадь, затерянную в самом центре города. Площадь, увенчанную прекрасным фонтаном с черепахами. К вечеру того же дня, уже в одиночестве (Алексею Михайловичу потребовалось срочно ехать в офис), я разыскал это чудо. Здесь же, на площади, как и во времена Бродского, располагалась популярная кафешка «Тартаруга». Я сел за столик, попросил бокал вина и стал вспоминать…

Так, сначала известная нам уже Бенедетта Кравери знакомит Бродского с некой Микелиной. Микелина была красавицей и поразительно обаятельной. Роман вспыхнул мгновенно. Но, как это уже случилось однажды в его жизни, произошла беда: Микелина изменяет поэту со знатным вельможей. Тогда на свет появляется замечательное стихотворение «Пьяцца Маттеи». «Моя подружка Микелина, / в порядке штрафа, / мне предпочла кормить павлина / в именьи графа. / Граф в сущности совсем не мерзок: / он сед и строен / я был с ним по-российски дерзок, / он был расстроен. / Но что трагедия, измена / для славянина, / то ерунда для джентльмена / и дворянина.»

Петр Вайль потом описал этот диалог графа и поэта (с английского его лучше не переводить). Оказалось, граф спросил: «Have you already slept with her?», на что поэт ответил: «That s none of your fucking business, Your Highness!!». По мнению поэта, победил граф, по мнению Вайля, победил поэт, поскольку его выигрыш несомненно больше, это свобода. Да вот и сам поэт, судя по всему, с этим согласен: «…усталый раб – из той породы, / что зрим все чаще, – / под занавес глотнул свободы. / Она послаще / любви, привязанности, веры / (креста, овала), / поскольку и до нашей эры / существовала. / …сорвись все звезды с небосвода, / исчезни местность, / все ж не оставлена свобода, / чья дочь – словесность. / Она, пока есть в горле влага, / не без приюта. / Скрипи перо. Черней бумага. / Лети минута.».

Дело не в богатстве и не в первой жене, догадываюсь я, даже не в родителях, которых он так и не увидел после отъезда. Мне кажется, он не мог приехать в родной город победителем и триумфатором. В этом случае надо было присоединить себя к победителям и выдержать сравнение с побежденными. Он не мог, потому что до конца жизни остался неприсоединенным ни к кому и ни к чему. Он всегда был и остался самим по себе. Свободным.

«Я должен рассказать вам о нашем последнем свидании с Бродским», – сказал Букалов. – Собственно, свиданием это назвать нельзя, поскольку я участвовал в перезахоронении его праха на острове Сан-Микеле в Венеции в 1997 году».

Алексей Михайлович был в Риме с гостями, когда ему позвонила все та же Сильвана Давидович и сообщила, что 21 июня состоится это перезахоронение. Букалов извинился перед гостями и сказал, что должен срочно выехать в Венецию. Но одним из его гостей был Сергей Красавченко – советник президента Ельцина по культуре. Красавченко – давний друг Букалова, они даже учились вместе в школе. Он вызвался ехать в Венецию вместе с Алексеем Михайловичем. «Сережа, – сказал Букалов, – ты – лицо официальное и не можешь ехать просто так, с пустыми руками». Красавченко согласился, дозвонился куда надо, и к утру следующего дня на пристани острова Сан-Микеле их ожидал российский консул с роскошным венком с надписью «Иосифу Бродскому – от президента России».

Так распорядилась дирекция кладбища, что могила Бродского была вырыта рядом с надгробием американского поэта Эзры Паунда, известного своим сотрудничеством с фашистами, а еще антисемитизмом. Но случилось вот что. В вырытой уже могиле вдруг обнаружили человеческую кость. Это означало, что в соответствии с существующими правилами захоронение в эту могилу стало невозможным. И рабочие принялись рыть новую, подальше от надгробия Паунда. И пока приехавшие на церемонию ждали, Букалов попросил Красавченко подойти к вдове. «Сережа, – сказал он, – другого случая тебе не представится». Красавченко подумал и отправился к Марии Бродской-Соццани. Вернулся он редкостно взволнованным. «Что ты ей сказал?» – спросил Букалов. «Я сказал, – ответил Красавченко, – что хотя нынешнее правительство России не выдворяло поэта из страны, все равно я прошу у вас прощения за то, что произошло тогда. «И что она ответила?» – спросил Алексей Михайлович. «Она ответила, – сказал Красавченко, – что кладбище – не лучшее место для обсуждения этих тем, но все равно спасибо за ваши слова».

23.05.2016

Алексей Букалов в зеркалах Рима

Лошак Виктор

Вместо Гоголя

В жизни даже неприятности имеют какую-то великую логику. Перелом судьбы, когда успешный дипломат Букалов оказался отброшен на самые первые ступеньки журналистской лестницы и оказался литсотрудником не самого важного советского журнала «В мире книг», в конце концов, сделал его известным журналистом, писателем и пушкиноведом. Смог бы Алексей Михайлович так реализоваться, переходя со ступеньки на ступеньку по строго ранжированной лестнице МИДа? Сдержанность, маска, конфиденциальность – все эти дипломатические добродетели в один прекрасный момент оказались Букалову не нужны!

Последние лет 15 он был куда больше, чем Чрезвычайный и Полномочный посол своего государства, потому что оказался послом огромной российской культуры и одновременно глазами и голосом Италии в России. Большая часть той новостной картинки, которую каждый день и час видела наша огромная страна с Апеннин, была подписана «ТАСС, А. Букалов, Рим». Мне не нравится слово «ватиканолог», но сам факт, что Папа знает Лешу и выделяет его среди журналистов, каким-то светом распространялся на нас, букаловских друзей: выходило, что через одно рукопожатие и мы были в поле благорасположения понтифика.

Самое ужасное для дипломата и журналиста – не любить страну, в которой работаешь. Но так, как Алексей Михайлович любить, так знать и понимать место, куда тебя всего лишь послали в командировку, тоже никто не обязан. Счастье, что Виталий Игнатенко, руководивший ТАСС, разглядел удивительный союз Букалова и Италии. Возможно, и были нарушены какие-то принципы ротации зарубежных корреспондентов, но это дало шанс такой великой стране, как Италия, быть по-особому услышанной в России.

Я сам пользовался привилегией нашей дружбы и, не имея в Риме своего корреспондента, просил написать Лешу. Если быть честным, он ни разу не был счастлив этими предложениями, хотя издания были не худшими – «Московские новости», «Огонёк», но и ни разу не отказал. Позже-то я понял: когда ты пишешь книги о Пушкине и говоришь с Ним, любое покушение на твой небольшой ресурс оставленного ТАССом творческого времени воспринимается как воровство.

Это только кажется, будто писатель есть продолжение журналиста. На самом деле, хорошими писателями журналисты становятся крайне редко. У меня даже есть стройная «теория ложной ступеньки»: журналист мнящий себя писателем, музыкант – дирижером, дирижер – композитором, актер – режиссером…

Букалов был настоящим писателем – исследователем Пушкина и своей любимой Италии.

Наверное, не было ни одной моей, а иногда и вместе с Мариной, поездки в Рим, когда мы вместе с Алексеем Михайловичем не прогулялись бы по этим старым камням, по этой великой истории и литературе. Почему никто не догадался сделать видиозапись этих прогулок! О том, что Гоголь был замечательным экскурсоводом по Риму, я тоже узнал от Букалова. В его рассказе писатель приводил русских друзей в Колизей, заставлял лечь на землю и смотреть в небо. «Вы видите небо точно таким же, как видели его древние – через овал Колизея». Я еще тогда подумал, что в смысле инфицирования Римом Леша занял место Гоголя. Именно так.

Как-то уже ночью, распрощавшись у гостиницы, мы еще долго говорили между собой о том, как странно, что в московской жизни мы не были знакомы с Галей и Лешей. И действительно, я в «Московских новостях», а он в «Новом времени» работали по одному адресу – Пушкинская площадь. У нас были общие друзья, например, Лев Разгон – писатель и сталинский зэк, кажется всю перестройку пропадавший в нашей редакции. Только позже я узнал, как близко они с Лешей дружили.

Был в Алексее Михайловиче какой-то нравственный камертон. В оценках, в собственных шагах, в выборе друзей… Я, например, встречал в жизни не так много людей, с которыми хотелось посоветоваться по самым главным вопросам бытия. Что-то он знал и понимал про жизнь такое важное. Может быть, близость к Великому престолу?

…Прилетаешь в Рим и вот, кажется, зазвонит мобильный и знакомый быстрый голос скажет: «Ну что, хотел от друзей скрыться?» Слава Богу, Леша, что ни разу не удалось…

Мелкумян Иван

Алексей Михайлович Букалов – человек и профессионал от Бога

Алексей Михайлович Букалов, дорогой Алёша, безусловно, от природы был очень одаренной, талантливой личностью. Я всегда поражался его глубокой и разносторонней осведомленности, какой бы сферы ни коснулся наш разговор. Он всегда досконально знал тему, над которой работал, словно был наделен способностью проникать в самую суть явлений и событий. Я называл его «ходячей Русской энциклопедией Италии».

Я гордился тем, что дружу с человеком с такими знаниями и высоким интеллектом. Он был для меня хорошим и добрым другом. Он был настоящий профессионал своего дела, человек от Бога во всем.

Журналист от Бога. Его материалы отличались аналитичностью, богатой лексикой, эмоциональностью. Он обладал необыкновенной способностью выражать свои мысли, передавать и «заражать» своими чувствами. Меня поражала его особая наблюдательность, умение видеть не только то, что лежит на поверхности.

Я уверен, что это совсем не случайно, что именно он стал первым русским журналистом, приглашенным в 2001 году в состав папского пресс-пула, и что именно он, вплоть до последних дней своей жизни, освещал заграничные апостольские визиты понтификов.

Переводчик от Бога. В этом лично я убеждался во время нашей совместной работы на Международном итальянском радио. На скучные вроде бы темы он мог писать очень живо, своим особым информационно-литературным языком. До сих пор вспоминаю зачитываемые им материалы: интересные строчки, мысли и звучавшие в эфире рассказы об итальянской жизни никого не оставляли равнодушным. Будучи рядом с ним в студии и ожидая своей очереди у микрофона, я неоднократно повторял себе мысленно: высший пилотаж, что тут скажешь.

Я очень любил Алексея. Яркая личность, имеющая особый склад души, индивидуальное мировоззрение и доброе сердце. Я любил его за особую человечность по отношению к другим людям, за честность, искренность, глубокую порядочность, за то, что он умел слушать других, понимать их и сопереживать им. А в нужный момент он всегда запускал в ход подходящую реплику, отпускал удачную шутку, легкую «колкость» или анекдот по случаю.

Маэстро слова и перевода, он всегда поддерживал меня, молодого тогда переводчика, появившегося в итальянском цехе синхронистов, профессионально, и это не только воодушевляло меня, но и придавало сил для преодоления различных трудностей. Его советы были всегда ценны, и к ним нельзя было не прислушиваться. И мудрость ему была свойственна не от количества прожитых лет, а от понимания жизни, её сути.

Все, что я попытался поведать в этих строчках о дорогом Алексее, – это лишь малая толика большого портрета, отдельные его штрихи, которые лично мне всегда будут напоминать о прекрасном Большом человеке – писателе, журналисте, литературоведе, переводчике с большой буквы, жившем среди нас. И я благодарю судьбу за то, что она предоставила мне возможность встретиться и дружить с Алёшей.

В моей памяти он навсегда останется профессионалом от Бога, моим другом, интересным собеседником, добрым, скромным и очень интеллигентным человеком.

Рим, 1 июля 2019 года

Михайлов Сергей[107]

Еще до своего назначения генеральным директором ТАСС я много слышал об Алексее Михайловиче Букалове. Но больше всего мне запомнилась история, которая произошла сразу после того, как я возглавил агентство.

Буквально на следующий день после назначения я стал получать по несколько звонков ежедневно: от больших начальников, от маленьких начальников, не начальников вообще – от многих известных людей. Из Москвы, Нью-Йорка, Мельбурна… От всех. И все звонившие, интересуясь судьбой ТАСС, непременно хотели узнать и о судьбе Букалова.

Собственно, в том, что с агентством будет все хорошо, никто не сомневался, но вот что будет с Букаловым, спрашивали все. На второй день работы в ТАСС у меня, разумеется, еще не было планов относительно нашего представительства в Италии. Но я сразу почувствовал, насколько тесно имя ТАСС связано с именем Букалова, насколько неординарная это личность.

В штате ТАСС работало много людей, но есть величайшие люди, каким и был Алексей Михайлович. Конечно, мы познакомились с ним близко.

Журналист-международник, писатель-пушкинист, переводчик – более четверти века Букалов руководил представительством ТАСС в Италии и Ватикане. Он сопровождал римских понтификов в знаковых поездках, освещая папские заграничные апостольские визиты.

Букалов – единственный российский журналист, текст которого включил в свою проповедь у Колизея Папа Римский Иоанн Павел II.

В библиографии Алексея Михайловича – целая серия книг, которые стали новым словом в пушкиноведении. Например, он доказал, что у Пушкина по линии Ганнибалов были вовсе не абиссинские корни, как принято считать, а камерунские.

Мне безумно жаль, что мы так мало времени провели вместе, потому что каждая минута, каждый час, когда мы разговаривали, влюбляли меня в Италию гораздо больше, чем десятки книг на эту тему, передач и кинофильмов.

Алексей Михайлович любил Италию и понимал ее, он понимал итальянцев, чувствовал душу этой страны. Невероятно трогательно было видеть, как бережно он обращался со всем, что связано с итальянской культурой, как умел передать эту любовь другим. Это дано очень редкому числу людей.

Поэтому его, конечно, будет очень сильно не хватать. И его «тассовок», которые в последнее время были лаконичными, но всегда на грани сенсации. Например, его разговор с Папой Римским в самолете. Папа молчал всю поездку, а тут неожиданно только Букалову и сказал два слова, которые потом цитировал весь мир.

Мы всегда будем помнить Алексея Михайловича – удивительного человека, который оставил важный след в наших сердцах и бесценное творческое наследие. Его книги живут, и все то, что он написал для ТАСС за много лет работы, в Италии в первую очередь, тоже будет жить – тассовские архивы не умирают.

Низкий поклон Алексею Михайловичу Букалову и спасибо за то, что он дал всем нам.

Млечин Леонид

Божественные разговоры

Невыносимая новость – в Риме ушел из жизни Алексей Михайлович Букалов, замечательный журналист, непревзойденный знаток Италии и Ватикана, невероятно доброжелательный человек, радушный хозяин и заботливый друг, человек твердых и непоколебимых убеждений, которым он никогда не изменял.

Жизнь не всегда была к нему справедлива. Выпускник престижного МГИМО, он начинал дипломатом, работал в советском посольстве в Эфиопии, потом в Италии. Его ждала прекрасная карьера. Но бдительным кадровикам не понравились его родственники, и Букалова убрали из Министерства иностранных дел. Жизнь пришлось начать заново. Он увлекся Пушкиным…

Мы познакомились с ним давным-давно, когда оба работали в журнале «Новое время». Дверь его кабинета всегда была открыта. Иногда, проходя мимо, я слышал, как он говорит с кем-то по-итальянски.

Я никогда не слышал такой красивой речи. Он точно знал и любил Италию.

Уже в новые времена его друг Виталий Никитич Игнатенко, генеральный директор ТАСС, сделал России, Италии и самому Букалову роскошный подарок, отправив его в Рим в декабре 1991 года руководить тассовским бюро.

Алексей Михайлович наконец-то оказался там, где ему было по-настоящему интересно, и делал то, для чего был рожден. И он был счастлив вместе со своей любимой женой.

Никто так точно и вдохновенно не рассказывал русскому читателю и слушателю (на радио «Эхо Москвы») об Италии, итальянцах, о русских в Италии…

Пожалуй, особенно увлекательны были его рассказы о Ватикане, о сменявших друг друга папах.

При этом он вовсе не оторвался от нашей жизни, его волновали все наши проблемы. Очень неравнодушный, он часто звонил мне из Рима.

Однажды, откликаясь на мои теологические рассуждения о Боге и Третьем рейхе, рассказал, как сопровождал Папу Бенедикта (бывшего кардинала Ратцингера) в Польшу. Папа чувствовал себя неважно, потому что все сравнивали его с предшественником (и не в его пользу). Настоял, чтобы его отвезли в Освенцим, пошел пешком. Шел сильный дождь. У камней, где на разных языках написано число убитых, он остановился. Тут дождь закончился, зонт убрали.

Папа поднял голову к небу и обратился к Всевышнему со словами, которые до него часто произносили люди, не понимавшие, как могли совершаться такие чудовищные преступления:

– Где же ты был!

И вдруг он получил невероятный ответ. На небе появилась огромная радуга – от горизонта до горизонта. И одна бывшая узница концлагеря упала в обморок – от столь очевидного ответа…

Я воспринял рассказ Алексея Михайловича как свидетельство того, что нужно задавать правильные вопросы. И искать точные ответы. Что он всю жизнь и делал. И мы тогда долго говорили о современной теологии…

Сколько миллионов людей простирали руки к небу, вопрошая Всевышнего: как может Он позволить существование на земле Освенцима? Мир полон крови и слез. Почему нацисты смогли убить несколько миллионов безвинных людей? В чем же Божья справедливость? Ведь все несчастья должны были происходить только с неправедными, бесчестными людьми, сильно провинившимися перед Богом и людьми. Отчего же гибнут и страдают те, кто ведет праведную жизнь?

Профессиональные теологи легко находят ответ на этот вопрос, доказывая, что зло – необходимая часть мира, что без зла немыслимо добро. Так, немецкий теолог Доротея Зёлле оценила попытки оправдать уничтожение евреев божьей волей – раз Он допустил такое совершиться, значит на то была Его воля: «Кому нужен такой Бог? Что можно обрести, поклоняясь такому Богу? На чьей стороне такой Бог – на стороне жертв или на стороне палачей?»

Так где же был Всевышний, когда людей загоняли в газовые камеры? Почему не вмешался? Почему не убил Гитлера и не избавил человечество от самой кровавой войны и лагерей уничтожения?

Современная теология предлагает такое объяснение. Бог не может вмешаться в человеческую жизнь. Он сотворил человека. Он дал человеку свободу выбора. Он объяснил, что есть добро и что зло. Но Он не может вмешиваться в повседневную жизнь, иначе это разрушит созданный Им мир. Если бы Бог вмешался и лишил человечество свободы выбора, человек вернулся бы назад и опять стал частью животного мира…

Христианство и поздний иудаизм ввели понятие сострадающего Бога, который всегда на стороне несчастных и страдающих. Он и есть источник нашей способности испытывать сочувствие к невинным жертвам и гнев к палачам, нашего стремления жаждать и добиваться справедливости…

Вот о чем мы беседовали тогда. А сейчас с ужасом думаю: столько лет работали вместе, а проговорили так мало.

Уже в Риме он, читая мою книгу о Брежневе, натолкнулся на фамилию Черноусова. Михаил Борисович Черноусов был когда-то моим первым редактором в «Новом времени». Оказывается, Алексей Михайлович учился с Мишей Черноусовым в одном классе! И первый раз поехал переводчиком в Эфиопию с его отцом – Борисом Николаевичем Черноусовым, крупным партийным чиновником, который тогда был председателем Совета министров РСФСР.

Черноусов-старший был невысокого роста и с удовольствием рассказывал, как Сталин представил его китайскому вождю Мао Цзэдуну: самый маленький премьер самой большой республики…

Сколько забавных историй он знал! Сколько же еще важнейших тем мы обсудить не успели!

Теперь мы лишены друга, чудесного рассказчика, наделенного не только прекрасной памятью, но и нравственным мерилом, столь редко встречающимся в наше время.

Плахов Андрей

Остров гуманизма

Я и Елена регулярно встречались с Алексеем на Венецианском фестивале, на презентациях его книг и в компаниях, в которых он, блестящий остроумный человек, всегда был центром притяжения. Но нам посчастливилось узнать его еще в одной великолепной роли – хозяина римского дома.

Я говорю «хозяин», хотя этот дом является корреспондентской резиденцией ТАСС, но Леша сделал его «своим», насытил своей аурой и своим обаянием, поистине пушкинской легкостью общения, которое на самом деле было и требовательным, и избирательным: случайных людей он не привечал.

Этот просторный дом на протяжении многих лет был местом встречи и интеллектуального общения членов русскоязычной колонии Рима и несчетного количества гостей, приезжавших из России: писателей, журналистов и кинематографистов, просто друзей. Всех их Алексей и Галя, опытный экскурсовод, приобщали к тайнам Вечного города, увлекали живыми разговорами и страстными спорами. Приходило и много итальянцев – из тех, что «заражены» русской культурой.

Букалов был одним из самых ярких ораторов и харизматичных людей, которых мне приходилось встречать. Каждый вечер общения с ним превращался в спектакль, но не только одного актера. Он всегда интересовался жизнью друзей и тем, что происходит на родине, все принимал близко к сердцу, имел и отстаивал свою точку зрения, но был восприимчив и к той, что высказывал собеседник.

Буквально за день-два до смерти, он еще, прильнув к компьютеру, слушал «Эхо Москвы». Он был предан всему, что считал первостепенно важным: семье, друзьям, профессии.

Его все любили, и, кажется, у него совсем не было врагов. Но о тех немногих, с кем у него когда-то произошли недопонимания или размолвки, говорил без агрессии, скорее с сожалением. Он любил жизнь, любил людей, и они отвечали ему взаимностью.

Символично, что его дом в районе ЭУР «на проспекте Гуманизма», как мы переводили на русский название Viale dell`Umanesimo, находится рядом с «символами некоммуникабельности» – зданиями модернистской архитектуры и телевышкой в форме гриба, ставшими знаменитыми благодаря фильму Антониони «Затмение», который здесь снимался. Этот «Дом Букалова» был контрапунктом отчуждению и равнодушию, настоящим островом гуманизма, здесь билось русское сердце Рима.

Погоржельский Дмитрий

Когда Алёша пришел работать в журнал «Новое время» и его представили на редколлегии, кто-то из коллег как бы по секрету заметил мне: «Он из “опальных, бывших мидовцев”». Вскоре Алёша сам рассказал мне о том, что произошло с ним. Я почувствовал к нему еще большее уважение и симпатию. Как оказалось, примерно в одни и те же годы я тоже «проходил» нечто подобное. Наши судьбы не по нашей воле сделали резкий поворот. Наверное, все-таки к лучшему – о чем мы говорили с ним не раз.

Но это так, к слову. Мы с Алешей сразу подружились не поэтому. А конечно же, потому, что оба поняли – мы “одной группы крови” и из “одной песочницы”. К тому же очень скоро выяснилось, что мы учились в одной школе с Галей – женой Алеши.

Меня всегда по-хорошему удивляла способность Алеши сохранять спокойствие – во всяком случае, внешне – в самых разных ситуациях. В декабре 1988 года, на следующий день после страшного землетрясения в Армении, мы вдвоем полетели в командировку в Спитак. Пожалуй, никогда больше нам не доводилось видеть столько горя, такого человеческого отчаяния.

Через два дня, добравшись до Еревана, мы сидели в гостинице, заканчивая большой материал, и ждали вызова редакции по телефону, чтобы сразу, буквально “с колес” продиктовать в номер страниц восемь текста. Связь была из рук вон скверной и все время прерывалась. Как вдруг на улице раздалась сирена, в дверь номера постучала горничная со словами – уходите немедленно, сейчас снова будут толчки. Я на какое-то мгновение дрогнул и предложил Алеше выйти из гостиницы. На что он ответил: «Нет, давай не будем паниковать, все-таки дождемся связи и продиктуем материал». Сказал так спокойно, что мне стало неловко за свою минутную слабость.

Это была, к сожалению, наша единственная совместная командировка, но она запомнилась на всю жизнь, и, встречаясь годы спустя, мы вспоминали те дни.

Уже позже, когда Алёша уехал работать в Италию корреспондентом ИТАР-ТАСС, а я в Германию от “Нового времени”, мы время от времени оказывались в одном информационном пространстве – будь то газета “Сегодня” или радиостанция “Эхо Москвы”. Алёша неизменно звонил мне и говорил: “Димочка, как я рад был услышать твой голос по “Эху”! А я, слушая “Ватиканские хроники Алексея Букалова”, всегда поражался его эрудиции и тому, как просто и точно может он рассказать о столь сложных вещах.

Однажды мы снова работали вместе.

Февраль 1998 года. Я уже работаю корреспондентом НТВ. В Италию с визитом должен приехать Б. Н. Ельцин.

В таких случаях прежде всегда готовили сюжеты к визиту. И нас с оператором Толей Васькиным решили загодя отправить в Рим. Как только я узнал об этом, тут же позвонил Алеше с просьбой помочь в поисках сюжетов, в подготовке и организации съемок. Хотя понимал, что у него самого дел по горло в эти всегда суматошные дни. “О чем ты говоришь! Конечно! Я так буду рад тебя повидать!” И Алёша очень помог нам в дни визита, сообщая обо всех интересных деталях и кулуарных событиях. Без него мы не сняли бы сюжет о состоявшемся незадолго до этого открытии архивов Ватикана. Ему удалось договориться об интервью с главным архивариусом, получить разрешение на съемку в архивах. Уже тогда чувствовалось, что к нему, российскому журналисту, в Ватикане относятся с большим уважением.

И конечно же, я невероятно благодарен Алеше за Италию и особенно Рим. Когда мы с моей семьей – мама и моя жена нежно любили Алешу – впервые оказались в Вечном городе, он возил нас и не просто показывал Рим. Он хотел, чтобы и мы полюбили город. Ему это удалось. Рим для меня навсегда связан с Алешей, с Галей, с радушным и гостеприимным домом, где тебе всегда рады, где тебя всегда ждут.

На днях мой друг, который взялся оцифровать все кассеты, что у него сохранились, прислал мне запись моего 50-летия, где Алёша был тамадой. Я и наревелся, и наржался, как же было весело и тепло, все еще живы и здоровы. Ты помнишь, Галя, – в самом начале Леша подарил мне бюст, он стоит у меня и в нынешней квартире на видном месте. Вручая этот подарок, Алёша зачитал текст. Если ты сочтешь, что этот кусочек можно вставить, напиши. Обнимаю крепко.

Любимому другу Д. П. при вручении статуи

Передаваемая тебе сегодня непередаваемой красоты статуя неизвестного античного скульптора не зря украдена из Капитолийского музея. Это не просто портрет древнеримского юноши, прекрасного и гармоничного, столь соответствующего внешнему и внутреннему облику юбиляра. Старинный мастер оставил в этой работе частичку своей души, своего времени. Но не только. Он оставил на мраморном плече столь же мраморную руку. Это моя рука, Дима. Она всегда будет неподвижно и камерно лежать на твоем плече, куда бы ты ни спрятал статую от взоров гостей и домочадцев – пусть даже в самый темный чулан. Это твой Каменный гость, Дима! Это рука, как локоть друга, как дружеское рукопожатие через границы и горные хребты. Это рука не только мастера, но и брата. Тебе, вновь прикоснувшемуся недавно к светлому имени Пушкина, известна его знаменитая эпиграмма «На статую играющего в бабки».

Тебе, Дима, играющему с бабками и на бабки, я посвящаю стихотворное подражание этому пушкинскому шедевру под свеженьким названием «Рука Всевышнего Отечество спасла».

Жизнь струится, как река через камни, перекаты.

Но лежит моя рука на твоем плече покатом.

Прибыл я издалека – автостопом, самокатом,

И лежит моя рука на твоем плече помятом.

Наслаждайся же пока своим мускулистым телом,

Хорошо видна рука на плече, на загорелом.

Смотришь, Дима, свысока, разговариваешь смело.

Но лежит моя рука на твоем плече, на левом.

Красным светится река отражением заката.

Затекла моя рука на твоем плече квадратном.

Познер Владимир

Было время, когда не было в моей жизни Алексея Букалова. Мы не были знакомы. Я не знал о нем ничего. А потом мы познакомились. Не помню как, где, при каких обстоятельствах. Да это и не важно.

Важно то, что он стал частью моей жизни. Объяснить, почему это произошло, я не могу. То есть я могу перечислить множество причин, множество поводов. Например, то, что он любил Пушкина, как люблю его я. Что для него Гоголь был таким же мерилом гениальности, что и для меня. Что он относился к подлостям жизни точно так же, как я, не мирясь с ними, не делая вид, что их не существует, чтобы можно было жить спокойнее и, конечно, в большей безопасности. Что он был рыцарем, относился к тем бесстрашным, весёлым, никогда не сдающимся героям, из замеса характеров которых состояла его душа: Дон Кихот, Д’Артаньян и Робин Гуд.

Он стал частью моей жизни, потому что он был одним из тех немногих, кто придавал ей смысл и убеждал, что всё равно наша возьмёт. Не молчал, когда вроде бы надо, не уступал, когда вроде бы обстоятельства требовали того. И еще замечательно, он заразительно смеялся. И еще бесподобно слушал. И еще рассказывал, как Шехерезада. И еще, и еще, и еще…

А теперь его снова нет в моей жизни. Но с громадной разницей. Тогда я не понимал, чего я лишен.

А теперь знаю, что потерял.

Разумеется, приобрел, разумеется, всё осталось. Но нет больше того смеха в моих ушах, нет голоса – смешливого, гневного, страстного, доброго.

Родного.

Порудоминский Владимир

Праздничные фрагменты

Алёша Букалов – не в шутку, а всерьез – часто говорил о себе, что он человек праздничного сознания. Это вовсе не значит, что он все воспринимал весело, радостно, что ему не свойственны были печаль и ощущение трагизма мира. Но в нем было невероятно мощное оптимистическое начало, умение любое событие, любую встречу повернуть так, что людям становилось хорошо, настроение улучшалось, появлялась вера, что все образуется.

И Алёша очень любил устраивать праздники. Он говорил, что не любит пропускать свои дни рождения. Дом Букаловых был постоянным местом встреч самых разных людей. Ему нравилось собирать друзей, быть на людях, он не пропускал поводов.

Мне доводилось бывать на днях рождения Алеши, на презентациях всех его книг. И они всегда были прекрасно продуманы.

Презентация «Пушкинской Италии» происходила в здании Русского посольства в Риме, на исторической вилле Абaмелeк, в известном смысле – пушкинской вилле, «Пушкинская Африка» – в кафе Греко, в том самом историческом зале, куда обычно посетители не допускаются, где собирались русские художники, русские писатели в XIX веке, другие чествования были в Русском доме, который тоже помещается в историческом здании.

Алёша умел организовывать праздники, когда большому числу людей было вместе хорошо, радостно, интересно.

На праздниках и встречах мне много раз приходилось выступать, говорить об Алеше. Хочу предложить вниманию читателя документальные тексты избранных мной выступлений – на презентации книги «Берег дальный» – объединенного издания «Русской Италии» и «Русской Африки», на одном из юбилеев Алеши (у нас с ним была традиция – на его днях рождения я говорил всегда на тему «Букалов и Пушкин», и это одно из таких выступлений) и несколько неожиданный этюд-эссе как бы о пребывании Букалова в Болдине, потому что для меня совершенно очевидно, что Россия имела колоссальное значение в работе Букалова над его книгами об Италии, об Африке и что многое начиналось именно в России.

Как я вспоминаю, первый поворот к «Пушкинской Италии» случился, когда Букалов расшифровал веселые стихи Пушкина:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони,

Да яичницу свари.

Это была итальянская расшифровка тверских стихов.

22-е августа. Хронологический этюд

Выступление на 70-летии А. М. Букалова.

Рим, август 2010 года

Предисловие.

О бурных днях Кавказа, о Шиллере, о славе, о любви

И о тебе, конечно. Как подобает в этот день.

И – о Пушкине. Как у нас повелось.

Одним словом – о тебе и о Пушкине.

Ты – открыватель новых земель: пушкинская Италия, пушкинская Африка.

Я же хочу совершить скромное путешествие в пространство времени – назвать лишь одну-единственную, прежде не называвшуюся пушкинскую дату.

Странно: ни ты, ни иные пушкинисты, даже академики, не удостоили эту дату заслуженным вниманием.

А дата приметная – 22-е августа, конечно (по нынешнему календарю).

Итак: пушкинское 22-е августа.

Или: 22 августа в жизни Пушкина.

Шутка?

Нет, не шучу. День, который собрал нас сегодня, был весьма значимым для Пушкина. Из тридцати семи прожитых 22-х августа Пушкин с любовью отмечал двадцать пять. Девятнадцать раз весело и радостно. Шесть раз – исполненный печали.

Глава первая. Никто на свете не был мне ближе…

Что же это за дата?

Это – именины Дельвига. День этот Пушкин помнил и праздновал.

Еще бы! «Никто на свете не был мне ближе Дельвига…» – вот что такое Дельвиг!

И стихов Пушкин никому столько не посвятил, сколько Дельвигу.

Пушкин родился в Вознесение, Дельвиг – в Преображение («Шестого августа по-старому, / Преображение Господне»). Три дня спустя, на святого мученика Антония Александрийского, его крестили – назвали Антоном.

В ту пору чаще праздновали именины, не день рождения.

Мальчики Пушкин и Дельвиг познакомились на вступительном экзамене в Лицее в августе 1811-го, через три дня после именин Дельвига.

В лицейскую пору праздник знаменовался тайными пирушками: «Друзья, досужный час настал; / Всё тихо, всё в покое; / Скорее скатерть и бокал! / Сюда, вино златое!» И дальше: «Дай руку, Дельвиг! / Что ты спишь? / Проснись, ленивец сонный!..»

Судьба в этот день в разные годы разводила друзей и сводила, но дата оставалась.

В 1830-м в последний раз празднуют вместе. Вообще – в последний раз вместе.

После праздника, простившись с Дельвигом (они, здороваясь и прощаясь, целовали друг другу руки), Пушкин отправляется из Петербурга в Москву. Впереди женитьба – неведомое и тревожное будущее. «Черт догадал меня бредить о счастии, как будто я для него создан…»

Но путь к женитьбе лежит через Болдино. И счастье вот оно, совсем скоро – Болдинская осень.

Среди бесценных даров, которые оставит нам эта осень, стихи Дельвигу: «Мы рождены, мой брат названый, / Под одинаковой звездой…».

А жить Дельвигу совсем недолго. Со времени их последней встречи в этот день августа – 5 месяцев и 5 дней. «Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная»…

Глава вторая. Памяти Натана

В Болдине Пушкин напишет и сожжет строфы 10-й – декабристской – главы «Онегина». В ней среди деятелей 14 декабря – Михаил Лунин: «Тут Лунин дерзко предлагал свои решительные меры». Пушкину, похоже, пришлось слышать обдуманный Луниным план убийства царя. Эти «сходки», «разговоры» – летом, в августе 1816-го. А двадцать лет спустя, в 1835-м, как раз в наш день сестра Лунина пишет брату в далекое Забайкалье о встрече с Пушкиным: «Я имела счастье: слышать, как он говорил о тебе – всей душой поэта. Он поручил мне горячо напомнить о нем твоей памяти и сказать тебе, что он сохраняет прядь <твоих> волос… Он говорил, между прочим, что Лунин – человек поистине замечательный».

Глава третья. Темы для водевиля

Снова – в юность.

Август 1816-го. В темном коридоре Царскосельского дворца Пушкин принимает фрейлину императрицы, княжну Волконскую за ее горничную Наташу, которая очень его привлекает, и, несмотря на сопротивление, целует. Товарищи-лицеисты посмеиваются над Пушкиным: княжна Варвара Михайловна слывет у них «старухой». И у самого Пушкина в эпиграмме – «старая мартышка». И в биографиях – «старуха». А Волконской – 35 лет, она на тридцать лет Пушкина переживет. Фрейлина пожаловалась государю – и зря! Не ошибись Пушкин в темноте, кто бы ее сегодня вспоминал. Была бы обречена на безвестность.

В августе следующего 1817-го – забавное происшествие с девицей Лошаковой, о которой только известно, что «девица Лошакова». После Лицея – Пушкин в Михайловском. На каком-то балу то ли в недальнем Опочецком, то ли в Новоржевском уезде (состав гостей примерно такой, как позже на балу у Лариных) Пушкин приглашает танцевать эту самую девицу, которая, оказывается, уже приглашена его дядей и соседом Семеном Исааковичем Ганнибалом. Дядя вспылил, вышла ссора, Пушкин вызвал Ганнибала на дуэль – едва помирили. Так два пылких арапа записали неведомую девицу Лошакову в историю.

Глава четвертая. Прости ревнивые мечты…

А шесть лет спустя, в Одессе, в эти же августовские дни – знакомство с Амалией Ризнич. Может быть, самая страстная и странная, мистическая любовь. При жизни женщины – бешеная, неукротимая ревность, «как чума, как черный сплин, как лихорадка, как повреждение ума»; после ее смерти 23-х лет страстное влечение к мертвой возлюбленной, прекрасные поэтические обращения к ней: «Явись, возлюбленная тень». Эта любовь одарила нас несколькими из числа лучших пушкинских творений, строфами «Онегина». Немало!

Глава пятая. Пистолетов пара…

Год 1824-й. Снова наша дата знаменует перелом в судьбе поэта: южную ссылку сменяет северная. В этот день он приезжает из Одессы в свое Михайловское, «в глушь лесов сосновых». Здесь проведет, по слову его, «изгнанником два года незаметных».

Двумя годами позже, в 1826-м, день в день, Пушкин пишет последние строки пятой главы «Онегина»: «…пистолетов пара, / Две пули – больше ничего – / Вдруг разрешат судьбу его…» Глава начата была зимой и зимними строфами, с малолетства затверженными: «Зима!.. Крестьянин торжествуя…» Писалось вроде бы легко, стихи будто сами стремились на бумагу, кажется, душа только и занята вдохновенным трудом. А заглянем в черновую рукопись – на полях, исполненных живой радостью зимних строф, сверху вниз по всему листу профили друзей-декабристов. Рылеев, Пущин, пять раз подряд – Кюхельбекер.

Пушкин в Михайловском после пятой тотчас принимается за шестую главу, дуэльную; в столице царь читает донесения секретных агентов о поэте: решает – казнить или миловать?

Глава шестая. Странные сближения

Пушкинский август не хочет укладываться в пределы дня, даже месяца, оказывается, как всё у Пушкина, неисчерпаемым и многозначным, тут, кажется, начинает маячить книга, которую, может быть, напишет юбиляр. И всё же не могу не вспомнить еще несколько событий, связанных с нашей датой.

В 1827-м, в эти августовские дни положено начало самому букаловскому из созданий Пушкина – рождаются первые главы романа о царском арапе. Предполагал ли Пушкин, что строки таинственно не оконченного романа почти два столетия спустя отзовутся в потомстве букаловской «Пушкинской Африкой»? И если бы знал, оставил ли бы роман неоконченным?..

В следующем году, 1828-м, Пушкин в ту же пору берется за повесть, оставшуюся лишь в набросках; по первым словам ее называют «Гости съезжались на дачу…». Он занят повестью – и не ведает, что вдали от Петербурга, где он пребывает, под Тулой, в тогда еще неприметном имении Ясная Поляна у него рождается четвероюродный племянник – Лев Толстой. Прапрапрадед этого племянника, граф Петр Андреевич Толстой был тем самым приближенным Петра Великого, который некогда доставил в Россию арапчонка Ибрагима Ганнибала, прадеда Пушкина, героя его романа о царском арапе.

Четыре с половиной десятилетия спустя Лев Толстой, перелистывая том пушкинской прозы, набредет на отрывок «Гости съезжались на дачу», начнет мысленно переделывать по-своему и вдруг, по признанию его, «завяжется так красиво и круто, что выйдет роман», – выйдет «Анна Каренина»…

Странные сближения (пушкинским словом говоря)… Побольше бы их! Они – начало и мета творчества.

Заключение

Я в Болдине писал, как давно уже не писал…

Ко всему, что до́лжно говорить на юбилее, ко всему, что здесь сказано и будет сказано, ко всему, что я мог бы сказать, прибавлю, чтобы не отступать от взятой темы, лишь несколько строк из последнего пушкинского августа 1836-го года: «Независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и бурями судьбы».

В самых трудных обстоятельствах ты не однажды доказывал это. Жизнью и творчеством. И впредь: доброго Болдина в прекрасном Риме! Болдинской осени во всякое время года и во всякую пору жизни!

Болдинское начало

Этюд топографический

Где, в какой точке планеты, отведенной нам под жилье, началась она для меня – моя Букаловская Италия?

Да уж, конечно, не в прекрасном Риме, где твоею волею собрались мы сегодня, не в Вечном городе, который лишь недосягаемой мечтой мерцал для нас в далеком далеке.

Для твоего начала, когда творческие замыслы только вызревали, осматривались, обретали себя, это был по-своему дорогой опыт: он наполнял чувством намечаемые тобой маршруты путешествий невыездного Поэта.

И разве не дерзнем – под пару Вечному Риму – наименовать вечным тот уголок земли, где замыслы твои впервые облекались в слово, наполнялись духовной силы, чтобы поведать о себе?!

185 лет назад, в последних числах августа 1830-го, Пушкин собирался в путь – в Нижегородскую губернию, в Луки́яновского уезда село Болдино. Прежде он здесь не бывал, лишь в письмах шутливо поминал неведомую вотчину, «где водятся курицы, петухи и медведи».

Он не ведал, что едет навстречу чуду, которое получит имя Болдинской осени, – прекрасное начало начал общей нашей духовной жизни и духовной жизни каждого, кому выпало счастье изведать чудное мгновенье, когда пальцы просятся к перу, перо к бумаге.

Хмельным, благодатным воздухом этой осени будут полниться пути-перепутья Букаловской Италии и Букаловской Африки.

…Мы идем неторопливо вдоль серого штакетника, обозначившего границы пушкинской усадьбы на пространстве нашего земного мира.

Поздняя осень уже предъявила свои права – грязь под ногами загустела, степной ветер морозит лицо.

Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий,

За ними чернозем, равнины скат отлогий,

Над ними серых туч густая полоса.

Где нивы светлые? где темные леса?

Где речка? На дворе у низкого забора

Два бедных деревца́ стоят в отраду взора,

Два только деревца́…

Мы говорим о том, что для подлинной Поэзии нет пределов Пространства и Времени. Над ней не властны ни распоряжения правительства, ни житейские обстоятельства. В дальней вотчине, окруженной холерными карантинами, такой же сумрачной осенью являют себя воображению Пушкина средневековая Германия, и Вена осьмнадцатого столетия, и чумной Лондон 1600-х годов, и вечный Мадрид Дон Жуана.

За окном – Два только деревца́. И то из них одно

Дождливой осенью совсем обнажено,

И листья на другом, размокнув и желтея,

Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея…

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

А он, ведомый заветнейшей мечтой его жизни, бродит, любит, страдает под сияющими сводами неба в оливковых рощах своей прекрасной Италии, которую никогда не увидит.

Здесь, в русской деревне, под серым Болдинским небом родились самые, быть может, итальянские строки русской Поэзии:

…где неба своды

Сияют в блеске голубом,

Где тень олив легла на воды.

Это увидеть надо, почувствовать воображением, словом: тень дерев на сверкающем отраженной голубизной неба пространстве воды. Тень олив…

…Твой портфель отяжелен двумя большими по 0,75 бутылками югославского коньяка, именуемого «Бренди» (черные глянцевые этикетки с золотыми звездами) – мы удачно словили их в Саранске, кружным путем, через Мордовию, направляясь в Болдино. В здешнем сельмаге, куда мы поспели перед самым закрытием, нам повезло разжиться килькой или иной какой соленой рыбешкой, главное же развесной пастилой (нежданно завезенной). Душа ликовала заранее: в тот вечер нам давали прием болдинские старухи.

Тех болдинских старух, конечно, уже нет. Новые появились: я, наверно, встречал их еще молодыми, с яркой белозубой улыбкой и не тронутым морщинами лицом; но эти уже другие – не те. В тех болдинских старухах жило предание, в которое словно погружено было их реальное существование. Их настоящее явственно лепилось, вырабатывалось из прошлого, весомо хранимого в генах и памяти поколений.

От сказительницы Александры Васильевны Алексеевой, тети Шуры, досталось мне простенькое серебряное колечко. Говорят, будто Пушкин, снова приехавший в село три года спустя после чудесной Болдинской осени (Вторая Болдинская осень, тоже чудесная), подарил дворовым крестьянкам по серебряному колечку и замочку на сундук. Замочек имеет вид собаки, закусившей длинный, изогнутый поверх спины хвост. В селе такого уже не найти – давно все поразобрали, порастеряли, пораспродали: я видал замочек-собачку на письменном столе у известного пушкиниста Д. Д. Благого. Про колечко, которое у меня от тети Шуры, тоже был разговор, будто оно из тех самых, даренных Поэтом. Не стану утверждать этого, но сам верю, что так оно и есть: тридцать лет не снимал его с пальца и чувствовал, что мне с ним легче жить «физически и нравственно», как Пушкин говаривал… (Старость принудила снять: истончила пальцы.)

Ритуал посиделок с заезжими гостями у старух был такой. Собирались в одной избе, хозяйки выставляли на стол картошку, огурцы соленые, гости же должны были позаботиться об «угощении»: принести хлеб (в Болдине его не выпекали, а привозной тотчас разбирали), выпивку и сладости к чаю, лучше всего помягче, пастилу или мармелад – у иных бабушек сиротел во рту только один зуб, случайно зажившийся…

Вот и в этот раз; в избе у тети Кати посреди стола уже красовались вынутые из русской печи чугунки с янтарно-желтым картофелем (когда варят, подкладывают в чугунок луковицу), в мисках – блестевшие рассолом огурцы с прилепившимися веточками укропа. Разлили по чашкам припасенный нами в Мордовии югославский «Бренди». Тетя Катя, сидевшая рядом со мной, опасливо понюхала незнакомую ей кофейного цвета жидкость. Тост затягивать не стали.

Погода за окном и закуски на столе тоже поторапливали. Тетя Катя, слегка запрокинув голову, вылила в рот содержимое чашки, ее красивое большое лицо вдруг сморщилось в кулачок, она, не закусывая, повернулась ко мне, спросила с проникновенным сочувствием: «Как же ее мордва пьет?»

«Бренди», однако, развязал языки. Беседа пошла живая и, как водится в России, – о сокровенном.

Жили старухи одиноко. Едва не у всех были, конечно, дети и внуки, но молодые в селе не задерживались, перебирались кто поближе – в Арзамас, кто подальше – в Нижний, кто и вовсе – в Москву или Питер. Приезжали летом, в отпуск. Жизнь преображалась: пустые избы бабушек наполнялись событиями, движением, шумом. А потом – снова долгие одинокие осени и зимы; ну разве что забредет одна к другой язык почесать или гости какие, вроде нас, в Музей заявятся, а то сидят порознь, каждая у своего самовара, дуют кипяток, – у кого зубов нет внакладку, а у кого наберется несколько, то и вприкуску.

Не приведи только Бог представить себе тон этого разговора драматическим, того более – надрывным, – вовсе нет: о вещах, которые каждый из нас не преминул бы окрасить в тревожные, минорные тона, старухи говорили задорно, бойко, плотно укладывая одно к другому меткое, звонкое словцо, подчас крепкое, заковыристое, с такой подкладкой, что нипочем не удержаться от смеха. На этот счет особенно одна была торовата – бабушка Алёна, маленькая, рыхловатая, едва ли не самая старая, но замечательно шустрая умом и на слово. Брала она не так называемой «ненормативной лексикой», столь привлекающей нынешних, заботливых о моде литераторов, а именно этой подкладкой, придающей острый вкус всякой шутке, как крепкий рассол огурцу.

Пели в Болдине испокон веку, как пели в других русских деревнях. Дети и внуки, покинув село, должны бы разнести старые песни по иным городам и весям, да вряд ли поют их – скорее, повторяют за мелькающими на телеэкранах эстрадными дивами. Болдинские старухи пели общие русские песни и свои, здешние. Эти особенно захватывали, пронзительно тревожили живущей в них связью времен.

«Как на пушкинском дворе серый конь топтался…» (И в памяти тотчас: «Ведут ко мне коня: в раздолии открытом…»)

Тетя Шура скатывала какую-нибудь тряпицу наподобие спеленутого ребенка, ходила по избе, покачивая «дитя», – пела знаменитый «Романс»: «Под вечер осенью ненастной» (помню, случалось видеть лубочные картины с текстом ушедшего в народ пушкинского стихотворения). На глазах у тети Шуры не наигранные, всамделишные слезы, и бабушки, слушая (в который раз!), сокрушенно вздыхают и покачивают головами.

Напоследок грянули озорные частушки – тут и осевшая было в уголке бабка Алена встрепенулась и такое заворачивала, что только диву давались.

Уже около полуночи, когда старухи устали от возбуждения пением, от спиртного, от горячего чая, который пили бессчетно, перетирая беззубыми деснами белые и розовые брусочки пастилы, мы вышли из избы – и ахнули. Темное небо очистилось от туч, подалось ввысь, над селом сияли яркие синие звезды. И всё вокруг сверкало, светилось от насыпавшего за эти несколько часов снега. «Снег валится на поля, вся белешенька земля…»

…Эту ночь, этот снег, серого коня на пушкинском дворе, болдинских старух с их неиссякаемым самоваром мы вспоминали долгие годы спустя в залитой солнцем Флоренции, когда после наполненной впечатлениями многочасовой прогулки забрели – поистине дух перевести – в крошечную церковку Святой Маргариты (возраст ее насчитывает уже десять веков!) напротив так называемого «Дома Данте».

Мы устроились на тяжелых деревянных скамьях в низком полутемном помещении, освещенном лишь несколькими свечами. Мы давно не виделись, говорили о самом дорогом, беседе хотелось быть нескончаемой. Вдруг из темноты дальнего угла отделился тенью поначалу непримеченный старый монах, приблизился к нам, произнес что-то и повел рукой в сторону длинного серого камня у стены, слева от входа.

Это была надгробная плита Беатриче.

Букаловская Италия продолжалась…

Выступление на презентации книги А. М. Букалова «Берег дальный»

Рим, «Русский дом», июнь 2014 года

1

Прежде всего хочу поблагодарить организаторов этой встречи и главного ее героя Алексея Михайловича Букалова за приглашение участвовать в ней.

Особенная радость, что день рождения прекрасной книги о Пушкине отмечается в канун дня рождения Пушкина.

Подарок ему.

Из книги, явление которой на свет мы сегодня чествуем, Пушкин узнал бы о себе много интересного, чего не знал при жизни.

Он бы порадовался.

Любил узнавать новое.

Сетовал: «Мы ленивы и нелюбопытны».

Сам же был трудолюбив и любознателен.

Мы и сегодня чувствуем его творческую энергию, пронизывающую воздух вокруг него, вокруг каждого производимого им действия, вокруг каждого произнесенного им слова.

«И пробуждается Поэзия во мне. / Душа стесняется лирическим волненьем, / Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне / Излиться наконец свободным проявленьем…»

Неужели ему – двести пятнадцать!..

Он отчаивался в стихах: «Ужель мне скоро тридцать лет!»

Но в тридцать завершается «Онегин», «Борис Годунов» давно завершен, маленькие трагедии обдуманы, до прозы рукой подать…

«Ужель мне скоро тридцать лет!..»

Ужель ему двести пятнадцать лет!

И эта – по сей день ощущаемая – чудотворная готовность к пробуждению Поэзии.

Постоянная, нескончаемая способность к творческим открытиям.

Себя.

В себе.

Нас.

В нас.

Этими открытиями отмечена, исполнена, интересна книга, которую мы сегодня празднуем.

Знакомясь с ней, мы глубже, полнее постигаем Пушкина и его творения. И, как всегда бывает при встречах с ним, узнаем, постигаем самих себя.

2

Мне уже больше тридцати лет.

Но я не отчаиваюсь.

Читаю Пушкина.

О нем.

Выполняю его завет. «Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный / И, долго слушая, скажите: это он. / Вот речь его…»

Впервые я оказался участником Пушкинского праздника семьдесят семь лет назад. Еще отроком.

Это был прекрасный и страшный юбилей 1937 года.

Потом, с некоторых пор (так складывалась жизнь), я ежегодно отмечал дни рождения поэта и дни его кончины.

В эти дни я почти неизменно бывал в местах, связанных с живой памятью Пушкина.

В России (теперь ради политкорректности приходится говорить: на территории бывшего Советского Союза) я, похоже, объехал их все.

Конечно, Москва и Петербург (в Москве я жил в получасе пешего хода от места, где родился Пушкин; при этом проходишь вдобавок Елоховскую церковь, где он был крещен, два дома, где он жил в детстве, и сад, где в детстве гулял, им описанный, и домик дяди Василия Львовича). Конечно, Михайловское и Болдино. Но и Псков и Оренбург, Тифлис и Кишинев, Одесса и Гурзуф. Но и декабристское имение, село Каменка на Украине, и далекий Нерчинск, где декабристы на каторге читали послание Пушкина, и уральская деревня Берды, где Пушкин беседовал с 110-летней старухой, помнившей Пугачева, и Татартупский минарет в Осетии, на который Пушкин взбирался, и я тоже.

Как же я счастлив, что мне выпало на долю праздновать сегодня Пушкинский день в Риме, и как душа томится оттого, что Пушкину такое не довелось.

Друг его Соболевский праздновал тридцатилетие Пушкина в Италии, во Флоренции, пригласил Шевырева, еще кое-каких приятелей и угощал их пирогом с грибами. Вот и сегодня Пушкин рад был бы узнать, что в 215-й день его рождения друг его Алексей Букалов собрал его друзей в Риме и взамен грибного пирога потчует их книгой по имени «Берег дальный».

3

В книге сообщается между прочим и о том, что Абиссиния-Эфиопия, издавна, и самим Пушкиным тоже, почитаемая родиной предков Поэта, может уступить эту честь другой африканской стране – Камеруну.

(Алёша – это в скобках – реши, пожалуйста, проблему возможно скорее: мне уже не тридцать лет, а, как Пушкин говаривал, сил нет, охота отметить пушкинский день в Африке…)

Об «Африке моей» Пушкин объявил еще в первой главе «Онегина».

Мечтая о побеге из «сумрачной России» (о которой будет, однако, «вздыхать»).

«Маню ветрила кораблей», а в мечтах – «Италия златая» и «Африка моя».

Строфа о побеге открывается строкой «Придет ли час моей свободы».

Но, когда цари берутся быть цензорами сочинений своих поэтов, это непременно оборачивается тем, что они становятся цензорами их жизни и пытаются редактировать их судьбу.

4

Пушкин (это мы все знаем) был невыездной. Совсем.

Просился у царя – в Италию, во Францию (в Китай тоже просился) – отказ.

В Полтаву захотел – и в Полтаву не пустили.

Даже на поездку из Петербурга в Москву требовалось разрешение.

Когда началась война, захотел было в действующую армию, – ему ответили, что в армии нет вакантных мест.

На Кавказский театр войны, в 1829-м, уехал, не спросясь. (Высочайшая резолюция: «Из этого выйдет, что после первого же случая ему будет назначено место пребывания».)

А он едет, проехал Грузию, Армению проехал, Арарат («Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни…»), выехал на широкий луг – густая зеленая трава сверкала росою…

Читаем «Путешествие в Арзрум»: «Перед нами блистала речка, через которую мы должны были переправиться. “Вот и Арапчай”, – сказал мне казак. Арапчай! Наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня нечто таинственное, с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван, я всё еще находился в России…»

5

Невыездной…

Но Поэзия не знает государственных границ и не останавливает коня на завоеванной территории.

В Болдинской глуши, далекой вотчине, где (шутил Пушкин) «водятся курицы, петухи и медведи», счастливой осенью 1830 года (великая и непостижимая Болдинская осень!) воображение уносит поэта в средневековую Германию, в Вену 18-го столетия, в чумной Лондон 1600-х годов, в вечный Мадрид Дон Гуана. А за окном – «избушек ряд убогий, за ними чернозем, равнины скат отлогий, над ними серых туч густая полоса»…

Там же, в Болдине, он обрывает стихотворный отрывок «Осень» недописанной строфой-строкой: «Плывет… Куда ж нам плыть?..»

Корабль Поэзии замер вознесенный на гребень волны.

Вдохновение, Творчество обращены в бесконечность.

Но в черновой рукописи «Осени» – пробы продолжения.

Пушкин намечает карту своих поэтических раздумий. «Египет колоссальный». Эллада. Италия («тень Везувия»). «Скупая Лапландия». «Младая Америка». «Скалы дикие Шотландии печальной». «Швейцарии ландшафт пирамидальный». (Но тут же – Кавказ, Молдавия и… губерния Псковска́я.)

В нижегородском селе вместе с «Медным всадником» и «Пиковой дамой», двумя самыми петербургскими повестями – одна в стихах, другая в прозе, вместе с «Историей пугачевского бунта» (здесь места событий – Волга, Урал, Оренбург) пишется поэма «Анджело» – на тему драмы Шекспира «Мера за меру». Действие поэмы разворачивается «в одном из городов Италии счастливой».

Перед взором его «избушек ряд убогий», «серых туч густая полоса» («где нивы светлые? где темные леса? где речка?»), на дворе к тому же последние числа ноября (по-нынешнему уже декабрь), снегу насыпало, а поэтическая мечта уносит его к берегам отчизны дальной – туда «…где неба своды / Сияют в блеске голубом, / Где тень олив легла на воды»…

Одна строка, единственная подробность, – но поди найди в русской поэзии такую Италию, как эта, угаданная воображением Пушкина и запечатленная единственной строкой, единственной подробностью!..

«Тень олив»…

Гоголь замечательно определил эту голографическую объемность и точность пушкинской речи: бездна пространства. Нескончаемая глубина по горизонтали и по вертикали.

6

В книге «Берег дальный», которая собрала нас сегодня, объединены под общей обложкой и общим названием две широко известные и любимые читателем работы Алексея Букалова: «Пушкинская Италия» и «Пушкинская Африка».

Обе они полнятся материалом, и самим автором накопленным и обдуманным, и прежними исследователями, материалом более известным, и менее известным, и часто вовсе неизвестным.

Но дело тут не в количестве целого, а в качестве его – в авторском подходе, в установке, в образующей целое идее.

Именно это сделало книги Алексея Букалова новым словом в пушкиноведении.

В том его разделе, который можно обозначить именем – Пушкинская география.

Пушкинская география привыкла (оно и понятно) вести поиски в местах, хранящих память живого, физического присутствия Пушкина.

Москва и Петербург, Молдавия, Крым, Кавказ, Одесса, Оренбург, губернии Псковская и Тверская…

Здесь давно определена каждая верста, отмеченная пребыванием Поэта.

Как в творчестве его высмотрены всякая строка, всякое слово, до этих – пушкинских – мест относящиеся.

Алексей Букалов работает на неисхоженных территориях, где Пушкину «живьем» бывать не приходилось, но где – в чем убеждаемся, читая книги Алексея Букалова, – присутствие Пушкина до ощутимого живо.

7

«Пушкин в Италии никогда не был. Сей бесспорный факт, казалось бы, должен с ходу перечеркнуть весь замысел этой книги…» – начинает Алексей Букалов «Пушкинскую Италию».

Начинает для того, чтобы всей своей книгой как раз перечеркнуть: (цитирую) «опровергнуть это мнение и показать удивительную прочность и гармоничность видимых и невидимых нитей, связавших великого русского поэта с “прекрасным далеко”, с Италией».

Он совершает прогулки с Пушкиным – и не только по Риму, не только по иным городам и областям «Авзонии счастливой», но и по итальянской книжной полке Поэта, и по итальянскому лексикону, хранимому в его памяти и то тут, то там являющему себя в его созданиях, и по уцелевшим свидетельствам современников и воспоминаниям мемуаристов.

И где бы ни оказался наш автор с любимым своим героем, всюду, как истинный чичероне (Пушкин любил это слово), дополняет основной рассказ попутно приходящими ему на ум сведениями, суждениями, наблюдениями.

Тут и история, и этнография, и экономика, литература и пластические искусства – и к тому же дней минувших анекдоты, «от Ромула (вот уж поистине!) до наших дней» (ибо автор наш – человек ума живого, подвижного, в лучшем смысле слова – веселого, в чем читателю, по мере знакомства с книгой, предстоит убедиться).

8

Идея совместного издания обеих книг необыкновенно удачна.

«Пушкинская Африка» и «Пушкинская Италия» сообща смотрятся органически цельной дилогией.

То есть являют себя чем-то существенно новым, чем были порознь.

Возможность такого объединения как бы сама собой разумеется, но она тем более привлекательна, что у каждой из книг собственное «лица необщее выражение». Типологическое сходство в постановке темы, но различие, и часто существенное, в ее решении.

Общность замысла, но – разнонаправленное движение мысли при его воплощении.

9

«Пушкинская Италия» – собрание эссе, очерков, коротких, занимательных изучений.

«Собранье пестрых глав». Так сам автор определил (вслед за Пушкиным)…

Увлекательных, разнообразных, подчас неожиданных, объединенных в целое (цельное) сопряжением в них двух пространств.

Одно – это пространства духовного мира Пушкина, которое, притом что физической встречи Поэта со страной высоких вдохновений не произошло, полнится Италией.

Другое – пространство Италии, которое, как убеждает нас автор, полнится Пушкиным.

«Пушкинская Италия» – это образ Италии, какой она является в воображении и раздумьях Пушкина.

Это темы и образы итальянской поэзии, перевоплощенные в его творениях.

Это пронесенный через всю жизнь пристрастный интерес к «звукам италианским», к «языку Петрарки и любви».

Но это также и любовное внимание к личности нашего Поэта, к его жизни и созданиям здесь, в Италии, – это итальянская пушкиниана, возможность которой основана на том, что «творчество этого славянского латинянина имеет такой же европейский характер, как творчество Гете или Моцарта» (так сказал о нашем Пушкине великий европеец 20-го столетия Томас Манн).

10

Материал «Пушкинской Африки» по обширности и разнообразию нисколько не уступают тому богатству, которое находим под переплетом «Пушкинской Италии».

Но материал в книге, не столько по воле автора, сколько в силу внутренней необходимости, строится иначе, чем в «Пушкинской Италии».

Или – иначе строит книгу.

В «Пушкинской Африке» есть некая точка сосредоточения материала.

Есть фокус, где весь материал собирается, сквозь который проходит, из которого исходит: нечто подобное тому, что совершается со световым потоком, на пути которого поставлено увеличительное стекло.

Этот фокус – Роман о Царском Арапе («Арап Петра Великого», как назвали текст уже после смерти Пушкина первые публикаторы).

Алексей Букалов открывает нам, как в этом фокусе собирается, сосредоточивается африканское (оно же – негритянское, арапское) начало (назовем это так), каким оно существовало в российской истории и легенде, менталитете и культуре, как оно в них преломляется, пресуществляется, чтобы затем, обретя новые черты и краски, устремиться в будущее, отозваться ярким, нежданным лучом в ином времени и ином пространстве, у Дягилева или Мейерхольда, у Ахматовой или Пастернака…

11

Роман о царском арапе – не только важнейший этап в пушкинском творчестве, по сути, начало пушкинской прозы.

Но роман этот – важнейший этап пушкинского мифотворчества.

Этап в осознании себя. В создании того образа, в котором он хотел бы явиться миру – современникам и потомкам.

Ю. М. Лотман говорит (имея в виду творчество Поэта вообще), что Пушкин стремился «создать себе в литературе вторую биографию, которая служила бы в глазах читателей связующим контекстом для его произведений».

Африканский миф в жизни, творчестве, судьбе Пушкина – совсем иное, чем миф итальянский.

Осваивая Италию, овладевая ею, Пушкин, – конечно же, по-своему, неповторимо, гениально, – но занимался общим делом с иными соотечественниками, предшественниками и современниками, вводившими Италию в российский обиход, участвовал в общей разработке целого пласта русской культуры.

Африка для Пушкина нечто совершенно свое, ни с кем не делимое, – не только сфера притяжения, область интересов и творческих занятий, но часть его Я.

Другого такого африканца в культурной истории России не было.

Пушкину нужна была для его мифа, для его жизни и искусства эта отвечавшая легенде «африканская кровь». Он чувствовал ее в своих жилах и, творчески возводя образ предка, от которого эту «кровь» получил, как бы «легитимировал» ее.

Когда он просил брата присоветовать Рылееву «в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку» («Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы»), он, конечно же, сознает и собственную сугубую особость, которую придает африканское начало его личности, и без того обособляемой его гением, в многолюдстве общественного и литературного мира.

Эту необычную особость Пушкина, создаваемую его африканством, замечательно убедительно, опираясь на документы, устные и письменные свидетельства, обнаруживает Алексей Букалов.

12

«Пушкинскую Африку» Алексей Букалов начинает так:

«В один из февральских дней 1974 года наш маленький автомобильный «караван» медленно продвигался всё дальше и дальше на север Эфиопии. Судя по карте, мы уже пересекли пятнадцатую параллель, а стало быть, еле заметный ручей под мостом – река Мареб. Остановились у большой акации на развилке дорог. Было тихо, солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, и высокие горы на горизонте покрылись легкой дымкой… Здесь, на границе с Эритреей, воздух тоже, казалось, был пропитан не пылью, а самой историей…»

Алексею Букалову, переправившемуся через реку Мареб, посчастливилось больше, чем Пушкину с Арапчаем. Перед ним раскинулась территория, еще не завоеванная, которую предстояло ему открывать, исследовать, наносить на карту.

«Дальние загадочные страны», – строку Гумилева берет он эпиграфом, начиная свое дальнее и долгое путешествие. «Дальние загадочные страны», составляющие предмет Пушкинской географии, не очерчены границами, потому что безгранично воображение Поэта. Их история не скреплена хронологией, потому что мысль Поэта не стеснена временны́ми пределами, а Слово его по-своему отзывается в новых поколениях.

О своем путешествии в загадочные страны, о неведомом счастье (это тоже из Гумилева), которое ждет в этих странах тех, кто ищет его, рассказывает Алексей Букалов в книге «Берег дальный».

Пумпянский Александр

Как мы хоронили Бродского

Однажды мы с Лешей выступили соавторами, – во всяком случае наши два имени стояли над одной заметкой, как полагается, в алфавитном порядке. Я приведу эту публикацию целиком, она того стоит.

Похороны в Венеции

Долгое прощание с Иосифом Бродским

Алексей Букалов, Александр Пумпянский

В то время как в России идут странные споры: стоит ли хоронить Ульянова-Ленина, – в Венеции перезахоронили Бродского. Русский поэт, американский исследователь, еврей, эмигрант, космополит отныне покоится на острове Сан-Микеле в Венеции, которая сама есть остров истории и фантазии, вдохновенный поэтический образ, живой мираж.

…Зимой, 28 января (1997 года), в первую годовщину смерти поэта (он скоропостижно скончался в своем кабинете в Бруклине в ночь c 27 на 28 января 1996 года в возрасте 55 лет), тот из нас, что подписан первым, принес цветы к его склепу в Нью-Йорке, к мраморной стене у церкви Святой Троицы на берегу Гудзона. То временное пристанище Юз Алешковский назвал вполне по-зэковски «пересылкой». Ибо прах усопшего гения, как когда-то бренные останки великого Паганини, не сразу нашел себе место. Итальянская бюрократия строга с живыми, но не менее сурова и к мертвым. Полтора года ушли у вдовы поэта на то, чтобы выправить все документы. И только 21 июня, в зените лета, церемония перезахоронения Бродского состоялась в Венеции на городском кладбище Сан-Микеле – единственном месте, где по декрету Наполеона Бонапарта венецианцам разрешено предавать земле своих и чужих умерших.

В самом начале прошлого века был засыпан землей канал, разделявший острова Сан-Микеле и Сан-Кристофоро, и образовавшийся новый большой остров был обнесен красной кирпичной стеной, наподобие ограды московского Новодевичьего монастыря. Издалека, на полпути к «стеклянному» острову Му-рано, видны колокольня, белый фасад и купол собора Святого Михаила, в полу которого и были замурованы первые могилы. Сейчас кладбище разрослось, и число его молчаливых обитателей уже давно превысило официальную цифру населения города на лагуне.

У причала Сан-Микеле сейчас деловито швартуются похоронные катера, с венками на крыше кабины и гробом внутри, как когда-то сюда причаливали скорбные гондолы, отделанные золотом и черным траурным бархатом. Город мертвых, как и каждый город, разделен на улицы и площади. Стены с урнами и ряды кипарисов обрамляют строгие порядки могил: и здесь люди разделяются по национальности и вероисповеданию, по богатству и знатности. Стрелки с краткими надписями, как дорожные знаки, указывают путнику тропу к заветному склепу: туристическая Венеция требует своей дани. Церковный служка продает путеводители по кладбищу Сан-Микеле, в нем много славных имен. Здесь покоится композитор Луиджи Ноно, дирижер и потомок знаменитого скрипичного мастера Антонио Гварнери. Толпы японцев, энергично топчущих улочки Венеции, приносят сюда цветы на могилу почитаемого ими художника Кореано Огаты…

Бродский – не единственный русский на этом кладбище. Через стену на греко-православной части покоятся Сергей Дягилев и Игорь Стравинский. Дягилев объяснился, почему он здесь. «Венеция стала настоящей вдохновительницей наших успокоений», – выбито на его памятнике.

Бродский не единственный поэт на этом кладбище. В десяти метрах – могила противоречивого беглеца из Нового Света Эзры Паунда. Сначала Бродскому выбрали место совсем по соседству. Но когда вырыли могилу и гроб был установлен рядом на постаменте, выяснилось, что место это занято. И слава Богу. Слишком близкое соседство двух поэтов поневоле сужало бы ассоциации, в то время как там, где сейчас находится Иосиф Бродский, – речь, понятно, не о земле, а о небе, – компания, хоть и небольшая, но великая. Там его любимые Оден и Цветаева, Ахматова и Рильке… Пушкин и Данте тоже там.

При жизни Иосиф Бродский был удостоен двух главных наград. Шведская академия присудила ему Нобелевскую премию. Это не бесспорный знак мирового признания, но более авторитетного нет. За двадцать лет до этого районный ленинградский суд, за которым маячила тень партийного ареопага, наградил его титулом «тунеядец». Акт по-своему справедливый. От поэта нет пользы – во всяком случае, власти. Там, где царит поэзия, нет места мирской суете и произволу. Там торжествует красота и человек свободен. Тунеядца увенчали сначала ссылкой, а потом высылкой. Поэта официально признали в его статусе гражданина мира.

Четверо дюжих молодцов вполне шекспировского вида тут же на глазах у собравшихся выкопали новую могилу. Именно туда и был опущен отделанный орехом гроб, прибывший из Нью-Йорка.

Вся церемония была простой и строгой. Стояла тишина, был слышен только плеск воды за оградой. Собралось сотни полторы людей – родственники, друзья и знакомые из России и Франции, из Америки и Италии. Михаил Барышников, Юз Алешковский, старый польский поэт Чеслав Милош, нобелевский лауреат, которого много переводил Бродский. Друзья молодости – Анатолий Найман и Евгений Рейн. Найман высыпал в могилу землю, привезенную им с Васильевского острова. «На Васильевский остров я приду умирать…»

Самый большой венок с надписью «Иосифу Бродскому от президента Российской Федерации».

Поверх цветочной горы ложится букетик ландышей, привезенный сыном поэта Андреем из ахматовского Комарова. Сам Андрей – рыжеватый, в студенческой тужурке, поразительно похож на молодого Бродского с фотографий времен Норенской ссылки.

Ангелочку в белом платьице – отец звал ее Нюхой, – щебечущему на русском и английском, еще предстоит понять, что происходило в этом странно-прекрасном месте среди пиний и кипарисов.

Мария Бродская, урожденная Соцциани и Мальцева-Трубецкая по матери, геройски держится на протяжении всей пытки, но когда церемониальная дама закончила чтение Библии и бросила в разверстое чрево первый ком земли, у 29-летней вдовы задрожали губы и эта дрожь прошла по рядам, словно бы электроцепь замкнуло. Захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого. Похороны окончены. Над могилой водружается белый деревянный крест с надписью «Josif Brodsky. 1940–1996». Вереница людей перетекает в Михайловский собор, заполняя его целиком. Звучит орган, его поддерживает разноголосый хор, а два католических священника неторопливо служат заупокойную мессу. Широко распахнута большая деревянная дверь в задней части собора. Через нее доносятся плач и крики чаек, и за зеленой полосой воды видна панорама большого города, столь похожего на Ленинград.

«Ему хорошо: у него остров», – говорит один из героев пьесы Иосифа Бродского «Демократия». Теперь, наконец, и самому Бродскому хорошо – у него тоже остров. Он сам стал островом в бескрайнем море человеческого духа.

Венеция,

еженедельник «Новое время», 29 июня 1997 года

Сами похороны произошли 21 июня, так что это заметка в номер.

Надо сразу признаться: в этом тексте мне принадлежит от силы первая – не слишком обязательная – строка. Бродский не любил, когда «низводят литературу до уровня политической реальности». Но в редакции политического еженедельника мы все-таки жили злобой дня. Остальное – то есть все – принадлежит блистательному Лешину перу. В 900 слов поместились репортаж, литературное эссе, некролог – тема, сюжет и личность поэта. Интимное знание, безукоризненная интонация, ювелирный масштаб. Фирменный Леша!

Кажется только, одна строка выбивается из строя. «Самый большой венок с надписью «Иосифу Бродскому от президента Российской Федерации». Дань ТАССу? Не совсем так. Скорей некий тайный знак, который художник оставляет на полотне.

А что делал я?

Рассказываю по порядку.

В Риме проходила журналистская встреча, и мы с Виталием Игнатенко, генеральным директором ТАСС, были ее участниками. Между прочим, организатором ее был тоже Леша. А тут такое немыслимое событие, и Леша великодушно сказал: «Поехали!» И мы сели в его машину и поехали. Между прочим, «самый большой венок от президента Российской Федерации», можно сказать, незримо ехал на крыше корпунктовского автомобиля.

Еще одно маленькое совпадение. В Италии в эти дни по каким-то своим делам оказался Сергей Красавченко, в то время работавший в администрации президента. А с Лешей они знакомы со школы, учились в параллельных классах. И Леша позвонил Сергею и требовательно спросил: «А как Российская Федерация участвует в похоронах своего великого поэта?» Сергей все понял с полуслова.

На Сан-Микеле Леша привез маленькую депутацию. То, что каждый из нас при этом имел негласное звание Лешиного друга, можно оставить в подтексте.

Так что фирменный Леша – это не только прозрачные тексты, это еще всегда глубоко сердечные подтексты.

Ну а я? Я причастился…

Но коль скоро я соавтор, задним числом добавлю строку в лыко. Бродского, естественно.

Хотя бесчувственному телу

равно повсюду истлевать,

лишенное родимой глины, оно в аллювии долины

ломбардской гнить не прочь.

Понеже свой континент и черви те же.

Стравинский спит на Сан-Микеле…

Из шуточного послания 1974 года Андрею Сергееву.

Писали о том, что Бродский не оставил свою последнюю волю и место захоронения выбрала его итальянская вдова. Отчего же не оставил?

Я не был на Лешиных похоронах. Я был на его днях рождения, в том числе на 75-летии в 2015 году. Тогда в Рим съехалась целая вселенная его друзей – это не только и не столько о мировой географии их обитания, сколько о широте его личности. Она действительно неподражаема.

Наши с Лешей линии жизни пересекались самым удивительным и даже восхитительным образом. Во-первых, мы учились в одном институте, и могли подружиться уже году эдак в 1958-м. И разница в курсах минимальная – один год, он поступил позже. Удивительным образом тогда не срослось. Видно, требовались более глубинные причины.

Во-вторых… Это история по-настоящему драматическая. Начну издалека.

Март 1938 года. Германский «аншлюс Австрии». Сентябрь– октябрь 1939 года. «Освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии Красной армией». Во Львов снимать историческое событие приезжает из Москвы кинооператор Михаил Слуцкий. И… встречает юную ослепительно красивую девушку – еврейскую беженку из Вены. Очень быстро Мими станет его женой.

Какое это имеет отношение ко мне? Пока никакого. Я появлюсь на свет еще только год спустя. Но Михаил Слуцкий (в историю советского документального кино он войдет своим самобытным режиссерским почерком) и мой отец кинооператор Борис Пумпянский были друзьями. А после гибели отца в декабре 1944 года эта дружба досталась моей маме – будущему режиссеру-документалисту Седе Пумпянской. И сколько я себя помню, мы дружили домами, даже когда ни у Слуцких, ни у нас никакого дома и не было. Эта дружба будет продолжаться всю жизнь – точнее, все жизни всех ее участников – Миши, Седы и Мими и перейдет по наследству мне.

Мама носила передачи Мише Слуцкому в камеру, когда его вместе с Каплером посадили, и даже ухитрялась контрабандой проносить спирт… Но это уже совсем другая история.

На этом интродукция закончена, перехожу к делу. Тезисно. У Слуцких родилась совершенно прелестная (это не репортаж, а характеристика на всю жизнь) девочка Галя. Моя мама держала ее на руках, кажется, уже в роддоме. А что все те годы делал я? О, мне была предназначена куда более серьезная роль. Требовательную Мими не устраивали Галины успехи в математике или в чем-то еще. А я был отличник, то есть живой образец, а заодно готовый репетитор. И я был рядом.

А где был Леша в то время? Его и в помине не было в Галином окружении. Я старательно пытаюсь скрыть нахлынувшую на меня ревность, но, кажется, мне это не слишком удается. Так или иначе, круг сужается, он на глазах превращается в треугольник.

В общем, математика оказалась крайне сомнительной материей, и не в цифрах счастье. Чем сердце успокоится, давно известно. Галя Слуцкая станет Галей Букаловой. Но согласитесь, моя роль была уникальной!

По-настоящему мы с Лешей сошлись, когда он пришел к нам на работу в журнал «Новое время». Легко сказать: пришел. Его привел – сквозь тернии – Виталий Игнатенко, в то время главный редактор. Это случилось в 1987 году на заре перестроечного времени. Время работы в «Новом времени» было для Леши переломным.

И опять я должен поправиться. Переломным для Леши был 1978 год, когда органы сопоставили, что сводный брат Леши эмигрировал из СССР. И, как водится, Леше тут же переломали все – карьеру, жизненные планы, судьбу. К счастью, не позвоночник, но это уже зависело от твердости позвоночника.

Из МИДа его с треском выгнали, великодушно оставив маленькую щелку: в журнал «В мире книг». Великодушие было случайным. Воистину не ведают, что творят. Это как со знаменитой фразой про «самый читающий в мире народ». Идеологи и пропагандисты твердили ее со всех трибун, не понимая, что для народа это было отдушиной – от власти. «Самый читающий в мире народ» отрывался от своей постылой действительности, в мировой литературе обретал то, чего был лишен начисто, – свободу и правду. «Самый читающий в мире народ» был в действительности «невыездной народ» – выражение нашего общего незабвенного друга Виталия Ганюшкина. Дорога в мир советским людям была закрыта. В экзистенциальном, мировоззренческом смысле, как путей развития. И в очень конкретном, человеческом измерении. По мне, так это преступление может претендовать на самое первое место. Конечно, иерархию того, что коммунистическая власть содеяла против своего народа, можно выстраивать по-разному.

Леша пережил это на своей шкуре – показательно, гипертрофированно, в шоковой форме. Вчера еще молодой талантливый дипломат, перед которым открылись Италия, Африка, мир. А тут в одно мгновение все схлопнулось и захлопнулось. Спасали неиссякаемое жизнелюбие и культура. С номенклатурной вышки «В мире книг» было ничто, ноль. Вот только эту личность обнулить таким способом было невозможно.

Лёша от рождения жил в мире книг – без всяких кавычек естественно. Книги были его миром, и это не зависело ни от каких поворотов судьбы. Все свои главные открытия он совершит в мире книг, станет тем, чем стал, благодаря книгам. Это внутреннее обстоятельство помогало держать позвоночник прямым, но что творилось у него в душе?!

На самом деле мы это хорошо знаем.

Откуда? Из первоисточника.

Несколько цитат из «Пушкинской Италии».

«Поездки за рубеж для русских дворян были делом привычным»…

Это первая строка главы «Земли полуденной волшебные края». Эдакая негромкая историческая констатация. А вдогонку автор отправляет еще одну – строку и констатацию.

«Н. М. Карамзин, один из пушкинских учителей и кумиров, выехал в Европу в возрасте 23 лет, посетил пять стран и вернулся через полтора года».

И чувства.

«Посещал Апеннины еще один лицеист, ставший профессиональным дипломатом, – Сергей Григорьевич Ломоносов. Он окончил свою жизнь в Италии и похоронен в городе Ливорно».

Это то самое чувство, которое годами копилось, клокотало, взрывало Лешину душу.

Какого черта!

Внушительный список российских людей, живших в Италии… И на скольких римских надгробиях русские имена! Дотошно перечисляя их, Леша словно вбивает гвозди в гроб невидимого оппонента.

Это больше, чем полемика. Это лирическое исповедание.

И не раз и не два Леша приводит пушкинские слова – «заветный умысел» – про отчаянные планы бегства поэта за границу.

А еще Леша рассказывает, как после выхода в свет книги «La Russia Italiana» («Русская Италия») в 1989 году в 58-летнем возрасте незадолго до кончины Натан Эйдельман впервые выехал за границу. Книга была очень хорошо встречена, и Эйдельман грустно пошутил в собственный адрес: «Невыездной Эйдельман проникся чувствами невыездного Пушкина».

Невольно хочется добавить: невыездной Букалов проникся чувствами невыездного Эйдельмана, который проникся чувствами невыездного Пушкина…

Работа в политическом еженедельнике «Новое время» означала для Леши «реабилитацию». Опытный царедворец Виталий Игнатенко понимал и сделал это. Заветная дорога в Италию была в принципе открыта, но надо было отыскать ее.

В то перестроечное время планы разного рода сотрудничества рождались в журнале естественно и мгновенно. В том числе, конечно же, с Италией. Леша занимался ими с немыслимым жаром. Помню один из них – с провинцией Монтепульчано, по этому звучанию и помню. Какая музыка! Правда, и умирали они тоже сами собой. Передать словами тоску, которая появлялась в Лешиных глазах, невозможно.

Виталий ушел к Горбачеву, а затем в ТАСС. Одним из первых своих актов он назначил Лешу зав. бюро в Риме. И все стало на свои места.

По аналогии с виллой Абомелика резиденцию ИТАР-ТАСС в предместье ЭУР я про себя называл villa Abukalova. По образу жизни это было что-то невиданное. Странноприимный дом, дом дружбы – без кавычек и пафоса, негласное посольство, русско-итальянский салон. И центром притяжения, легким, блистательным, остроумным всегда и всему открытым, доброжелательным, всезнающим был Леша – эта его гениальная способность замечательно расцвела на благодатной почве.

Как оказалось, заветное это место стало кабинетом исследователя, творческой мастерской, что стало ясно, только когда выходили в свет его роскошные книги. Леша был лучшим корреспондентом и зав. бюро ТАСС – работа, требующая даже не ежедневной – ежеминутной отдачи.

А книги-то откуда? Положим, «С понтификом по белу свету» – продолжение основной работы, притом что работа очень личностная, а опыт общения с тремя римскими папами – от логистики до некоей лирики – абсолютно уникальный. А «Роман о царском арапе», «Пушкинская Италия», «Берег дальный»?

Поищем ответ у автора.

«Пушкин «заболел» XVIII веком. Он изучал его и постигал всеведением поэта», – пишет Лёша, невольно раскрывая собственный метод. И еще.

«Размышляя над художественным миром пушкинского романа о царском арапе, я как-то попытался изобразить на листе бумаги графически все видимые (и невидимые, на первый взгляд) связи “Арапа Петра Великого” с предыдущим и последующим творчеством Пушкина, с русской и европейской литературой как допушкинского, так и современного периода. Получился замысловатый многолучевой узор, немного напоминающий морскую “розу ветров”, на стрелках которой вместо названий частей света стояли имена десятков произведений самых разных жанров и направлений».

Видите, как просто, – это я возвращаюсь к вопросу, откуда взялись Лешины книги. Из «розы ветров». Из бездонности. Из бесконечности. Стоило только погрузиться в нее с головой, раз и навсегда и грести все глубже и глубже.

«Рукописи Пушкина и их изучение – увлекательнейшее занятие для избранных счастливцев». Так он определил себя.

Спасибо, избранный счастливец!

…А сейчас – по соавторскому праву, я верну вас на секунду в репортаж с Сан-Микеле. Описанный Лешей белый деревянный крест с надписью “Josif Brodsky. 1940–1996» не стал последней точкой.

Через несколько лет на могиле поэта был установлен надгробный памятник работы художника Владимира Радунского.

На обороте памятника выполнена надпись по-латыни – строка из элегии Проперция Letum non omnia finit – Со смертью не всё кончается.

Райко Дита

В первый наш с Радой приезд в Карловы Вары более 20 лет назад мы решили, что наша цель – только просмотр фестивальных фильмов.

По остроумному совету Жени Табачникова я получила аккредитацию как доцент Парижского университета, «пишущий в университетскую газету статьи для повышения культурного уровня французских студентов». Доцент-то я доцент, но упоминаемая газета никогда не существовала!!! Женина идея сработала! Мы бросились в кинозалы. А прославленные карловарские целебные источники полностью игнорировали и уверенно выбрали только одно питьё – чешское пиво («пивичко»).

Зайдя как-то в один из ресторанчиков, мы натолкнулись на Вайлей и пару приятных внешне людей. Петя представил нас друг другу:

– Это сеструхи из Парижа с простыми русскими именами Рада и Эдда, она же Дита, – это римские друзья, Галя и Алексей Букаловы.

Наши новые знакомые – очень симпатичные, дружелюбные, обаятельные люди. Как-то очень легко и естественно мы перешли на «ты» (а ведь нам всем было уже за пятьдесят!), и «за это нам не перепало»! Чуть ли не после первого опрокинутого стакана Алёша и «Галочка-Букалочка», как мы её прозвали, пригласили нас на римскую виллу, чем мы не преминули воспользоваться.

Многолетнее знакомство с Букаловыми только подтвердило наше первое впечатление о них, и, многажды приезжая на Тассовскую виллу, мы с Радой всегда попадали в ауру доброжелательности, радушия, искренности Гали и Алёши. На вилле мы перепробовали по предложению хозяев не одну комнату для жилья. Всюду замечательно! И всюду – возможность порадоваться и огромному уютному дому, полному книг, картин, сувениров, и большому участку с буйной южной растительностью. К чаю срывали с дерева душистые лимоны прямо из окошка!

Возникшая с самого момента нашего знакомства манера шутить и подкалывать друг друга сохранилась у нас навсегда. Алёша очень любил рассказывать веёлые байки, порой одни и те же, но делал это так виртуозно и артистично, что прекрасно зная продолжение его историй, изобилующих массой персонажей с обязательным упоминанием полных имён, отчеств и фамилий, мы получали такое же удовольствие, как и при первом исполнении. При Алёшином умении острить и «прикалываться», он не тянул одеяло на себя и всегда хвалил шутку собеседника, неизменно радостно восклицая: «Молодец!»

Однажды мы поехали с Букаловыми в какой-то ресторан, который хозяева очень расхваливали. Все были голодные, и перспектива вкусно поесть в уютном месте рядом с морем нас сильно вдохновила. Ехали минут сорок, аж аппетит успел пропасть. Но в ресторане было действительно вкусно и славно. На обратном пути Алёша, желая получить заслуженное одобрение своей идеи, обратился к попутчикам: «Милый ресторанчик, правда?», на что я отозвалась: «Главное – рядом с домом». И получила в ответ немедленное: «Молодец!»

А какие нам достались замечательные застолья за огромным столом в гостиной Букаловых! В особенности – новогодние, с обязательной нарядной ёлкой, подарками, вкуснейшими итальянскими блюдами и многочисленными гостями из разных стран. Несколько лет назад мы приехали в Рим, а потом отправились компанией из восьми человек в очаровательный городок Монтепульчано, где и весело встретили Новый год.

После многочасовых посиделок с гостями, которые зачастую не только наведывались на римскую виллу, но и жили на ней, Алёше и Гале приходилось спать всего лишь по несколько часов, а с утра Алёша садился за свой рабочий стол на нижнем этаже дома, где находилось бюро ТАСС, а Галечка мчалась на встречи со своими туристами – всегда элегантная, «в прикиде» и оживлённая. Поразительные люди!

Огромное восхищение вызывал в нас с Радой и в наших друзьях факт, что Алёша параллельно своей сильной занятости на посту ответственного начальника – признанный пушкинист, выпустивший не один литературный труд. В частности, в 2004-м в Петербурге вышел его том «Пушкинская Италия. Записки журналиста».

А через год в Триесте вышло «дополненное и исправленное» издание. На моей полке стоит экземпляр этой книги с Алёшиным автографом, проникнутым очевидной самоиронией.

При очередной встрече в Карловых Варах Галя и Алёша спросили меня: «Слушай, а почему ты не присылаешь к нам своего сына с женой? У нас уже дети всех наших друзей перебывали!». Я смутилась, но по возвращении в Париж передала приглашение Грише и Наташе. Через несколько месяцев они этим приглашением воспользовались и, разумеется, подпали под обаяние хозяев. Я позвонила в Рим:

– Спасибо вам! Мои восторги от встречи с Римом и с вами!

И в ответ Алёшино: «ИМ спасибо! Такая чудесная пара! Столько удовольствия нам доставили!» Без комментариев. После нестерпимо печального Алёшиного ухода меня немного утешает мысль, что у нескольких букаловских друзей есть внуки по имени Алёша: у Нины Зархи с Димой Сканави, у Иры и Жени Табачниковых, мой Алёша Райко…

В августе 2010-го мы отмечали Алёшино 70-летие.

Стояла дикая жара. Несмотря на это, Галя замечательно исполнила свою миссию постановщика мероприятия. Весь продуманный сценарий события прошёл без сучка и задоринки: и специально снятый фильм про юбиляра, и фотомонтаж на стенах, и организованное чередование выступлений с презентацией подарков… Официанты быстро и ловко расставляли привезённые кушанья: catering удался на славу. Все блюда были обозначены в меню именами итальянских кинорежиссёров и названиями их фильмов. Оригинально и остроумно.

Тамадой был Владимир Познер. Когда он предоставил мне слово, я прочла свою «Хвалу “возрасту на СЕМЬ”»:

Когда «возраст на СЕМЬ» наступает –

Это праздник. Известно же всем,

Что особый успех обещает

Эта цифра чудесная – СЕМЬ.

Неспроста есть СЕМЬ нянек, СЕМЬ гномов,

СЕМЬ цветов, самураев и нот.

СЕМЬ свечей зажигаются дома,

И СЕМЬ дней отмечают Суккот.

Тот, чей «возраст на СЕМЬ», – процветает,

Тех, чей «возраст на ТРИ», – посрамит!

Тот, кто «возраст на СЕМЬ» презирает, –

Просто-напросто антиСЕМИт!

Алёша сразу весело отозвался: «Молодец!». А через пять лет, в августе 2015-го, мы отмечали Алёшино 75-летие.

Праздник был роскошный! На вилле у Букаловых жило восемнадцать человек, включая нас с Радой, а в ресторане, в который нас с виллы повезли на автобусе, присутствовало восемьдесят гостей из разных стран. Самый старый гость – 87-летний Владимир Ильич Порудоминский, самый младший – месячный Саша, сын Алёшиной заместительницы Веры Щербаковой.

Тосты лились рекой, все прославляли Букалова, многие – стихотворно. Я тоже зачитала свой акростишок:

Ах! Мы в гуще римских недр!

Ликование гостей!

Ёмкий дом, хозяин щедр,

Шире нет натур, ей-ей!

Ах, как он под рюмку граппы

Бойко развлекает нас!

У него в друзьях все Папы,

Как уведомляет ТАСС.

Ах, как мы Алёшу хвалим!

Летний пир совсем не тих.

Обожаем, обнимаем…

Вот и вышел акростих.

Алёша поднял большой палец правой руки: «Молодец!»

Праздновали до полуночи. А наутро за нами приехал автобус, на котором мы поехали за другими гостями в их отель, и с ними (всего 45 человек во главе c Галочкой-Букалочкой) отправились в летнюю папскую резиденцию Castel Gandolfo. Там Галя провела экскурсию, а потом всех повели в ресторан на берегу озера Albano, где нас опять потчевали и поили.

Некоторые гости пошли купаться, а другие пили и пели. Кроме того, что нас дважды угощали в ресторанах, ещё и холодильники в кухнях всех гостей, живущих на вилле, были полны всякой снедью, напитками и фруктами. В общем, встреча прошла на самом высоком уровне. Вернувшись в Париж, я сразу позвонила Алёше и поблагодарила за праздник, который они с Галей нам устроили, и он, конечно, отозвался:

– Это ТЕБЕ спасибо, мой дорогой, что приехали!

Вкладывать в бесконечных гостей столько душевных и материальных сил и при этом БЛАГОДАРИТЬ этих гостей за то, что навестили, – нет, это умеют только Букаловы…

В минувшем августе я послала Алёше деньрожденное приветствие и получила ответ: 22.08.2018, 16:14, “Alexey Bukalov» <bukalov.pinocchio@gmail.com>:

Дорогие сестрички, спасибо за память и теплые слова. Как шикарно сказать между прочим: «Еду к подругам в Париж!»

Сердечный привет от моего поводыря Галюни. Ваш А. Бук

В этом году впервые за последние два десятилетия я не получила от Алёши поздравления с днём рождения. Вспоминала о нём, конечно, в Тбилиси, куда поехала отметить свой праздник. Этот замечательный город я назвала ТБИЛИССИМО и сразу живо представила, как поделилась бы своим каламбуром с Алёшей и как он бы непременно произнёс с широкой улыбкой: «Молодец!»

Тарту

Рацимор Александр

Возникшие в памяти картины из нашего с Алешей детства, из нашей молодости, из его доримской жизни.

Мы – Алёша Букалов и я, Саша Рацимор, первый раз встретились в длинном полутёмном коридоре огромной коммунальной квартиры в центре Москвы (18 комнат, 53 человека, 4 газовые плиты, 2 умывальника, 2 унитаза и 1 ванная с дровяным отоплением). Произошло это в самом конце августа 1948 года, за пару дней до знаменательного события: «Первый раз в первый класс».

Алёша с мамой Евгенией Яковлевной, чудесным человеком и прекрасным детским врачом, поначалу проживали вдвоём в небольшой пятнадцатиметровой комнате. Чуть позже их стало четверо: мама вышла замуж и родила мальчика Сашу, которому через много лет суждено будет, правда, не по своей воле сыграть негативную роль в судьбе своего старшего брата.

Уже в детстве нас коснулось «дыхание эпохи». В декабре 1949 года решили поздравить «отца всех народов» с семидесятилетним юбилеем, для чего каллиграфическим почерком, с виньетками, раскрашенными цветными карандашами, поблагодарили его за «наше счастливое детство». Отнесли письмо на почту, но дошло ли оно до адресата, осталось тайной. В марте 1953-го, когда после состояния, обозначенного в медицине, как «дыхание Чейна-Стокса», тот же персонаж приказал долго жить, мы, втайне от взрослых договорились прорваться к Колонному залу, где был установлен гроб с телом усопшего. Я остановился на Советской (ныне Тверской) площади, заворожённый голосом Берии с грузинским акцентом, звучащим из громкоговорителей. Алёша же бесстрашно двинулся дальше. Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы он в давке не потерял одну галошу. Неминуемое и малоприятное объяснение с отчимом остудило его порыв.

С наступлением оттепели наши родители, шагая в ногу со временем, посчитали необходимым нанять детям репетитора для углублённого изучения английского языка. Достаточно долго седой и, как нам казалось, древний старик по имени Бернард Натанович пытался добросовестно выполнять свои обязанности. Но однажды он заявил, что считает занятия с парой лоботрясов делом бесперспективным и посему деньги больше брать не будет: Саша – лентяй из лентяев, а Алёша абсолютно не способен к изучению иностранных языков. Если по моему поводу учитель оказался прав на все сто, то в отношении моего друга он явно обмишурился.

Судите сами. Алексею Букалову, студенту III курса МГИМО, была поручена работа с делегацией кинематографистов из Италии на Московском международном кинофестивале в 1961 году. Незабываемая сцена в гостинице «Москва» (я – свидетель):

Алёша, отчаянно жестикулируя и тараторя на итальянском с пулемётной скоростью, уговаривает Джину Лоллобриджиду отправиться в свой номер на отдых. Она, в конце концов, сдаётся, а мы устремляемся в пресс-бар на пробу нами тогда ещё неизведанного напитка под названием джин.

Как писали в титрах немого кино «Прошли годы…»

Алексей окончил МГИМО. Первым из нашей компании женился. А поскольку его мама получила квартиру, молодая семья осталась в той же комнате в той же коммунальной квартире. Даже такое скромное жилище, но отдельное от родителей, было в те годы большой редкостью, и оно (жилище) стало «штаб-квартирой» для Алёшиного близкого окружения, поимённый список которого приводит в своих воспоминаниях наш общий друг Женя Баранкин. Сюда, после захода в ресторан ВТО, который мы нередко посещали, несмотря на мизерные зарплаты, и заваливалась вся компания. Утешением для соседей служили довольно частые визиты Володи Высоцкого. Записи его песен, сделанные здесь, можно было потом услышать в самых неожиданных местах.

Дипломатическое назначение с выездом за рубеж Алексей Букалов получил в советское посольство в Республике Сомали в ранге атташе. Кстати говоря, оттуда впоследствии он привезёт своё первое литературное произведение «Сомалийская тетрадь». Молодой Мидовец «набирает вес»: ему доверено сопровождать в эту страну высших партийный бонз – членов Политбюро Дмитрия Полянского и Андрея Гречко, участвовать в переговорах Леонида Брежнева с президентом Сомали Сиадом Барре. Потом – Эфиопия – родина Ганнибала, прадеда Пушкина. Вот здесь, как мне представляется, и зародился у Алексея интерес ко всему, что связано с великим поэтом.

Я нарушу хронологическую последовательность, но в данном случае важнее смысл, суть событий, происходивших в жизни моего друга. А события в дальнейшем начали развиваться в духе и семейной драмы, и любовного романа, и даже политического детектива.

Прибегну к тому приёму, который у кинематографистов называется параллельным монтажом.

29 апреля 1969 года Алёша разыскал меня на студии по телефону и попросил срочно приехать в Институт акушерства и гинекологии, где находилась его жена Алина. Опущу по этическим соображениям подробности, скажу только: новорождённому было необходимо срочное хирургическое вмешательство. Помощь Евгении Яковлевны была неоценима – она сумела привлечь лучших врачей, которые сделали для малыша всё возможное и невозможное.

Алёша служит в центральном аппарате МИДа, вскорости сбудется его мечта – он получит назначение в советское посольство в Риме в ранге первого секретаря. А в нашей устоявшейся московской компании все чаще стала появляться (одна или с мужем) Галя Слуцкая. Мы были знакомы давно, но, как говорится, «шапочно». Ее отец – известный в своё время кинорежиссёр-документалист, и сама она работала редактором на той же Центральной студии документальных фильмов.

Что произошло с Алёшей, ни я, никто из друзей и представить себе не мог. Сказать просто – он влюбился, не сказать ничего. Куда подевались дипломатические манеры! Ураган, цунами, смерч! Рушились обе семьи. Я был вызван для «мозгового штурма». Место встречи – гранитные ступени перед входом во МХАТ на Никитском бульваре. Мне предложена роль противника развода. Сегодня могу честно признаться, что выполнял свою миссию с надеждой на сохранение статус-кво в обеих семьях. В ответ на все мои доводы Алёша отвечал: «Но я же ее люблю!» И ещё более эмоционально: «Мне любовница не нужна!»

Этим аргументам ничего противопоставить я не смог. Да уже и не хотел. Забегая вперёд, скажу, что 21 апреля 1979 года в ЗАГСе на церемонии бракосочетания Алексея Букалова и Галины Слуцкой выступил как свидетель со стороны жениха.

Это было позже, а пока семья Букаловых в прежнем составе отправляется в Рим, к месту его службы. И вот теперь пришло время вспомнить Алешиного брата Сашу. Контактов между ними не было в течение очень многих лет. Александр Клебанов категорически не принимал советскую власть во всех ее проявлениях. Поэтому, окончив биофак МГУ, несмотря на лестные предложения, решил эмигрировать в Соединённые Штаты. Он прошёл по конкурсу в один из престижных американских университетов, добился выездной визы и временно «осел» (так было положено) в том же городе Риме, где в посольстве трудился его брат Алексей Букалов.

Для мамы, Евгении Яковлевны, отъезд младшего сына означал расставание навсегда. Она упросила братьев если не помириться, то хотя бы пожать друг другу руки. Отказать маме Алёша был не в силах. Контакт просекли те, кому положено.

Букалова под предлогом участия в переговорах на высоком уровне вызывают в Москву. После продолжительной беседы его вынудили завершить свою деятельность в дипломатическом ведомстве.

Мы сидим в квартире на Фрунзенской набережной. Точнее, мы с Алешей сидим за столом, а Галя лежит с мучительной мигренью. Рухнуло всё, что было задумано. Казалось, рухнула вся жизнь. Попытки устроиться на работу натыкались либо на вежливый отказ, либо на просьбу позвонить завтра, послезавтра, через неделю… Отдавая должное Алешиному характеру, уверен: выстоять в эти, прямо скажем, тяжелые времена без помощи, без поддержки Гали он вряд ли бы смог. Именно тогда я понял, почему они так безудержно стремились друг к другу, почему они хотели быть вместе.

Алёша Букалов (слева) и Саша Рацимор.

Лето 1957 года

Семидесятипятилетний юбилей Алексея Букалова. Слева Александр Рацимор.

Август 2015 года

Свадьба Галины и Алексея Букаловых, рядом Александр Рацимор.

21 апреля 1979 года

Справедливость, в конце концов, восторжествовала, Алёша пробыл на своем посту в Риме (о чем отдельный разговор), начиная с декабря 1991 года, ровно двадцать семь лет. Виделись мы теперь чаще в Москве – в Италии за это время я побывал всего несколько раз.

21 (22) декабря 2018 года, когда Алексей уже лежал в больнице, я позвонил Гале. Она вдруг сказала: «Тебе Алёшу дать?» И я услышал голос с незабываемой интонацией: «Шура (меня так называл только он), родной! Вот видишь, как я всех подвел…» Пришел врач, и связь прервалась. Прервалась навсегда.

У меня сохранились фото, письма и открытки, книги с дарственными надписями.

Только нет самого Алёши, друга моего Букалосси. Ему нравилось, когда я так его называл.

Роккуччи Адриано[108]

Лёша для тех людей, которым в Риме, а также в Италии, была дорога Россия, был драгоценным собеседником. Человек культуры, изысканный ценитель любого выражения искусства – как забыть его страсть к Пушкину и его труды, посвящённые великому поэту?! Любитель человеческого общения, он умел располагать собеседника. Вспоминаются многие вечера у него дома за столом в прекрасной атмосфере, которую во многом и создала возлюбленная супруга, Галя.

Журналист честный и никогда не банальный, с которым всегда было весьма интересно побеседовать. Человек, просто человек, одарённый человечностью, которую было невозможно испытывать при общении с ним: он слушал тебя внимательно, умел разделять с тобой случаи своей и твоей жизни, был искренним и одновременно всегда любезным, не забывал друзей.

Как раз о дружбе. Для меня Лёша был всем этим, а прежде всего он был другом. Моё отношение с ним – и с Галей – началось в первые годы девяностых. Тогда я начал научно интересоваться Россией – хотя моя любовь к России впервые появилась, когда мне было 13 лет и летом я читал «Войну и мир» Льва Толстого. В 1990-м я начал ездить в Питер и в Москву. Лёша помог мне понять изменения, которые происходили в России в те турбулентные годы. Мы стали друзьями. Приходят в голову многие моменты. А я хотел бы вспомнить три из них.

10 ноября 2017. В Российском центре науки и культуры в Риме шла презентация книги, которую я написал. Среди докладчиков был Лёша. Он выступал с компетентностью, как обычно. Он всегда следил за моей научной деятельностью с интересом. А особенно в тот раз сказал слова, настолько полные дружеской любви ко мне, которые до сих пор живы во мне.

29 марта 2002. Была Великая пятница, и в Колизей состоялся Крестный путь, возглавляемый Папой Иоанном Павлом II. Лёша вместе с журналистами из других стран получил от Ватикана предложение написать текст размышлений к одной из остановок Крестного пути, который должен быть прочитан во время самого события. Это было совсем неожиданно для него. Он звонил мне и просил меня помочь с переводом текста, который он собирался писать. С Лёшей мы часто говорили о вопросах, касающихся Католической церкви, и вообще о религиозных вопросах. Он ценил мою деятельность в Общине святого Эгидия и часто писал о ней. Лёша хотел, чтобы на итальянской версии текста для Крестного пути Папы не терялся смысл русских слов и одновременно чтобы итальянский язык был адекватным для такого события. Он должен был писать о предательстве Иуды и об аресте Иисуса. Каждое слово было тщательно проверено и продумано вместе. Не было места для того, чтобы поступать кое-как. В тексте было место, чтобы включить его любимого Пушкина: «Как с древа сорвался предатель ученик, / Диявол прилетел, к лицу его приник, /… Лобзанием своим насквозь прожег уста, / В предательскую ночь лобзавшие Христа».

28 апреля 1999. Дата означает момент моей семейной жизни. В тот день крестили моего сына Михаила (Michele). Событие семейное. Были самые близкие родственники и самые дорогие друзья. Среди них в прекрасном соборе Святой Марии в Трасте-вере были Лёша и Галя.

Прошло больше 20 лет с того момента. И именно ссылаясь на этот момент я хочу завершить моё воспоминание о Лёше как о любимом друге, который сопровождал почти тридцать лет моей жизни и моего отношения с Россией со своими многочисленными талантами, со своей человеческой симпатией, со своей верной дружбой.

Рим, 16 июля 2019 года

Савкин Игорь

Посол русской культуры

С Алексеем Михайловичем Букаловым я познакомился в 2004 году в связи с подготовкой и изданием его книги «Пушкинская Италия», которую он очень точно назвал книгой о взаимной любви: «о любви гения к “обетованной земле поэзии и неги” и об ответной любви этой страны к поэту из холодной и загадочной России».

Так же называется и краткое, но ёмкое предисловие к книге, написанное Владимиром Ильичом Порудоминским, которого Букалов всегда именовал полностью по отчеству и с добавлением – «мой Учитель и наставник». Так случилось, что В. И. Порудоминский уже опубликовал в издательстве «Алетейя» несколько своих книг и рекомендовал меня как надежного и компетентного издателя.

В Букалова невозможно было не влюбиться, но те, кто попадал в его ближний круг, знали, что это – взаимно: обязательства личной дружбы для него священны и не знают ни временных, ни пространственных границ. В иерархии своих занятий Алексей Михайлович очень высоко ставил роскошь естественного человеческого общения, был очень внимательным и отзывчивым собеседником, весьма твёрдым в принципиальных для него вопросах, но деликатным и мягко ироничным в выражении своего несогласия с оппонентом.

Несколько эпизодов из нашего общения за минувшие 15 лет, вероятно, заслуживают того, чтобы я о них кратко упомянул.

Как известно, Букалов обожал своих друзей и старался для каждого придумать особый, невероятный и даже фантастический по щедрости подарок, причём происходило это в свойственной ему артистической манере, легко и без видимого напряжения. К юбилею великого русского художника Карла Брюллова, который согласно своей воле упокоился на римском кладбище Тестаччо, Букалов уговорил меня переиздать с добавлениями книгу В. И. Порудоминского, чтобы пригласить старого писателя в Рим и в день рождения Карла Брюллова отметить это двойное событие. В новом издании книга получила название «Страсти по Великому Карлу, или Жизнь Карла Брюллова».

Солнечным декабрьским утром большая группа соотечественников великого живописца, включая Чрезвычайного и Полномочного посла России в Италии с внушительной свитой, журналистами ТАСС и телевизионщиками новостных информационных каналов, окружив со всех сторон могилу Карла Брюллова слушала, затаив дыхание, негромкий голос писателя, его краткий, но содержательный и яркий, как брюлловские картины, рассказ о жизни и свершениях гениального художника, навечно связавшего культуры Италии и России.

Впечатлённый работой Брюллова, Николай Гоголь писал, что это – светлое воскресение русской живописи, находившейся до того как бы в летаргическом сне. Брюлловский «Итальянский полдень» есть зримая метафора «земли полуденной», поэтического прозвища Италии, как говорили в пушкинское время. Знаменита строфа Е. А. Баратынского «И был последний день Помпеи / Для русской кисти первый день». Об этом шедевре очевидец и один из первых русских критиков Фёдор Солнцев сказал: посреди ужасной катастрофы «Любовь царит везде – к жене, к отцу, к детям, к золоту и т. д.»

Некрополь Тестаччо (Cimitero degli artisti e dei poeti) давно занесён Букаловым на карту пушкинского Рима. Здесь нашли своё пристанище представители многих видных российских родов – Гагарины, Голицыны, Волхонские, Юсуповы, Барятинские, Мещерские, Строгановы, Трубецкие, Оболенские, Щербатовы, Шереметевы, поэт Вяч. Иванов и его сын Дмитрий, дочь великого писателя Татьяна Толстая-Сухотина, великий русский художник Александр Иванов, многие другие именитые наши соотечественники.

Презентацию своей книги «Пушкинская Италия» Алексей Букалов предполагал только в одном месте, и о нём он заранее рассказал своим читателям: «На том же берегу Тибра, на высоком холме у старой Аврелиевой дороги раскинулся парк, а в нём разместилась Вилла Абамелек, один из лучших садово-архитектурных ансамблей итальянской столицы. Сейчас здесь – резиденция российского посольства, а к концу XIX века вилла принадлежала известному русскому меценату, отпрыску древнего грузино-армянского рода, князю Семёну Семёновичу Абамелеку-Лазареву (1862–1916)».

На представление книги там, где оно и должно было состояться, прибыли его друзья, а также многочисленные итальянские слависты (увы, с тех пор, не столь уж давних, сократилось и количество кафедр, и ряды самих славистов сильно поредели). Я как свидетель этой торжественной церемонии, наполненной глубокими выступлениями, прекрасной музыкой, поэзией и пением, могу утверждать, что очередь за автографом к Букалову значительно превышала очередь желающих представиться послу.

Именно А. М. Букалов четверть века был бессменно истинным послом российской культуры в Италии.

К юбилею своей учительницы итальянского языка Юлии Абрамовны Добровольской, с которой он был дружен более полувека, Алексей Михайлович инициировал издание её воспоминаний «Post Scriptum: вместо мемуаров» и последующую презентацию книги в Университете города Триест, где тогда преподавала профессор Добровольская. Презентация выглядела совершенно необыкновенно. Студенты, почитавшие своего профессора, перевели некоторые главы из книги на итальянский язык и инсценировали их, представив полноценный спектакль на непрофессиональной сцене. Впечатление было ошеломляющее, я почувствовал себя свидетелем рождения легендарного театра «Современник».

Одна из студенток, прощаясь с любимым профессором, смущаясь своей смелости, спросила: «Трудно быть возлюбленной Хемингуэя?» «В какой жёлтой прессе вы прочитали эту чепуху?» – засмеялась Добровольская, оставив вопрос без ответа.

Тяга к театру и зрелищным искусствам сопровождала Алексея Михайловича на всем протяжении жизни. В представлении Букалова дарить дружбу – значит щедро делиться со своими друзьями и представлять их с лучшей, творческой стороны их личности. Так я познакомился с семьёй его покойного друга – Петра Вайля. Спустя непродолжительное время появились на свет две новых книги: «Закат над лагуной. Встречи великого князя Павла Петровича Романова с венецианским авантюристом Джакомо Казановой» Сергея Цейтлина (об итальянском путешествии наследника престола, будущего российского императора Павла I подготовил очень интересную книгу корреспондент российской газеты в Риме) и книга Петра Вайля «Картины Италии», в которую вошли неопубликованные его тексты, сохранённые благодаря Элеоноре Вайль и подготовленные к публикации Михаилом Талалаем.

На презентации одной из книг Алексея Букалова я познакомился с Дмитрием Крупниковым –давним другом семьи, который приехал в Рим из Риги. Мне очень понравилась рассказанная им история об отце, Петре Крупникове, родившемся в Италии, во Флоренции, в 1944 году освобождавшем Ригу и ставшем впоследствии знаменитым историком. Ещё одна нить, связавшая Италию и русскую культуру продлилась в том числе в его сыне, Дмитрии, который познакомился в начале 1970-х с итальянистом Алексеем Букаловым. В 2018 году в издательстве «Алетейя» вышла в свет книга «XX век: прожитое и пережитое. История жизни историка, профессора Петра Крупникова, рассказанная им самим» – тоже с лёгкой руки Букалова, который показал мне в Риме рижское издание книги.

В 2016 году увидела свет последняя книга Ю. А. Добровольской «Жизнь спустя» (СПб., Алетейя), которую планировали к её столетнему юбилею. Несмотря на свою занятость и нездоровье, Букалов вместе с замечательной своей супругой Галей отправился с автором этих строк в Милан, чтобы провести весь день, разбирая архив профессора, уточняя детали воспоминаний, подписи под фотографиями. Это удовольствие и радость общения с любимой учительницей мне удалось запечатлеть, и теперь читатель сможет увидеть в книге лица счастливых людей.

Благодаря А. М. Букалову текст книги наполнили интереснейшими документами – многолетней перепиской из Рима, «из-за бугра», Юлии Абрамовны Добровольской с двумя крупными писателями, её близкими друзьями – Львом Разгоном и Владимиром Порудоминским.

Букаловская идея представить невыездного поэта как проект «Иноземный Пушкин» оказалась очень плодотворной – за 1-м изданием «Пушкинской Италии» последовал итальянский перевод его книги, затем 2-ое, существенно дополненное издание «Пушкинской Италии», а следом – «Пушкинская Африка». Свою «Пушкинскую Африку» Алексей Михайлович заранее наметил представить читателям тоже в исключительном месте – легендарном кафе «Греко» (Antico Caffe Greco), в мемориальном зале, обычно закрытом для публики.

Были ещё планы продолжить культурную экспансию Пушкина, и даже чудесным образом удалось издать книгу Ларисы Ильиничны Вольперт «Пушкинская Франция» (СПб., Алетейя, 2007). Букалов познакомился с Л. И. Вольперт на одной из пушкинских конференций, и её книга была уникальной находкой, но, к сожалению, ничего подобного найти больше не удалось. Перспективные замыслы подготовить ещё две книги, – «Пушкинский Кавказ» и «Пушкинская Греция» – остались не осуществленными.

В последние годы жизни А. Букалов был занят завершением работой над книгой «Берег дальный» (СПб., Алетейя, 2016) и работой над принципиально новым проектом – дерзким и свежим, как всё, чем он занимался. Он очень увлёкся историей деревянного человечка Пиноккио и его русского собрата Буратино. С другой стороны, ещё будучи студентом МГИМО, он участвовал в студенческом спектакле про Пиноккио, и эта тема сопровождала его в дальнейшем, выныривая временами, как подземная река и захватывая всё его внимание. Букалов собрал ценнейшую коллекцию материалов и артефактов о Пиноккио и Буратино, об авторах знаменитых произведений Карло Коллоди и Алексее Николаевиче Толстом, много размышлял об этом интересном феномене и щедро делился знаниями и идеями со своими друзьями, слушателями и читателями, в том числе на страницах журнала «Эхо планеты».

Родившийся в Ленинграде, Алексей Букалов мечтал доехать к Пушкину на берега Невы со своими замечательными книгами и воздать ему благодарную дань памяти. Новая встреча с читателями состоялась в избранном месте – в Фонтанном Доме, музее-квартире Анны Андреевны Ахматовой. В представлении книги участвовали председатель Пушкинской комиссии Института русской литературы РАН С. А. Фомичев и Директор Всероссийского музея А. С. Пушкина С. М. Некрасов. К сожалению, ни у кого не сохранились фотографии с места этого замечательного события.

Алексей Михайлович уважал и ценил профессионализм. Озорно подмигнув, он мог, например, сказать мне: «У вас, Игорь, исключительный оплодотворяющий взгляд издателя: вы один раз внимательно посмотрели – и вышла в свет, и «стала по слову его» книжка. С вами так интересно разговаривать, что я иногда боюсь выболтать важные государственные секреты. Вот вы, давеча, на презентации книги о Римских Папах в своём представлении изданной книги изволили сказать, что ожидаете в скором времени известий о встрече Папы Римского Франциска со Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Кириллом, и что лично вам не сложно вычислить логически, где может состояться долгожданная встреча Римского Папы и Патриарха. По вашему мнению, это произойдёт или в Антарктиде – на ничейной земле, на «Острове пингвинов», – или на Кубе. Возможно, я скоро полечу на Кубу вместе с Папой… но если бы я такое сказал в присутствии гостей из Ватикана, то, возможно, я получил бы в ответ свидетельство о профессиональной непригодности, так как в среде журналистов, аккредитованных в Ватикане есть строго соблюдаемое понятие об эмбарго, то есть о неразглашении информации, которая официально не объявлена Ватиканом». Мы знаем, что ожидаемая встреча Папы Римского и Святейшего Патриарха состоялась на Кубе, и в новое издание книги А. М. Букалова «С понтификами по белу свету. Записки участника папского пресс-пула» вошли личные комментарии автора о состоявшемся событии и полный текст официального документа.

Кстати, и Святейший патриарх Кирилл неожиданно посетил с пастырской целью «Остров пингвинов» и освятил там для зимовщиков первый и единственный к настоящему времени православный храм.

Как яркий представитель поколения шестидесятников, Букалов ценил откровенные беседы на кухне с друзьями, и во время дружеского общения я иногда позволял себе возражать против некоторых тезисов его авторской концепции. Например, по поводу невыездного Пушкина.

«Как Вы это представляете себе, Алексей Михайлович, – спрашивал я его, – Пушкин был беден, обременён службой и многодетной семьей… Как известно, Гоголь был сверхрасточителен и крайне быстро потратил в Риме свой огромный по тем временам гонорар. Расточительность Пушкина тоже была легендарной, и в случае его поездки в Италию с молодой женой и малолетними детьми, кто бы нёс финансовые обязательства по возможным последствиям этого вояжа?»

По поводу «Пушкинской Африки» я спрашивал Букалова: «Теперь у Вас есть две книги, как две руки – какая Вам ближе, какой захотите пожертвовать? Как известно, Африка – это название римской провинции, которое стало общим названием для континента. Но со времен Ганнибала в Риме запомнили, что это самый грозный его соперник – Карфаген. В некотором смысле Африка – это синоним Карфагена, как «вечной» угрозы Риму. Вам хочется производить имя предка Пушкина от Аннибала. Вы ссылаетесь на Эйдельмана, который считал, у арапчонка было прозвище Каннибал – людоед, если черный – значит, обязательно людоед. Возможно, «каннибальское» происхождение предков Пушкина, лучше сочетается с их камерунским происхождением, но в моем представлении гораздо интереснее тема карфагенского Ганнибала как ненавистника Рима. Вы сами вспоминаете в своей книге меткую характеристику Пушкина, прочитанную у Тимура Зульфикарова: «Сахарий горячечный Ганнибал», предвозвестник зноя великой пустыни. Это яркий символ конфликта Севера и Юга.

Во времена Пушкина Италия – это культурный миф, не было никакой Италии, лишь полтора десятка враждующих друг с другом государственных образований. Их языковая и этническая разность была и до сих пор остается сильнейшим препятствием для национального объединения, которое до сих пор не завершено. Очевидно, что противоречия Севера и Юга нарастают, как это было во времена схватки за господство между Карфагеном и Римом, и чем это завершится, знает один Бог. Возможно, на этот вопрос должен быть какой-то «поэтический, а не политический ответ». Вы сами цитируете в таком ключе Пушкина по сходному поводу».

Несколько раз Алексей Михайлович высказывал сомнения о целесообразности публикаций его следующих произведений. Ему казалось, что «Сомалийские тетради» утратили свою актуальность, и мне стоило немалых усилий убедить его в продолжении работы над подготовкой этого издания. О «Триумфе Деревянного человечка» он переживал особенно, поскольку у него не было ни опыта африканиста, ни опыта журналиста ставить философской глубины вопросы, которые неизбежно возникали в ходе работы над его замечательной книгой. Я отвечал ему: «Вас смущает отсутствие философского диплома? Вы, многолетний друг и собеседник Мераба Мамардашвили и заочный собеседник великого русского мыслителя Александра Пушкина, можете уже давно считать себя призванным на пир «небожителей». Философы ещё не скоро смогут подобраться к этой теме, поскольку у них нет Вашего опыта и знаний, и Вашего исключительного таланта, особой оптики Букалова, который позволяет вычленять в массиве огромного материала главное».

При всех житейских невзгодах, Букалов очень счастливый человек. Он был свободен от библейского проклятия трудом и получал удовольствие от работы, умел превращать самую рутинную работу в праздник. Все, кто близко общался с Алёшей и Галей, уносили с собой толику этого благодатного необжигающего огня, которым он щедро делился.

6.11.2019

Смехов Вениамин

«Досугам посвятясь невинным,

Брожу над озером пустынным…»

Ларго Букалов…

Мы знакомы, мы – друзья с начала 1980-х. Алёша Букалов, усиленный эффектом Галочки-жены, – не человек, а событие.

Вначале было слово: во мне с юности заключен словоуловитель, а Букалов сразу восхитил превосходным русским языком. Дальше выяснилось, что он и итальянским владеет как родным! А еще дальше оказалось, что речевая одаренность делала его своим человеком в – Боже мой! – тридцати странах мира! А в Сомали и в Эфиопии его даже упросили задержаться на несколько лет – под видом то атташе, а то и первого секретаря посольства Советского Союза. Но вначале все-таки было слово: российского дипломата, интеллектуала-остроумца и блестящего синхрониста-переводчика итальянских фильмов на Московском кинофестивале. И мы с моей Глашей попадали на дефицитные просмотры по блату от самого А. М. Букалова!

И жили-были на свете две дамы прекрасного прошлого, с которыми и Букаловых, и нас связывали возвышенные отношения. Первая – Юлия Добровольская, 1917 года рождения, великая итальянистка, автор лучших учебников – в ту и в другую сторону речи. В интервью Ивану Толстому она выделила из числа своих лучших учеников в МГИМО нашего Алешу: «Научить хорошему итальянскому такого человека, как Букалов, было легче, потому что он говорун, ему это малых трудов стоило…»

Чудесная Юля! Как она ошиблась, как нечаянно уподобилась, прошу прощения, пушкинскому Сальери, вернее, типичному заблуждению рядового населения – в легкомысленном, «гуляке праздном» – в Моцарте! Вот такая связь мне увиделась – в свете, так сказать, мнимости «малых трудов при больших результатах»: Моцарт – Пушкин – Букалов…

Nota bene: я пишу весело, не расставаясь, конечно, с сердечной печалью, но передо мной все равно – живой Алёша! И именно в этом стиле мы общались и вблизи, и на телефонной дистанции.

Дама вторая – это необыкновенной судьбы и характера Вильгельмина Германовна Славуцкая, или (подпольная кличка навсегда) «Мишка»… Немецкая еврейка, рожденная в Латвии в 1905-м, подпольщица-революционерка с 6 языками и с дипломом мюнхенского университета, активная «коминтерновка» и жена Курта Мюллера – видного социал-демократа. С 1930-х и по 50-е они оба – жертвы ГУЛАГа… Для меня и для Букалова «Мишка» – образец человеческого достоинства, безупречности вкуса, любви к жизни, благодарной памяти и дружбы. В ее маленькой квартире на Профсоюзной улице на «празднике Пятого марта» – в день смерти Сталина – звучали устные шедевры-новеллы друзей по несчастью – то есть по 58-й статье: Лев Разгон, Евгения Гинзбург, Лев Копелев, Екатерина Светлова (мама Наташи Солженицыной), Марлен Кораллов… Рядом с ними исцелялись юмором и мудростью – Давид Самойлов, Генрих Белль, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина, Василий Аксенов…

Мишка обладала таким даром внимания, что каждый из сотен ее друзей являлся единственным и бесценным. Этим даром обладал и Алёша Букалов. В переводе на язык театра: бессчетная россыпь его с Галей друзей – это не «массовка», это собрание солистов-протагонистов!

Не забыть нам с Глашей: август 1994-го, я помираю от пекла в Риме. Спускаемся от дома, где отмечен доской Гоголь, вниз, и меня спасает Алёша как руководитель представительства ТАСС в Италии: по его распоряжению, отвергнув правила советского бонтона, я бухнулся в фонтан Треви – каков был, в брюках и рубахе! Меня, ожившего, похвалил Алексей Михайлович: «Ты прошел крещенье римлянина!»

Тогда же мы, безнаказанно наслаждаясь покоями и гостелюбием Галочки с Лешей, узнали, что собственности ТАСС угрожало обложение неоплатным налогом. И умница Букалов, пользуясь знанием местного языка и менталитета, доказал на бумаге и послал куда надо право считать «виллу с бассейном» жилищем со скромным «противопожарным резервуаром». И бассейн, и усадьба ТАСС были спасены.

Известно на родине Пушкина – кто отомстил русским царям, гонителям свободы поэта, кто наградил невыездного гения нашей культуры полновесной визой на въезд в «Авзонию счастливую». «Пушкинская Италия» – это мифическая реальность, это книга-подвиг писателя Букалова. Алёша красиво и убедительно рассекретил невидимые нити связей Александра Сергеевича с Римом, Венецией, Неаполем и окрестностями.

На этом можно было бы остановить благодарное перо и тост признательности моему герою. Но вот обратите внимание на эти строчки из «Евгения Онегина», которые в своей книге приводит Букалов:

Досугам посвятясь невинным,

Брожу над озером пустынным,

И far niente мой закон.

Я каждым утром пробужден

Для сладкой неги и свободы…

Помня моцартианские свойства характера Алёши, скажу смело: отнюдь не посторонним лицом из русской классики был вдохновлен автор «Пушкинской Италии». Был бы жив Пушкин, он бы сказал: «Как же я похож на этого римского патриция!» и напомнил бы свою личную автохарактеристику – родственную с эпикурейцем Алексеем Букаловым:

Поклонник дружеской свободы,

Веселья, граций и ума!

С подлинным верно, В. Смехов.

Vale!

Столбова Марина, Мостовой Петр

Наш друг Алёша Букалов

Мы познакомились много лет назад в Пицунде, на черноморском побережье Кавказа. В Доме творчества кинематографистов. Лето. Море. Грузинское вино. После обеда – чашка кофе на столе в баре… И общение, разговоры – точки соприкосновения. Их оказалось много.

Алёша, как хорошо знают все, кто с ним общался, оказался замечательным собеседником – умным, тонким, остроумным. Это удивительное общение, радость близкой души, продлилось все 30 с лишним лет нашей жизни, нашей дружбы. Поскольку я в ту пору была редактором Центрального телевидения, то с радостью пригласила Алешу выступить пару раз, а потом и провести как ведущему несколько выпусков программы «Клуб кинопутешественников». Представлял его Юрий Сенкевич. Все прошло очень удачно, поскольку теперь уже проявилось не только его обаяние в кадре, но и огромная эрудиция. Он был хорош. Все были в восторге – и зрители, и создатели.

Вернувшись в Москву, я познакомилась с Галей. Галя оказалась красивой, умной, веселой, эмоциональной. Такой и должна была быть Алешина жена. Они были очень гармоничной парой.

Муж мой – кинорежиссер Петр Мостовой был знаком с ней раньше. Они работали вместе на студии. Помню, мы отдыхали семьями с детьми в Подмосковье, в симпатичном и милом городке Пущино. Вечерами играли в шарады. Было весело и шумно. Алёша радовался каждому интересному повороту игры, как ребенок. В очередной шараде получилось так, что никто из игравших не мог назвать придуманное мужем слово. И когда после безуспешных попыток его отгадать муж объявил это слово – «смуглянка-молдаванка», Алёша был вне себя от восторга. И этот восторг длился у него все дни, пока мы были в Пущино. И потом, спустя годы, он с восторгом и смехом вспоминал это слово и радостно восклицал: «А помнишь “смуглянку-молдаванку!”» И заливался радостным смехом.

Последние лет 25 мы жили в разных странах. Они с Галей в Риме. Мы – в Израиле. Естественно, мы по-прежнему общались. Встречались и в Москве, и в Италии, и в Израиле. Обменивались написанными книжками, снятыми фильмами. И радость от редкого общения не тускнела, а наоборот. Потому что все знают, что все, что приобретено в молодости, остается с нами навсегда.

И сегодня, когда я звоню в Рим Галке и слышу в трубке, как всегда, «Здравствуй, деточка…», у меня екает сердце. Ничего не изменилось… И изменилось все.

И хотя строчки из песни Ирины Круг не большая поэзия, они точно отвечают тому, что мы чувствуем:

Нашу дружбу нам всем

До конца нести,

Она крепче с течением лет.

Но у дружбы нет

Срока давности,

И у чувств срока давности нет.

Сурины Ирма и Валерий

Утро… на Москве-реке! Нет. Не угадали.

Утро в Итальянских Альпах – столь же прекрасное и могучее, 1790 метров над уровнем моря, 18 градусов со знаком плюс по Реомюру, 22 июля 2019 года. Мы с супругой проводим здесь какое-то время – хорошо для души и тела. А также для поддержания устойчивого психологического равновесия. Ровно через месяц у Алёши Букалова день рождения. Мы ждём этого дня, так как уже условились с Галей, что встретимся, посидим, выпьем, вспомним… А через пять дней исполнится семь месяцев, как наш дорогой товарищ и любезный сердцу друг парит на совсем иных высотах.

Сегодня ночью мне приснился диковатый сон, основательно меня, а затем и мою едва проснувшуюся посреди высокогорных массивов супругу взбудораживший. Как говорят англичане, «very impressive». Рукой, осуществлявшей настоящее изложение посетившего меня нынче ночного видения, двигал, судя по всему, незримо стоявший за моей спиной не кто иной, как сам Алексей Михайлович Букалов. Это будет хорошо видно из дальнейшего повествования.

Таким образом, мы, нижеподписавшиеся, Валерий и Ирма Сурины – безусловные и верные друзья Алёши и Гали – при очевидном – во всяком случае, для нас – согласии самого Алёши оставляем для книги друзей Букалова это маленькое посвящение его памяти.

Хорошо, когда память остаётся, а когда в книгах – так ещё лучше. Алёша это знал, как никто другой. Пусть останется в изданной книжке и этот ниспосланный им самим сон. Вероятно, он так и хотел. Вот он:

…Ирма и я в столичном городе Москве едем на метро проведать некоего нашего приятеля, кажется, по имени Миша. Кто именно был Миша – сон об этом умалчивает, сам я его не помню, да, как будет видно из дальнейшего сюжета, это не так и важно.

От «Новослободской» с пересадкой добираемся до нужной остановки – выходим с коньяком «Ахтамар» под мышкой на станции «Кузьминки». Осматриваемся. А куда теперь? Точного Мишиного адреса у себя в списке не обнаруживаем, поэтому, не суетясь, набираем его, кажется, домашний телефонный номер на предмет уточнения – куда, дескать, дальше идти или ехать. Через пару звонков отвечает до боли знакомый голос… Голос Алёши Букалова – собственной персоной.

Вопроса у Алёши, кто и зачем звонит, даже не возникает.

– Привет, ребята, вы как? Вы уже здесь?

Я подспудно понимаю, что вроде что-то здесь не то, но при этом, хотя и с некоторой оторопью, слушаю хорошо мне известный и всегда благожелательный букаловский тембр. Продолжаю разговор тоже как ни в чём не бывало.

– Привет, Лексей Михалыч (у нас с Алёшей была принята такая дружески фамильярная форма обращения), вот вышли из вестибюля метро из головного вагона по ходу поезда, а куда дальше – не помним. Дай точный адрес.

Здесь магическим образом происходит вторая неожиданность: Алёша произносит название некоего места, которого, как я понимаю, на Пролетарской ветке московского метро между станцией «Кузьминки» и станцией «Текстильщики» быть не может никак. Ну совсем не может. Хотя бы просто по лингвистическим мотивам. У нас так не говорят и точно не произносят. Оно вообще, это название, не русское; правда, сейчас я не могу его вспомнить.

В эту минуту я, кажется, немного растерялся, и не оттого вовсе, что разговариваю по телефону с Алёшей Букаловым, а потому что он даёт мне какой-то непонятный адрес. Видя некоторую расслабленность моего организма, Алёша охотно поясняет:

– Ну, это где Канчели живёт. Мы же договорились, что я вас с ним познакомлю. Так что давайте, он как раз сегодня нас ждёт.

– Алёша, а ты сам сейчас где? – спрашиваю уже не так уверенно, тоскливо опасаясь дальнейших сюрпризов. И они следуют незамедлительно.

– В каком смысле, где? В Италии, конечно, где Канчели.

Боюсь сказать, но после этих слов я впадаю в состояние, следующее за расслабленностью, – это прострация. Да, пожалуй, прострация. Какой Канчели? Композитор, что ли? При чём здесь Канчели? Разве мы к нему едем? Да и с какой стати?

Вижу, супруга Ирма не на шутку встревожилась, наблюдая неустойчивую мимику моего изменяющегося в реальное время лица. Она разговора не слышит, во всяком случае, с другой стороны, но уже явно подозревает неладное.

Да и вообще, если, несмотря на очевидную несуразицу всего разговора, попытаться продолжить его смысловую линию, то выйдет, что, насколько нам известно, композитор Гия Канчели отродясь в Италии не жил. Ну в крайнем случае, в Антверпене. Но это далеко.

Я всё ещё на телефоне с Алёшей, но при этом пытаюсь мысленно найти объяснительную подоплёку происходящему. Пусть сюрреализм, с кем не бывает.

Канчели, думаю, Канчели – мысль работает в каком-то ускоренном режиме – я уже чувствую себя виноватым перед Алёшей – неловко, что не могу достойно поддержать предложенный им разговор. Вот приходят в голову всякие глупости типа, да, маэстро Канчели написал произведение – если угодно, реквием – под названием «Стикс», но всё-таки мы в «Кузьминках», какой «Стикс» и при чём здесь всё остальное? Словом, полная и обескураживающая булгаковщина.

– Алёша, а ты знаешь, ты меня извини, но мы с Ирмой стоим возле метро «Кузьминки» в Москве…

Теперь очередь Букалова испытать некоторое замешательство, материализовавшееся в односекундную паузу на телефоне, после чего слышу коротко и доходчиво:

– А! Ну тогда в другой раз.

Больше я Алёшиного голоса не слышал, но в ту же секунду на телефоне – ну вроде известной Геллы – образовалась Галя, которая произнесла несколько дружеских приветственных фраз, совершенно не продолжая состоявшегося только что разговора. Да, Галочка, говорим, вроде отвечая на её вопрос, у нас всё в порядке. Вот, хорошо бы повидаться. Давно не калякали вместе. Давайте при случае. Да, конечно, и собралась столь же дружески, как говорится, взять шляпу и откланяться. И здесь в мою (не будем забывать – спящую) голову приходит хитрая, как мне представляется, мысль. Попробую в этой ненормальной шахматной партии сделать ход конём и, может быть, объявить, правда, неизвестно кому, шах. Возможно, этот самый шах или, если угодно, шаг позволит избежать бесповоротного мата на этот раз себе самому в деле осознания происходящего.

– А скажи, Галя, какое сегодня число? Нам тут надо кое-что прояснить, а мы толком не можем вспомнить дату.

Я полагал, что это будет хитро, легко и остроумно. Если Галя сообщит, что сегодня, ну условно говоря, 15 мая 2016 года, то тогда появится ясность, состоящая в том, что некая неведомая сила («что вечно хочет зла и вечно совершает благо») перенесла нас, пусть и во сне, в недавнее прошлое, когда мы близко и часто общались с Алёшей и Галей и когда эти великодушные люди охотно представляли нас своим многочисленным склонным к художественному поиску друзьям, среди которых мог невзначай затесаться и маэстро Гия Канчели. Правда, это никак не объясняет нашего первоначального намерения повидаться с неидентифицированным приятелем Мишей с Волгоградского проспекта. Но это уже не так важно. Благодаря Мише всё началось, и на том спасибо.

Галя в ответ на мой вопрос о сегодняшнем числе на мгновение задумалась, как будто она разговаривала с директором варьете т. Римским и обдумывала, чем бы его ещё припугнуть и уконтропупить. Я же терпеливо ждал с трубкой возле уха, которое к тому времени основательно запотело и покраснело. Прошло одно мгновение, потом ещё одно, и ещё. На телефоне уже больше никого не было. А дальше послышались короткие гудки. Вопрос завис, а время вернулось на круги своя.

На этом самом месте, слегка обалдевший и отчасти разочарованный неполученным на лукавый вопрос ответом, я проснулся.

Алёша, ты нам это послал, а теперь ты же это и прочти. Ты как бы и здесь, и там одновременно. Правильно. Оставайся с нами. А мы тебя помним, уважаем и любим, как и прежде, хотя ты несколько поменял стать. И говорим о тебе в изъявительном наклонении настоящего времени.

Табачников Евгений

Скайп. Бад-Хомбург соединяется с Римом. «Привет, Лешик, как жизнь молодая?» «Женечка, мальчик мой, как рад я тебя слышать».

Последние годы жизни Алексея, часто общаясь по скайпу, так традиционно начиналась наша дружеская и неспешная беседа. Постепенно проблемы со зрением все жёстче давали о себе знать, но он, во всём поддерживаемый Галей, не сдавался, оставаясь все время «на ленте», по его выражению. Любовь к жизни, простите за банальный оборот, «железная воля», желание быть нужным, стремление использовать каждую возможность для выступления или посещения культурных мероприятий наполняли до краев каждый день.

Если вспоминать, то мы дружили если не с «младых ногтей», то бесспорно с юных лет… В те далекие времена, когда мои друзья не то что о работе за границей не мечтали, но и самые «продвинутые» дальше стран СЭВ краткосрочно не выезжали, у Алексея уже вышла первая книга «Сомалийская тетрадь», опубликованная ЮНЕСКО в 1975 году, основанная на африканском фольклоре, собираемом им параллельно с дипломатической деятельностью в Африке.

Работая в Эфиопии, он натолкнулся на проблему, которая до него ни разу не привлекала внимания отечественных литературоведов, – африканские гены Пушкина, взятые не как метафора или анекдот, а как повод для научного исследования.

…Если спросить себя: какое человеческое качество было наиболее присуще моему другу, то я бы сказал, что он обладал безграничной добротой и доброжелательностью, желанием протянуть руку, подставить плечо, поддержать. И обязательно с юмором и самоиронией. Такого уже не встретить… Перестали делать таких людей, – наверное, нет запроса от общества…

Е. Табачникову

Нет, я не Бонди, не Благой,

Не Эйдельман и не Цявловский,

И я не Лотман, а другой

Утех и нег ценитель плотский.

Тебе я предреку, Евгений,

Паденье всяческих оков!

Талант твой превратится в гений,

А возраст – в сорок сороков!

Время пролетает довольно быстро… Но мы с Ириной помним, что из всех европейских столиц самой привлекательной и близкой для нас за последние двадцать лет оставался Рим, и не только потому, что это колыбель цивилизации, отец всех городов. А еще и потому, что здесь на холме, на улице Уманезимо, 172, много лет жили и работали близкие нам люди: заведующий отделением ИТАР-ТАСС Алексей Букалов и его очаровательная жена, по совместительству замечательный гид, а также наша подруга Галя Слуцкая. Под их гостеприимной крышей находили кров, радость интеллигентного общения все без исключения друзья из Москвы и Парижа, Праги и Венеции, дыша воздухом удивительного города, где мечты становятся явью, открывая не без помощи Гали и Алексея новые и такие разные тайны итальянской земли.

…Вот неспешно распахиваются массивные металлические ворота, пропуская входящего на территорию старой виллы, знававшей лучшие времена. На пригорке около дома гостя встречает дружелюбным лаем и вилянием хвоста немецкая овчарка по кличке Нерон. Рядом с ней стоит гостеприимный хозяин, а о его ноги трется кот Чубайс. Эта картина на протяжении вот уже многих лет – визитная карточка или герб дома. Здесь в тени деревьев или у камина собирались друзья дома, объединяемые особой интеллигентностью, присущей лучшим представителям земли русской, ведя доверительные застольные беседы, как на московской или ленинградской кухне в далекие 60–70-е. Здесь я впервые услышал чарующие рассказы литератора Владимира

Поздравление от А. Букалова к 40-летию (1985 год, Москва)

Порудоминского о русской живописи; еще не опубликованные истории безвременно ушедшего Асара Эппеля о московских окраинах; воспоминания Марины и Виктора Лошак о родной и любимой Одессе, истории Юрия Петровича Любимова о зарождении «Таганки», театральные импровизации Марины и Михаила Швыдких. В этом приюте нам довелось познакомиться и сблизиться с поразительно многогранной русско-итальянской семьей – очаровательной Ирмой Бруни, экономистом по образованию, и Валерием Суриным, переводчиком, библиофилом, меломаном, путешественником. Алексей Михайлович тоже много ездил по белу свету и почти из каждой поездки к нам приходили открытки. Такие вот юмористические документы эпохи от гения места. Вот, например:

Жизненные коллизии неоднократно ставили Алексея перед выбором: оставаться личностью или переставать ею быть. Советская власть часто неожиданно ставила перед индивидуумом подобную задачу, без решения которой невозможно оставаться самим собой, сохранив порядочность и честь на всю жизнь. Особенно, как мне кажется, много интересного о Букалове могли бы рассказать его старшие друзья, Лев Разгон, писатель и правозащитник, узник ГУЛАГа, и Ю. Добровольская (о ней ниже), но их уже нет с нами… Поэтому я воспользуюсь тем, что уже опубликовано, процитировав несколько строчек из книги «Post Scriptum: вместо мемуаров» замечательной и удивительной женщины переводчика итальянского языка, преподавателя, автора учебников и словарей Юлии Добровольской, Алешиного педагога и многолетней подруги, прошедшей войну в Испании 1938–1939 и ГУЛАГ, которой Букалов помог выехать из СССР, рискуя очень многим: «Пока я прихожу в себя на таможне в Шереметьево в 1982 году, вкратце поясню про Алёшу. После МГИМО шестнадцать лет был дипломатом. Карьеры не сделал, его держали в бывших колониях Италии – Сомали и Эфиопии. Возможно, минусом в глазах отдела кадров была не только наша дорогая Евгения Яковлевна Томас, его еврейская мама, которую к тому же угораздило родиться в Австралии, но и Алёшина общительность, его жизнелюбие, юмор, говорливость, литературная одарённость».

Юлия Абрамовна прожила ещё долгую, яркую и плодотворную часть жизни, оказавшись на итальянской земле. А Алексей написал предисловие и помог ей издать книгу, отрывок из которой я использовал.

Он и сам написал за свою жизнь много замечательных книг… Последняя, «С понтификами по белу свету», выдержав несколько переизданий, стала бестселлером. О Букалове сняты недавно два замечательных кинофильма. Он удостоен различных премий и наград, но все же главную премию своей жизни Алексей подготовил и вручил себе сам – премию за наивысшую порядочность и честность! И оставил память… навсегда… как о человеке праздничного сознания, как сказал кто-то из друзей.

И с этим нельзя не согласиться.

Грессоней-Ла-Трините, Италия

Тарасова Татьяна

Лёша – дорогой! Глупо мне, недоучке, писать о тебе, о человеке с энциклопедическими знаниями, умнице, тончайшем и умнейшем, обаятельном и нежном, веселом и печальном. Но так сложилась жизнь.

Ты познакомил меня с Римом, и забыть я этого никогда не смогу, пока жива.

Дружили мы давно, вся наша компания, обожающая друг друга, и, конечно, мой муж Володя Крайнев. Ходили вместе на выставки и концерты и просто очень ценили друг друга. Когда-то я приехала со своими ребятами в Рим на показательные выступления обкатать программу, и, конечно, вы с Галюхой встретили, и дальше мы были вместе.

Все закончилось, и мы поехали смотреть Рим. Галюха пошла домой готовить ужин, а ты взял меня и шаг за шагом стал влюблять меня в ночной Рим, рассказывал, как волшебник, о том месте города, которое ты сам любил, знал, и истории эти не кончались до самого утра. Мы ходили по Риму, и я была в связке с чудным волшебником. Добрым и широким, который с любовью и с глубиной своих знаний и душой передавал их мне. Я бросила деньги в фонтан, и надо сказать, что много раз была потом в Риме. Вы приезжали в Москву, мы в Москве всегда слушали твой голос «из Ватикана», читали твои книги, передавали их из рук в руки и никогда не думали, что больше можем не встретиться.

Моя ближайшая подруга Нина Зархи, самая из всех самых, обожала бывать у вас, гостить, разговаривать о кино, и вы ездили на фестивали вместе, и было такое впечатление, что, слушая вас всех, я тоже с вами везде бывала.

Помню – мы все бросали, все дела, чтобы собраться у вас в доме на твой юбилей. Прилетели, разместились, Нинка у вас, мы в гостинице. Галюха с ног сбилась давать чай и кофе. Один день перед юбилеем был свободным, мы все с утра расписали планы, наметили до обеда культурную программу, но оказалось, что на улице 44 градуса тепла. Все подумали и, скрываясь друг от друга, сели в такси и поехали кто куда – и все встретились в шопинг-центре, так как там был кондиционер. Мы ржали так, что на пол падали, такая собралась «культурная» компания. Нине нужны были красные туфли, только в них она представляла себя на твоем юбилее. А потом за накрытым столом мы поздравляли тебя, любили, обнимались и очень красиво и счастливо гуляли опять до утра. Юбилей удался. А на следующий день Галюха и ты нас собрали, погрузили в автобус, и мы поехали в летнюю резиденцию Папы Римского, и там от рассказов, еды и любви нашей друг к другу мы были счастливы!

Ты умел дарить нам счастье!

Чтоб ты знал: Папа Римский молился о тебе, и мы, пока живы, не забудем никогда Лешу Букалова.

Люблю!

Швыдкой Михаил

Алексей Букалов: человек, готовый делиться

Алексей Михайлович Букалов, Лёша, как его называли друзья, большинство из которых стали авторами воспоминаний о нем, собранных в этой книге, был человеком, готовым делиться. Новостями, идеями, спальными местами в его тассовской вилле в Риме или их с Галей квартирке, адресами музеев или ресторанов, в конце концов, просто деньгами, если кому-то они были нужны, хотя у него их было немного.

Он был открыт миру, и мир открывался ему в ответ. Как и люди, с которыми он сближался, – от практикантов в римском отделении ТАСС или до католических понтификов – Иоанна Павла II, Бенедикта ХVI, Франциска I.

С его широкой эрудицией, с безупречным владением итальянским языком, способностью погружаться в культуры и наречия разных стран, с бесконечной доброжелательностью, которая неизменно подкупала его собеседников, и вместе с тем с принципами порядочности русского интеллигента, всегда различающего добро и зло.

Алексей Михайлович мог бы стать блестящим дипломатом, достигнув высших рангов в этой непростой профессии. Его опыт работы в Африке, в Сомали и Эфиопии, а потом в Италии, казалось, открывал перед ним блестящие горизонты. Но жизнь распорядилась иначе. Первый секретарь советского посольства в Италии оказался литсотрудником журнала «В мире книг».

Одним из утешений в этом резком переломе судьбы было то обстоятельство, что служба в этой редакции даже в советское время позволяла куда как больше вольнодумства, чем работа во внешнеполитическом ведомстве. Впрочем, в России занятие литературой – это тоже политика, что новоиспеченный литератор понял довольно быстро. Наверное, поэтому, когда началась горбачевская перестройка, из мира книг он перешел в «Новое время», – политика не была его судьбой, но он всегда хотел быть в гуще современной жизни, а не только ее литературных отражений.

У Лёши было одно важнейшее качество: он не рассматривал работу как проклятье. Он умел превратить даже рутинный труд в увлекательное занятие. И это позволяло ему не выживать, но жить. Он умел увлекаться и делиться своими увлечениями так, что они становились важными для его читателей и слушателей.

Пунктуальный, владеющий лаконичным стилем информационного агентства, Лёша нафантазировал для себя – и для нас – важного собеседника. Он не был с «Пушкиным на дружеской ноге» в комическом, гоголевском смысле этих слов.

Для него Пушкин был Вергилием и Данте одновременно. С ним вместе он открывал Италию, Эфиопию – и, разумеется, Россию. И эта замечательная компания делала его бытие прекрасным. Умудренный, битый, но не сломленный жизнью человек, он никогда не утрачивал радостного восприятия реальности, как бы ни старались болезни омрачить его последние годы.

Можно сказать, что у него было пушкинское восприятие мира. Наверняка он осадил бы меня за эти слова – чего-чего, а самоиронии ему было не занимать. Но, похоже, я нисколько не преувеличиваю.

Шевелкина Алла

Алёша Букалов был удивительно позитивный человек. Когда 27 декабря из Москвы позвонила подруга с вопросом «Ты уже слышала?», поверить в смерть Алеши, представить, что его больше нет, было абсолютно невозможно. И до последнего, пока покупала билет на самолет, добиралась из своей горной глуши до Рима, надеялась, что вот сейчас откроются ворота виллы ТАСС на Viale Umanesimo и в глубине, на верхней ступени лестницы тебя, как всегда, встретят Алёша и Нерон, его любимая собака. Именно эти две фигуры на вершине тассовской лестницы и были для многих символом Рима, первым образом, который всплывал в памяти, как только кто-то рядом произносил слово Рим.

Алёша и Рим были совершенно неотделимы. С таким упоением рассказывать о Вечном городе, знать массу чудесных историй мог только он. А еще у Алеши было особое отношение к Пушкину. Он написал очень тонкую и деликатную книгу о пушкинской Италии. О том, как невыездной поэт знал и любил Италию, хотя никогда в ней не был.

Алёша не только знал и любил Италию и особенно Рим, он был настоящим специалистом по Ватикану, с тремя Папами был знаком лично; не говоря уже о том, что он был единственным российским журналистом в международном пуле корреспондентов, сопровождавших понтификов по белу свету. Об этих поездках он написал книгу, которую читаешь, как детективный роман и от которой невозможно оторваться.

Своими знаниями об Италии Алёша щедро делился с друзьями и коллегами, и каждая прогулка с ним в город была настоящим наслаждением. Поэтому, когда однажды Алёша предложил пойти с ним в Ватикан, у него были дела в редакции газеты «L’Osservatore Romano», я согласилась не раздумывая.

Попасть в Ватикан, не в музеи, не в собор Святого Петра, а в неведомую страну, входы и выходы которой стерегут высоченные швейцарские парни, вооруженные длинными копьями и одетые в пышную полосатую черно-оранжевую форму и черные береты, – об этом можно было только мечтать…

Мне всегда казалось, что Ватикан – это особая планета, населенная небожителями в черных рясах, хранящих в своих телефонах, на случай крайней необходимости, номер небесной канцелярии с прямым доступом к апостолам Петру и Павлу.

И вот мы подходим к входу, Алёша показывает какое-то удостоверение, что-то говорит, и мы оказываемся уже по ту сторону «бытия», вдалеке от толп туристов, в городе, где пальмы зеленее, небо голубее и даже кладбище кажется произведением искусства. Такая маленькая, но очень влиятельная страна со своим банком, своими парками, улицами и даже машинами.

Алёша, одетый в ярко желтую рубаху, заметно выделялся в этом царстве черных одежд. Но его это совершенно не смущало, и казалось, что он здесь свой и вполне гармонично вписывается в пейзаж.

В какой-то момент мы свернули с оживленный улицы и оказались в пустынном, узком переулке перед вывеской «L’Osservatore Romano. Rédazione. Amministrazione». С трудом открыв тяжелую дубовую дверь, мы вдруг снова из средневекового пейзажа шагнули в абсолютно современный «ландшафт»: редакционные столы, компьютеры, стеклянные перегородки. Обычная редакция. Только везде висят портреты Папы Франциска I. В редакции Алёша совершенно непринужденно разговаривал с коллегами, и я видела, что ему были рады абсолютно все. Вокруг него сразу создавалась какая-то волна доброжелательности. Он везде был свой и все его любили. Почему-то именно в этой редакции газеты, описывающей деятельность Святого Престола, это проявилось наиболее ярко. Получив бумаги, за которыми мы и пришли, и попрощавшись с коллегами, мы снова оказались на узкой средневековой улочке, ведущей к выходу из «града» Ватикана. Когда мы к нему приблизились, сразу стало понятно, что выход явно не парадный. Швейцарцы стояли совсем не в полосатых черно-оранжевых костюмах со своими длинными копьями, а в скромных темно-синих одеждах и без «оружия». Зато в белых перчатках.

Этот поход в Ватикан помог мне понять главное: почему все так любили Алешу Букалова. Он в любой ситуации каким-то естественным образом вписывался в контекст, с самыми разными людьми разговаривал на их языке и о том, что было интересно им. И ему все доверяли.

Шендерович Виктор

«Показать Букалову Ватикан…»

С Алексеем Букаловым меня познакомил Петр Вайль. При всей разнице биографий, у этих людей был ясный общий знаменатель: обостренный вкус к жизни и желание делиться – книгами, кухнями, городами… У Вайля в этом смысле было много любовей, у Лёши – одна. Вечный город был его домом и пожизненной страстью, и не влюбиться в Рим заново после прогулок с Букаловым было невозможно.

В последние годы жизни делал это, увы, уже почти в буквальном смысле вслепую. Крепко держа тебя под локоть, по солнцу выводил на какой-нибудь перекресток и уточнял, безошибочно указывая рукой:

– Собор там?

И, получив подтверждение, указывал следующее направление. А потом рекомендовал обратить внимание на перспективу, открывающуюся с ближайшего угла… Карта Рима в 3D была словно бы закачана в его мозг. Глаза были не нужны Леше, чтобы продолжать видеть эту красоту.

И вот в нашу последнюю встречу, после прогулки, сидим небольшой компанией в пиццерии, Лёша рассказывает что-то. И вбегает, озираясь, взвинченная русская экскурсоводша, потерявшая свою группу. Слышит родную речь – и бросается к Букалову:

– Вот вы где! Идемте скорее, я вам Ватикан покажу!

– Родненькая, – ответил Лёша, повернув голову на звук голоса, – давайте лучше я вам его покажу!

«Родненькая» обиделась на бестактного приезжего – она не знала, что в Риме он прожил дольше, чем она на белом свете. А «показать Букалову Ватикан» – немедленно стало мемом.

Алексей Букалов был умен и самоироничен, и это делало его теплое обаяние неотразимым, но Лёшины человеческие масштабы открылись мне (отчасти по контрасту) в довольно сложное для меня время.

В феврале 2014 года, в олимпийские дни, предшествовавшие «покоренью Крыма», на меня, по отмашке, обрушились из СМИ ведра федеральной дряни. Дистанцироваться от меня сочли за благо в те дни и некоторые записные либералы. «Государев человек», номенклатура – Букалов позвонил почти сразу. Позвонил, чтобы сказать ясные слова поддержки, позвать в гости…

И я помню, как смог вдохнуть глубоко, впервые за долгое время.

Вслед за Пушкиным (которого он отменно знал и к которому испытывал какое-то совершенно личное чувство), Букалов твердо верил, что и в государевой службе можно сохранить человеческое достоинство.

Ему очень шла жизнь, и душа его оставалась юной, поэтому и «возраст смертный», в котором он ушел, мало примирил его друзей со случившимся.

Светлая память, дорогой Лёша…

Светлая память.

Шерешевский Олег

Алёша Букалов

Всегда тяжело, когда уходят близкие люди. Но есть такие, с уходом которых образуется пустота, никем и ничем не восполни-мая. Пожалуй, только воспоминания могут в какой-то степени создать видимость заполнения этой пустоты.

С Алёшей Букаловым меня познакомил мой институтский товарищ году в 1964–1965. «Знаешь, один мой приятель, который сейчас атташе нашего посольства в Сомали, приехал домой в отпуск, – сказал он как-то, – мне нужно к нему зайти. Хочешь, пойдём вместе, я тебя с ним познакомлю».

Конечно хочу! Мне было очень интересно познакомиться с живым загранработником, да ещё моего возраста. В то время я, молодой инженер-электронщик, имел круг общения весьма далекий от советской дипломатический элиты, да и относился я к ней по причинам, понятным людям моего поколения, с определённым предубеждением.

И вот мы с приятелем входим в подъезд большого московского дома в Гнездниковском переулке и попадаем в квартиру, мало того что коммунальную – загранработник жил в коммуналке, – но в такую, которая даже меня, закалённого с рождения жизнью в коммуналке из 6 комнат, повергла в изумление: 18 комнат!

Мы вошли в небольшую комнату, где царил страшный беспорядок и молодой человек, Алёша Букалов, и молодая женщина, его первая жена Алина, носились в поисках каких-то вещей. Оказалось, что мы попали в самый разгар их сборов к возвращению из отпуска обратно в Сомали. Я решил, что наше вторжение было совершенно неуместным, и хотел было ретироваться.

«Ни в коем случае, никуда не уходите», – сказал он.

Он оказался удивительно дружелюбным, приветливым человеком и отличался, как я убедился впоследствии, необычайным интересом к людям, с которыми его сводила судьба. К тому же он оказался удивительным рассказчиком и очень интересно рассказывал о своих сомалийских впечатлениях.

После этой первой встречи мы виделись ещё пару раз, и он уехал из Москвы к «месту службы» почти на год. Перед отъездом мы обменялись адресами, но, честно говоря, я не придал этому большого значения.

Однако эта встреча запомнилась мне, и через некоторое время я подумал: «А почему бы мне не написать этой симпатичной паре?» В то время эпистолярный жанр ещё не совсем вышел из нашего обихода не только потому, что не было интернета, мобильных телефонов, скайпа и тому подобных штук, но и потому, что мы тогда не совсем ещё потеряли культуру этой формы общения, переданную нам нашими родителями, которые в свою очередь унаследовали её от своих…

И я написал им «за границу». На самом деле, письма советским загранработникам шли совсем даже не за границу, а на родную землю, в посольство СССР в …, на советскую территорию. При этом отправлялись они только с диппочтой и находились под неусыпным гэбэшным контролем, чтобы, не дай Бог, вражеские почтовики не перехватили какую-нибудь государственную тайну, рассказанную шёпотом на московской кухне. Письма приходили к адресатам только раз в месяц, так что приход почты «с большой земли» всегда превращался в праздник. Это я потом понял, когда сам там оказался.

К моему приятному удивлению, через некоторое время я получил от Алёши ответ, ничего особенного, какие-то события и картинки из тамошней жизни, но очень дружеский и тёплый. Вообще, это была его сущность – удивительная теплота и дружелюбие по отношению к людям, с которыми он общался. Так в течение года мы обменялись еще парой писем, и мои новые знакомые вернулись в очередной отпуск.

Как-то при встрече Алёша мне вдруг говорит: «Старик, а ты не хотел бы поработать в Сомали переводчиком английского языка, там у переводчика кончается срок, и они ищут нового. Могу тебя порекомендовать». Я действительно хорошо владел английским, и Алёша это знал.

Предложение, скажем прямо, было фантастическим. С одной стороны, я и мечтать не мог поехать за границу, география путешествий для советского человека тогда ограничивалась необъятной территорией нашей Родины. С другой – я не имел никакого отношения к так называемой загранработе.

Я был тогда в аспирантуре, и собирался через два-три года защитить диссертацию, поэтому это предложение, при всей его заманчивости, мне показалось совершенно для меня неприемлемым. «Всё-таки подумай, – сказал мне Алёша, – ну, защитишь диссертацию на год позже, зато мир повидаешь». И я засомневался.

Жили мы тогда вдвоём с мамой-пенсионеркой трудно, на её скудную пенсию и мою скудную зарплату молодого инженера. Работа за границей в то время была единственной возможностью заработать большие по тем временам деньги (честным трудом!).

Алёша знал мою ситуацию и, думаю, не случайно сделал мне это предложение, хотя, со свойственным ему тактом, не акцентировал внимание на моих жизненных трудностях. Потом я понял, что помогать людям, где только он мог это сделать, было его естественной потребностью.

Поразмыслив, посоветовавшись с мамой и на работе, я решил всё-таки попробовать взять академический отпуск в аспирантуре и попытаться совершить этот «зигзаг удачи», будучи совершенно уверенным, что никто никогда мою кандидатуру не утвердит. Никогда на загранработе я не находился, в партии не состоял, «инязов» не кончал, да и в биографии были кое-какие изъяны.

Перед отъездом Алёша оставил мне, на всякий случай, телефоны и имена людей, к которым нужно обратиться, если я всё же решусь на эту авантюру. Я позвонил, мне назначили одну встречу, потом другую, устроили тестирование моего английского, потом собеседование, и сказали «ждать». И свершилось чудо: меня утвердили на эту ответственную должность. Я не сомневаюсь, что это чудо совершилось только потому, что меня рекомендовал Алексей Букалов.

Незадолго до моего предстоящего отъезда в Сомали Алёша прислал мне письмо (я храню его до сих пор) с подробными инструкциями, что брать с собой – самое необходимое, сувениры, подарки, и с разными полезными советами. А ещё это письмо содержало очень тронувшее меня предложение – первое время, пока все организуется, пожить у них: «квартира большая, есть домработница, будет готовить на всех и стирать соответственно».

Так судьба подарила мне год очень тесного, почти повседневного, общения с человеком, который стал мне самым близким другом до конца своих дней.

Вообще-то, в Могадишо (столице Сомали) мы находились в разных «весовых категориях»: он – посольский работник, а я – сотрудник «организации по оказанию помощи развивающимся странам». Обычно эти категории почти не пересекались, и наша дружба вызывала косые взгляды с обеих сторон. Мне на это было наплевать, я был человеком со стороны и через год должен был вернуться в свою обычную жизнь, в свой круг общения. Алексей же был человеком «системы» и, казалось бы, должен был строго придерживаться её норм и традиций.

И вот здесь я открыл в нём черту, которая, по-моему, вообще была доминантной в его жизни: он был удивительно свободным человеком, внутренне свободным. Этим он заметно отличался от окружающих, он оставался таким постоянно, при всех обстоятельствах, которые далеко не всегда ему благоприятствовали. Это никогда не носило вызывающий, демонстративный характер, это была его сущность, которой он не изменял даже в системе, где эта черта приветствовалась наименее всего. Он сохранял эту внутреннюю свободу в любых ситуациях.

В Могадишо была довольно большая итальянская колония, был итальянский клуб. В то замечательное время общение советских людей с иностранцами, особенно западными, вне рабочих контактов, мягко говоря, не поощрялось. А Букалов, который блестяще владел итальянским, общался, дружил с некоторыми итальянцами, ходил иногда в итальянский клуб. Насколько я помню, никто другой не мог или не хотел себе это позволить, а Букалову это сходило с рук.

Знаю, что сейчас некоторые могут подумать. Как говорится, «в связях, порочащих его, замечен не был» (в дальнейшем я мог неоднократно убедиться в обратном). Вполне возможно, что начальство сочло, что такой блестящий человек, как Букалов, может способствовать созданию у итальянцев благоприятного образа советского человека.

Будучи очень эрудированным и компетентным дипломатом, Алёша в то же время всегда тяготел к литературному творчеству. Первым его творением на этом поприще была «Сомалийская тетрадь» – небольшая книжка, посвященная сомалийскому фольклору и сомалийской поэзии, сомалийскому прикладному искусству и сомалийской письменности, изданная ЮНЕСКО в 1975 году. Это вообще была первая книжка, посвященная этой теме, она была основана на материале, который он собирал в течение всех пяти лет работы в Сомали, во время своих многочисленных поездок по стране. Нужно быть очень увлеченным человеком, большим энтузиастом, чтобы собрать, обработать, перевести и издать весь этот материал, и все это параллельно своей основной дипломатической работе. Я бережно храню эту, думаю, что букинистическую, редкость с его дарственной надписью.

К этому времени относится и начало его увлечения Пушкиным. Не как поэтом, которого он блестящие знал и боготворил, а как объектом исследования. Алексей давно интересовался родословной Пушкина, и тот факт, что он оказался в Африке, на родине в широком смысле предков Пушкина, дал этому интересу новый стимул. Когда через несколько лет Алексей стал работать в Эфиопии, он начал всерьез заниматься этой темой.

Жизнь моя в Могадишо протекала довольно однообразно, между работой с 9 до 14:00 (после 14:00 там никто из-за жары не работал) и безобидными, на первый взгляд, развлечениями типа ужинов в ресторане (часто с Букаловыми) или хождений во «вражеское» итальянское кино. Развлечения, которые моему непосредственному начальству были не по нраву (кушать надо в советской столовой, а кино смотреть только в советском клубе раз в неделю по средам, «Кавказская пленница» и тому подобное), что периодически приводило к конфликтам, правда «средней тяжести», между нами.

Однажды конфликт оказался посерьёзнее. Дело в том, что в Могадишо практически не было общественного транспорта, а тем, который был, пользовалось исключительно местное население. Так что передвигаться по городу можно было только на машине или пешком в 40-градусную жару. Многие работники посольства покупали себе недорогие подержанные машины, но я не мог позволить себе такую роскошь, поэтому купил старенький мотороллер «Ламбретта», не испросив разрешения у своего непосредственного начальства.

Формального запрета на такую акцию не было, но поступок в истории советской колонии был беспрецедентный и привел моё непосредственное начальство в такое негодование, что оно накатало на меня телегу нашему консулу. Смысл её сводился к тому, что поступок мой несовместим с нормами поведения советского человека за границей, а посему меня надлежит в срочном порядке выдворить из Сомали и вернуть на историческую родину. Не знаю, чем бы закончилась для меня эта история, если бы не вмешательство Алексея. Я не уверен, что кто-нибудь другой стал бы вмешиваться…

Начавшись очень успешно, жизнь Алексея Букалова в дальнейшем складывалась непросто. Уже будучи блестящим и высокопоставленным дипломатом в Италии, он волею судьбы, а точнее, системы, был вынужден оставить дипломатическую службу, вернуться в Москву и начать жизнь практически с нуля. Его никто не хотел брать на работу, и я счастлив, что в этот трудный момент смог поддержать его: мои друзья-журналисты помогли ему устроиться книжным обозревателем в небольшую газету.

Многих такой крутой поворот судьбы сломал бы навсегда, но не Букалова. Благодаря его неиссякаемому жизнелюбию, оптимизму и, если хотите, его гению, это скромное место стало для него стартовой площадкой для новой и блестящей карьеры. Он стал знаменитым журналистом-международником, более 20 лет возглавлявшим представительство ИТАР-ТАСС в Риме (и единственным российским журналистом – членом папского пресс-пула, который сопровождал во всех их поездках трех (!) последних Римских Пап), писателем, профессиональным исследователем жизни и творчества Пушкина, написавшим на эту тему целый ряд увлекательных книг. Последние годы его называли человеком-легендой.

А для меня он до конца жизни оставался самым близким мне человеком. Хотя жили мы по большей части в разных странах (он в Эфиопии, затем в Италии, я в России, потом во Франции) и встречались не часто, общение наше всегда оставалось очень тесным, вначале «эпистолярно-телефонным», позднее «скайповым», ставшим ритуальным.

«А, мой мальчик, как хорошо, что ты позвонил, – говорил он мне, – я как раз хотел рассказать тебе…» – и начинал говорить о каких-нибудь новостях, которые у него всегда превращались в захватывающие истории. А если это были поездки с Римскими Папами…

И сегодня мне по привычке хочется включить скайп, чтобы увидеть его и услышать: «Привет, мой мальчик, как хорошо, что ты позвонил…»

Шульман Михаил

С Алешей я познакомился в доме моих друзей, Саши и Гали Подольских. Они отмечали месяц со дня рождения их сына Максима. Веселье было крутым, водка лилась рекой, пели песни под гитару, рассказывали анекдоты и костерили советскую власть. В общем, ничего необычного, как в любой нормальной компании друзей. Было это в 1976 году.

И вот посреди этого веселья раздался звонок в дверь и вошел мужчина в прекрасном костюме, белоснежной сорочке с безукоризненно завязанным галстуком, красивой проседью и в очень стильных очках. Все повернулись в его сторону, и те, кто был с ним знаком раньше, стали приветствовать его.

Я подумал: какой-то важный чиновник, уж слишком выделялся на нашем фоне. Он спокойно подошел к столу, обвел всех сидящих за ним взглядом и улыбнулся. Улыбнулся своей неповторимой по обаянию улыбкой. Он сел на свободное место и первое, что сделал, – снял галстук.

Выпил штрафную и, извинившись за опоздание, тут же изложил причину. Я из Кремля, я не мог попросить Лёлика (народная кличка Брежнева) побыстрей закончить переговоры с Самантаром, премьером Сомалийской республики.

Дальше начался его устный рассказ (который описан в этой книге). Он был феноменальным рассказчиком. Обладая неповторимым чувством юмора и блестяще владея ненормативной лексикой, он доводил каждый свой рассказ до абсолютного совершенства. Вообще, его качество смотреть на мир и воспринимать его с юмором во многом помогло ему преодолеть те нелегкие испытания, которые уготовила ему жизнь.

Вспоминаю наше путешествие из Москвы в Ленинград. Было это летом 1979 года. Я только купил машину, и мы решили её обновить. Сели, поехали. Где-то в районе Вышнего Волочка подъезжаем к заправке, которая представляла собой площадку утрамбованной земли, стоящую на ней деревянную будку и шланг с пистолетом, который торчал из земли, закрепленный на деревянной рогатине. Подходим к будке и читаем на приклеенном к стеклу листочке: СВЕТА НЕТ. Понятно: нет света – нет бензина. Поворачиваемся и видим, что в хвост к нашим жигулям пристроился 125-й фиат с дип. номерами. Из него выходит мужчина и направляется к будке. Подошел, прочитал, поднял голову, посмотрел на небо, опять стал читать. Мы прыснули со смеху: ну какой иностранец поймет, что тетке лень было писать ЭЛЕКТРИЧЕСТВА НЕТ, вот она и написала покороче, а он видит, что свет есть и как ему не быть: день на дворе.

Алёша говорит: надо спасать бедолагу. Подходит и на чистейшем итальянском, совершенно без акцента, начинает ему объяснять ситуацию с отсутствием электричества и величием русского языка. Я стоял в сторонке и наблюдал за сюжетом. В тот момент, как Алёша заговорил с ним, иностранец открыл рот и чуть присел, и чем дольше продолжался Алешин монолог, тем ниже приседал иностранец. Когда ему стала ясна суть проблемы, он с трудом выговорил grazie и рванул к машине. Фиат резко сдал назад и, обдав нашу машину клубами пыли, скрылся из вида. Мы покатились со смеху. Он решил, что это ГЭБУХА его ведет. Мы решили его не разочаровывать.

У следующей заправки скопилась небольшая очередь. Встали в хвост и увидели наших итальянцев. Нас разделяли три машины. Мы вышли и пошли справиться, все ли у них в порядке. Увидев нас, они замахали руками и со словами «OK, OK» выехали из очереди и помчались дальше. Наши женщины обозвали нас идиотами и просили прекратить преследование несчастных итальянцев, иначе мы добьемся международного скандала. Пообещав больше их не трогать и заправив бак под завязку, мы двинулись дальше. Каково же было наше удивление, когда через 10 километров пути увидели стоящий на обочине ФИАТ и итальянцев, заливающих из канистры бензин. Мы приостановились и, помахав им рукой, поехали дальше.

Наша 42-летняя дружба не оборвалась с уходом Алеши, он останется со мной до конца моих дней. Своим голосом, неповторимыми интонациями, теплом, которым он одаривал. Он очень много значил для меня: его уникальная эрудиция, умение понять тебя, делало его прекрасным собеседником и другом. Он был одним из тех людей, которых нельзя себе представить ушедшими навсегда. Да он и не ушел – просто стал временно недоступен.

Щербакова Вера

Букалик о Букалове

Я впервые увидела Алексея Михайловича будучи еще совсем девчонкой – в 25 лет в первой командировке (тогда еще стажером в Риме), когда я впервые так надолго (на три месяца) уехала из дома от папы и мамы. Одним словом, первый опыт самостоятельной взрослой жизни и настоящей ответственности. Это было в 2003 году, с тех пор Букалов вошел в мою судьбу и во многом определил ее дальнейшее течение.

По тассовской иерархии он был моим начальником, но на самом деле добрым и мудрым наставником. Говоря словами Пушкина (а кого же еще цитировать, когда вспоминаешь Бука-лова): «Учил всему шутя, не докучал моралью строгой». Алексей Михайлович был по натуре очень щедрым человеком, а уж по отношению к друзьям тем более.

Разумеется, за столько лет работы (и жизни) плечом к плечу мы стали больше, чем коллегами, соседями и учителем и учеником. Мы стали настоящими соратниками. Алексей Михайлович очень хорошо ко мне относился, считал и называл своим другом, и я это очень ценю (а сейчас, после его ухода, еще больше). Эту любовь он искренне перенес на моих близких – родителей, мужа и детей. С детьми, будучи сыном замечательного врача-педиатра, у него были особые потрясающие отношения.

«Переводчики – почтовые лошади просвещения», – часто повторял Букалов (опять же из «его» Пушкина). Сам он был отличным переводчиком, и это касалось не только профессиональных навыков.

Когда мой старший сынок Саша начинал говорить (сразу на двух языках – итальянском и русском, что вносило ещё большую сумятицу в его детский лепет, потому что было не разобрать, на каком языке он силится что-то сказать), он часто повторял слово, которое звучало как «ла боники». Я, недоверчивая, считала, что говорит он по-итальянски, и думала, что это производное от итальянского «buono» – «хороший» с предлогом женского рода – la. Думала я так точно месяца два, пока не поделилась с Букаловым. «Так это же “разбойники”», – сказал Алексей Михайлович сразу. И точно – мы тогда часто смотрели мультфильм «Бременские музыканты»: «А мы разбойники, разбойники, разбойники. Пиф-паф – и вы покойники, покойники, покойники». «Я прекрасно знаю bimbolesco (детский; ит. – bimbo) язык, слово образовано по аналогии с диалектом bergamasco), ты что, не знала?»

Италия

1

Умберто Эко. Предисловие к английскому изданию «Пиноккио».

2

Как раз об алкоголизме героев Буратино-Пиноккио анекдотов практически нет, я нашел только один и то там пьян некий слесарь Пупкин: «Слесарь Пупкин повторил достижение Папы Карло. Он так нажрался, что ДСП заговорило».

3

В. Новодворская. «Золотая рыбка на посылках». Журнал «Медведь» № 122, 2008.

4

Петровский М. C. Книги нашего детства, М., Книга, 1986.

5

Игорь Шестков. «Вокруг носа Гоголя» // Литературный альманах «МОСТЫ» (Франкфурт-на-Майне, 2010, № 28, с. 273–306).

6

«Алексей Толстой, призраки на кончике носа» (Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино» 25.06.2015).

7

Словиковская В. Теперь Буратино – женщина (gif.ru/texts/txtslovikovskaya-buratino).

8

Петровский М. C. Книги нашего детства, Книга , 1986.

9

Толстая Е. Д. «Буратино и подтексты Алексея Толстого» // Известия АН. Серия литературы и языка. М., 1997, т. 56, N 2, с. 28–39.

10

Петр Вайль. Программа из цикла «Герои времени»// «Герой нашего времени – Буратино» на радио «Свобода».

11

Толстая Е. Д. «Буратино и подтексты Алексея Толстого» // Известия АН. Серия литературы и языка. М., 1997, т. 56, N 2, с. 28–39.

12

Липовецкий М. «Памяти Буратино» // Искусство кино, 31 июля 2009 г.

13

Боссарт А. «Защита Буратино». 12.04.2001.

14

Марк Липовецкий. «Утопия свободной марионетки, или Как сделан архетип» (Перечитывая «Золотой ключик» А. Н. Толстого) // НЛО, 2003.

15

Чернышева М. А. Утверждая игру… (Из творческой истории “Золотого ключика” А. Н. Толстого) // А. Н. Толстой. Новые материалы и исследования. М.: Наследие, 1995. С. 117.

16

Толстая Е. Д. «Буратино и подтексты Алексея Толстого» // Известия АН. Серия литературы и языка. М., 1997, т. 56, N 2, с. 28–39.

17

Словиковская В. Теперь Буратино – женщина (gif.ru/texts/txtslovikovskaya-buratino).

18

Статьи: «40 лет фильму «Приключения Буратино», «Как снимали фильм “Приключения Буратино”».

19

Завьялова Т. Выставка «В пределах прекрасного». 06.12.2005.

20

Ванчугов В. В. Философско-визуальный проект И. Макаревича «Homo Lignum». 4.12.2003.

21

© ЗАО Афиша Индастриз. Антон Горленко, 15 ноября 2005 .

22

© ЗАО Афиша Индастриз. Антон Горленко, 15 ноября 2005.

23

Киселева Е. Все мы – буратины. Правда.ру. 10.09.2002 (http://www. pravda.ru/culture/) 10-09-2002/822893-0/.

24

Пунт – легендарная страна, откуда мореплаватели Древнего Египта вывозили рабынь, слоновую кость и благовония для фараонов. Находилась в Восточной Африке, примерно на территории современного Сомали.

25

Примечания см. в конце книги.

26

Reporting Africa. The Scandinavian Institute of African Studiee, Uppsala, 1971, p. 174.

В это же время были подготовлены к печати некоторые материалы по истории Сомали. См.: Хазанов А. М., Букалов А. М. Сомалийская Демократическая Республика (исторический очерк) – «Советская историческая энциклопедия», М., 1971, т. 13, стр. 338–341; а также статью о Сомали в сб. Страны мира (полит.-экон. справочник), М., Политиздат, 1970, стр. 288– 289. Часть материалов, собранных в Сомали, была использована мною при работе над сценарием документального фильма «Республика на экваторе» (ЦСДФ, Москва, 1970) и двух других хроникальных фильмов.

27

«Азия и Африка сегодня», 1969, № 5, стр. 40.

28

Потехин И. И. Состояние и основные задачи изучения африканской истории; в кн. Африканский сборник. История. Том I, Ин-т Африки АН СССР, ИВЛ, М., 1963, стр. 21.

29

Печатается (с некоторыми дополнениями) по тексту уже упомянутой статьи «Национальное и интернациональное в сомалийской поэзии» («Народы Азии и Африки», 1969, № 6, стр. 33–96), которая была опубликована в порядке обсуждения проблемы «национальное и интернациональное в литературах Азии и Африки». Резюме на англ. яз. см. в этом же номере журнала (стр. 252–253). Стихи – в переводах А. Букаловой и Л. Павлонского (кроме специально оговоренных).

30

The Somali Peninsula (A New Light on Imperial Motives). Mogadisco – London, 1962, p. V.

31

О языке Сомали см., напр., Hunter P. M. A Grammar of the Somali Language. Bombay, 1830; Moreno M. M. Il Somalo della Somalia – grammatics e testi, Roma, 1955; Muuse Haaji Ismaaiil Galaal. Hikmad Somali, London, 1956.

Из русских работ см.: Жолковский А. К. К лексиграфическому описанию сомалийских существительных. – «Народы Азии и Африки», 1967, № I; Краткий сомали-русский и русский-сомали словарь (сост. Д. Степанченко и Мохамед Хаджи Осман), М.,1969; а также обзор «Классификация языков Африки» в сб. Африканское языкознание, ИВЛ, М., 1963, стр. 416 и др.

32

Подробнее см. раздел «Из истории сомалийской письменности».

33

В основу перевода положена запись этой песни на итальянском языке в сб. Bonani С. Taccuino Somalo, Hapoli, 1961, p. 82. Здесь и далее названия фольклорных произведений заимствуются из соответствующих сборников.

34

Имеется в виду Саид Мухаммед б. Абдалла Хассан, известный в истории под прозвищем «неистовый Мулла» (1860–1920), герой национально-освободительной борьбы сомалийского народа, выдающийся сомалийский поэт, речь о котором пойдет далее.

35

См. Bonani С., Указ, соч., стр. 72–73.

36

Зубко Г. В. Фольклор и литература народа Фульбе. В сб. Фольклор и литература народов Африки. ИВЛ, М., 1970, стр. 215.

37

Подробнее о жанрах в сомалийской поэзии см.: Andrzejewski В. W., Lewis I. M. An Introduction to Somali Poetry, Oxford,1963. На русском языке см.: Аркадьев В. Г. Литература Сомали. – «Африка. Энциклопедический справочник», т. П, М., 1963, стр. 206, а также Райт М. В. Некоторые особенности фольклора и литературы народов Северо-Восточной Африки, в сб. Фольклор и литература народов Африки, ИВЛ, М., 1970, стр. 122–123.

38

Bonani С. Указ. соч., стр. 61.

39

Стихи поэтов Египта, М., 1951, стр. 5.

40

Антология таджикской поэзии, М., 1951, стр. 52.

41

Bonani С. Указ. соч., стр. 75–76.

42

См.: Pesenti G. Canti sacri е profani, danze e ritmi degli Arabi, dei Somali e dei Suahili. Milano, 1929; см. также: Букалов A. M. Народное искусство Сомали. – «Азия и Африка сегодня», 1969, № I, стр. 60.

43

Laurence М. A Tree for Poverty. Somali Poetry and Prose. Nairobi, 1954, p. 33. Дальнейшие переводы б e л у о в этой главе основываются на публикации Лоуренса.

44

Сомалийцы считают молнию перед рассветом предвестником дождя.

45

Стихи поэтов Египта, стр. 345.

46

Антология таджикской поэзии, стр. 278–279.

47

Laurence М. Указ. соч., стр. 3.

48

Somali Culture (Ministry of Information), Mogadiscio, 1965, p. 29.

49

См. Mac Neill M. In Pursuit of the Mad Mullah. London, 1902; Harden H. S. S. Campaigning against the Mad Mullah in Somaliland.– «Can. Milit. Inst.», 1907, n.15, pp. 9–21; Jardine D. J. The Mad Mullah of British Somaliland. London,1923; Cerulli E. Note sul movimento musulmano in Somalia.– «Rivista degli Studi Orientali», 1923, vol. X. f. I, p. 1; Caroselli P. S. Ferro e fuoco in Somalia. Venti anni di lotta contro il Mullah e i Dervisei. Roma, 1931; Cecioni G. La buca del Mullah. – «Rivista Coloniale Italiana», 1940, p. 43; Silberman L. The «Mad» Mullah. – «History Today», 1960, vol. 10, N. 8; Хазанов A. M. Антиколониальное движение в Сомали. – «Проблемы востоковедения», 1960, № 2, стр. 113–122; Хазанов А. М. Освободительная борьба народов Восточной Африки. М., 1962, стр. 43; а также (о поэзии Саида Мухаммеда б. Абдаллы Хассана) – Abdalia Omar Mansur. The «Ruuga» poems. – «New Era», Mogadiscio, Sept.–oct. 1974, pp. 23–25 и др.

Французский путешественник Франсуа Бальзан среди исследователей творчества «Неистового Муллы» называет сомалийского автора Джаму Омара (Бальзан Ф. Пешком по Северному Сомали, М., 1972, стр. 58–59).

50

Laurence М. Указ. соч., стр. 36.

51

Первые записи песен Камаана Булхана и Али Дууха с подстрочным переводом на английский яз. сделаны в работе: Andrzejewski B. W., Musa H. I. Galaal. A Somali Poetic Combat. – «Journal of African Languages», 1963, vol. 2.

52

См. Ал Азхари A. O. Поэзия Сомали – «Современный Восток», 1960, № 10.

53

Выступление Ал Азхари на этой конференции см. в кн.: Конференция писателей стран Азии и Африки, Ташкент, 1959.

54

См. Туриер Мухамед Али. Привет Москве. – «Литература и жизнь», 1960, № 154.

55

Mobamed Said Samantar. La pioggia è caduta. Roma, Tipografia Editrice Italia, 1973, 68 p.

56

См. Сиад У. Ф. Рождение нации (Пер. С. Болотина), – «Дружба народов», 1962, № 2; Сиад У. Ф. Стихи (Пер. А. Букаловой, Л. Павлонского), – «Иностранная литература», 1969, № 8.

57

Рец. на этот сборник см.: Прожогина С. Горячий ветер пустыни. – «Иностранная литература», 1961, № 11.

58

Parkes F., Poetry and Politics, «West Africa», 1963, July 6, р. 775, цит. по обзору Брескиной Ф. М. Некоторые вопросы развития африканских литератур, в сборнике «Литература стран Африки», «Наука», М., 1964, стр. 9. По этому вопросу см. также статью Гальпериной Е. Л. Литературные проблемы в странах Африки, – сб. «Современная литература за рубежом», М., 1962; Дэвидсон Б. Заметки о литературе Африки южнее Сахары. – «Современный Восток», 1960, № 1, стр. 45; Библиография Африки, М., 1964; Ки-Зербо Ж. Состояние и перспективы новой африканской культуры. – «Иностранная литература», 1970, № 10; Ненекхали-Камара К. Заметки о литературе Черной Африки. – «Иностранная литература», 1958, № 9; Мпахлеле Э. Тенденции в современной литературе в Африке.– «Курьер ЮНЕСКО», 1967, № 126, июнь; Сенгор Л. Афро-негритянское искусство. – «Азия и Африка сегодня», 1966, № 3; Эйо Э. Сохранение культурного наследия Африки. – «Курьер ЮНЕСКО», 1967, № 126 июнь; Ерасов Б. С. Основная структура и тенденции развития африканской культуры. – «Народы Азии и Африки», 1970, № 4; Ерасов Б. С. Тропическая Африка: идеология и проблемы культуры. М., 1972; Иорданский В. Б. Тупики и перспективы Тропической Африки, M., 1970; Потехина Г. И. Колониальные режимы и культура. – «Народы Азии и Африки», 1968, № 4; Диоп Д. Литература народов Черной Африки. – «В защиту мира», 1957, № 74–75, стр. 61; Фанон Ф. Взаимосвязь и взаимозависимость национальной культуры и освободительной борьбы. – «Литература стран Африки», П., М., 1966, стр.40; Essays on African Culture. Moscow, 1966; Abrahams P. The Conflict of Cultures in Africa. – «International Affairs», London, 1954, July; Bal H. L’homme noire dans la poèsie. – «Pensèe», Paris, 1962, N 103, juin; Belinga E. La culture nègro-africaine, – «Democratie nouvelle», Paris, 1966, N 7–8; Nkrumah K. Africanisme et culture. – «Presence africaine», 1963, N 45; Pan-African Cultural Manifesto. Algiers, 1969; Cultures and Societies of Africa, N.Y., 1960 и др.

59

Переводы стихов У. Ф. Сиада сделаны по книге: William I. Farah Syad. Khamsine. Poèmes. Paris, 1959.

60

Стихи поэтов Египта, стр. 135.

Долгое время творчество тех африканских поэтов и писателей, которые формировались на европейских языках, считалось частью культуры метрополий. Однако против этого решительно возражают многие современные исследователи и сами африканские писатели. Африканская литература на европейских языках, по мнению нигерийского романиста Чинуа Ачебе, – это «новый голос, идущий из Африки, который говорит об африканском опыте на языке мирового значения» (Achebe, Ch. English and the African Writer. – «Transition», 1965, N 18); см. также: Брескина Ф. М. О самобытности современных африканских литератур на европейских языках. В сб. Актуальные проблемы изучения литератур Африки, М., 1969, стр. 69. Это определение, как нам представляется, полностью относится и к творчеству У. Фараха Сиада.

61

Габай, записанный итальянским африканистом Э. Черулли в сомалийской провинции Миджуртиния в исполнении Омара Мохамеда. Cerulli Е. Somalia (seritti vari editi ed inediti), v. III, Roma, 1960, p. 9.

62

Cerulli E. Указ. соч., т. III, стр. 5.

63

Погонщик просит прощения у верблюда за то, что перегрузил его по просьбе других.

64

«Ответ» верблюда.

65

Дуракам – заслуженным наказанием (хворостиной), верблюдам – грузом.

66

Хамар – старое название Могадишо.

67

Там же, т. II, стр. 211.

68

Там же, т. II., стр. 315–319.

69

Там же, т. III, стр. 3–4.

70

Переводы б е л у о сделаны с записей Э. Черулли (Cerulli Е. Указ. соч., т. III, стр. 24, 32–35, – с итал. яз.; стр. 204 – с англ. яз.). Тексты Черулли отличаются, как правило, научной достоверностью, они представляют собой точную фонетическую транскрипцию сомалийского оригинала и снабжены итальянским или английским подстрочником.

71

Хвалебная песня – распространенный жанр сомалийской народной поэзии (см. также перевод «Песни воина»). В данном случае речь идет о двух куплетах, авторство которых приписывается «Неистовому Мулле» (Саиду Мухаммеду б. Абдалле Хассану – см. примечание 11). Мулла сравнивает себя со львом, усов которого (англичанам) лучше не касаться, как лучше не нарушать ни одного из предупреждений, содержащихся в песне. (Cerulli Е. Указ. соч., т. III, стр. 200–201).

72

В Сомали, как впрочем и во всей Африке, слонов не приручают (см. также габай «Дороги»).

73

Сказки и басни сомалийского племени Хавийя. Cerulli E. Указ. соч., т. II, стр. 232, т. III, стр. 191.

74

«Ethiopia Observer», Addis Ababa, December 1956, vol. I, n. 1, p. 9.

75

Переводы притч, кроме двух последних, сделаны по Cerulli E. Указ. соч., т. II, стр. 213–218, т. III, стр. 181.

76

См. Cerulli Е. Studi Etiopici, I: La lingua e la storia di Harar, Roma, 1936, pp. 320–343.

77

Овечьему, как и верблюжьему, молоку сомалийцы приписывают чудодейственные свойства.

78

Традиционные пиры по случаю рождения, женитьбы и похорон дорого обходятся всей общине.

79

Кувшин с благовониями – предмет интимного туалета сомалийской женщины.

80

Omar Au Nuh. La cultura somala. «Nuova Era», Mogadiscio, ottobre 1972, p. 20.

81

Там же, стр. 21.

82

В данную подборку включены поговорки, опубликованные в журнале «Азия и Африка сегодня», 1969, № 5, стр. 40, а также новые переводы из Cerulli Е. Указ. соч., т. II, стр. 329–332, т. III, стр. 189, и Haji Farah, Somali proverbs, «Ethiopia Observer», December 1956, vol. I, n. 1, pp. 9–11.

83

Цит. по статье Гальпериной Е. Л. Проблемы реализма и модернизма в современной литературе Африки, – « Вопросы литературы», 1959, № 12, стр. 70.

84

См. Catalogo del Museo «Garesa», AFIS, Mogadiscio, 1958.

85

Следует иметь в виду, что еще до недавних пор занятие ремеслами, как и земледелием, не являлось почетным у сомалийцев: ремесленники, в отличие от скотоводов, охотников и купцов, всегда составляли низшие слои общества.

86

«Каури» – мелкие морские ракушки из Индийского океана, долгое время они выполняли функции денег, причем не только на востоке Африки, но и в ее центральных и западных районах. До сих пор в отдаленных деревнях Заира, например, мешочки с «каури» обмениваются на рынке на продукты и другие товары.

87

Эренбург И. Г. О некоторых чертах французской культуры, М., 1959, стр. 47–48. По вопросу об африканском искусстве вообще и о скульптуре, в частности, см.: Дэвидсон Б. Новое открытие древней Африки. Пер. с англ., М.,1962; Марков В. (Матвей В. И.). Искусство негров, Пг., 1919; Искусство Африки. Сб. статей, М.,1967; Мириманов В., Чернова Г. Искусство Африки, М., 1964; Мириманов В. Деревянная скульптура Тропической Африки. – «Иностранная литература», 1965, № 7, стр. 242–256; Мириманов В. Б. Африка. Искусство, М., 1967; Battis Franz. The Art of Africa, Pitermarizburg. 1958; Beier Ulli. African mud sculpture, Cambrige,1963; Elisofon E. The Sculpture of Africa, New York, 1958; Griaul M. Arts de l’Afrique Noire, Paris, 1947, Paulm D., African sculpture, New York,1962; Portier A. et Poucetton F., Les arts sauvages, Paris, 1956; Roy C., Arts sauvages, Paris, 1957; Segy L., African sculpture speaks, N.Y. 1952; Willett Frank, African Art, London, 1971; Fagg W. and Plass M., African sculpture, London and New York, 1964; Fagg W. On the Nature of African Art. In Africa. A Handbook to Continent. London, 1965; Fagg W. Tribes and Forms in African Art. London, 1965; Moody R. The Background of African Art. «Prèsence africaine», 1957, N 14–15 и др.

88

См. Fioravanti E. Artigianato della Somalia. – «Africa», Roma, 1953, n. 9.

89

Cerulli E. Указ. соч., т. III, стр. 211.

90

Асбкир-марурие, Сииз Мингис Робле, Ксамаро (женский персонаж), Нуумби, Маам, Яваркааси и Юзе.

91

Somali culture and folklore. Mogadiscio, 1974, p. 26.

92

Там же, стр. 28.

93

Там же, стр. 30.

94

Из «Африканского рая» ганского поэта Фрэнка Паркса. Цит. по: Михайлов Д. Удивительный мир африканской музыки. В кн.: Африка еще не открыта, М., 1967, стр. 273.

95

См. Nketia J. H. K. (prof.) The Musical Heritage of Africa in the Perspective of African Unity. Institute of African Studies, University of Ghana, Legon, 1970, pp. 87–89, а также Barblan G. Musiche ed Istrumenti Musicali dell’Africa Orientale Italiana. «Triennale d’Oltremare», Napoli, 1941; Heinitz W. Ueber die Musik der Somali.– «Zeit fur Musikulssenschaft». Leipzig, 1920, vol. II, pp. 257–263; Rhodes W., Music as an Agent of Political Expression. – «African Studies Bulletin», N.Y., 1962, vol. 5, N 2.

96

Раздел написан А. Л. Букаловой.

97

Многие исследователи склонны объяснять гибель древних африканских цивилизаций исключительно колониальной агрессией. Существуют, однако, и более, на наш взгляд, правильные объяснения. Например: «Причины постепенного умирания письменной африканской культуры в течение последних двух тысячелетий кроются в том, что преимущество обладания этой культурой было сосредоточено в руках немногочисленного класса избранных» (Б. Матип, сб. «Ташкентская конференция писателей стран Азии и Африки», стр. 54).

98

См. M. H. I. Galaal. Arabic Script for Somali. – «Islamic Quarterly», 1954, N. 1, p. 114–118; M. Maino. L’alfabeto Osmania in Somalia. – «Revista degli Studi Orientali» (Roma), 1951, N 10, а также главу «Written Somali», в кн. Pestalozza Luigi, The Somali Revolution, Bari, 1974, p. 201, главу «Африканские системы письма» (Кобищанов Ю. М. и Долгопольский А. В.) в кн. Африка еще не открыта, М., 1967, стр. 200–206; статью Потехиной Г. И. О языке современных литератур Африки, в сб. Фольклор и литература народов Африки, М., 1970, стр. 184–191; главу «В Сомали» в кн. Прожоги-на Н. П. Доброго утра, Африка!, М., 1961, стр. 29–30; книгу Летурно Ш. Литературное развитие различных племен и народов. СПб., 1895, стр. 215 и брошюры L’Ecriture de la langue Somalienne, Mogadiscio, 1974; L’istruction publique en Somalie (Rapport du Conseiller Technique) – Cicl.-UNESCO Genève, 1953, pp. 117; См. также сб. Просвещение и подготовка национальных кадров в странах Востока, М., 1971; Куббель Л. Е. Задачи и особенности культурного строительства в независимых странах Африки. – «Проблемы культурного строительства в независимых странах Африки», М., 1971; Кондратьев В. А. Национальные кадры и прогресс Африки. – «Советская педагогика», 1969, № 7, стр. 125; Шпирт А. Ю. Научно-техническая революция и развивающиеся страны Азии и Африки, М., 1970; Functional Literacy as a Factor in Development. UNESCO, Paris, 1970; Барнет Мэри. Азбука распространения грамотности. ЮНЕСКО, 1966; Кумбе Филипп Г. Кризис образования в современном мире, М.,1967; Диань П. Роль родного языка в развитии общества. – «Курьер ЮНЕСКО», 1967, № 126, июнь и др.

99

Проблема «поиска» единого национального языка или письменности для него является общей для многих молодых государств Африки. Вот что говорит, например, конголезский историк и этнограф Т. Обенга: «Национальный язык, используемый государственным аппаратом (административным и юридическим) и преподаваемый в школах всех ступеней, создающий идентичность обычаев, коллективное сознание, становится ценным инструментом унификации между различными регионами страны» (Obenga Т. Introduction à la conaissance du peuple de la Republique Populaire du Congo. Brassaville, 1973, p. 116).

100

Советский востоковед O. K. Дрейер в своей книге о культурных преобразованиях в странах Азии и Африки ошибочно указывает, что в Сомали «в октябре 1971 г. был принят первый национальный алфавит на основе арабской графики» (Дрейер О. К. Культурные преобразования в развивающихся странах, М., 1972, стр. 74).

101

Введение письменности родного языка благотворно сказалось на росте числа учащихся в сомалийских школах, которое ежегодно увеличивается на 10% и составляет сейчас 110 тыс.чел. («Правда», 19 марта 1975 г.) Ср. данные за 1960 г.: 22 тысячи учащихся.

102

Составлен при участии А. Л. Букаловой.

103

«Российская газета», 2013 год.

104

Франко Ваккари – Президент ассоциации города мира ЛАСТОЧКА.

105

Доменико Джани – Директор службы безопасности и гражданской защиты, Командующий корпусом жандармерии города-государства Ватикан (2006–2019).

106

Джулиани Рита – профессор, университет «Ла Сапьенца».

107

Михайлов Сергей Владимирович – Генеральный директор ТАСС с 2012 года.

108

Адриано Роккуччи – профессор, университет Рим Три.

Content

Букалов А. М.
В зеркалах воспоминаний

В зеркалах далеких образов…

Предисловие к книге А. М. Букалова

Человек праздничного сознания (от редакции)

Путешествие по собственной жизни

Часть первая Журналист с дипломом дипломата

Моя родословная

Из военного детства

Похороны Сталина

Доктор Томас

Как я стал «итальянцем»

Учительница главная моя

Дипломат

По карьерной лестнице – вниз

Почему вы нас так не любите?

Из дипломатов – в литсотрудники

В «Мире книг». Партийная Одиссея

Урок профессионального мастерства

Несостоявшаяся измена

«В мире книг». События, встречи, люди

Петух для Феллини

Моя коллекция вождей

Королевские игры

Три удара под дых

Как я ходил во власть

Мой Пушкин

Часть вторая Друзья мои, прекрасен наш союз

Семейные узы

Подарки от Юли

Дружба – понятие круглосуточное

Сказки для Асара Эппеля

Моя любимая Танечка

Этот крепкий кедровый орешек

Кто старое помянет…

Центр притяжения – Венеция

Как я дал прикурить Станиславскому

Рукопись, оставшаяся незавершенной

Триумф деревянного человечка

Триумф деревянного человечка

Часть I Самый известный сказочный итальянский герой

Откуда появился итальянский Пиноккио?

Рождение деревянного мальчика Пиноккио. Кто он?

«Семь смертных грехов», Страна развлечений, Поле чудес, итальянская мафия и многое другое… (Аллюзии в сказке «Пиноккио»)

«Пиноккио» – роман воспитания

Пиноккио в кинематографе, театре, живописи…

Пиноккио в зрительном зале

«Пиноккио» на советской сцене

Фантазии на тему «Пиноккио». Пиноккио – суперробот и простое загадочное полено, умеющее читать

Легенды, мифы и сказки о Пиноккио

Чиполлино – брат Пиноккио

«Хитрый Буратино»

Настоящая история Пиноккио

Часть II «Второе рождение» итальянской сказки о Пиноккио в России

История сказки «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Как появился на свет советский Буратино?

«Побольше золотых монет для папы…»

Коллекция Геннадия Стронгина

Буратинология – наука, открывающая новые миры

О значении носа

А не был ли Буратино женщиной?

Что отпирает «Золотой ключик»?

Герой нашего времени Буратино в радиопрограмме Петра Вайля

И еще о тайне

«…В комедии я буду играть самого себя и прославлюсь на весь свет!»

«Призраки на кончике носа…»

«Памяти Буратино… Без его пустоты было бы безнадежно пусто»

Буратино в фольклорной мозаике

«Защита Буратино». КараГАЗ-Барабас, Кох Базилио и К

«Буратино – миф ХХ века»

«Проект Буратино»

«А на левой груди – профиль Сталина…»

«К нам, к нам, веселый плутишка Буратино!»

Самый безыдейный персонаж советской культуры

Личная утопия свободной марионетки

«Мой народец странный…»

Универсальность пары

Буратино в искусстве

Буратино навсегда / Pinocchio forever

Часть III Путешествие в царство кукол

Сомалийская тетрадь

Вместо предисловия

Тень дерева (очерк сомалийской поэзии)

Верблюжье молоко (избранные переводы сомалийского фольклора)

Сказки и басни

Притчи-«тройки»

Сомалийские пословицы и поговорки

О сомалийском народном искусстве

Танцы сомалийцев

Из истории сомалийской письменности

Зарубежная литература по истории, языку и культуре Сомали (опыт библиографического указателя)

Русско-итальянский словарь

Воспоминания друзей

Адамишин Анатолий

Алой Рада

Антипин Александр

Баранкин Евгений

Барашев Никита

Бедеров Аркадий

Бернаскони Борис

Биц Алеша

Букалов Борис

Бунтман Сергей

Ваккари Франко

Вайль Эля

Ганапольский Матвей

Гарлицкий Борис

Грачев Андрей

Гусман Михаил

Доменико Джани

Джулиани Рита

Долин Антон

Долина Вероника

Зильберквит Марк

Крупников Дмитрий

Лепский Юрий

Лошак Виктор

Мелкумян Иван

Михайлов Сергей

Млечин Леонид

Плахов Андрей

Погоржельский Дмитрий

Познер Владимир

Порудоминский Владимир

Пумпянский Александр

Райко Дита

Рацимор Александр

Роккуччи Адриано

Савкин Игорь

Смехов Вениамин

Столбова Марина, Мостовой Петр

Сурины Ирма и Валерий

Табачников Евгений

Тарасова Татьяна

Швыдкой Михаил

Шевелкина Алла

Шендерович Виктор

Шерешевский Олег

Шульман Михаил

Щербакова Вера

1