Соколов А. Б.

«Правь, Британия, морями»? Политические дискуссии в Англии по вопросам внешней и колониальной политики в XVIII веке

Предисловие

Эта книга возникла из докторской диссертации, защищенной в далеком 1995 году. В первой главе книги я основывался на своей кандидатской работе, которая называлась «Борьба политических партий в Англии в связи с войной за испанское наследство»; она была защищена в 1985 г. Книга «Правь, Британия, морями?» Политические дискуссии в Англии по вопросам внешней и колониальной политики» вышла в 1996 г. в издательстве Ярославского педагогического института небольшим тиражом, да и полиграфическое качество было невысоким. В правом верхнем серой обложки поместили картинку с изображением британского льва, но очертания его были так размыты, что меня однажды спросили, не автор ли гордо расположился над названием книги. Наверное, это была шутка в английском стиле. Что ж, оформление многих опубликованных тогда книг оставляет желать лучшего. Среди авторских слабостей присутствует желание знать, что его книгу читали, и то, что на книгу иногда ссылались коллеги, создавало надежду, что труд не потрачен зря. Идеей переиздать эту работу я обязан Татьяне Леонидовне Лабутиной, которая много делает, чтобы развивалось сотрудничество российских историков, специалистов по истории Великобритании. Воодушевленный словами, что книга не устарела и полезна для историков Англии, я следую ее совету.

Хочу вспомнить о тех, кто помогал мне. Не все сегодня живы, но я храню память об Ирине Аркадьевне Никитиной, моем руководителе по кандидатской диссертации. Не будучи формально консультантом во время написания докторской – я смог осуществить это исследование, не отрываясь от работы – она не жалела на меня времени, несмотря на возраст и нездоровье. Приезжая в Москву, я навещал ее, проживавшую в двух скромных комнатах квартиры на Зубовской площади, и за чашкой кофе и немудреным угощением впитывал ее жизненный и профессиональный опыт, и слова поддержки, искренние и очень теплые, дорогого стоили. Добрые напутствия всегда давал Владлен Георгиевич Сироткин. Оппонентом на защите и рецензентом книги выступила Татьяна Александровна Павлова, один из лучших наших специалистов по британской истории, безвременно ушедшая из жизни.

Я собирал материал не только в московских архивах и библиотеках, но в университете г. Эксетера в Англии и в университете г. Дейтона в США. Собственно, в дейтонской университетской библиотеке, хранившей совсем не плохие коллекции источников и литературы, мне удалось сконцентрироваться и всего за несколько недель написать почти весь текст диссертации. В Фолджеровской библиотеке в Вашингтоне, знаменитой не только изданиями работ У. Шекспира, удалось прикоснуться к богатейшей коллекции памфлетов по британской истории XVIII вв. Я сохраняю чувство благодарности Майклу Смиту из США, Роберту Льюису, Майлину Ньютту, Джонатану Николу из Англии, Штефану Мерлу из ФРГ и другим коллегам, сотрудничество с которыми дало возможность для научных исследований за рубежом. В книге использовано несколько документов из Королевского архива в Виндзорском замке. Доступ в этот архив я получил благодаря протекции и гостеприимству тогдашнего декана Виндзора, духовника королевы Елизаветы II Патрика Митчелла.

После выхода монографии в 1996 г. мои научные интересы частично сместились от дипломатической и колониальной истории XVIII в. к изучению культурной истории и историографии Великобритании, к Карлу I и лорду Кларендону, и даже к дидактике истории и к истории исторического образования в этой стране. Все же за двадцать прошедших лет я опубликовал ряд статей, связанных с историей внешней политики Великобритании в XVIII в. Некоторые из них написаны с использованием материалов британских архивов. Они в чем-то продолжают сюжеты, затронутые в книге, и могут рассматриваться вкупе с ней[1].

Конечно, изучение внешней и колониальной политики Великобритании в «долгом» XVIII в. не стояло на месте в отечественной историографии. В последние годы опубликованы интересные исследования, посвященные британской колониальной политике, культурным аспектам русско-британских отношений, принадлежащие перу историков разных поколений[2]. К сожалению, политика Англии в Европе в XVIII в. по-прежнему привлекает недостаточное внимание, равно как и внутриполитические аспекты британской внешней и колониальной политики. Возможно, это придает переизданию книги актуальность. Если бы книга писалась сегодня, насколько бы я ее изменил? Перечитав ее в процессе редактирования свежим взглядом, могу ответить на этот вопрос отрицательно: в концептуальном отношении никак. Возможно, я «оживил» бы ее характеристиками некоторых исторических персонажей, воздержался бы от отдельных высказываний в стиле мета-нарратива («Англия на пути социальных, экономических, политических изменений»), уделил бы несколько больше внимания культурной символике и влиянию религиозного фактора на формирование британской внешней и колониальной политики. Однако, в целом, я не отказываюсь ни от одного слова (за исключением исправлений редакторского характера), и представляю книгу в том виде, в каком она была написана двадцать лет назад.

Ярославль. Апрель 2015 г.

Введение

«Правь, Британия, морями, британцы никогда не станут рабами». Эти знаменитые строки были написаны Джеймсом Томсоном в 1740 г. и стали гимном британскому патриотизму, морскому и имперскому могуществу Великобритании. Стоит, однако, вспомнить, что они появились в определенной исторической обстановке, через год после того, как в результате бурных политических споров в парламенте и прессе страна вступила в очередную войну с Испанией, этой самой богатой хозяйкой в колониальной Америке. Накануне и во время англо-испанской войны как никогда остро дебатировался вопрос о стратегии военных действий: то ли Великобритания как самая могущественная морская держава, отделенная проливом от остальной Европы, должна направить основные усилия на ведение военно-морских операций с целью захвата испанских владений в Америке или, по меньшей мере, для расширения там своей торговли; то ли ей как европейской державе следует признать, что судьбы войны решаются здесь, в Старом Свете. Очевидно, что вопрос о стратегии военных действий был лишь частью более широких и длительных дискуссий о соотношении европейской и колониальной политики, о степени вовлеченности в европейские дела, о методах колониальной экспансии. Строки Томсона отражали политическую концепцию, близкую сердцам депутатов-заднескамеечников: не бросать денег на войну в Европе, в конечном счете выгодную только британским союзникам на континенте, а, имея преимущество на морях, защитить торговые и колониальные интересы страны.

Хотя в парламенте речь шла о «защите» интересов, эта концепция совсем не была оборонительной. Историки довольно единодушно признают, что английскому обществу ХVIII в. была свойственна «любовь к агрессии». Об этом писал видный либеральный историк Дж. Плам <1>. Л. Колли, одна из самых интересных исследователей, выступающих сейчас с критикой традиционной либеральной концепции в историографии, также замечает, что «жадность, а не Провидение позволили Великобритании в ХVIII в. преуспеть в господстве над морями и значительной частью мира» <2>.

Во время политических дебатов в ХVIII в. оказалось, что приверженность концепции морской войны и колониальных захватов рассматривалась в качестве одной из составляющих британского «патриотизма» наряду с признанием «исключительности» политического устройства этой страны, приверженностью протестантизму и англиканской церкви и ярко выраженным «антигаллизмом». Любопытно, что двумя самыми главными национальными героями в ХVIII в. стали адмиралы Э. Вернон и Г. Нельсон. Если на отношение к генералам накладывался отпечаток негативного отношения к постоянной армии, то адмиралы безусловно прославлялись как наиболее почитаемые защитники короля, конституции и страны <3>. Особенно показательно создание культа Вернона, героя взятия Порто Белло в 1739 г. Его источником стало не столько военное дарование и успехи, сколько политический интерес оппозиции, использовавшей фигуру популярного и враждебного Роберту Уолполу адмирала для критики правительства.

Разумеется, споры о том, насколько Англия должна быть вовлечена в дела континентальной Европы, не были абсолютно новыми, созданными исторической ситуацией ХVIII в. Их истоки обнаруживаются и в средневековье, и тем более в эпоху Уолси и Реформации. Вспомним, что одной из предпосылок Реформации в Англии была зависимость от папского престола <4>. В XVII в. в обстановке нарастания парламентской критики первых Стюартов тема внешней и колониальной политики приобрела важное значение. Достаточно вспомнить «Великую ремонстрацию», важнейший документ начала Английской революции середины XVII в. В нем Стюарты, в частности, обвинялись в том, что неправильно вели войны с Испанией: не надо было тратить время и деньги на бессмысленные операции в европейских морях, а было необходимо направить флот для завоевания испанских владений в Вест-Индии. Удивительно, насколько это напоминает споры, которые велись столетие спустя.

В годы Реставрации Карл II действовал в основном в фарватере политики французского короля Людовика XIV, особенно в последние годы своего царствования. Это вызывало критику оппозиции. Только после Славной революции, когда голландец Вильгельм Оранский стал королем Англии, ее внешняя политика приобрела вполне самостоятельный и амбициозный характер. Принято считать, что при Вильгельме III произошла «революция во внешней политике», которая заключалась не только в том, что Англия сменила союзников и перешла к «системе короля Вильгельма», не только в том, что она оказалась в эпицентре европейской политики, став лидером в борьбе против Людовика XIV, но и в том, что формирование внешней политики, оставаясь прерогативой короны, приобрело более открытый характер. Хронологические рамки этой книги широки: они охватывают почти весь ХVIII век, от обсуждения договоров о разделе испанского наследства до «очаковского кризиса» и Конституционного акта для Канады 1791 г. Только такой подход дает основания для выводов о наиболее общих закономерностях и тенденциях британской внешней и колониальной политики.

При исследовании истории ХVIII в. вопрос о соотношении европейской и колониальной политики стоит более остро, чем для предшествующего периода. В ХVIII в. европейская политика продолжала оставаться ведущим элементом в системе «внешняя-колониальная политика». Принимая решения по вопросам колониальной политики, министры и члены парламента, прежде всего, учитывали соображения, связанные с расстановкой сил в самой Европе; колонии оставались для них своеобразным «довеском», который улучшает баланс сил в Европе в пользу Англии. Важное наблюдение в связи с использованием самого термина «империя» сделал американский историк Р. Кобнер. Он подчеркивал, что и во второй половине ХVIII в это понятие употреблялось в Англии не в современном смысле, а как синоним терминов «государство», «управление». Характерно, что один из руководителей Комитета по торговле Т. Поунэл опубликовал в 1752 г. книгу «Принципы политики, лежащие в основе гражданской Империи», которая была посвящена поискам более эффективных путей деятельности администрации, но никакого отношения к колониям не имела. Трудно допустить, что он мог смело экспериментировать с данным понятием, если бы его руководители из Комитета по торговле использовали его в том специфическом значении, которое придавалось ему позднее <5>.

С другой стороны, многие историки исходят из приоритета колониального фактора в формировании британской внешней политики. Ч. Уэбстер писал, что «сохранение и расширение империи являлось важнейшим, если не всегда решающим фактором в наших отношениях с европейскими странами. Поэтому в XIX веке Франция и Россия рассматривались как наши потенциальные враги, а Центральная Европа и Италия как возможные друзья» <6>. Не оспаривая мнения маститого историка, которое относится к истории XIX века, подчеркнем, что в ХVIII в. соображения собственно европейской политики все же доминировали в политических дискуссиях. Колониальную политику Великобритании в первой половине ХVIII в. не случайно называют политикой «благотворного пренебрежения». Британское правительство действительно стремилось в минимальной степени вмешиваться во внутренние дела колоний, заботясь, прежде всего, о том, чтобы управление ими было необременительным для метрополии, чтобы внутри колоний не возникало острых политических конфликтов, угрожающих ее господству. Даже во второй половине ХVIII в., когда колониальная экспансия ускорилась, а внимание к колониям, и прежде всего в парламенте, возросло, главным предметом заботы было по-прежнему то, чтобы расширение колоний, улучшение управления ими вело к обладанию преимуществами над европейскими соперниками, прежде всего над Францией. Если не проводить реформ, если не ставить управление колониями под государственный контроль, они могут быть потеряны для Великобритании и захвачены другими державами. Эта мысль проходит красной нитью через все дебаты, в том числе по поводу Канады и Индии. Конкретные предложения могли различаться, но цель преобразований в сфере колониального управления виделась, прежде всего, в этом.

В связи с рассмотрением соотношения между внешней и колониальной политикой целесообразно вспомнить о том, что в новейшей историографии выделяется ряд наиболее важных теорий, которые призваны объяснить причины колониальной экспансии. Лучше всего эти теории разработаны на примере нового империализма, то есть империализма конца XIX – начала XX в. <7> Тем не менее они могут быть экстраполированы и на ХVIII век. К их числу относятся наиболее традиционные экономические объяснения, когда борьба за колонии рассматривается как борьба за рынки сбыта и источники сырья, за экономическое господство в той или иной части света; социальные интерпретации, когда утверждается, что колониальная экспансия являлась, прежде всего, средством отвлечения народа от острых внутренних проблем; политические интерпретации, когда колониальную политику рассматривают как продолжение политической борьбы на европейском континенте; и, наконец, периферийные интерпретации, в соответствии с которыми истоки колониальной политики необходимо искать в развитии местных обществ, в том, что происходило непосредственно в колониях.

Уже в начале ХVIII в. проявились две тенденции во внешней политике Англии. «Вигская» стратегия внешней политики приобрела особое значение после воцарения Вильгельма Оранского и развивалась в значительной мере под влиянием его дипломатического наследия. «Система короля Вильгельма» предполагала опору на «естественных союзников”, которыми считались Голландия и Австрийская империя. В середине и второй половине ХVIII в. эта роль принадлежала Пруссии и России. После воцарения Георга I в 1714 г. фактором, определившим возрастание значения «вигской» внешней политики, явились интересы Ганноверской династии, в том числе защита этого княжества и борьба с якобинством. В годы войн политики, придерживавшиеся таких взглядов, исходили из того, что главным театром военных действий остается европейский континент. В годы войны за испанское наследство эту линию поддерживал Мальборо. Наиболее последовательное отражение «вигская» концепция внешней политики нашла в деятельности министров Стэнхопа и Картерета.

«Торийская» концепция пользовалась более широкой поддержкой у «политической нации» (термин «political nation» употребляется в западной историографии для обозначения политически активного меньшинства). Она несла в себе заряд «невмешательства», хотя и не была изоляционистской в полной мере этого понятия. Тори рассматривали морскую мощь Великобритании как основу ее экономического процветания, как средство активной политики в колониях. Такая политика была в известной степени оборонительной в Европе и агрессивной за морями. Ее называли политикой «деревянных стен», или, чаще, стратегией «голубой воды». Как заметил историк Д. А. Бох, в ее проведении были заинтересованы те, кто участвовал в заморских предприятиях, кто получал доходы, снабжая флот. Он писал: «Стратегия «голубой воды» содержала в себе большую долю политического оппортунизма. Заморские цели были популярны, и оппозиция использовала это. Те, кто защищал данную политику, или обслуживали собственные экономические интересы, или обманывали себя, или и то, и другое» <8>. «Голубая вода” помогала создавать политические капиталы, но в практическом плане следовать ей в полном объеме было невозможно: Англия не могла игнорировать происходившее на континенте. В годы войн тори предлагали переносить основные военные действия на моря, в колонии. За это выступал в годы войны за испанское наследство лорд Рочестер, а в годы Семилетней войны (согласно традиционной точке зрения) Уильям Питт-старший. После 1763 г. Великобритания оказалась в международной изоляции. Это не было результатом сознательного следования «торийской» линии во внешней политике, а скорее следствием обстоятельств. Союз с Российской империей так и не был заключен, и прежде всего не потому, что англичане не хотели идти на уступки, а потому, что фактически российское правительство не стремилось к этому.

Обе отмеченные тенденции преломлялись в конкретной политике по-разному. Почти всегда существовала некая «средняя», компромиссная линия: лорда Ноттингэма во время войны за испанское наследство, герцога Ньюкастла во время Семилетней войны. Кроме того, политики совсем не обязательно действовали «по партийному признаку». Виг Стэнхоп заключил единственный за весь ХVIII век союз с Францией. Виг Уолпол был фактически главным сторонником «невмешательства». Рассмотрение указанных тенденций во внешней политике Великобритании имеет значение и потому, что они получили продолжение в XIX и XX вв. Как писал в 1937 г. Р. Сетон-Уотсон, «сегодня никто не сомневается, что Стэнхоп и Уолпол определили то, что стало затем главной линией внешней политики Великобритании». В эпоху, когда некоторые государственные деятели считали, что главное – это империя, поэтому с Гитлером можно и договориться, этот историк напоминал об уроках Питта-старшего, заявившего, что Америка была завоевана в Германии <9>.

Историография внешней и колониальной политики Великобритании насчитывает огромное количество трудов, хотя тема политической борьбы по этим вопросам ставилась в большинстве из них лишь поверхностно. Тем не менее, ее решение напрямую связано с историографическими спорами о содержании, основных направлениях, мотивах политики Великобритании. Это делает неизбежным обращение ко всему широкому спектру работ, в которых затрагиваются различные аспекты темы.

Изучение зарубежной историографии колониальной политики Великобритании вызывает немалые трудности. Дело не только в количестве работ, но и в сложности классификации взглядов исследователей истории Британской империи. В зарубежной историографии на протяжении многих десятилетий доминировали консервативное и либеральное течения. Расхождения между консервативными и либеральными историками легко проследить при анализе проблем внутриполитического развития Англии в ХVIII веке, например, эволюции английского конституционализма. Однако по целому ряду вопросов истории британской колониальной политики их позиции смыкаются.

В этой связи вряд ли можно согласиться с мнением А. М. Хазанова, заметившего: «Буржуазно-либеральное направление представлено группой историков, которые, не отказываясь от своих классовых позиций, осуждают колониализм и дают резко отрицательную оценку его воздействию на судьбы народов Азии, Африки и Латинской Америки. Они внесли значительный вклад в разоблачение сущности колониализма. Работы многих из них обличают преступления колониализма, дышат ненавистью к расизму, и зачастую даже те из них, что посвящены далекому прошлому, звучат актуально, перекликаются со жгучими проблемами современности» <10>. Неправильно рассматривать в качестве критерия отнесения историка к одному из этих научных направлений степень остроты критики колониализма. Слишком часто это имеет политическую направленность, а не определяется весомыми аргументами. Кроме того, яростная критика колониализма характерна скорее не для либеральных, а для радикально настроенных исследователей, а также для некоторых историков колониальных в прошлом стран.

Можно выделить три главных этапа в развитии западной историографии проблемы колониальной политики Великобритании в ХVIII веке. К первому этапу относятся попытки научного критического осмысления отдельных аспектов внешней и колониальной политики Великобритании, которые обнаруживаются в трудах историков XIX века. Элементы критического анализа в трудах английских историков в то время были незначительными, в них преобладала апологетика политического курса правящих кругов. Именно тогда были заложены основы известной концепции «цивилизаторской миссии» Великобритании.

Новый этап в изучении проблемы начался на рубеже XIXXX вв. и продолжался до 1960-х гг. Главная особенность развития историографии в эти годы состояла в приверженности историков экономическому подходу в объяснении проблемы. Интерес к экономической интерпретации истории Британской империи возник под существенным влиянием марксизма. Закономерности развития британской колониальной экспансии рассматривались преимущественно с точки зрения ее экономической целесообразности для метрополии. На первые десятилетия XX века пришелся и пик интереса к дипломатической истории, также испытавшей влияние «экономизма».

Перелом в изучении проблемы произошел в 1960-е гг., что было связано с распадом Британской империи, а также с теми изменениями, которые начались в это время в методологии и методике исторической науки на Западе. Особенностью данного этапа стало появление большого числа работ, в которых содержится ревизия традиционных представлений о роли экономических мотивов в колониальной экспансии и внешней политике Великобритании.

Главной темой, которая привлекала внимание историков Англии в первой половине и середине XIX века, была история английского конституционализма. Г. Галлам идеализировал политическое устройство Англии в ХVIII веке, полагая, что установившийся там режим конституционной монархии и парламентская система обеспечивали прогресс государства и права каждого человека. При изучении проблем внешней политики Англии Галлам также исходил из идеализированных оценок. Так, он связывал причины войны за испанское наследство не с экономическими и политическими противоречиями между европейскими державами, а прежде всего с необходимостью «защитить свободу Европы и сокрушить непомерную силу Франции» <11>.

Концепция Галлама нашла свое продолжение в трудах Т. Маколея. В центре его главного сочинения «История Англии от воцарения Якова II» деятельность Вильгельма III Оранского, к которому Маколей относился с преклонением. Отсюда вытекает односторонность в оценках антифранцузской политики этого английского монарха. В работах историков XIX века Маколея, Дж. Грина, Г. Бокля, Дж. Сили и других прослеживаются истоки концепции «цивилизаторской миссии» Великобритании. В английской историографии этого периода особенно подчеркивались заслуги Питта-старшего. Маколей восхищался его энергией, направленной на организацию колониальных экспедиций. Бокль утверждал, что Питт «возвел Англию на неслыханную дотоле степень высоты и величия» <12>. Интерес к фигуре «великого коммонера» не случаен: Питта рассматривали как государственного деятеля Великобритании, который впервые придал колониальной политике исключительное значение. В отличие от своих последователей историки XIX века откровенно говорили о значении военно-захватнических методов для создания Британской империи. Они однозначно одобряли применение силы для борьбы с соперниками в колониальных делах и подавления сопротивления завоевательной политике.

Завоевание Индии и превращение ее в колонию Великобритании рассматривалось в английской историографии XIX века как закономерное явление, имевшее важные положительные последствия для судеб мировой цивилизации. Даже известный своей либеральной критикой британской колониальной системы Дж. Милль, написавший в 1817–1818 гг. «Историю Британской Индии», утверждал, что англичанам пришлось взять на себя нелегкие функции «по обучению индийцев» <13>. По его мнению, накануне британской колонизации Индия находилась на крайне низкой ступени цивилизации, когда свободы человека были полностью подавлены деспотизмом, и потребовались немалые усилия колонизаторов, чтобы внедрить в сознание индийцев идею прав человека. Милль считал, что это оправдывало определенные негативные стороны колонизации, в том числе беззакония Ост-Индской компании и даже «великую коррупцию», которая охватила ее служащих после побед Роберта Клайва.

Нельзя сказать, будто бы историки XIX века положительно оценивали все стороны британской политики ХVIII века. Они удивительно единодушны в своей подчас весьма резкой критике правления короля Георга III. Для них его «безрассудно-дурное управление» (определение Маколея) – причина отпадения североамериканских колоний от Британской империи. Особенно резок в отношении Георга III Бокль: «Всякая либеральная мысль, все, что сколько-нибудь походило на реформу… было предметом ужаса для такого ограниченного и невежественного государя» <14>. Как видим, историки XIX века, главным предметом изучения для которых было конституционное развитие Англии, видели в короле Георге III консерватора и нарушителя народных вольностей, а также монарха, ответственного за губительную для Англии политику на международной арене. Эта концепция оказалась удивительно живучей, и отзвуки ее до сих пор прослеживаются в учебниках и научной литературе.

Настоящий переворот в изучении колониальной политики Великобритании связан с именем Сили. О нем написано немало, в том числе и советскими историографами <15>. Тем не менее, вклад Сили в историографию остается, на наш взгляд, не в полной мере оцененным. Дело в том, что в условиях преобладания односторонне антиколониалистских подходов его концепция часто была объектом критики с политизированных позиций. Не сомневаясь в том, что Сили был сторонником сохранения и усиления могущества Британской империи, можно акцентировать внимание на том новом, что было внесено им в историографию Именно Сили рассматривал колониальную экспансию как главный стержень истории Великобритании. Колониальная политика Лондона была, по его мнению, решающим фактором не только английской, но и мировой истории. Анализируя причины войны за независимость в Северной Америке, Сили в отличие от своих предшественников отказался от поверхностных обвинений в адрес Георга III и его министров и сосредоточился на выявлении объективных противоречий, которые коренились в самом функционировании «старой» колониальной системы. Она, по словам Сили, отнюдь не была деспотичной. Предоставив права колонистам во всех сферах деятельности, кроме торговли, метрополия подрывала свое господство над этими колониями.

Главное же состоит в том, что Сили, по сути дела, отрицал значение военно-силового фактора в создании Британской империи. Однако даже в Северной Америке, где массовая эмиграция действительно играла важную роль, не прекращались войны англичан с индейцами и европейскими соперниками. Сили оспаривал факты сознательно организованных метрополией насильственных действий даже в отношении Индии: «Ничто не было в истории более случайным, чем приобретение Индии Англией» <16>. Он заявил, что Индия стала британской колонией в результате действий «лунатика».

Как представляется, взгляды Сили можно рассматривать в связи с появлением в конце XIX – начале XX в методологических подходов в исторической науке, которые в советской историографии было принято называть «субъективистскими». Одной из черт, присущих этому течению, было сомнение в закономерности исторического развития, в известной степени апология случайности. В историографии Британской империи концепция Сили положила начало длительному спору о закономерности ее создания. Интерес к концепции, разработанной Сили, усилился с 1960-х гг.

В первой половине XX века в целом преобладала «объективистская» экономическая интерпретация колониальной экспансии в ХVIII веке. Изучение экономических предпосылок колониальной экспансии в той или иной степени характерно и для «прогрессистской» историографии 20–30-х гг., и для историков «имперской школы». Не случайно советский историк Н. А. Ерофеев упоминал о «выпячивании» экономических мотивов в трудах историков начала XX в. <17>. Английский историк Х. Эгертон утверждал, что в Англии главным мотивом колониальной политики была защита британских торговых интересов. По утверждению этого английского специалиста, «недальновидную и слабую, дающую минимальные результаты при максимально возможных конфликтах колониальную политику Великобритании в ХVIII веке можно называть «тиранической» только игнорируя факты или смысл этого определения» <18>. В США историки «имперской» школы впервые сконцентрировались преимущественно собственно на политике Великобритании, придавая существенно меньше внимания по сравнению со своими предшественниками тому, что происходило непосредственно в колониях. Ответ на вопрос о причинах Американской революции они искали, прежде всего, в политике метрополии. По справедливому замечанию Н. Н. Болховитинова, Ч. Эндрюс рассматривал Американскую революцию как «детонацию взрывоопасного материала», накаливавшегося долгие годы, как результат действия комплекса причин – экономических, политических, социальных, юридических <19>.

На конец XIX – начало XX вв. пришелся расцвет «дипломатической истории». Возникновение ее как отрасли исторической науки связано с именами Л. фон Ранке, Ф. Шлоссера. Позднее, в конце XIX века, «дипломатическая история» достигла особых успехов во Франции, где появились классические труды А. Сореля. А. Дебидура, А. Вандаля и др. В первые десятилетия XX века были написаны работы наиболее видных английских исследователей дипломатической истории Р. Сетон-Уотсона и Г. Темперлея. Вместе с тем при знакомстве с исторической литературой того времени, посвященной истории международных отношений, обнаруживаются следующие черты. Во-первых, ХVIII век до начала Французской революции все же оставался на заднем плане по сравнению с наполеоновской эпохой и XIX веком. Во-вторых, тема политической борьбы по вопросам внешней политики почти не была затронута историками, в центре внимания которых находилось собственно дипломатическое соперничество между европейскими державами.

Хотя интерес к политическому устройству Англии издавна существовал в России, научное изучение ее истории началось довольно поздно, во второй половине XIX века, в условиях эмансипации российского общества, на фоне чего и происходило становление российской историографии зарубежной истории. Анализ появившихся тогда работ русских авторов, посвятивших их истории Англии в XVIII веке, позволяет увидеть влияние тех или иных английских историков. Сами отечественные специалисты признавали это. Г. Вызинский, издавший в 1860 г. публичные лекции «Англия в ХVIII столетии», прямо признавал, что его «руководителем» в их составлении был Маколей.

По мере углубления реформ в России интерес к истории Англии возрастал: появились сочинения М. М. Ковалевского, Н. И. Кареева, А. Н. Савина и других исследователей. Однако главным предметом их изучения было конституционное развитие Англии. Ковалевский и Кареев выступили, прежде всего, как историки общественной мысли. Кареев в своей «Истории Западной Европы в новое время» затрагивал преимущественно политический строй европейских государств и почти не касался истории международных отношений. Интересно, что он весьма критически оценивал многие стороны английской истории. Это относится и к «дурным сторонам ее политического быта», и к ее внешней и колониальной политике, носившей, по его мнению, чисто буржуазный характер. Он отмечал выгоды, которые приобрела Великобритания благодаря войнам ХVIII века, «отняв в разных частях света колонии у их прежних владельцев». «Особенно Англия выдвигалась как страна, в которой национальный интерес открыто отождествлялся с интересами торгового и промышленного класса, в то время как на материке он все еще не мог выйти из-под опеки интереса династического», – отмечал ученый <20>. Таким образом, работе Кареева нашло отражение признание экономического фактора в истории внешней и колониальной политики Великобритании, что было новым явлением в историографии того времени. В наши дни вопросы о том, насколько национальный интерес Англии в ХVIII веке отождествим с интересами буржуазии, и о том, являлся ли династический фактор ведущим в определении ее внешней политики, являются предметом дискуссий в исторической науке.

Разумеется, сочинению Кареева была в полной мере присуща научно-корректная форма, характерная для трудов историков русской исторической школы. Этого нельзя сказать о некоторых других исследованиях. Брошюра П. Н. Буцинского проникнута буквально ненавистью к нации, которую автор именует «разбойниками-островитянами», «извергами-англичанами». Смысл политики Великобритании этот автор видел в следующем: «Со времени Пит-та Англия уже не сходила в делах внешней политики с того пути, по которому так решительно шел этот знаменитый государственный человек. Divide et empera – вот главное правило политической мудрости английских дипломатов. Нужно поддерживать раздор на континенте Европы, не пренебрегая для этого никакими средствами, поддерживать любую политическую неурядицу, чтобы, при случае, возможно было воспользоваться одной державою против другой. Но и в отношении покоренных стран английское правительство держалось того же правила. С того времени, как Франция утратила свое положение в Индии, Америке и Африке, а ее место заняла Англия, и начинается скорбная жизнь туземцев этих стран. Неверно, когда англичане говорят, что они вносят в покоренные страны блага цивилизации, нет! Они вносят только разбой, раздор и грабительство, а если нужно, то и совершенное истребление туземцев» <21>. Разумеется, по резкости и предвзятости суждений сочинение Буцинского было исключительным в русской историографии.

Многие работы советских историков, посвященные внешней и колониальной политике Великобритании, в большей или меньшей степени отличались англофобией, которая особенно отчетливо нашла отражение в историографии сталинского периода. Главным источником англофобии явился диктат тоталитарного государства Указание историкам, как следует оценивать английскую политику, дал сам И. В. Сталин: «Но английская буржуазия не любит воевать чужими руками. Она всегда предпочитает войну чужими руками, и ей иногда действительно удавалось найти дураков, готовых таскать для нее каштаны из огня». Отныне всем советским историкам стало ясно, как именно следует разоблачать британских империалистов. Страстность обвинений в адрес Великобритании особенно возрастала, когда англо– советские отношения обострялись. Так было, например, когда потребовалось «по достоинству оценить все гнусное лицемерие англо-французских «аргументов» против советской политики мира и оказания братской помощи освободительной борьбе финского народа» <22>. Один из основоположников советской историографии, Ф. А. Ротштейн исключительно черными красками изображал историю колониальных владений Великобритании. По его словам, именно «англо-норманны» были создателями пиратства, и именно английские пираты, «выманенные из их логова» богатствами Америки, стали зачинателями эры колониального разбоя. В британских владениях наблюдается «картина при всем разнообразии своих красок имеющая один и гот же основной фон – завоевание и закабаление, один и тот же повторяющийся узор эксплуатации и бесправия» <23>.

Возможно, что работа Е. В.Тарле, написанная еще в 30-е гг., но опубликованная только в 1965 г., остается одним из лучших исследований советских историков, в которых затронута колониальная политика Великобритании, хотя содержание книги значительно шире этой проблемы <24>. Е. В.Тарле акцентировал внимание главным образом на двух аспектах колониальной политики Великобритании в ХVIII веке: на особенностях ее проведения в североамериканских колониях и на связанных с этим причинах войны за независимость, а также на объяснении успехов завоевательной политики Англии в Индии. Тезисы, сформулированные этим историком, впоследствии развивались другими советскими исследователями. Вслед за Тарле в советской историографии утвердилось мнение о безальтернативности войны за независимость, сформулированное им следующим образом: «Не потому все-таки в конце концов вспыхнула американская революция, что Таунсенд был глуп, а король Георг III упрям, а потому, что самый конфликт между интересами английского капитала и интересами американских колонистов был в те времена совершенно неразрешим никаким компромиссом» <25>. Во многом от Тарле идет традиция критики английской историографии колониализма, в которой «замалчиваются самые гнусные злодеяния и самые гнусные издевательства, разрешенные себе английскими генерал-губернаторами и их подчиненными, либо эти преступления характеризуются в таких мягких и ласковых тонах, что все убийства и грабежи, произведенные английскими генералами, офицерами и солдатами, а также купцами и приказчиками Ост-Индской торговой компании, представляются грустными, но неизбежными деталями, тонущими в обшей лучезарной картине» <26>.

Критика английской и американской историографии нашла отражение в работах И. С. Звавича. Он выступал против утверждения, будто внешняя политика Англии всегда была направлена на достижение «равновесия сил» в Европе. Звавич решительно отрицал тезис некоторых английских ученых о том, что Англия всегда от Питта-старшего и до Ллойд-Джорджа являлась «непрестанной защитницей свободы малых народов и идеологом доктрины «невмешательства». Он считал, что Англия вмешивалась во внутренние дела других стран, применяя прямые военные методы, и делал вывод, что «британская буржуазия, душительница революций, охотно связывалась с реакционно-феодальной заграницей, видя в ней удобных контрагентов, а иногда и союзников в борьбе с местными прогрессивными (буржуазными) силами» <27>. Как видим, оценки внешней политики Великобритании в работах Звавича тенденциозны. Разумеется, критические замечания советских историков в адрес отдельных английских и американских специалистов могли быть справедливыми, однако односторонность проявилась в том, что определенные тенденции в развитии зарубежной историографии абсолютизировались, распространялись на всех историков без учета разнообразия подходов, существовавших в исторической науке. Несогласие вызывает политическая заостренность «обвинений».

В 60–80-е гг. изучение проблем колониальной политики Великобритании было продолжено. Лучшие работы советских историков, написанные в это время, основаны на более широком, чем раньше, круге источников, обнаруживают более глубокое знание трудов зарубежных исследователей. Однако прежняя концептуальная платформа в основном сохранялась. Показательно, что по-прежнему любые попытки западных историков разрабатывать концепции, отличные от прямолинейного осуждения колониальной политики Великобритании, отвергались советскими специалистами. Усилия зарубежных историков, направленные на поиск новых концепций истории Британской империи, отражающих политические реальности, вязанные с ее распадом, характеризовались в советской историографии как «новейшие модификации дряхлой теории о «цивилизаторской» миссии белого человека» <28>. Различие мнений, дискуссии в западной историографии разъяснялись подчас упрощенно: «Однако конкурентная борьба между империалистами зачастую приводит к тому, что буржуазные историки той или иной страны предаются разоблачениям «страны-антагониста». Так, современные боннские колониалисты, желая облегчить своим монополиям проникновение в афро-азиатские страны, пытаются использовать ненависть их народов к английским и французским поработителям» <29>. Научные дискуссии низводились, таким образом, до уровня политических споров в интересах собственной национальной империалистической буржуазии.

Как и в предшествующие годы, советские историки преуменьшали или вовсе игнорировали положительные последствия британской колонизации. Иные мнения, существовавшие в западной историографии, клеймились как «идеализация» и «фальсификация» политики колониальных держав. Утверждалось, что невозможно дать объективную характеристику колониальной политики Великобритании с позиций, отличных от марксизма и однозначной критики колониализма. Высказывалось мнение, что английские историки не заинтересованы в объективном изучении истории Британской империи: «Но хотя империя уже в прошлом, британский империализм жив. Поэтому английская буржуазная историография проявляет крайнюю сдержанность и осторожность в истолковании идеалов империи. Классовая функция буржуазной исторической науки ограничивает ее познавательные возможности и толкает ее на путь искажения реального исторического процесса» <30>.

В работах К. А. Антоновой, Ерофеева, А.Б. Каплан, О. Орестова, К. Н. Татариновой и других специалистов рассматривалась колониальная политика Англии в Индии. Антонова, автор фундаментального исследования по этому вопросу, делала вывод, что «вся «цивилизаторская» деятельность англичан, которой они так любят похваляться, также объясняется потребностями самих колонизаторов. По сравнению с теми бедами и тем наследием нищеты и отсталости, которое английские правители Индии оставили после себя, почти незаметны те крупицы полезных начинаний, которые колонизаторы вынуждены были провести в Индии в своих собственных интересах» <31>.

В советской историографии неоднократно ставится вопрос о причинах войны за независимость в североамериканских колониях Англии. Справедливо подчеркнуть, что работы советских американистов, опубликованные в 70–90-е гг., отличались солидной документальной базой, глубоким анализом западной, главным образом американской, историографии. В то же время на первом плане у них (по вполне понятным причинам) была собственно американская история, действия самих колонистов, а политика метрополии оставалась в известной мере на заднем плане Ценность историографических исследований советских американистов состоит, прежде всего, в том, что в них раскрыты различные концепции, существующие в историографии США в истолковании причин Американской революции. Отечественные историки внесли вклад в критику «консенсусных» теорий в американской историографии, в обоснование того тезиса, что события 1775–1783 гг. были не просто общей борьбой американцев против метрополии, чисто антиколониальным движением, а являлись одновременно и социальной революцией, порожденной глубокими внутренними противоречиями в колониальном обществе.

В историографии времени «застоя» апологетические оценки внешней политики России продолжали сохраняться. В.Б. Кобрин заметил, что «в стереотипах, существовавших до самого последнего времени (не только в сознании, но и не в писаных редакционно-издательских законах), во внешней политике Россия всегда была права, даже если на престоле был Иван Грозный или Николай I» <32>. Это относилось и к оценке англо-русских отношений в ХVIII веке, а также сказалось на изучении внешней политики Великобритании в целом. Так, Н. Н. Молчанов. безусловно оправдывая все действия Петра I на международной арене, в ошибочном свете представил взгляды Карла Маркса по данному вопросу. Он писал: «Маркс специально исследовал внешнюю политику России и убедительно показал, что территориальные приобретения Петра, в отличие от завоеваний его современников – Людовика ХIV и Карла ХII – были исторически оправданы объективными потребностями развития России, что побережья Балтийского и Черного морей, естественно, должны были принадлежать ей. Возвышение России Маркс считал результатом закономерного исторического процесса, а не просто «беспочвенным импровизированным творением гения Петра Великого» <33>. Однако достаточно прочитать работу Маркса “Секретная дипломатия ХVIII века», ставшую известной широкому отечественному читателю только в 1989 г., чтобы убедиться: Маркс рассматривал не только завоевание Прибалтики, но и построение Петербурга как проявления агрессивной имперской политики России. Не удивительно, что Молчанов дал в своей монографии одностороннюю оценку русско-английских отношений. Для понимания концепции этого автора приведем только одно его замечание: «Под покровом дипломатической пристойности Англия вредила России везде, где только могла» <34>. Такой подход до крайности упрощает в действительности очень сложную картину развития международных отношений в ХVIII веке, препятствует пониманию настоящих причин тех или иных действий как со стороны Англии, так и России.

Более взвешенные характеристики внешней политики Петра I появились в отечественной историографии в последние годы. В. Е. Возгрин подчеркнул, что подчас мотивы внешней политики тех или иных стран оценивались отечественными историками односторонне <35>. Хотя в своих выводах Возгрин соглашался с мнением предшественников (Т. К. Крылова, Л. А. Никифоров и др.) об «антирусской направленности английской политики после Полтавы, о враждебных силовых приемах в отношении России» со стороны английской дипломатии, новое состоит в том, что он пытался анализировать дипломатическую ситуацию не с точки зрения исключительно русских интересов, но и с точки зрения представлений английских политических деятелей. При этом Возгрин полагал, что английские политики ошибочно оценивали международную обстановку, возникшую в связи с Северной войной. Е. В. Анисимов, безусловно отвергая достоверность пресловутого «завещания Петра», пишет, что составитель этого документа «уловил многие общие тенденции имперской политики России ХVIII века и экстраполировал их на более раннюю историю – точнее, на время Петра. Бесспорно, что великий реформатор стал не только основателем Российской империи, но и имперской политики, начала которой были успешно развиты его преемниками, особенно Екатериной II» <36>. Если это так, то должны быть смещены акценты в характеристике русско-английских отношений, а отчасти и внешней политики Великобритании в ХVIII веке. В этой связи можно вспомнить, что Маркс называл политику, которую проводили в отношении России в ХVIII в. «тауншенды, стенхоупы и др.», «русофильской». «Ни современники Петра I, ни последующее поколение англичан не получили никакой выгоды от продвижения России к Балтийскому морю. Англия не была заинтересована в предательской поддержке, которую она оказывала России против Швеции» <37>.

Как видим, проблема внешней и колониальной политики Великобритании привлекла внимание отечественных специалистов. Однако главное значение придавалось критике ее имперской направленности, развитию англо-русских отношений и некоторым другим вопросам. Лишь немногие авторы (Антонова, Татаринова, Е. Б. Черняк и др.) затронули тему политической борьбы в Англии по вопросам внешней и колониальной политики, но лишь в самом общем виде.

В последние десятилетия в западной историографии Британской империи прослеживаются дискуссии между историками, испытывающими влияние марксизма, и теми, кто отрицает первостепенную значимость экономического фактора для объяснения ее истории. Известный английский историк Э. Хобсбоум прослеживал связь между колониальной политикой и промышленным переворотом. Он полагал, что раннее начало промышленной революции в Англии было напрямую связано с успехами этой страны в приобретении колониальных владений: «Страна, преуспевшая в захвате у других народов рынков для экспорта товаров и даже в монополизации огромной части мировых рынков, смогла развить свою промышленность до такой степени, что промышленная революция стала возможной на практике и неизбежной» <38>. Хобсбоум утверждал, что экономические требования всегда являлись самыми значимыми для лиц, руководивших колониальной политикой.

В известной степени «этапной» работой в английской историографии колониальной политики Великобритании стала двухтомная фундаментальная монография В. Харлоу, которая положила начало не прекращающейся до настоящего времени дискуссии о характере этой политики <39>. Харлоу утверждал, что в век А. Смита такие государственные деятели, как лорд Шелборн и У. Питт-младший, исходя из уроков Семилетней и Американской войн, осознанно направили свои усилия от Атлантики к потенциальным рынкам Востока и Тихоокеанского региона. Вторая Британская империя не была империей в традиционном смысле, а являлась империей для торговли, «цепью торговых постов, защищенных военно-морскими базами, которые располагались в стратегически наиболее важных точках Земного шара». Создание Второй Британской империи отражало потребности английской буржуазной промышленности. «Натиск» на Восток представлял собой «осознанное возрождение» прежних намерений, направленных к созданию новых рынков и проявившихся еще при Елизавете Тюдор, когда «Тихое и Южное моря были в центре национальной политики» <40>. Сторонники Харлоу утверждают, что планы переориентации британской колониальной политики после Американской войны разрабатывались в правящих кругах Великобритании вполне целенаправленно. Напротив, его оппоненты, признавая, что английские политики действительно были во многом дезориентированы итогами Американской войны, исходили из того, что говорить о появлении принципиально новых подходов к колониальной политике было бы неверно. «Приоритеты в имперской мышлении были скорее результатом интуитивных попыток реагировать на происходившее, чем следствием ясной политики», – пишет Д. Макэй <41>.

В некоторых исследованиях, появившихся в 60–90-е гг., наблюдался отказ от концепции, в соответствии с которой создание Британской империи было обусловлено экономическими причинами. Группа историков рассматривает создание Британской империи как результат совпадения случайных обстоятельств. Подчас подвергается сомнению правомерность самого термина «Британская империя», так как английская политика в Индии не имела якобы ничего общего с политикой в Канаде, а действия британцев в Африке с их действиями в Австралии и т. д. <42> Отказываясь от теорий «экономического империализма», некоторые историки указывают на необходимость привлечения в историографию Британской империи достижений и методов, которые имеются в «социальной истории». Канадский историк Дж. Стил посвятил свое исследование истории коммуникаций в Северной Атлантике, считая изучение этого вопроса необходимой составной частью историографии Британской империи <43>. Он пришел к выводу, что в конце XVII – первой половине ХVIII века произошла «революция в области коммуникаций», предопределившая быстрый рост численности населения колоний, что и создало в конечном счете предпосылки войны за независимость.

Английский историк П. Маршалл посвятил свои труды британскому завоеванию Индии. Они также могут быть отнесены к «ревизионистскому» направлению в изучении проблемы <44>. По мнению Маршалла, британское завоевание Индии совершалось без прямого участия английского правительства и даже самой Ост-Индской компании. Первые английские правители и генерал-губернаторы Индии вообще мало считались с решениями, принятыми парламентом или кабинетом министров в Лондоне. Из этого делается вывод, что «настоящее правительство Индии находилось в самой Индии». Маршалл отверг концепции тех исследователей (Хобсбоума. в частности), которые считали, что завоевание Индии предопределялось промышленным переворотом и способствовало ему, назвав их «невероятными». С аналогичных позиций подходит к рассмотрению колониальной политики Дж. Блэк: «Каково бы ни было желание правительств в европейских столицах, они не могли приостановить колониального соперничества. Купцы, поселенцы и колониальные губернаторы легко шли на риск конфликта для достижения своих целей. Конфликты были особенно острыми в Северной Америке, Вест-Индии и Индии, но они проявились также и в других районах, в частности, в Западной Африке, Южной Атлантике и Тихом океане» <45>.

Историография работ, посвященных внешней политике Великобритании в ХVIII веке и опубликованных в 60–90-е гг., обширна. Труды историков посвящены различным аспектам внешней политики Великобритании. Можно выделить некоторые наиболее характерные черты, присущие нынешнему этапу в изучении этой темы. Во-первых, в историографии возрос интерес к тому аспекту внешней политики Великобритании, который и является предметом настоящего исследования. Речь идет о внутриполитических факторах внешней политики, об ее обсуждении в парламенте и общественном мнении (Блэк, Дж. Джонс, М. Робертс и др.). Во-вторых, для современной историографии характерны острые дискуссии по таким вопросам, как роль короны, парламента и общественного мнения в формировании внешней политики. Обсуждается вопрос о том, как влияли на политику Англии коммерческие интересы определенных социальных групп. Историки по-разному оценивают внешнеполитический курс Великобритании после Парижского мира 1763 г. Была ли политика Англии политикой «блестящей изоляции», и в какой степени те, кто проводил ее, ответственны за поражение метрополии во время Американской революции?

Источники, привлеченные для изучения политической борьбы в Англии по вопросам внешней и колониальной политики, разнообразны. Их можно условно разделить на две основные группы: архивные источники и опубликованные документы. Для написания данного исследования удалось привлечь документы из Королевского архива в Виндзоре (Великобритания), Российского государственного Архива древних актов (РГАДА) и в большей степени Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ). В британском архиве изучены бумаги, относящиеся ко времени правления Георга III. Большая часть из них была опубликована <46>. Основная часть документов из российских архивов – реляции русских дипломатов из Лондона в адрес царственных особ, а также руководителей внешней политики Российской империи. Ценность этого источника определяется, во-первых, тем, что донесения дипломатических представителей, непосредственно контактировавших с английскими политиками, позволяют уточнить политические позиции последних, содержат важные свидетельства о политической борьбе в Англии. Во-вторых, к реляциям дипломаты часто прилагали копии тронных речей монархов, выдержки из журналов парламентских дебатов, экземпляры газет, содержание которых по какой-либо причине привлекло внимание агента, отдельные памфлеты.

В то же время в работе с архивными документами приходится обратить внимание на следующее. Во-первых, достоверность сообщаемых в Петербург сведений не всегда была полной. В своих рассуждениях дипломаты не только опирались на собственные впечатления, которые могли быть обманчивыми, но и руководствовались подчас слухами, посторонними мнениями, исходили из собственного представления о расстановке политических сил при королевском дворе. Их отношение к Великобритании и к ее государственному строю было неодинаковым, что также налагало отпечаток на реляции. Граф А. Воронцов был англоманом. С большим сожалением он расставался с Лондоном в 1764 г., а позднее писал об англичанах: «Нет народа, в котором в приватной жизни было бы больше добродетели, праводушия и дружбы, как у них; хорошо жить и родиться там» <47>. Напротив, граф И. Чернышов просит об отъезде, да и суждение англичан о нем было скорее нелестным.

Во-вторых, русские дипломаты по-разному оценивали степень актуальности тех сведений, которые они сообщали в Петербург. Все они в большей или меньшей степени информировали свое правительство о течении дел на периферии Британской империи, однако анализ проблем колониальной политики Великобритании редко был глубоким. Так, Г. Гросс, сообщая в марте 1764 г. о возвращении в Индию лорда Клайва, «который в минувшую войну толико славы и пользы доставил в Бенгалии», в то же время замечал: «Утруждать Ваше Величество излишне полагаю за тем, что сия материя никак не сопряжена с интересами Вашей империи» <48>. Внимание русских дипломатов было сконцентрировано главным образом на европейских делах, причем преимущественно на том, что касалось англо-русских отношений или непосредственно затрагивало интересы России (например, Польша, Швеция). Все дипломаты уделяли внимание парламентским дебатам по вопросам внешней политики, но они подчас ошибочно оценивали роль парламента в выработке политического курса страны, причем спектр оценок был разнообразен: от преувеличения до преуменьшения его роли.

В-третьих, дипломаты в разной степени пользовались доверием со стороны местных политиков, следовательно, отличались уровнем своей информированности. Иногда это определялось их личными качествами и связями, чаще – особенностями ситуации в русско-английских отношениях и в отношениях между европейскими державами в целом. Депеши А. Голицына или А. Воронцова – это большей частью подробное изложение бесед с английскими политиками. У Алексея Семеновича Мусина-Пушкина таких встреч, возможно, было меньше, но он гораздо больше внимания уделил общей характеристике политического строя Англии, внутриполитической ситуации, некоторым особенностям ее социально-экономического развития. В целом архивные дипломатические источники позволяют углубить знание о политических дискуссиях, проходивших в Англии, заметить детали, которые трудно увидеть при анализе, например, парламентских документов Авторское отношение посла, его комментарий или, наоборот, стремление скрыть собственную оценку могут подтолкнуть к важным выводам.

Опубликованные источники можно разделить на несколько групп. К первой группе относятся дипломатические документы: договоры и соглашения, в которых участвовала Великобритания в ХVIII веке, переписка, включающая как правительственные инструкции, так и донесения послов и агентов более низкого ранга. Наиболее важная для нас часть британской дипломатической переписки опубликована в сборниках Императорского Русского исторического общества в 1873–1901 гг. <49>. Эта публикация охватывает донесения английских послов в России от Ч. Уитворта до царствования Екатерины включительно. Значение этой обширной публикации трудно переоценить не только с точки зрения изучения англо-русских отношений. Эти документы позволяют судить об основных направлениях английской политики в Европе, оценить мотивы действий британских министров на международной арене. В распоряжении исследователей имеется публикация инструкций английским дипломатам во Франции, Швеции и Дании <50>. Важным дополнением к архивным материалам являются документы, опубликованные в «Архивах» князя Ф. А. Куракина и князей Воронцовых, где опубликованы бумаги и братьев Александра и Семена Воронцовых, стоявших во главе посольства в Лондоне, и бумаги знаменитого дипломата петровского времени Б. И. Куракина <51>. Эти документы касаются не только политики, но и затрагивают вопросы культуры, быта, нравов.

Вторая большая группа опубликованных источников – документы парламента Великобритании. В русле избранной темы исследования этот источник является наиболее информативным. В плане разработки проблемы политической борьбы в Англии по вопросам внешней и колониальной политики одинаково важны как официальные парламентские документы (билли и законы, утвержденные парламентом), так и материалы дебатов, речи и выступления членов обеих палат. Некоторые издания парламентских документов включают и тексты петиций, поступавших в парламент, их анализ способствует оценке позиций, которые занимали отдельные социальные группы общества, а также позволяет судить о том, как проходило лоббирование тех или иных политических решений. В довольно полном виде документы парламента содержатся в журналах палаты лордов и палаты общин <52>. В то же время по журналам нелегко проследить содержание дискуссий: в ХVIII в. сохранялась тайна прений в парламенте. Большая часть трудов историков, как отечественных, так и зарубежных, посвященных различным аспектам истории Англии в ХVIII веке, в значительной мере основывается на издании парламентских документов, осуществленном Уильямом Коббетом <53>. При анализе выступлений в парламенте необходимо учесть, что концепции, сформулированные в них, часто отражали прежде всего стремление ораторов защитить собственные политические интересы. Поэтому речи в парламенте могли не только реально отражать, но, напротив, маскировать, то есть скрывать, сглаживать или чрезмерно усиливать действительные позиции ораторов.

Это соображение еще более актуально, когда речь идет о политической публицистике и памфлетной литературе. В какой степени политическая публицистика, в которой затрагивались проблемы внешней и колониальной политики, действительно влияла на процесс принятия решений? Влияние партийной пропаганды на политиков – это та часть проблемы, которая не нашла пока должного освещения в исторической литературе. Иногда историки цитируют произведения памфлетистов, мало задумываясь над тем, велико ли было их воздействие на политическую жизнь. Подчас прослеживается тенденция к преувеличению их влияния. Острые вопросы внешней и колониальной политики могли породить настоящие «памфлетные войны». Так было и во время подготовки Утрехтского мира, так было и во время заключения Парижского мира, когда памфлетисты яростно обсуждали: что уступить Франции – Канаду или Гваделупу. У Питта-старшего были основания спрашивать: «Скажите мне, за что меня повесят – за то, что я отдам Канаду, или за то, что отдам Гваделупу?»

К этой группе источников относятся труды видных политических деятелей Великобритании, опубликованные в различных сборниках и собраниях сочинений. Среди них произведения лорда Болингброка, Питта-старшего и Питта-младшего, Эдмунда Берка и других политиков. Большинство из включенных в эти сборники произведений – их выступления в парламенте, но не всегда. Так, в собрании сочинений Берка, который, по словам Мусина-Пушкина, «превосходным красноречием, искусством и разумом отличен ныне» <54>, опубликованы и некоторые из его речей перед избирателями, публицистические произведения. Проблемы внешней и колониальной политики рассматривали многие известные представители общественной мысли и экономисты Великобритании ХVIII века: Дж. Свифт, Д. Дефо, Дж. Аддисон, Р. Стил, А. Смит и другие. Многие памфлеты принадлежали перу менее известных авторов или были анонимными.

В распоряжении исследователей внешней и колониальной политики Великобритании имеются публикации официальной и личной переписки отдельных английских политиков ХVIII в. К их числу относятся публикации переписки королевы Анны, короля Георга III, Мальборо, Годольфина, Питта-старшего, лорда Норта и других. Ценные сведения о противостоянии различных британских политиков, о группировках при дворе можно получить при изучении мемуарной и дневниковой литературы. В этом плане мемуары могут быть даже более информативны, чем любые другие источники. Самыми знаменитыми мемуарами ХVIII в. являются мемуары Г. Уолпола. Об эпохе Георга II повествуют мемуары лорда Хервея, о времени Георга III – известные мемуары парламентского деятеля У. Рэкселла.

Изучение политической борьбы по вопросам внешней и колониальной политики помогает преодолевать стереотипы, которые сохраняются в освещении истории Англии. Миф о «коварном Альбионе» возник еще в ХVIII в. и имел в своей основе, в частности, разрыв Англии с союзниками накануне заключения Утрехтского мира. В трудах историков можно встретить указания на «беспримерную жестокость» британских колонизаторов, на то, что наследием Британской империи стали лишь тяготы и бедствия для народов бывших колоний. Эти стереотипы во многом проистекают из особенностей дипломатической борьбы ХVIII–Х1Х вв., а также из упрощенного представления о колониализме как об абсолютном зле.

Все же главный из стереотипов состоит в ином. Под влиянием традиционной либерально-вигской историографии XIX в. Англию ХVIII века до сих пор изображают как страну, существенно отличавшуюся от стран континентальной Европы по уровню своего социально-экономического и политического развития. В традиционной интерпретации Англия ХVIII века – это страна, добившаяся исключительных успехов в области промышленного производства, где бурное развитие производства вылилось в промышленную революцию, в корне изменившую ее экономический и социальный строй, поднявшую ее на новый этап развития, являвшийся первой ступенью современной капиталистической цивилизации. В традиционной интерпретации Англия ХVIII века – это страна, где установился «правильный» баланс властей, где существовала относительная социальная и политическая стабильность, где последовательно развивались конституционно– демократические институты управления. В традиционной интерпретации Англия ХVIII века – это страна, населению которой был присущ дух свободомыслия, где утвердилась терпимость, где идеи Просвещения появились раньше, чем в других странах, и укрепились глубже в сознании людей.

Исследования, проведенные историками в последние годы, позволяют усомниться, насколько такая картина соответствует действительности. Английский консервативный историк Дж. Кларк и его последователи предприняли небезуспешную попытку «ревизии» традиционных концепций. Кларк утверждал, что Славная революция не внесла коренных изменений в жизнь английского общества, которое и в ХVIII в. оставалось глубоко консервативным в своих основах. По структуре и менталитету оно было гораздо ближе к XVII веку, чем к XIX столетию. Для Англии в ХVIII веке было характерно сохранение огромного влияния церкви и веры в Бога, патриархальность, сильная монархическая власть, находившая широкую поддержку в обществе. Кларк считал, что в социальном плане гораздо более показательным для характеристики общества того времени был не рост буржуазного среднего торгового класса, а сохранение доминирующих позиций, которые занимала земельная аристократия. По его мнению, термин «старый порядок», обычно применяемый по отношению к континентальным странам, вполне подходит и для Англии. «Старое общество» вплоть до либеральных реформ 1830-х гг. имело три самых важных черты: оно было англиканским, аристократическим и монархическим. Джентльмены, англиканская церковь и корона осуществляли интеллектуальную и социальную гегемонию», – писал он <55>.

Результаты исследований Кларка, аргументы, выдвинутые его сторонниками и противниками, должны учитываться при изучении политической борьбы по вопросам внешней и колониальной политики. Если у власти продолжала оставаться земельная аристократия, то какова была роль буржуазии, и в какой мере внешняя и колониальная политика отражала потребности капиталистического развития Англии? Если Англия продолжала оставаться монархическим государством и главные прерогативы в определении внешней политики принадлежали королю, то какова была роль парламента и в какой мере следует учитывать материалы парламентских дебатов по этим вопросам? Не правильнее ли сказать, что все принципиальные решения принимались узким кругом лиц, окружавших монарха? Эти и другие вопросы, являющиеся в настоящее время темой для обсуждения в современной историографии, неизбежно встают, когда речь идет о содержании политических дискуссий в правящих кругах Англии в ХVIII в.

Примечания

1. Plumb J. The First Four Georges. L., 1957. P. 14.

2. Journal of British Studies. 1986. V. 25. N 4. P. 359.

3. Journal of British Studies. 1989. V. 28 N 3. P. 202.

4. См., напр.: Black J. Convergence or Divergence? Britain and the Continent. L. 1994.

5. Koebner R. Empire. Cambridge. 1961. P. 86–87.

6. Webster Ch. The Art and Practice of Diplomacy. L. 1961. P. 17.

7. См.: Porter A. European Imperialism, 1860–1914. L. 1994.

8. International Historical Review. 1988. V. X. N 1. P. 42–43.

9. Seton-Watson R. W. Britain in Europe, 1783–1914. Cambridge. 1955. P. 4–7.

10. Новая и новейшая история. 1989. N 4. С.75.

11. Hallam Н. A Constitutional History of England. V. 3. L. 1867. P. 209.

12. Бокль Г. Т. История цивилизации в Англии Т. 1. 4.2. СПб., 1864. С. 508.

13. Mill J. The History of British India. V. l. New Delhi, 1972. P. 456.

14. Бокль Г. Т. Указ.соч. С. 504.

15. Seeley J. The Expansion of England. Leipzig. 1884. О нем см. работы Л. Н. Еремина, И. С. Звавича, И. П. Субботиной и др.

16. Ibid. Р. 189.

17. Ерофеев Н. А. Империя создавалась так… М., 1964. С. 1 18.

18. Egerton H. A. Short History’ of British Colonial Policy. L., 1941. P. 1 17.

19. Болховитинов H. H. США: проблемы истории и современная историография. М., 1980. С. 52.

20. Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время. Т. 3. СПб., 1908. С. 130.

21. Буцинский П. Н. Основные черты английской политики в ХVIII веке. Харьков, 1904. С. 4.

22. Мировое хозяйство и мировая политика. 1940. № 1. С. 1 10.

23. Большевик. 1946. № 19. С. 46.

24. Тарле Е. В. Очерки истории колониальной политики западноевропейских государств (конец XV – начало XIX в ). М.-Л., 1965.

25. Там же. С. 204.

26. Там же. С. 328.

27. Вопросы истории. 1947. № 2. С. 101.

28. Новая и новейшая история. 1968. № 2. С. 84–85.

29. См.: Кризис новейшей буржуазной историографии. М.-Л., 1961.

30. Вопросы методологии и истории исторической науки. М., 1977. С. 270.

31. Антонова К. А. Английское завоевание Индии в ХVIII веке. М., 1958. С. 272.

32. Кобрин В. Б. Кому ты опасен, историк? М., 1992. С. 186.

33. Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М., 1972. С. 7.

34. Там же. С. 259.

35. Возгрин В. Е. Россия и европейские страны в годы Северной войны. Л., 1986.

36. Анисимов Е. В. Время петровских реформ. Л., 1989. С. 417.

37. Вопросы истории. 1989. № 3. С. 6.

38. Hobsbawm Е. Industry and Empire. L. 1977. P. 33.

39. Harlow V. T. The Founding of the Second British Empire, 1763–1793. V. l–2. L., 1952–1964.

40. Ibid. V. l. P. 3–4.

41. Mackay D. In the Wake of Cook. Exploration, Science and Empire. 1780–1801. N. Y., 1985. P. 192.

42. Hyam R., Martin G. Reapprisals in British Imperial History. L., 1975.

43. Steele J. The English Atlantic 1675–1740. Oxford. 1986.

44. Marshall P. Problems of Empire. L., 1986; Idem. East India Fortunes. Oxford. 1976; Idem. Bengal: the British Bridgehead. Cambridge. 1987 и др.

45. Black J. Natural and Necessary Enemies. Anglo-French Relations in the Eighteenth Century. L., 1986. P. 154.

46. The Correspondence of King George III. V. l–6 / Ed. by J. Fortesque. L., 1927– 1928; The Later Correspondence of George III. V. l–5 / Ed. by A. Aspinall. Cambridge. 1961.

47. Исторический вестник. 1898. Май. С. 570.

48. АВРПИ. Ф. 35. Oп 6. Д. 154. Л. 42.

49. Сб. РИО. Т. 12, 18, 19, 50, 61, 66, 76, 80, 85, 91, 99, 102, 103, 1 10. СПб., 1873–1901.

50. British Diplomatic Instructions, 1689–1789 /Ed. by J.L. Chance and C.G. Legg. V. l–7. L., 1922–1934.

51. Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 2, 4, 7. СПб., Саратов. 1891–1893; Архив кн. Воронцова. М., 1875.

52. Journals of the House of Lords. V. 16–25. I. 1701-41 (далее: JHL); Journals of the House of Commons. V. 14–46. L. 1704-91 (далее: JHC).

53. Cobbett W. Parliamentary History of England. V. 5–28. L., 1809–1816 (далее: Parl. Hist.).

54. АВПРИ. Ф. 35. Оп. 6 Д. 190 Л. 136.

55. Clark J. English Society 1688–1832. Ideology, Social Structure and Political Practice during the Ancient Regime. Cambridge. 1985. P. 7.

Глава 1

Споры о длине каблуков. Борьба политических партий в Англии в годы войны за испанское наследство

Когда Лемюэль Гулливер находился в Лилипутии, главный секретарь по тайным делам рассказал ему, что над страной тяготеют два зла: жесточайшие раздоры партий внутри страны и угроза нашествия могущественного врага из страны Блефуску. В борьбе двух империй, Лилипутии и Блефуску, угадывается англо-французское соперничество. Под жесточайшими раздорами партий подразумевается, конечно, борьба партий вигов и тори. У Джонатана Свифта ее причина заключается в длине каблуков: высококаблучники считали, что именно высокие каблуки наиболее согласуются с древним государственным укладом страны. Ирония Свифта очевидна. Однако почему Свифт, сам активный участник политических споров начала ХVIII в., в «Путешествиях Гулливера» смеется, казалось бы, и над собой? Насколько исторически значимы политические дискуссии того времени? Что они собой представляли: маловажные споры внутри узкой политической элиты или принципиальные разногласия по основным вопросам внутренней и внешней политики? Возможно, надо прислушаться к словам проницательного русского дипломата Б. И. Куракина, который в январе 1712 г. высказал предположение: «В Англии, чаем, так великим делам быть, чтоб не последовала примеру Кромвеля, понеже есть многие к тому знаки» <1>.

Борьбе партий в годы войны за испанское наследство посвящена обширная литература. Историки XIX в., стремясь добиться объективного (как они его понимали) изучения этого вопроса, пытались увидеть сильные стороны как в позиции вигской, так и торийской партии. Так, Галлам, рассматривая политическую борьбу вокруг Утрехтского мира, замечает: «Аргументы вигов были убедительными, хотя и встречали в те времена меньший отклик» <2>. Известный историк-позитивист У. Лекки полагал, что Утрехтский мир был выгоден Англии: «В той части, что касалась Англии, мир давал все, чего можно было желать» <3>.

В историографии XX в. одним из главных дискуссионных вопросов стал вопрос о времени возникновения политических партий в Англии. В соответствии с традиционной точкой зрения либерально-вигских историков партии возникли в годы Реставрации Стюартов, причем главным толчком для их создания был так называемый «исключительный» кризис, связанный с обсуждением прав Якова, герцога Йоркского, на наследование престола. Славная революция создала условия для нормального функционирования двухпартийной системы. Эта концепция подверглась критике многими историками. К. Фейлинг указывал; «Происхождение тори, как и происхождение вигов, связано с религиозными разногласиями времен Елизаветы» <4>. В деятельности круглоголовых в годы Английской революции он видел начало вигской партии, в деятельности кавалеров – торийской.

Однако наибольшую известность получили труды видного британского консервативного историка Л. Нэмира. В опубликованном в 1927 г. исследовании «Политическая структура к моменту восшествия на престол Георга III» он доказывал, что партии в современном смысле и вовсе не существовали даже во второй половине ХVIII в. То, что называли партиями, представляли собой временные аморфные коалиции, создававшиеся с одной целью – добиться доходных мест. Имела место не борьба за принципы, а борьба за частный политический интерес. У Нэмира нашлись последователи и среди исследователей, занимавшихся началом ХVIII в. Американский историк Р. Уэлкотт, изучив данные о голосованиях в парламенте во время сессии 1707–1708 гг., пришел к выводу, что основная часть депутатов голосовала вразрез с линией той или иной партии: «Не подлежит сомнению, что многие из тех, кто голосовали как виги, в другое время голосовали как тори, и наоборот» <5>. Историки, отвергавшие традиционный подход к истории двухпартийной системы в Англии, часто исходили из того, что коренным противоречием в политической жизни этого времени был не конфликт партий, а конфликт «двора» и «страны». По мнению Уэлкотта, он и определял содержание споров по вопросам внешней и военной политики.

В современной консервативной историографии значимость антитезы «двор-страна» оспаривается. Кларк видел в ней не более чем попытку замаскировать несостоятельность традиционного объяснения политической борьбы, исходя из конфликта «виги-тори». Что касается времени возникновения партий, то этот историк однозначно полагает: «Если брать за образец партии викторианской эпохи, очевидно, что они возникли только после 1832 г.» <6>. Кларк обратил внимание на то, что традиционная историография, по существу, игнорирует значение якобитства в общественно-политической жизни, тогда как все новейшие исследования показывают, что якобитство оставалось важнейшим фактором, оказывавшим существенное влияние на многих депутатов парламента <7>. Кларк определенно оспаривал тезис марксистской историографии (он называет его «моделью Кристофера Хилла»), будто деление на партии может быть объяснено экономическими и социальными причинами. По его мнению, это опровергается данными об избирательном поведении электората, симпатии которого определялись почти исключительно религиозными пристрастиями <8>.

В то же время большая группа авторитетных исследователей развивала традиционную либерально-вигскую концепцию, хотя, конечно, в нее вносились существенные коррективы. Дж. М. Тревельян полагал, что процесс создания партий, особенно партии тори, еще не завершился в начале ХVIII в., однако по основным вопросам политической борьбы, в том числе по религиозным и внешнеполитическим, внутри партий существовало полное единство взглядов <9>. Английский историк Д. Плам, отвергая концепции Нэмира и Уэлкотга, видел в истории Англии на рубеже XVII и ХVIII вв. прежде всего процесс достижения политической стабильности в стране: «Контраст между обществом ХVIII в. и обществом XVII в. ярок и драматичен В XVII в. люди убивали, пытали и уничтожали друг друга за политические идеи. Эта ситуация продолжилась до 1715 г., когда постепенно возобладали прочность и мудрое спокойствие» <10>. Плам в большей степени, чем другие либеральные историки, стремился проследить социальное происхождение партий и экономические и социальные истоки конфликта между ними. Торизм в начале ХVIII в. проявился, по его мнению, сильнее в тех районах страны, которые отставали в развитии торговли и сельского хозяйства <11>. Дж. Холмс развивал известный тезис о том, что за борьбой вигов и тори следует видеть конфликт «денежного» и «земельного» интересов, и в то же время подчеркивал, что ситуацию не надо упрощать, ни один вигский министр не проявил так явно заботы о торговле, как это сделал Г. Сент-Джон в переговорах с французами и испанцами в 1711–1713 гг. <12>. У.Спек, изучавший избирательную систему и механизм функционирования партий, пришел к выводу, что в начале ХVIII в. «политика определялась спорами между партиями, по-разному видевшими роль властей, религиозное устройство и внешнюю политику» <13>.

Вступив на английский престол после смерти Вильгельма III, королева Анна Стюарт обнаружила, по ее собственным словам, что «война подготовлена» <14>. Через два месяца Лондон, Вена и Гаага объявили войну Людовику XIV. Королевская декларация об объявлении войны была поддержана обеими палатами парламента. Война с Францией началась, когда большинство в парламенте составляли тори, которые не были горячими приверженцами антифранцузской политики Вильгельма. Во время Девятилетней войны 1689–1697 гг. он опирался на поддержку вигов. После Рисвикского мира 1697 г. в парламенте проходили острые дискуссии по вопросам внешней политики. Их высшей точкой явилось обсуждение второго договора о разделе испанского наследства, заключенного вигами в 1700 г. Оба договора о разделе были заключены в стиле секретной дипломатии. Второй договор стал предметом дискуссии в парламенте по той простой причине, что смерть короля Карла II Испанского, завещавшего свой престол внуку Людовика XIV Филиппу Анжуйскому, выявила несостоятельность этого соглашения, что породило в английском обществе бурю возмущения.

В либеральной историографии острое обсуждение второго договора о разделе во время парламентской сессии 1701 г. рассматривается как начало «революции во внешней политике». Один из видных британских специалистов в области дипломатической истории, М. А. Томпсон, писал: «Сессия 1701 г. показала: мнение обеих палат по вопросам внешней политики нельзя игнорировать; сами палаты не способны сформулировать внешнеполитический курс; методы, которыми пользовался в течение сессии для утверждения своей политики Вильгельм, непригодны в будущем» <15>. Именно с этого времени, замечал Томпсон, обязанностью министров стало докладывать внешнеполитические вопросы в палатах и искать поддержки со стороны парламента. Следовательно, внешняя политика стала в известной мере политикой, провозглашенной в парламенте и санкционированной им. Точка зрения Томпсона была поддержана другими либеральными историками, включая Холмса <16>. В консервативной историографии имеет место тенденция к преуменьшению значения Славной революции, а также значения «революции во внешней политике». Консервативные историки склонны подчеркивать, что и в ХVIII в. внешняя политика продолжала в полной мере оставаться прерогативой королевской власти.

Действительно, с точки зрения традиционной английской конституции, как ее понимали в ХVIII в., внешняя политика целиком входила в сферу королевской прерогативы. Король имел право вести войну и заключать мир, назначать дипломатов, давать им инструкции и получать от них отчеты. Формально даже не требовалось, чтобы парламент утверждал мирные договоры. Его функции теоретически сводились к выделению субсидий на содержание вооруженных сил, как собственно британских, так и наемных иностранных. Реальность была далека от этого. Как писал видный английский историк Д. Хорн, «до 1714 года существовала глубокая пропасть между официальной теорией и легальной практикой. Уже с XVII века парламент последовательно настаивал на своем праве обсуждать внешнеполитические вопросы» <17>. Различные государственные деятели строили свои отношения с парламентом по-разному, исходя из конкретной ситуации. Если Р. Харли (лорд Оксфорд) и Г. Сент-Джон (лорд Болингброк) пытались добиться одобрения Утрехтского договора парламентом, то позднее Г. Пэлхэм, напротив, постарался свести к минимуму участие палат в обсуждении Аахенского мира. Обсуждение внешней политики в парламенте было обычной нормой уже в годы войны за испанское наследство. Английские министры знали, что при всех европейских дворах внимательно следят за ходом парламентских дебатов. Подавляющее большинство континентальных политиков, и даже Бисмарк в XIX в., считали, что это – слабый пункт британской внешней политики.

Уже до сессии 1701 г. отчетливо выявились расхождения между внешнеполитическими концепциями торийской и вигской партий. Виги были сторонниками активной внешней политики, они стояли за участие в европейских делах и поддержку таких соперников Франции, как Голландия и Империя. Вместе с тем они были готовы договариваться с Людовиком XIV по поводу раздела испанских владений. Тори придерживались иных позиций. Как писал Холмс, «к 1702 г. они проявили себя как изоляционисты и противники иностранного. Они противились принятию Англией обязательств на континенте после Рисвикского мира» <18>. Почему парламент 1702 г., в котором преобладали тори, поддержал вступление в войну? В литературе высказывалось мнение, что основным фактором, повлиявшим на британское общественное мнение, было признание Людовиком XIV прав Якова– Эдуарда Стюарта на английский престол. Об этом, в частности, писал Тревельян <19>. Значение этого фактора не приходится отрицать. Вместе с тем есть основания полагать, что это решение было во многом подготовлено парламентскими дискуссиями 1701 г.

Критика второго договора о разделе прозвучала в палате лордов в марте 1701 г. Особые протесты вызвало то, что в нем содержалось признание за Филиппом Бурбоном итальянских владений Испании. Специальная комиссия палаты во главе с лордом Ноттингэмом пришла к выводу, что договор противоречил интересам Англии. В резолюции перечислялись его «вредные последствия». Пункт о передаче итальянских владений был принят палатой. Зато положение о том, что ошибкой было неучастие императора в договоре, хотя его содержание затрагивало интересы Империи, большинство отвергло. 16 лордов-тори подписали протест против этого решения. В нем отмечалось: «Совершенно неправильно исключение из договора императора. Наши министры не смогли и не захотели защитить его интересы. Соглашение противоречило пожеланиям императора» <20>. Как видим, речь идет о политике, проводившейся в ущерб интересам союзников. Ответственность за заключение договора была возложена на фаворита Вильгельма лорда Портленда, видных деятелей вигской партии лордов Сомерса и Галифакса.

В палате общин депутаты-тори подчеркивали, что именно заключение второго договора о разделе подтолкнуло Карла Испанского к составлению завещания в пользу Филиппа Бурбона. Критике подвергались методы заключения договора – парламент не был поставлен в известность о переговорах и их содержании, «разрушительном для торговли королевства, бесчестном для Его Величества, в высшей степени вредном для протестантской религии и ведущем к нарушению всеобщего мира в Европе» <21>. Тори считали, что договор мог привести к превращению Средиземного моря во «французское озеро», то есть к вытеснению английского купечества из средиземноморской и левантской торговли. Торийский публицист, экономист Ч. Давенант писал о вигах: «Те, чьим принципом было утверждать, что парламент имеет право быть осведомленным о союзах и лигах, и с ним следует советоваться в вопросах войны и мира, сейчас изменили этому принципу и говорят только о королевской прерогативе. Те, кто называл себя лучшими патриотами, этим договором отдали слишком много Франции. Старые враги этого королевства неожиданно стали его близкими друзьями» <22>. В другом памфлете Ч. Давенант подчеркивал, что «старые виги», виги времени Реставрации Стюартов, придерживались иной точки зрения по вопросу об отношениях с Францией: «Старые виги выступали против неограниченного усиления Франции, сегодняшние виги готовы признать французского короля всемирным монархом» <23>.

Показательны разъяснения, которые давал в парламенте лорд – канцлер вигского правительства Сомерс. Он ссылался на письмо Вильгельма III, в котором король просил его совета по поводу соглашений о разделе. По существу Сомерс ссылался на указание короля. Министр счел, что препятствовать заключению такого договора значило «слишком много на себя брать», и высказал королю свое мнение, «протестуя против многих частностей и сделав ряд предложений в интересах Англии» <24>. Сомерс утверждал, что договор был вынужденным шагом, в противном случае Филипп мог предъявить свои права, и война стала бы неизбежной. Это утверждение нашло отражение и в вигской публицистике. Позднее Ф. Хар, оправдывая Сомерса, писал; «Участие в договорах о разделе, в которое был вовлечен король, было меньшим из двух зол» <25>. Он писал о миролюбии Вильгельма и о его стремлении избежать войны.

Воцарение Филиппа в Испании затронуло не только купцов, торговавших по Средиземному морю, но и другие группы английского купечества. Филипп предоставил французам ассиенто – право монопольного ввоза чернокожих рабов в испанские колонии в Америке. Испанское правительство запретило импорт табака из Виргинии. Еще до признания Якова-Эдуарда Людовиком XIV в парламенте звучали голоса представителей буржуазии, в частности, «старой Ост-Индской компании и Сити, утверждавших, что объединение Франции и Испании приведет к разрушению торговли, следовательно, нации» <26>. Все это позволяло многим историкам считать, что в основе войны за испанское наследство лежали экономические причины. Еще К.Маркс замечал, что «войны против Людовика XIV были чисто торговыми войнами с целью уничтожения французской торговли и французского морского могущества» <27>. Русский дореволюционный ученый Я. Г. Гуревич также придавал главное значение экономическому фактору <28>. В советской историографии англо-французское соперничество ХVIII в. объяснялось преимущественно экономическими мотивами. Речь идет о том, что внешняя политика Англии была прежде всего подчинена интересам зашиты национальной промышленности и торговли, а также, со второй половины ХVIII в., обеспечению расширения Британской империи.

Экономический подход был характерен не только для марксистской историографии, но и для многих работ западных авторов. Хорн заключал свое фундаментальное исследование европейской политики Англии в ХVIII веке следующим выводом; «Если спросить, какие факторы формировали британскую политику в ХVIII веке, можно получить разные ответы. Главным является торговая и колониальная экспансия, с одной стороны, и сохранение баланса сил в Европе, с другой. Нетрудно видеть, что ни один из этих факторов не доминировал в течение всего века. Первый из них скорее преобладал во второй половине века, оставаясь относительно слабым в первой половине, когда еще сохранялся страх перед якобитством, возникший после угроз Людовика XIV изменить политическое устройство в Англии, сложившееся в результате Славной революции» <29>. В этом Хорн видел объяснение тому, что англо-австрийский союз сохранялся на протяжении всей первой половины XVIII в., хотя у Великобритании и Империи отсутствовали общие экономические интересы.

Более последователен в оценке роли экономического фактора Дж. Симкох. В статье, посвященной взаимоотношениям между Великобританией и Савойей, он писал: «Я надеюсь доказать сильнейшую взаимосвязь между обоими фундаментальными элементами английской внешней политики, слишком часто рассматриваемыми отдельно и независимо один от другого: поиск политического и стратегического баланса и устремление к торговой экспансии. Я утверждаю, что британские правительства тогда рассматривали войны как средство экономического роста, а военное и дипломатическое равновесие как важное условие дли поддержания и расширения торговли» <30>. Как видим, если Хорн разделял «торговые интересы» и «политический баланс», то в понимании Симкоха оба эти фактора находились в неразрывной связи, причем второй фактически вытекал из первого. О первостепенном значении соображений, связанных с торговлей, для внешней политики писали и многие другие исследователи. В свое время Е. Малколм-Смит подчеркивал: «Вопросы коммерции и торговли занимали главное место в британской внешней политике и служили как нить Ариадны в европейском лабиринте» <31>.

Иную точку зрения высказывают многие современные исследователи. Блэк, не отрицая того очевидного факта, что забота о торговле стояла на одном из первых мест во время дебатов по вопросам внешней политики, тем не менее усомнился в том, что фактор защиты торговых интересов, как он рассматривается в историографии, действительно играл основополагающую роль. В обобщающей статье, в которой проанализирован поиск новых подходов к изучению внешней политики Великобритании, он писал: «Не приходится сомневаться, что торговля была важным лозунгом в дебатах по внешней политике, а дипломаты получали инструкции защищать интересы купечества. И все же было бы ошибкой акцентировать внимание на том, что политика Великобритании была мотивирована главным образом соображениями торговли. Этот взгляд ведет к утверждению, будто бы страна после «Славной революции» была чем-то вроде буржуазного государства, управлявшегося в соответствии с интересами буржуазии» <32>. Нетрудно заметить, что в этом вопросе позиция Блэка во многом сближается с концепцией «традиционного общества» Кларка.

В других работах Блэк дал более детальное изложение своей точки зрения. Он подчеркивал, что само понятие торгового интереса является в известной степени абстрактным, на самом деле существовало много глубоко различных интересов, подчас противостоявших один другому, что ставило правительство в сложную ситуацию, особенно если эти интересы были представлены в парламенте. Блэк утверждал, что внешняя политика не была «просто средством улучшения торговых и промышленных позиций» Великобритании, и приводил ряд аргументов. Во-первых, действия правительства были часто лишь случайным реагированием на давление коммерческих кругов. Всегда ли соответствовали интересам Великобритании интересы купцов, например, Русской или Ост-Индской компаний? Можно ли видеть за отдельными проявлениями дипломатической и государственной помощи отдельным коммерческим группам более или менее систематическую программу поддержки национальной экономики? Во-вторых, Блэк считал, что такого рода действия чаще были второстепенными по отношению к соображениям «большой политики». В-третьих, необходимо учесть, что в британской дипломатической службе существовало явно неблагоприятное отношение к претензиям со стороны коммерческих кругов, что нашло свое отражение в официальной и частной переписке <33>. В вопросе о влиянии коммерческого фактора на внешнюю политику позиция Блэка близка взглядам Дж. Джонса, считавшего, что внешняя политика зависела от активности различных «групп давления», отстаивавших те или иные коммерческие интересы <34>.

Аргументы этих историков следует принять во внимание. Действительно, в каждом конкретном случае различные факторы причудливо переплетались, образуя сложную мозаику разнообразных соображений, как касавшихся блага страны, так и личной выгоды и карьеры. Это не означает, будто бы экономический мотив можно игнорировать. В некоторых случаях он играл решающую роль. Торийский парламент одобрил курс правительства Оксфорда-Болингброка на примирение с Францией, но отверг в июне 1713 г. торговый договор на том основании, что его 8 и 9-я статьи противоречат британским экономическим интересам. Дискуссия по поводу договора свидетельствовала, что интересы британской торговли занимали приоритетное место в аргументации депутатов. С другой стороны, вопрос о том, что более соответствовало экономическим интересам Великобритании: твердый протекционизм вигов или более либеральный подход тори к таможенной политике, сам по себе может быть предметом для дискуссии. Как бы то ни было, историографические дискуссии о роли экономического фактора должны быть приняты во внимание, когда речь идет о политической борьбе в годы войны за испанское наследство, как и во время других войн, в которых участвовала Великобритания в ХVIII столетии.

В ХVIII в. обе политические партии руководствовались в области внешней политики идеями «внешнего политического равновесия» или «баланса сил». При этом накануне и во время войны за испанское наследство имелось в виду традиционное соперничество австрийских Габсбургов и французских Бурбонов как определяющий фактор международных отношений в Европе. И виги, и тори сходились на том, что годы между Вестфальским миром 1648 г. и воцарением Вильгельма на английском престоле были временем небывалого роста силы и претензий Франции на мировое господство <35>. Болингброк полагал, что в результате войны 1689–1697 гг. равновесие было восстановлено, но вскоре снова нарушено вследствие договоров о разделе: «Договоры о разделе вынудили короля Испании написать завещание в пользу Бурбонов и толкнули испанцев, стремившихся предотвратить расчленение своей монархии, в руки Людовика» <36>. Виги считали, что европейское равновесие было разрушено не самими договорами, а тем, что французы их нарушили. Не случайно, узнав о представлении парламента по поводу договоров 1698 и 1700 гг., Вильгельм III, опиравшийся на вигов, сказал, что сожалеть следует не об участии Англии в договорах, а об их вероломном нарушении <37>. Так или иначе при всех расхождениях в трактовке принципа «баланса сил» лидеры обеих партий в 1702 г. склонились к общему мнению, что война неизбежна.

Сам принцип «баланса сил» не был нов в ХVIII в. Он прозвучал у герцога Сюлли при Генрихе IV Французском, в трудах Г. Гроция, Дж. Беллерса, Г. В. Лейбница. Болингброк в «Письмах об изучении и пользе истории», признавая необходимость вступления в войну за испанское наследство, замечал, что нужно было сохранить «равенство на чашах весов, взвешивающих силу». Он писал: «Если бы дело сводилось только к удовлетворению Австрийского дома, чьим правам Англия и Голландия не высказывали большого уважения тогда, когда они были лучше обоснованы, чем после появления завещания, то капля пролитой крови или сумма в пять шиллингов на ссору были бы слишком большой расточительностью. Но это была именно та чаша, на которую в общих интересах было бросить как можно больше тяжести из чаши Бурбонов» <38>. В Утрехтском мирном договоре было впервые отмечено, что его целью является поддержание «баланса сил» в Европе. Концепция «баланса сил» предполагала, что национальные интересы европейских государств различны и поддержание мира возможно только в условиях существования системы союзов, уравновешивающих друг друга. Публицист ХVIII в. Р. Уоллас в годы Семилетней войны, обозревая историю международных отношений в первой половине века, писал о войнах Англии против Людовика XIV: «Обе войны стоили нам дорого, но они были столь же необходимы для нашей безопасности, как и революция (1688 г. – А. С.) Небрежная и слабая политика Карла II привела к тому, что Франция стала опасна для всей Европы. Великобритании вместе с другими странами пришлось принять меры, чтобы обуздать ее чрезмерное могущество. Это ввело нас в расходы, но это не могло вызывать недовольства до тех пор, пока сила Франции не была сокрушена, и это королевство не было поставлено на один уровень с соседними странами» <39>.

В то же время «баланс сил» был понятием достаточно неопределенным. В этой связи историк М. Андерсон подчеркивал, что данное понятие часто использовалось недовольными политиками, особенно теми, кто находился в оппозиции, для атак на правительство и в интересах собственных партийных группировок. «Неопределенность этого понятия делала его лишенным смысла, но, в то же время, несмотря на свою неопределенность, оно легко становилось источником для международной напряженности. Теории «баланса сил» отражали наиболее конструктивный аспект Просвещения – веру в науку и способности человека контролировать ход развития событий и будущее,» – заключал он <40>.

С началом военных действий выявились разногласия между тори и вигами по вопросам военной стратегии. Уже в 1702 г. определились три основных плана. Первый был выдвинут руководителями страны лордами Годольфином, фактически главным министром, и Мальборо, сыгравшим самую важную роль в войне. Эту стратегию обычно называют «вигской” (хотя самих Годольфина и Мальборо трудно безоговорочно отнести к вигам), так как ее поддержала вигская партия. Виги считали, что главный удар по Франции следовало нанести в Южных Нидерландах, а затем перенести военные действия на французскую территорию и идти на Париж. Сам Мальборо был вынужден неоднократно отстаивать эту стратегию в парламенте от нападок тори. Острые дебаты имели место в декабре 1707 г. Лорд Рочестер, припомнив слова маршала Шомберга, что воевать с Францией во Фландрии «все равно что пытаться схватить быка за рога», заявил тогда, что война здесь должна иметь позиционный характер. Мальборо протестовал против этого «непродуманного совета» и предлагал усилить гарнизоны фландрских городов, находившихся под контролем союзников. В противном случае Франция будет брать верх, и в Голландии усилятся те, кто выступает за выход этой страны из войны <41>. Вигские публицисты исходили из того, что победа во Фландрии приведет к капитуляции Людовика XIV <42>. Этот тезис вызывал сомнения у торийских авторов. Хорошо информированный Болингброк позднее доказывал, что у союзников было мало шансов разгромить врага на его территории. Даже если бы удалось добиться успеха на северо-востоке Франции, это не обязательно значило, что правительство Людовика капитулирует, а не продолжит борьбу, удалившись в Лион или «еще куда-нибудь» <43>. Действительно, события свидетельствуют: несмотря на ряд важных побед в Нидерландах в 1702-10 гг., союзники так и не смогли развернуть крупных операций на французской территории.

Два других стратегических плана отстаивали руководители тори. Лорд Рочестер и его сторонники придерживались концепции «деревянных стен» Они считали, что Англия может внести вклад в разгром Франции и в то же время упрочить свое экономическое положение благодаря использованию морского превосходства, поэтому вести войну следует на морях и в колониях. В Европе английские войска могут играть только вспомогательную роль, причем их численность не должна превышать 10 тысяч человек, контингента, установленного англо-голландским договором 1678 г. Рочестер критиковал вигскую стратегию уже в мае 1702 г., а в феврале 1703 г. вышел из состава правительства.

Третий стратегический план предлагался лордом Ноттингэмом, который в отличие от Рочестера признавал, что захват французами Южных Нидерландов мог привести к потерям в британской торговле и создать угрозу для Голландии и германских союзников. Тем не менее, он считал, что тактика в этом регионе должна носить оборонительный характер. Как и Рочестер, Нотгингэм предлагал активизировать войну в вест-индских морях, однако главный удар по врагу следовало нанести на Пиренейском и Апеннинском полуостровах. Он подразумевал ведение крупномасштабных операций в Средиземноморье, активное сотрудничество с австрийцами в Италии и опору на новых союзников – Португалию на Пиренеях и Савойю на Апеннинах. Можно согласиться с мнением Дж. Джонса, полагавшего, что на первом этапе войны, в 1702–1704 гг., английское правительство сочетало обе стратегии («вигскую» и Ноттингэма), развертывая сухопутные силы во Фландрии и направив флот в Средиземное море. После захвата Гибралтара в 1704 г. правительство отказалось от активизации войны в Средиземноморье, то есть перешло к «вигской» стратегии <44>.

Остановимся вкратце на ходе военных действий. На море британский флот явно господствовал. В сентябре 1702 г франко-испанская эскадра была разгромлена в сражении в бухте Виго у побережья Испании, хотя попытка овладеть портом Кадис в 1703 г. провалилась. В 1704 г. был захвачен Гибралтар, и в том же году в битве при Малаге союзники отстояли это завоевание. Во Фландрии и в Германии также был одержан ряд побед. В 1704 г. Мальборо одержал победу при Бленгейме. Победа при Рамильи в 1705 г. позволила очистить от французов испанские Нидерланды. В 1708 г французский маршал Вандом сумел взять Гент и Брюгге, но уже через несколько недель французы были вновь разгромлены при Ауденарде. Хотя фландрские города были освобождены, развить успех не удалось. Сражение при Мальплаке (сентябрь 1709 г.). завершившееся без явного победителя, в Англии расценили как поражение Мальборо, что способствовало распространению идеи мира. Уже после фактического выхода Англии из войны в мае 1712 г. австро-немецко-голландские войска были разгромлены маршалом Вилларом при Денене. Другим важным очагом войны был Пиренейский полуостров. После первых успехов (лорд Питерборо взял Барселону, а генерал Галвей вошел в Мадрид) последовали военные неудачи, главной из которых было поражение Галвея при Алмансе в 1707 г. Русский посол А. Матвеев сообщал канцлеру Г. И. Головкину из Лондона о впечатлении, произведенном известием о поражении: «Урок союзников при нещасливой бывшей баталии в Гишпании подтвердился здесь, и двор здешний весьма себя унывно показал, и особливе неприятны последующие ведомости, что Ара-гония и Валенсия со многой частью городов и народов… от своих городов ключи принесли» <45>. После Алмансы французский командующий герцог Бервик «запер» Карла Габсбурга в Каталонии. Ход войны в Испании и обстоятельства битвы при Алмансе стали предметом острых дискуссий в парламенте и прессе Англии.

Борьба политических партий по вопросам военной стратегии проходила в двух направлениях. Во-первых, тори обвинили правительство, что оно уделяло недостаточное внимание испанскому фронту, следовательно, виновно в неудачах союзников на Пиренеях. Во-вторых, тори обвиняли вигов в недостаточном внимании к нуждам флота и неправильном использовании его мощи. Как видим, в позиции тори нашли отражение концепции Рочестера и Нотгингэма, выдвинутые еще в начале войны. Критика стратегии и тактики вигского правительства несколько ослабла в 1704–1707 гг. под влиянием побед, достигнутых Мальборо, и усилилась после 1707 г. Еще больше борьба по этому вопросу обострилась после прихода к власти торийского правительства и в связи с подготовкой общественного мнения к выходу из войны.

После Алмансы в парламенте проходили острые споры о значении фландрского и испанского фронтов. О них сообщал в Россию Матвеев. Сам он считал, что неудачи союзников в Испании связаны с трудностями доставки туда войск и снаряжения: «Хотя королева здесь со Штатами Генеральными всевозможные вспоможения чинят и войск отсюда дополное число на помочь в Гишпанию посылать намерены, однако дальнее расстояние чрез море продолжительное, и не могут пощастится чрез горные и близкие пути. Насупротив же король французский по удобству времени и по самой близости своего королевства с Гишпанией непрерывно от себя посылает войска туды и тем множит» <46>. Напротив, тори видели в поражениях следствие неправильной политики вигов. Во время дебатов в декабре 1707 г. Мальборо сообщил, что существует договоренность с австрийским императором о посылке на Пиренеи австрийской армии под командованием принца Евгения Савойского. Единственную сложность он видел в «обычной медлительности» венского двора. В ответ Рочестер привел слова Евгения, который якобы сказал, что его солдаты скорее предпочтут, чтоб казнили по жребию каждого десятого, чем идти в Испанию <47>. Матвеев также сомневался, что этот план будет проведен в жизнь: «Цесарский двор не склоняется с мнением здешнего, чтоб принц Евгений в будущую компанию имел свою команду в Гишпании» <48>. Обе палаты парламента представили резолюции, составленные под влиянием тори.

Победа вигов на выборах 1708 г. отложила дальнейшее обсуждение войны в Испании вплоть до 1711 г., когда к власти пришли тори. В палате лордов прозвучали обвинения в адрес Питерборо и Галвея. Как заявил лорд Полетт, «нация в течение многих лет была вовлечена в дорогостоящую войну, и народ желает знать, как были использованы его деньги, почему службой в Испании пренебрегали, почему многие рассматривали свои посты там как синекуры» <49>. Питерборо сумел оправдаться. Палата лордов даже объявила ему благодарность. В своем выступлении он фактически переложил вину на правительство, заявив, что его армия испытывала постоянный недостаток в людях, деньгах, лошадях, фураже. Петиции Галвея, составленные им в свою защиту, были отвергнуты. Его действия были признаны «бесчестьем для британской нации». Одно из обвинений в адрес Галвея состояло в том, что он предоставил чрезмерную самостоятельность португальским отрядам, входившим в его корпус. Утверждения членов правительства Годольфина, Купера, Сандерленда, Мальборо, что они всегда стояли за наступательную войну в Испании, не были приняты во внимание. Мнение торийского большинства выразил лорд Полетт, возложивший вину за поражение английских войск на правительство Годольфина: «Битва при Алмансе была следствием мнения и прямых директив министерства» <50>.

После Малаги не было крупных сражений на море. Французские эскадры были «заперты» в своих портах. Поэтому французы избрали корсарскую тактику, нападая на торговые и военные корабли конфедератов, если те уступали им в силе. В ответ Англия ввела систему конвоирования торговых кораблей. Принятый в 1706 г. «Акт об увеличении числа моряков» обязывал городские магистраты заниматься розыском лиц, знакомых с морским делом и не находившихся на королевской службе. Эти и другие меры не спасали купцов от потерь. Поступившая в парламент в декабре 1707 г. петиция двухсот именитых купцов Сити сообщала о недостатке конвоев и больших потерях и положила начало дискуссиям. Тори лорд Хавершам говорил об отчаянном положении Англии и необходимости спасать «несчастный тонущий остров”. Он заявил: «Наши флот и торговля так взаимосвязаны, что их нельзя отделить. Торговля – мать и нянька моряков, моряки – жизнь флота, флот – безопасность и зашита торговли, а также богатство, сила и слава Великобритании» <51>. В результате обсуждений палатой лордов был принят документ, в котором утверждалось: купцы не находили должной помощи, конвои были слабы, и их приходилось слишком долго ждать, что вело к порче товаров и потере рынков. Ответственность возлагалась на Адмиралтейство, которое возглавлял до конца 1708 г. супруг королевы Анны принц Георг Датский. В своем ответе Адмиралтейство указывало, что морские потери Англии меньше, а потери противника больше, чем в Девятилетней войне, случаи гибели или захвата торговых судов объяснялись неопытностью их капитанов. Заявления тори не были вполне справедливыми. Очевидно, что попытки Франции прервать британскую торговлю провалились. Показатели морской торговли Англии в 1712 г. были выше, чем в 1702 г. <52>.

После прихода к власти тори обвинили своих противников в пренебрежении нуждами флота. В представлении палаты общин королеве от 31 мая 1711 г. говорилось о «разорительной и вредной» политике вигов, использовавших выделенные для него деньги на нужды сухопутных войск <53>. Факты, однако, свидетельствуют, что хотя виги и придавали первостепенное значение континенту, но не забывали и о флоте. Численность военного флота за годы правления Анны не сократилась, причем активнее всего строительство и перестройка старых кораблей в доках проходили именно до прихода тори к власти. Наибольшее число рабочих на верфях числилось в начале 1712 г., затем оно резко падает <54>. Таким образом, представление о вигах как о партии, не заботившейся о флоте, а о тори как о партии, способствовавшей его росту, выглядит упрощенным. По существу, при всех расхождениях обе партии видели в нем залог могущества своей страны.

В адрес вигов звучали также обвинения в том, что они игнорировали возможность ведения активных военных действий в испанских колониях в Америке. Вигские публицисты утверждали, что такого рода планы были попросту нереальны. Фр. Хар сравнивал проект посылки английского флота в Вест-Индию с организацией экспедиции на Луну. Он утверждал, что именно опыт войны показал правительству вигов, что ее судьбы решаются на европейском континенте. Он также ссылался на неудачу квебекской экспедиции, организованной торийским правительством в 1711 г. <55>. Английский историк адмирал Х. Ричмонд, изучивший возможности войны в Вест-Индии, считал, что альтернативы политике вигского кабинета не существовало <56>.

С вопросом о стратегии военных действий связан вопрос об отношениях с союзниками. «Великий союз» против Франции фактически складывался уже в годы Девятилетней войны. Сам договор, объединивший Англию, Голландию и Империю, был подписан в Гааге в 1701 г. и допускал признание Филиппа Бурбона королем Испании только при условии очень больших территориальных уступок с его стороны в Нидерландах и Италии и предоставлении существенных торговых привилегий. В 1701–1703 гг. коалиция расширилась за счет Дании (которая, будучи втянутой в Северную войну, в военных действиях на Западе не участвовала), Пруссии, Португалии, ряда германских княжеств и герцогства Савойского. Обе партии признавали необходимость объединения сил. В то же время их отношение к Великому Союзу различалось. По замечанию Дж. Холмса, если виги видели в нем «конструктивный и важный инструмент переустройства Европы», то тори рассматривали его как «неприятную военную необходимость» <57>. В ходе войны эти различия еще более углубились, а с началом борьбы тори за подписание мира приняли форму прямых антисоюзнических выступлений, пик которых пришелся на 1711–1712 гг. Критика союзников имела, таким образом, преимущественно пропагандистский характер.

В то же время она была отражением реальной дипломатической борьбы, которая имела место внутри Великого Союза. Стремление Голландии получить и использовать фландрские города в качестве «барьера» против Франции наталкивалось на сопротивление Англии, Австрии, Пруссии. Усиление имперцев в Италии вызывало обеспокоенность у Англии и Голландии за будущее их средиземноморской торговли. Поэтому Англия поддержала савойскую дипломатию в требовании предоставления «барьера» против Франции <58>. Между Австрийской империей и Пруссией начиналась борьба за гегемонию в Германии. Оставались острыми экономические и торговые противоречия между Англией и Голландией. Современник считал, что голландцы вытесняют англичан из торговли с Востоком и Россией <59>. В начале ХVIII в. утверждалось экономическое превосходство Великобритании и ее лидерство в англо-голландском союзе. Это позволяло вигским публицистам отодвигать на задний план противоречия между этими двумя странами и указывать на необходимость укрепления союза между ними с целью спасения торговли обеих <60>. Голландия представала, таким образом, в качестве главного «естественного союзника».

Характерное для ХVIII в. понятие о «естественных союзниках» и «естественных противниках» было порождено господствовавшей тогда концепцией «баланса сил». Его источником также стали просветительская идеология, соображения геополитического плана, взаимные интересы или острая конкуренция в экономической области, религиозный фактор. Общепризнанным «естественным противником» считалась Франция. Схватка британского льва и галльского петуха была излюбленным сюжетом для политических карикатур. Некоторые современники сравнивали отношения между двумя странами с отношениями между Римом и Карфагеном. На антифранцузские настроения повлияли и общественные представления о политическом устройстве Франции. Для англичан в ХVIII в. именно Франция являлась образцом авторитарного государства, управлявшегося деспотическими методами. Бастилия и lettres de cachet были символами таких порядков. Дж. Блэк подметил, что руководителей провинциальных собраний в Австрийской империи, противостоявших абсолютизму Иосифа II, в Англии считали заговорщиками, а парламенты во Франции, занимавшие сходные позиции, рассматривались как институты, защищавшие принципы свободы <61>. Нелишне вспомнить и о том, что Россия, которую на протяжении долгого времени оценивали как «естественного союзника», была самодержавным государством. Так что можно признать, что идеологический фактор не играл главной роли в поиске союзников.

В чем истоки англо-французских противоречий в ХVIII в.? Действительно ли они были непреодолимыми? Выступая в парламенте в 1739 г., Р. Уолпол говорил: «Джентльмен, произносивший речь до меня, утверждал, что естественные интересы Англии и Франции абсолютно не совместимы, из чего вытекает, что любой первый министр Франции, искренне заботящийся о своей стране, будет неизбежно подрывать и разрушать интересы Великобритании. Сэр, по моему скромному мнению, можно считать, что нынешний французский министр правит, стремясь сделать свой народ счастливым, насколько позволяет конституция этой страны, и при этом ничем не ущемляет коммерции Великобритании и не вызывает нашей ревности» <62>. Как видим, Уолпол допускал возможность добрососедских отношений с Францией. Чем же был англо-французский союз 1716–1731 гг.: случайным эпизодом в дипломатической истории ХVIII в. или проявлением разумной и дальновидной политики? Было ли разрушение этого союза неизбежным или оно явилось следствием ошибок политических руководителей? Сохранялись ли возможности для политического сближения Англии и Франции в середине и второй половине ХVIII в.? На эти вопросы довольно трудно дать однозначный ответ, хотя в историографии продолжает преобладать концепция, в соответствии с которой Англия и Франция оцениваются как страны, являвшиеся в ХVIII в. антагонистами.

Довольно враждебно развивались и англо-испанские отношения. Англо-испанские противоречия имели долгую историю. Можно признать, что фактор колониального соперничества играл в этом случае особенно важную роль. Условия Утрехтского мира способствовали углублению противоречий между двумя странами. Ассиенто порождало дискуссии о торговых правах англичан в Испанской Америке. Проблема Гибралтара продолжала остро обсуждаться на протяжении всего ХVIII в. Не были урегулированы споры о границах между британскими и испанскими владениями в Северной Америке. Тем не менее, в разгар конфликта, угрожавшего войной, в мае 1738 г., Г. Пэлхэм замечал в парламенте: «Разве король Испании или министры Его Британского Величества ответственны за действия губернаторов в Америке, за дурное воплощение данных им инструкций?» <63>.

Главным из «естественных союзников» на протяжении первой половины ХVIII в. считалась Голландия. После воцарения Вильгельма III в Англии казалось, что англо-голландское соперничество осталось в прошлом. Несмотря на трения, возникшие между двумя странами при обсуждении Утрехтского мира, все ведущие политики признавали в первой половине ХVIII в., что англо-голландский союз – одна из основ внешней политики Великобритании. Сомнения в этом появились во время войны за Австрийское наследство, в которую Голландия так и не вступила. Тогда герцог Бедфорд употребил для характеристики англо-голландских отношений выражение, относившееся к Франции и Испании: «Живой, привязанный к мертвому» <64>. Семилетняя война еще более разделила Англию и Голландию, а во время Американской войны Голландия прямо выступила против Великобритании. Другим «естественным союзником» считалась в первой половине ХVIII в. Австрия, отношения с которой также расстроились во второй его половине. Интересы Англии и Австрии расходились настолько, что этот союз подчас называют «неестественным естественным союзом» <65>.

На роль «естественного союзника» претендовала в политическом и общественном мнении Англии и Россия. Такое представление формировалось совсем непросто. Вплоть до 1730-х гг. в отношениях между двумя странами преобладала конфронтация, что даже привело к разрыву в 1720 г., но не прервало торговли. М. Робертс утверждал, что «естественным» союз между Англией и Россией мог быть только с точки зрения взаимной экономической зависимости, и даже находясь в разных коалициях в годы Семилетней войны, обе страны сохранили дипломатические отношения <66>. Экономические интересы привели к подписанию торговых соглашений между ними в 1734 и 1766 гг., но долгие переговоры о восстановлении политического союза, заключенного в 1741 г., так и остались безрезультатными. В годы Американской войны Россия проводила по отношению к Великобритании недружественную политику. Одним из уроков дипломатической борьбы в ХVIII в. был фактический отказ от концепции «естественного союзничества». В XIX в. Пальмерстон дал классическое определение содержания внешней политики Великобритании: «У нас нет ни друзей, ни врагов, а есть только собственные интересы». В ХVIII в. концепция «естественного союзничества» продолжала оставаться одним из элементов внешнеполитического мышления, и это необходимо учесть при анализе позиций государственных деятелей и партийных группировок.

Вернемся к отношениям между Англией и ее союзниками в годы войны за испанское наследство. Трения с Голландией имели место в течение всех лет войны. Они касались как экономических, так и политических вопросов. Посол Матвеев писал в Россию: англичан раздражало, что голландцы ловили сельдь у берегов Шотландии, «и великую прибыль, развозя во Францию, в Гишпанию и в Италию, получают» <67>. Вообще в парламенте постоянно звучало мнение, что торговля с Францией, которую, несмотря на войну, Голландия продолжала, должна быть прекращена. Кроме вопроса о «барьере» во Фландрии, острым был вопрос о Гибралтаре. Анонимный памфлетист, сторонник Уолпола, признал позднее: «Даже союзники не хотели, чтобы это важное место (Гибралтар – А. С.) принадлежало нам» <68>. Болингброк подмечал «завистливый взгляд голландцев, направленный на наши привилегии и исключительное право владеть Гибралтаром и островом Менорка» <69>. В парламенте и прессе Англии звучало мнение, что голландцы не выполняют в полном объеме своих обязательств по субсидированию членов Великого Союза, и это бремя тянет одна Англия. Это признавали даже виги, но они считали, что это не повод для ссоры с главным союзником. В 1708 г. известный вигский публицист и политик Аддисон, косвенно признавая невозможность для Голландии полностью вносить свою квоту, писал, что «слабости союзников – доказательство того, что надо удвоить наши усилия, а не свертывать борьбу с врагом» <70>. Много позже, когда борьба за Утрехтский мир осталась далеко в прошлом, Болингброк признал: «Голландцы не сократили свою торговлю и не переобременили ее налогами. Они вскоре изменили размер своего вклада и все же даже после этого испытывали затруднения. Как бы то ни было, следует, однако, признать, что они напрягали все свои силы, они и мы оплачивали все счета войны» <71>.

До времени, когда тори начали дипломатическую подготовку мира, англо-голландские противоречия оставались в известной мере в тени. Английский историк Д. Кумбс писал: «Во время войны отношение британцев к голландцам было показателем их отношения к войне в целом. Развертывание кампании против голландцев было фактором в борьбе тори за заключение мира» <72>. Характерно, что он видел истоки разногласий в различном отношении британских политиков к республиканскому устройству Генеральных Штатов. В 1711–1713 гг. главным объектом критики в Англии стал «первый договор о барьере» 1709 г., поскольку в нем признавалось право Голландии на контроль над фландрскими городами в обмен на гарантии протестантскому наследованию по ганноверской линии. В знаменитом памфлете Свифта упор делался на то, что это противоречило экономическим интересам Великобритании: «Голландцы станут полными хозяевами в Нидерландах, установят там свои пошлины, ограничения и запрещения, разовьют шерстяную мануфактуру, которую будут сбывать в Германии» <73>. Он также считал, что гарантии по вопросу о престолонаследии лишь наносили ущерб безопасности Англии. Во время дебатов в палате общин (февраль 1712 г.) Сент-Джон заявил, что «барьер» был барьером не против Франции, а против Австрийской империи. Большинством в 238 голосов против 104 палата постановила, что договор 1709 г. был «разрушительным и бесчестным для английской нации» <74>. Подписавшего договор виконта Тауншенда палата объявляла «врагом нации». В результате дипломатического давления в январе 1713 г. Голландия была вынуждена согласиться на подписание второго «договора о барьере», заложившего основу для соответствующих статей Раштадского мира. По нему голландский «барьер» был значительно урезан, а Южные Нидерланды перешли австрийскому императору.

Португалия присоединилась к Великому Союзу в 1703 г. во многом благодаря активной деятельности британского купца и дипломата Джона Метуэна. Борьба за присоединение Португалии была одновременно борьбой за вытеснение французов с португальского и бразильского рынков <75>. Португальский король Педро обязался собрать армию, часть которой содержалась за его счет, а также за счет субсидий союзников, то есть фактически Англии. Однако виги рассчитывали не только на португальских солдат, но и на использование португальской территории как плацдарма для развертывания войны в Испании. На это указывал Метуэн <76>. Было еще одно важное соображение. Как отмечалось в анонимном вигском памфлете, «вовлечение португальского короля дало нам отличный порт и удобство для ведения войны в Испании» <77>. Историк Ст. Конн справедливо заметил, что пока Гибралтар еще не был должным образом укреплен, именно контроль над Лиссабоном позволил сохранить его <78>. Наряду с политическим договором между двумя странами был подписан торговый договор, который, по признанию известного вигского публициста Р.Стила, позволил «Португалии, посылавшей нам золото в обмен на шерстяную мануфактуру, на время войны заменить для нас Испанию» <79>. Метуэн более чем откровенно заявлял в парламенте, что этот договор сведет португальскую шерстяную промышленность на нет благодаря свободному притоку английской мануфактуры <80>.

Когда тори вели борьбу за мир, договоры Метуэна подверглись критике. Свифт утверждал, что они свелись к защите берегов Португалии британским флотом <81>. Речь также шла о том, что король Португалии не выполнил своих обязательств по содержанию войск. Об этом говорилось в представлении палаты общин от 1 марта 1712 г. <82>. Еще виги в годы войны признавали, что Португалия не поставляет на фронт необходимого количества солдат. В 1708 г. в ответ на соответствующее обращение палаты вигское правительство так формулировало свою позицию: «Португальский король ввел в бой значительные силы, но точно определить их численность нельзя, так как подобного рода расследование враг может использовать для разрушения нашего союза» <83>. Действительно, португальское правительство опасалось лишиться войск в самой стране. Посол Матвеев писал летом 1707 г. из Лондона: «О короле Португалии пишут, что он конницей весьма беден, как нам его министр здешний сказывал, и чает он, что французское войско с гишпанским намерены конечно наступать на самые границы Португалии» <84>.

Критика в адрес Австрийской империи была менее острой. Это иногда объясняют тем, что она не была опасна для Англии в качестве торгового конкурента, как это было в случае с Голландией. Главным поводом для критики было то, что австрийцы почти целиком сосредоточились на Италии. По подсчетам Свифта, Империя направила на другие театры военных действий только 20 тысяч человек вместо обещанных 90 тысяч. Он объяснял неудачу англо-голландцев при Тулоне в 1707 г. отсутствием поддержки со стороны Австрии <85>. Напротив, Хар считал последнее следствием ошибок в командовании, а недопоставку войск оправдывал необходимостью воевать с «недовольными» в Венгрии, что, по его мнению, тоже было вкладом в борьбу с Францией <86>. Характерно, что тори практически не критиковали герцога Савойского, в котором видели противовес австрийскому влиянию в Италии.

Что касается Империи в целом, то Свифт осуждал практику вигского правительства «нанимать» солдат в Германии. Он утверждал, что германские князья действовали как шантажисты, они требовали за участие в войне субсидий, а должны были безвозмездно поддержать австрийского императора как главу Священной Римской Империи. Действительно, договоры с князьями фактически лишь устанавливали цену за «кровь подданных». Несколько отличался только договор с Пруссией, где речь шла о более значительном контингенте войск, чем в других случаях, а также признавались ее территориальные претензии на Верхний Гельдерн, Кельн и часть Баварии. По мнению Хара, использование германских наемников «к нашей выгоде спасало английскую кровь и деньги», так как французы были готовы платить, чтобы князья держали солдат в своих владениях <87>.

Вопрос о заключении мира стал самым злободневным политическим вопросом после прихода к власти кабинета лорда Оксфорда в 1710 г. О мире говорили и раньше. Уже в 1705 г. Франция пыталась выяснить условия, на которых союзники пойдут на мир. Секретные переговоры велись в 1709–1710 гг., но отказ Людовика согласиться выступить против Филиппа Бурбона, если тот не отречется от испанского престола, сделал договор невозможным. В историографии, однако, преобладает мнение, что по меньшей мере вплоть до битвы при Мальплаке в 1709 г. обе партии сходились на том, что для сокрушения Франции продолжение войны необходимо <88>. В то же время американский ученый И. Крамник указывал, что группировка Сент-Джона, к которой присоединились и сторонники Оксфорда, охладела к войне уже после битвы при Рамильи в 1706 г. <89>. Как видим, изменение позиций тори обычно связывается с ходом войны (в 1706 г. стало ясно, что война приобретает затяжной характер, в 1709 г. тори убедились, что Франция все еще не истощила своих ресурсов). «Оттеснив» «старых» лидеров партии во главе с Ноттингэмом, Оксфорд и Сент-Джон приступили к подготовке мира. Отношения в новом кабинете были далеки от дружественных. Как заметил русский дипломат Б. И. Куракин, «партия торрисова хотя ныне в силу пришла, но для несогласия между нынешними министрами недолго, чают, продолжит. Как уже прошлой недели в понедельник великий канцлер (Оксфорд – А. С.) с милордом Ротшейтером (Рочестером – А. С.), президентом консилия. имел ссору, также и другие в несогласия приходят» <90>. Вопрос о войне стал поводом для беспорядков в ряде городов. В ноябре 1712 г. они имели место в Эксетере, будучи приурочены ко дню рождения покойного Вильгельма III. В 1713 г. в Бристоле выборы в парламент сопровождались стрельбой. Особую тревогу у правительства вызвали сведения о подготовке вигами демонстраций, приуроченных ко дню рождения королевы Елизаветы I <91>.

Тори осознавали, что условием для выхода Англии из войны была соответствующая подготовка общественного мнения. Задача не была сформулирована сразу. Поначалу речь шла о переломе и победоносном завершении войны. Американский историк Д. Фрэнсис заметил: «Встав у власти, тори в течение некоторого времени делали вид, что не намерены менять внешнюю политику» <92>. Они начали кампанию дискредитации вигов, главным объектом которой стал Мальборо. Уже в ноябре 1710 г. Свифт в журнале «Экземинер» намекал на продажность герцога. В 1711 г. Мальборо сместили с поста командующего. Свифт разоблачал и других вигов. Его сатирический стих «О свойствах жезла, принадлежащего волшебнику Сиду Хэмету» был направлен против Годольфина, которого именовали в «Экземинере» мистером Хитрая Лиса. Вигский журнал «Спектейтор» свои номера посвящал защите Мальборо, Уортона, Метуэна – тех, на кого нападали торийские публицисты.

Вопрос о мире был поставлен прямо в 1711 г., когда скончался австрийский император Иосиф I. Императорский престол унаследовал габсбургский кандидат на испанское наследство Карл. По мнению лидеров тори, борьба за его права в Испании утратила всякий смысл. Пришла пора отменить парламентскую резолюцию «Нет мира без Испании». Когда в декабре 1711 г. виги внесли поправку к резолюции по речи о королевы о том, чтобы мир не заключать, пока Испания не освобождена от власти Бурбонов, это было отвергнуто палатой большинством в 232 голоса против 106 <93>. Следовательно, доказывали тори, цели войны достигнуты, а воевать за чужое достоинство не в интересах Англии. Кроме того, расходы на войну ложатся непосильным бременем. В апреле 1714 г. парламенту был представлен документ, в котором указывалось, что они составили 68,5 млн. ф. ст.<94>. Свифт писал, что это вело Англию к обнищанию. Болингброк утверждал, что за войну ратовали только «денежные мешки», так как черпали благодаря ей огромные доходы <95>. Наконец, тори ссылались на международную ситуацию. Они утверждали, что в связи с продолжавшейся Северной войной любой из германских союзников, даже сам прусский король, могут быть вынуждены в любой момент выйти из войны на западе. Характерно, что русские дипломаты усматривали различия в отношении партий в Англии к России. Куракин сообщал осенью 1710 г. о предстоявших изменениях в правительстве: «И ежели торрис, то можем быть лучше благонадежны к своим интересам, а ежели партия вика, то весьма противна нам» <96>. В донесении о составе торийского кабинета он выделял Рочестера, который «к нашим интересам склонен» <97>. Впрочем, надежды Куракина, что приход тори к власти улучшит англо-русские отношения, не оправдались.

Дискуссии о заключении мира вылились в «памфлетную войну», подобной которой никогда не было раньше. Классический пример воздействия прессы – памфлет Свифта «Поведение союзников и прошлого министерства», эффект от которого сравнивают с эффектом разорвавшейся бомбы. В этой связи целесообразно вспомнить, что в современной консервативной историографии высказывается сомнение, насколько в самом деле велико влияние прессы на формирование внешней политики в ХVIII в. По мнению Робертса, освещение внешней политики в прессе не было глубоким и содержательным. Некоторые журналы давали довольно полную информацию о событиях, происходивших в европейских странах, но чаще всего это было поверхностное описание, а не глубокий анализ. Один из самых популярных журналов, «Gentlemen’s Magazine», ограничивался лишь краткой информацией о происходившем за границей, его читатели больше интересовались различными курьезами или способами лечения ангины. Что касается памфлетистов, то у каждого из них были обычно собственные излюбленные темы, будь то ужесточение политики по отношению к Франции или антиганноверизм. Чаще всего их суждения были поверхностны, а прогнозы туманны <98>.

Блэк склоняется к более осторожной оценке влияния прессы и общественного мнения в целом на формирование внешней политики. Он считает, что роль прессы не может быть определена однозначно. Если говорят о низком уровне публикаций по этим вопросам, что принимается за стандарт? Этот автор утверждает, что обсуждение внешней политики проходило на довольно высоком информативном уровне, а руководители внешней политики далеко не всегда игнорировали результаты этого обсуждения <99>. По поводу влияния общественного мнения он писал следующим образом: «Оценить роль общественного мнения нелегко. Подчас это может быть самым простым объяснением смены правительственного курса, как это было в отношениях с Россией в 1791 году. Это удобное объяснение, когда нельзя предложить ничего другого… Не совсем ясно, что современники понимали под общественным мнением» <100>. Робертс выражался более категорично: «В основном публицисты и политики действовали в русле равнодушия, которое было характерно для отношения всей нации к тому, что происходило на континенте» <101>.

На Утрехтском конгрессе был разработан ряд соглашений: два договора, политический и торговый, с Францией, и два с Испанией, дополненных также ассиенто, предоставлявшим британским купцам право ввозить африканцев-рабов в испанские колонии в Америке. Особые споры вызвало в Англии содержание торговых договоров. По поводу англо-французского договора звучали протесты вигов и многих представителей буржуазии, причем особенно в связи с его 8 и 9 статьями, вводившими режим наибольшего благоприятствования в торговле, и восстанавливавшими таможенный тариф 1664 г. В многочисленных петициях купцы предупреждали, что отказ от твердого протекционизма приведет к потерям для британской экономики. В памфлетах доказывалось, что тариф 1664 г. «за двадцать лет, с 1668 по 1688 год, принес такой же ущерб, что и две войны с Францией» <102>. В защиту договора выступил в ряде памфлетов Д. Дефо. Характерно, что при этом он пытался обращаться именно к буржуазной аудитории. По поводу ассиенто виги заявляли, что можно и нужно было добиться открытой торговли с испанской Америкой для Англии, а не ограничиваться предложенными квотами. В парламенте даже высказывалось подозрение, что лидеры тори, включая Болингброка, подкуплены испанцами <103>.

Если в вопросах новой торговой политики тори так и не удалось добиться однозначной поддержки парламента, то в политических вопросах дело обстояло иначе. Здесь парламентское большинство выразило поддержку, а критику вызывало скорее не само содержание договоров, а то, как правительство проводило их в жизнь. Самым острым был вопрос о Дюнкерке, который вопреки содержанию договора так и не был разрушен. Позднее Болингброк написал трактат, в котором доказывал, что во время Утрехта и после него тори последовательно настаивали на разрушении Дюнкерка и вину за невыполнение этого пункта договора надо возложить на вигов, пришедших к власти в 1714 г. <104>. На необходимости добиться разрушения Дюнкерка настаивал известный вигский публицист Р. Стил <105>. Впрочем, как считал Дж. Блэк, вопрос о Дюнкерке, поднимавшийся на протяжении почти всего ХVIII в., был скорее поводом для политических обвинений, чем реальным требованием. В стратегическом плане куда опаснее Дюнкерка был для Англии Брест <106>. Кроме вопроса о Дюнкерке, поводом для критики торийских условий мира было сохранение за Францией острова Кейп-Бретона у американского побережья. Виги составили специальный мемориал и представили его в парламент. В нем доказывалось, что это решение опасно экономически и создает угрозу английским колониям в случае новой войны с Францией <107>.

В связи с договором с Испанией главным основанием для критики было то, что тори пренебрегли интересами каталонцев, которые на протяжении всей войны оставались самыми верными сторонниками союзников на Пиренейском полуострове. Современник так описывал эвакуацию английских войск из Барселоны в ноябре 1712 г.: «Испанцы, убедившись, что оставлены на произвол судьбы, называли нас предателями, простой народ швырял в нас камнями» <108>. Стил с пафосом восклицал: «Кто может вспоминать о каталонцах без слез? Храбрый несчастный народ. Втянутый в войну морскими державами, он ожидал от них облегчения и защиты. Сейчас этот народ покинут, он брошен на произвол находящегося в ярости монарха, чьим интересам он всегда противостоял» <109>. Во время дебатов в парламенте тори переложили ответственность на австрийцев: «Когда король Карл занял имперский престол и покинул их (каталонцев – А. С.), наши должностные лица лишились возможности действовать в их пользу» <110>.

Как видим, политические дискуссии между вигами и тори в начале ХVIII в. во .многом определялись проходившей тогда войной за испанское наследство. Политическая борьба принимала подчас весьма острые формы, и в ходе ее высказывались различные суждения о стратегии и тактике военных действий, об отношениях с союзниками, об условиях заключения мира. Политические противники резко обвиняли друг друга в проведении политики, противоречившей национальным интересам страны. В позициях различных сил проявились требования, которые четко прослеживаются в политической борьбе в дальнейшем. Вместе с тем нельзя игнорировать того, что взгляды политиков и целых группировок не были статичны, они менялись, причем не только с изменением исторической обстановки, но и по личным мотивам.

Примечания

1. Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 2. С. 365.

2. Hallam H. Op.cit. Р. 214.

3. Lecky W. A History of England in the Eighteenth Century L., 1878. P. 122.

4. Feiling K. A History of the Tory Party 1640–1714. Oxford. 1924. P. 24.

5. Walcott R. English Politics in the Early Eighteenth Century. Cambridge. 1956. P. 34.

6. Clark J. Revolution and Rebellion. State and Society in England in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. Cambridge 1986. P. 154–155.

7. Ibid. P. 125.

8. Ibid. P. 158.

9. Cm.: Trevelyan G. M. England under Queen Anne. V. l–3. L., 1930–1934.

10. Plumb J. The Growth of Political Stability in England 1675–1725. L., 1967. P. XVIII.

11. Ibid. P.8.

12. Holmes G. British Politics in the Age of Anne. L., 1967. P. 162. См. также: Idem. The Making of a Great Power. Late Stuart and Early Georgian Britain 1660–1722. L., 1993.

13. Speck W. Tory and Whig 1701–1715. L., 1971. P. l.

14. Holmes G. British Politics… P. 66.

15. William III and Louis XIV. Essays 1680–1720. By and for M. A. Thompson / Ed. by R. Hatton and J. S. Browley. Liverpool. 1968. P. 135.

16. Holmes G. The Making of a Great Power. P. 243.

17. Horn D. B. Britain and Europe in the Eighteenth Century. Oxford..1967. P 17.

18. Holmes G. British Politics… P. 64.

19. Trevelyan G. M. Select Documents for Queen Anne’s Reign. Cambridge. 1929. P. VI–VII.

20. JHL. V. XYI. P. 623.

21. Parl. Hist. V. 5. C. 1270.

22. Avenant Ch. Essays upon 1.Balance of Power. 2. The Right of Making War. Peace and Alliances. 3. Universal Monarchy. L., 1701. P. 55.

23. The True Picture of Modern Whig. L., 1701. P. 33.

24. Parl. Hist. V. 5. C. 1245.

25. Hare Fr. The Allies and the Late Ministry Defended. L., 171 1. Part 1. P. 9.

26. Parl. Hist. V. 5. C. 1250.

27. Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 7. С. 219.

28. Гуревич Я. Г. Война за испанское наследство и коммерческие интересы Англии. СПб., 1884.

29. Ноrn D. B. Great Britain and Europe… P. 381.

30. England’s Rise to Greatness / Ed. by St. Baxter. Berkerley. 1983. P. 151.

31. Malcolm-Smith E. British Diplomacy in the Eighteenth Century 1700–1789. L., 1937. P. 16.

32. British Politics and Society from Walpole to Pitt 1742–1789 / Ed. by J. Black. L., 1990. P. 166.

33. Black J. British Foreign Policy in the Age of Walpole. Edinburg. 1985. P. 99.

34. Jones J. R. Britain and World 1649–1815. Brighton. 1980. P. 14.

35. Cm.: Bolingbroke. A Letter to Sir W. Windham. L., 1787. P. 216.

36. Bolingbroke. A Collection of Political Tracts. L., 1775. P. 40.

37. Parl. Hist. V. 5. C. 1238.

38. Болингброк. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978. С. 120.

39. Characteristics of the Present Political State of Great Britain. L., 1758. P. 102.

40. Studies in Diplomatic History / Ed by R. Hatton and M. S. Anderson. L., 1970. P. 197.

41. Collection of Parliamentary Debates in England. V. 5. L., 1739. P. 136.

42. Hare Fr. Op. cit. Part IV. P. 11; Barrington J. A. Dissuasive from Jacobism. L., 1713. P. 33.

43. Болингброк. Письма… С. 139–140.

44. Jones J. Op. cit. P. 160–162.

45. ЦГАДА. Ф. 35. Оп. 1. Д. 306. Л. 7–8 об.

46. Там же. JI. 81.

47. Parl. Hist. V. 6. С. 607.

48. РГАДА. Ф. 35. Оп. 1. Д. 317. Л. 1.

49. Parl. Hist. V. 6. С. 961.

50. См.: Ibid. С. 975–980.

51. Ibid. С. 598.

52. Queen Anne’s Navy. Documents Concerning the Administration of the Navy of Queen Anne / Ed. by R. Merriman. L., 1961. P. 340.

53. Parliamentary Papers. V. l. L., 1797. P. 445.

54. Queen Anne’s Navy. P. 363.

55. Hare Fr. Op. cit. Part IV. P. 20–38.

56. Richmond H. The Navy as an Instrument of Policy 1558–1727. Cambridge. 1953. P 360–361.

57. Holmes G. British Politics… P. 70.

58. British Diplomatic Instructions. V. 2. L., 1925. P. 43.

59. Chamberlaine J. Magnae Britania Notitia. L., 1708. P. 48.

60. Barrington J. The Revolution and Anti-Revolution Principles. L., 1714. P. 41.

61. Black J. Natural and Necessary Enemies. P. 192.

62. Parl. Hist. V. 6. P. 209–210.

63. Proceedings and Debates in the British Parliament Respecting North America / Ed. by L. Stock V. IY. Washington. 1939. P. 363.

64. Horn D. B. Great Britain and Europe… P. 100.

65. International Historical Review. 1988. V. 10. N 4. P. 517–521.

66. Roberts M. Splendid Isolation 1763–1770. L., 1972. P. 24.

67. РГАДА. Ф. 35. Оп. 1. Д. 317. Л. 58 об.

68. Political Tracts. L., 1729. P. 8.

69. Bolingbroke. A Collection of Political Tracts. P. 14.

70. The Works of J. Addison. V. 4. Birmingham. 1767. P. 297.

71. Болингброк. Письма… С. 128.

72. Coombs D. The Conduct of the Dutch. British Opinion and the Dutch Alliance during the War of the Spanish Succession. Hague. 1958. P. 49.

73. The Prose Works of J. Swift. V. 6. Oxford. 1951. P. 28.

74. JHC. V. XVII. P. 92.

75. Cm.: Fisher St. The Portugal Trade 1700–1770. L., 1971.

76. Francis A. The Methuens and Portugal. Cambridge. 1966. P. 154.

77. An Impartial Inquire into the Management of the War in Spain. L., 1712. P. 17.

78. Conn St. Gibraltar in British Diplomacy. New-Haven. 1942. P. 4.

79. Steele R. Political Writings. L., 1715. P. 171.

80. JHC. V. XIV. P. 291.

81. The Prose Works of J. Swift. V. 6. P. 26.

82. Parliamentary Papers. V. l. P. 459.

83. Parl. Hist. V. 6. C .618.

84. РГАДА. Ф. 35. Oп. 1. Д. 306. Л. 81.

85. The Prose Works of J. Swift. V. 6. P. 34–35.

86. Hare Fr. Op. cit. Part III. P. 14–20.

87. Ibid. P. 49–51.

88. Colley L. In Defiance of Oligarchy. The Tory Party 1714–1760. Cambridge. 1982. P. 13.

89. Kramnic I. Bolingbroke and His Circle. Cambridge (Mass.). 1968. P. 9.

90. Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 2. С. 347.

91. Ewald W. The Newsmen of Queen Anne. Oxford. 1956. P.78–79; The Divided Society Parties and Politics in England 1694–1716 / Ed. by G. Holmes and W. Speck. L., 1968. P. 78.

92. Francis D. The First Peninsula War. N.-Y., 1975. P. 385.

93. JHC. V. XVII. P. 1–2.

94. Parl. Hist. V. 6. C. 1346.

95. Bolingbroke. A Letter to Sir W. Windham. P. 219.

96. Архив кн. Ф. А. Куракина. Кн. 2. С. 342.

97. Там же. С. 347.

98. Roberts М. Op. cit. Р. 10–11.

99. Black J. British Foreign Policy… P. 173–174.

100. British Politics and Society… P. 170.

101. Roberts M. Op. cit. P. 1 1.

102. Torysm and Trade Can Never Agree. L. 1713. P. 20.

103. Parl. Hist. V. 6. C. 1362.

104.Bolingbroke. A Collection of Political Tracts. P. 299.

105. Steele R. Op. cit. P. 170.

106. Black J. Natural and Necessary’ Enemies. P. l16.

107. JHC. V. XVII. P. 429–430.

108. The Journal of J. Fontaine. Charlottesville. 1972. P. 42.

109. Steele R. Op. cit. P. 171.

Глава 2

Между «изоляционизмом» и «интервенционизмом». Политическая борьба в Англии по вопросам внешней политики, 1714–1763

После смерти королевы Анны на основании «Акта о престолонаследии» к власти в Англии пришла Ганноверская династия. Воцарение Георга I не могло не сказаться на британской внешней политике. Это делает актуальным вопрос о роли династического фактора в международных отношениях ХVIII в. Е. Б. Черняк писал: «Для ХVIII века характерно уже разграничение чисто династических и государственных интересов в собственном смысле слова, причем первые признавались по существу лишь в той мере, в какой они соответствовали вторым» <1>. Возможно, значение династического фактора уменьшилось по сравнению с предыдущими веками, но все же и в ХVIII в. династические и государственные интересы подчас трудно разделить. По существу, все специалисты признают, что якобитская опасность, потенциальная возможность новой реставрации Стюартов, казавшаяся вполне реальной на протяжении первой половины ХVIII в., самым серьезным образом влияла на политику Георга I и Георга II. Как отмечал историк У Медигер, «необходимость защищать Ганновер была не только вопросом престижа. Этого требовали и конкретные британские интересы» <2>. В случае с Ганновером династический и государственный интересы тесно переплетались, ибо якобизм угрожал не только королям этой династии, но, как считали многие современники, мог опрокинуть то государственное устройство, которое было создано в результате Славной революции. Блэк заметил: «Значение династического фактора трудно оценить точно. Тем не менее, можно полагать, что он был важнее, чем, например, коммерческий фактор. Внешняя политика везде считалась прерогативой короны, и учесть конкретные интересы правителей крайне важно для анализа международных отношений в это время» <3>.

Вопрос о роли династического фактора стоит исключительно остро именно в отношении Великобритании. Ни короли, ни министры не могли игнорировать собственные интересы Ганновера после 1714 г. В значительной мере политика Англии по отношению к России и Пруссии диктовалась именно этим обстоятельством: Англия нуждалась в союзниках на континенте, способных обеспечить защиту наследственного владения английских королей. Если смотреть на проблему шире, то фактор Ганновера не мог не способствовать укреплению интервенционистской, а не изоляционистской тенденции в политике Великобритании <4>. В то же время фактор Ганновера был и предметом острейших дебатов. Не было такого оппозиционного политика, который не утверждал, что интересы самой Великобритании приносятся в жертву Ганноверу. Во время войны за австрийское наследство Питт-старший восклицал: «Наше великое и могущественное королевство сейчас не более чем владение презренного княжества» <5>. Это не помешало ему, находясь у власти, в необходимой мере учитывать интересы Англии на континенте, связанные с Ганновером. В данном случае трудно сказать, что было первичным в проблеме Ганновера: династический или национальный интерес.

После воцарения Георга I прежнее руководство вигов сменилось. Галифакс и Уортон скончались в 1715 г., Сомерс – в 1716 г. В первые годы своего правления король не доверял Сандерленду, считая его республиканцем В результате во главе вигов и правительства оказались новые люди, причем в вопросах внешней политики главную роль играли Дж. Стэнхоп, Ч. Тауншенд и Р. Уолпол. Генерал Стэнхоп, государственный секретарь по южному департаменту, был известен участием в войне за испанское наследство, а также активной деятельностью в парламентской оппозиции, лидером которой он стал после заключения Уолпола в Тауэр в 1712 г. Стэнхоп считался знатоком европейских дел. Он полагал, что лучшим способом ведения переговоров является «дипломатия саммитов», и сам выезжал в европейские столицы. Стэнхоп находился у руля внешней политики до 1721 г., когда он был отстранен от власти Уолполом и скончался в атмосфере обвинений, выдвинутых против него в связи со скандалом вокруг Компании Южных Морей. Блэк считал Стэнхопа «способным дипломатом, которого ни в коей мере нельзя называть подкупленным Францией, который был уверен в том, что англо-французский союз соответствует интересам Великобритании» <6>. Стэнхоп был сторонником активного участия Англии в европейских делах, и, по утверждению У.Спека, «его дипломатические амбиции доходили до того, чтобы добиться роли арбитра в них» <7>.Тауншенд получил известность как дипломат, заключивший с Голландией «договоры о барьере», вызвавшие резкую критику со стороны тори. В 1714 г. он стал государственным секретарем по северному департаменту и предложил восстановить «систему короля Вильгельма». Его считали самым последовательным сторонником англо-голландского союза. Тауншенд гораздо меньше Стэнхопа был готов к кардинальным изменениям во внешней политике Англии и довольно скептически относился к перспективе англо-французского союза. Уолпол, имевший репутацию выдающегося финансиста, занял пост Первого Лорда Казначейства, и в первые годы царствования Георга I мало касался внешнеполитических вопросов.

Сразу после прихода к власти виги сделали попытку восстановить старую систему союзов. В конце 1714 г. Стэнхоп совершил поездки в Гаагу и Вену. Хотя новый «договор о барьере» был подписан с Генеральными Штатами в феврале 1716 г., в целом попытка воссоздания «системы короля Вильгельма» не удалась: позиции Голландии и Австрии были различными после территориальных приобретений, сделанных последней в Нидерландах в результате Раштадского мира. Осознание этого факта, а также смерть Людовика XIV и установление регентства Филиппа Орлеанского при малолетнем Людовике XV, подтолкнули британских политических деятелей к сближению с Францией. Подвергнув критике Утрехтское устройство, виги в то же время вступили на путь, проложенный Болингброком. Договор об англо-французском союзе был подписан Стэнхопом и главным советником регента Дюбуа в октябре 1716 г. Он подтверждал условия Утрехтского мира, признавал престолонаследие по Ганноверской линии в Англии и позиции Филиппа Орлеанского. Яков-Эдуард Стюарт был вынужден покинуть Францию, которая разорвала союз, заключенный в предыдущем году с одним из главных противников Георга – Карлом XII Шведским. В 1717 г. англо-французский союз был расширен путем включения в него Голландии.

Не все дипломаты разделяли оптимизм Стэнхопа по поводу англо-французского сближения. Сомнения высказывал посланник в Гааге Г. Уолпол, посол в Испании Дж. Баб. У Георга I были подозрения, что Р. Уолпол и Тауншенд не совсем одобряют переговоры с Францией, что сыграло роль в их отставке. Как отмечал Блэк, «давление короля, исходившего из необходимости защитить Ганновер, заставило британских министров договариваться с Францией: распад антишведского союза, новые тенденции в политике Петра I заставляли Георга как курфюрста действовать в этом направлении» <8>. Большинство историков рассматривают англо-французский союз как случайное явление в дипломатической истории ХVIII в. Один из первых исследователей истории англо-французского союза, Р. Лодж, сделал следующий вывод: «Англо-французский союз, даже когда он оставался реальной силой, был довольно шатким. Его создал главным образом не национальный, а династический интерес. Ни в той, ни в другой стране он не был популярен. В этом тандеме всегда имело место соперничество за лидерство» <9>. Близкое суждение высказал и Хорн: «Удивительно не то, что союз рухнул, а то, что он продолжался так долго. У него не было общественной поддержки в обеих странах. Во Франции генералы и политики, сделавшие карьеры при Людовике XIV, рассматривали его как предательство национальных интересов во имя личных целей регента. В Англии рядовые виги с подозрением относились к новому повороту в политике. Многие считали, что договор спровоцирует оппозицию, что Георг I действует для пользы электората и вопреки интересам королевства» <10>. В то же время Блэк высказал мнение, что англо-французский союз, несмотря на разногласия между его участниками, был действенным и эффективным инструментом политики и способствовал обеспечению безопасности Англии и Ганноверской династии <11>.

Различное отношение политиков к союзу имело место и в 1720-е гг. Блэк отмечал: «Группа политиков, к которой относились Уолпол и Ньюкастл, верила, что развитие международных отношений скоротечно и целиком зависит от обстоятельств. И в Англии, и во Франции союз рассматривался как дипломатический шаг, который будет служить до тех пор, пока не произойдет «смены обстоятельств». Возможно, что Стэнхон в конце 1710-х гг. действительно пытался превратить его в постоянный и видел в нем основу коллективной безопасности. Эта идея имела мало сторонников в правящей элите, которая всегда была подозрительна по отношению к Франции. Этот подход полностью отвергли после смерти Стэнхопа в 1721 г. Следовательно, большинство политиков рассматривало англо-французский союз как средство, а не как цель внешней политики. И надо признать, что это было реалистичное мнение» <12>.

Политическая борьба в правящих кругах Англии была вызвана и развитием ситуации в Северной Европе. Если в 1715 и в начале 1716 г. происходило сближение между Англией и Россией, основой чего была совместная борьба против Швеции, то уже со второй половины 1716 г. отношения между двумя странами постепенно накалялись. Петр I использовал так называемое мекленбургское дело для проведения более агрессивной политики в Германии. В. О. Ключевский писал, что у Петра «зародился новый спорт – охота вмешиваться в дела Германии. Разбрасывая своих племянниц по разным глухим углам немецкого мира, выдав одну за герцога курляндского, другую за герцога мекленбургского, Петр втягивался в придворные дрязги и мелкие династические интересы огромной феодальной паутины, опутывавшей великую культурную нацию. Это московское вмешательство пугало и раздражало» <13>.

В новых условиях некоторые вигские политики все же полагали, что открытая конфронтация с Россией, как и балтийская политика в целом отражают только устремления Ганновера, но невыгодны самой Англии. В этом находила проявление «изоляционистская» тенденция, характерная для представителей «британского интереса» в правительстве. Еще в 1715 г. Первый Лорд Адмиралтейства Орфорд отказывался подписывать инструкции для британского флота, направлявшегося в Балтийское море. «Из страха осложнений в парламенте британские министры были готовы не более чем послать флот для защиты английской торговли с Россией, торговли, терпевшей ущерб из-за интервенции Швеции, и дать адмиралу Нор-рису свободу интерпретировать инструкции, данные ему, так, как это максимально соответствовало интересам электората», – заметил Спек <14>. В 1716 г. заключение англо-французского договора рассматривалось как победа «германской» линии. Г. Уолпол покинул Гаагу, чтобы не участвовать в подписании договора. Тауншенд использовал все пути, чтобы задержать его заключение. Вероятно, именно это привело к тому, что Георг I отправил его в отставку с поста государственного секретаря, назначив лордом-лейтенантом Ирландии. Политику правительства в Северной Европе подвергла критике торийская оппозиция в парламенте. В апреле 1717 г. при обсуждении вопроса о выделении средств для защиты Ганновера от шведской угрозы один из лидеров тори в палате общин, Шиппен, говорил: «Новые союзы и меры, предложенные правительством, носят такой характер, что могут действовать только силой английских денег, а безопасность и счастье страны оказываются в зависимости от иностранцев, почувствовавших сладость британских денег» <15>.

Во время поездки Георга в Ганновер в 1716 г. Стэнхоп и Сандерленд интриговали против своих противников в правительстве, в том числе используя разногласия между королем и его сыном Георгом. Когда в апреле 1717 г. были получены доказательства, что шведский посол граф Гулленберг вовлечен в связи с якобитами, Георг действовал решительно, и дом посла обыскали, что было нарушением международных норм <16>. Однако, когда Георг запросил у парламента поддержки, Уолпол выступил против, и правительственное большинство сократилось в палате общин до 4-х человек. Спек писал: «Стало ясно, что в кабинете произошел раскол между сторонниками участия в Северной войне и теми, кто не хотел, чтобы Англия была вовлечена в войну против Швеции» <17>. В тот же день Тауншенда освободили от должности лорда-лейтенанта, а на следующий день в отставку ушел Уолпол. К оппозиции присоединились Орфорд, герцог Девоншир, У. Полтни и некоторые другие вигские политики. Уход Уолпола лишил правительство поддержки примерно ста депутатов. В июне оппозиции не хватило всего десяти голосов, чтобы принять решение о начале расследования действий и расходов правительства во время якобитского восстания 1715 г., и в частности, затрат на перевозку голландских войск.

После раскола 1717 г. руководство правительством перешло к Стэнхопу, занявшему должность Первого Лорда Казначейства, и Сандерленду в качестве государственного секретаря. Вторым государственным секретарем стал Дж. Аддисон, известный своими политическими сочинениями, однако как министр он играл второстепенную роль. Автор анонимного вигского памфлета «Несколько причин для смены министерства» критичен в оценке действий обеих конфликтовавших сторон. Он утверждал, что кризис в партии вигов был на руку тори, которые «как тонущий человек, хватаются за соломинку» и таят «великие надежды». Автор памфлета сожалел о том времени, когда все виги были едины: при вступлении Георга I на престол было ясно, кто «за протестантского правителя и свободу», а кто «за французов и претендента» <18>. В этом памфлете тема критики нового вигского кабинета очерчена только в самых общих чертах, однако упоминания о «наших древних врагах», о том, что «вместо того, чтобы ослабить врага, мы ослаблены раздорами», позволяют видеть, что автор разделял антифранцузские настроения, характерные для большинства вигов. По его мнению, надо назначить новых людей, а Стэнхопа удалить, ибо «что король может ожидать от человека, который так презрел его интересы, что начал ссоры со своими» <19>.

Можно выделить два главных направления внешней политики правительства Стэнхопа: одно касалось Западной Европы; второе – Северо-восточной Европы. В первом случае наиболее важным результатом стала война с Испанией 1718–1720 гг., во втором случае – конфронтация с Российской империей. Стэнхоп не отказался от идеи восстановления союза с Австрийской империей, что было непростой задачей, так как Карл VI Австрийский так и не признал Филиппа Бурбона королем Испании. Филипп и сам стремился к ревизии Утрехтских соглашений, и когда летом 1717 г. испанские войска заняли Сардинию, а на следующий год – Сицилию, вступление в Тройственный союз стало более привлекательным для императора. Летом 1718 г. соглашение было достигнуто, и Тройственный союз стал Четверным. Для Стэнхопа было нелегким делом уговорить французов согласиться на присоединение Австрии, так как идея союза с ней была тогда непопулярна во Франции. Стэнхоп посетил и Мадрид. Здесь переговоры не удались, хотя ходили слухи, что за вывод испанских войск с Сардинии и Сицилии Стэнхоп был готов вернуть Испании Гибралтар. Идея возвращения Гибралтара Испании встречала резкие возражения в оппозиционных кругах. В «Письмах Катона», издававшихся в начале 1720-х гг. известными оппозиционными публицистами Дж. Тренчардом и Т. Гордоном, говорилось: «Слава Богу, что в обществе есть твердое и единодушное желание сохранить Гибралтар за нами» <20>.

В вопросах западноевропейской политики правительство Стэнхопа было едино, но в парламенте оппозиция критиковала и саму идею Четверного союза, и участие в войне с Испанией. Тауншенд и Р. Уолпол акцентировали внимание на том, что эта война приведет к упадку торговли Великобритании, но правительство нашло поддержку у большинства. Во время дебатов Г. Уолпол подчеркивал, что обещание передать Сицилию императору противоречит интересам Англии <21>. В годы войны Испания оказывала поддержку якобитам и организовала две экспедиции в Англию и Шотландию. Первая из них была расстроена штормом, вторая разгромлена правительственными войсками. После войны Испания отказалась от открытой поддержки якобитов <22>. Война была проиграна Испанией. Английские и французские войска воевали на Пиренейском полуострове, а Пьемонт и Австрия при поддержке британского флота освободили Сардинию и Сицилию. В 1720 г. Филипп Испанский согласился присоединиться к Четверному союзу. Казалось, что политика Стэнхопа была успешной.

Ситуация на севере Европы складывалась для британского правительства неблагоприятно. После смерти Карла XII Англия более определенно заняла прошведскую и антироссийскую позицию. Еще до смерти Карла англичане фактически обвинили Петра I в сношениях с якобитами – речь шла о том, что царский лекарь Эрскин находился в переписке с одним из активных якобитов – Графом Маром. Посол Веселовский передал английским властям «Мемориал», в котором доказывалось, что Эрскин, находившийся на царской службе в течение 13 лет, был привлечен на нее исключительно как профессионал, «и нельзя поверить, чтобы он настолько забылся, что вступил в подобную незаконную переписку» <23>. Эта история свидетельствовала, что отношения между двумя странами накалились. Как ганноверские, так и британские министры Георга I считали, что действия царя стали главным фактором, препятствующим установлению спокойствия на севере Европы. Стэнхоп хотел разрешить проблему при помощи следующей дипломатической комбинации: Швеция уступает свои германские владения в Померании Пруссии, а Бремен и Верден – Ганноверу в обмен на помощь в возвращении ей территорий, захваченных в годы войны Россией, в том числе Финляндии и Карелии, Ингерманлаидии, Эстонии и Ливонии. В 1719 г. послом в Стокгольм был отправлен Картерет, один из наиболее последовательных сторонников Стэнхопа. В инструкциях ему говорилось, что для безопасности Швеции «совершенно необходимо разрушить союз между царем и Данией, заключив договор с кем-то из них на лучших возможных условиях. В наших интересах, чтобы шведы выбрали для заключения мира Данию» <24>. Английское правительство хотело добиться, чтобы и французы действовали солидарно, но убеждались, что в политике на севере Европы Франции не следует доверять. Государственный секретарь Креггс писал послу в Париже Стэру: «Король с подозрением наблюдает, что французы не участвуют в северных делах открыто и откровенно» <25>.

В 1717–1720 гг. оппозиция в парламенте критиковала «северную» политику Стэнхопа, акцентируя внимание на том, что она была «не британской, а ганноверской», так как вовлекала Великобританию в войны и расходы в интересах княжества. В то же время «объединенная» оппозиция в парламенте не сложилась. Все тори, в том числе и те, кто поддерживал воцарение Георга в 1714 г., были решительнее в этой критике, чем оппозиционные виги, «более склонные к взглядам Георга I, хотя и не в той степени, как этого хотелось самому королю» <26>. Правительство развернуло кампанию, воздействуя на общественное мнение, причем царя изображали коварным деспотом с безграничными амбициями, а Швецию – как наиболее последовательного поборника протестантского дела на континенте. Были, однако, публицисты, которые критически оценивали политику Стэнхопа, а позднее Картерета. Тренчард и Гордон писали в июне 1722 г.: «У царя нет оснований для ссоры с народом, с которым его подданные торгуют на таких выгодных условиях. Мы не соперничаем с ним из-за земель, а он не может соревноваться с нами в торговле и морской мощи. Обе стороны выигрывают от дружбы и теряют во вражде. Следовательно, если кто-то здесь дает ему основания для атак, делая его личным врагом нашей страны, мы должны расстаться с такими людьми и наказать их. Если страна, имеющая с нами союзные отношения, враждует с царем, это ее дело, пусть сами разбираются, как хотят» <27>.

Изучение официальных британских и ганноверских ответов на меморандумы российской стороны дает основание считать, что они действительно были рассчитаны на формирование негативного общественного мнения в Англии. В них всячески подчеркивалось участие России в якобитском деле, отмечалось, что Остерман явился на Аландский конгресс не для переговоров, а для предъявления ультиматума <28>. Ответ русской стороны представил преемник Веселовского М.Бестужев. В нем отмечалось, что на протяжении длительного времени между Англией и Россией существовало доброе взаимопонимание. Другими словами, было подчеркнуто, что не формально, а по существу Великобритания входила в антишведскую коалицию. В документе отрицалось, что Россия предпринимала какие-либо шаги, направленные на помощь якобитам, или стремилась вступить в союз с Испанией: «Большое расстояние между Россией и Испанией, отдаленность двух монархий друг от друга ясно показывает, что союз между ними не мог принести преимуществ, поэтому не приходил в голову Его Царского Величества» <29>. Важно отметить, что на протяжении всего документа звучит мысль о том, что нынешняя конфронтация с Россией невыгодна Англии, она отражает агрессивные устремления Георга как электора. Что касается Мекленбурга, то русские войска находятся там с «ненаступательными целями». Таким образом, Бестужев стремился «играть» на том, что являлось главным предметом политических споров в Англии.

И Веселовский, и Бестужев следили за действиями британских министров и за развитием политической борьбы. Веселовский отмечал «главнейшую роль Стэнхопа в делах северных» <30>. Бестужев в «Мемориале» крайне негативно оценивал деятельность настроенного враждебно по отношению к России Картерета. В сентябре 1720 г. он писал о реакции на известие о победе русского флота у острова Гренгам. Государственный секретарь «виду мне ни приятного, ни противного не показал». Что касается парламента и общественного мнения, то полученные «ведомости не очень приятны суть», но главное – «они больше подали оказии противной партии о флоте соединенном критиковать, что флот соединенный не только мог противность учинить флотам и почтам Вашего Царского Величества, но и препятствовать не мог прогрессам славному оружью Вашего Величества». Важный вывод, который делал Бестужев, состоял в том, что «здесь в городе, а наипаче в земле, противных обретается, так недовольна земля нынешним правительством» <31>.

В целом план Стэнхопа провалился. Ништадский мир 1721 г. закрепил за Россией все приобретения, сделанные в Прибалтике. Еще раньше произошел разрыв англо-русских дипломатических отношений. К.Маркс считал, что английские правители «стэнхоупы, уолполы, тауншенды и им подобные», не проявив достаточной твердости по отношению к России, не оказав прямого военного противодействия устремлениям Петра, действовали вопреки национальным интересам Англии и в ущерб свободе европейских народов допустили создание на востоке Европы мощной и агрессивной империи. Он писал: «Так как предательство по отношению к Швеции и потворство планам России ни разу не послужили явным поводом для семейной ссоры между вигскими правителями (в этих вопросах они были скорее единодушны), то такие действия ни разу не удостоились и чести подвергаться со стороны историков такой же критике» <32>. Можно признать: метод, избранный Стэнхопом и заключавшийся в том, чтобы всячески противодействовать России, но не идти при этом на крайние военные меры, действительно был неудачным.

Причиной падения кабинета Стэнхопа явилось не противодействие оппозиции, а финансовый кризис – «Мыльный пузырь Южных Морей». В нем оказались замешенными все ведущие министры, включая самого премьера. Некоторые из них обвинялись в получении взяток и поддержке аферы. В сентябре 1720 г. Бестужев писал, что «в народе великое смятение, чем не только парламент, но и король поврежден может быть. Многое число шляхетства и иных чинов люди в великую нищету пришли» <33>. Через месяц посланник сообщал, что «слух такой здесь есть, что по прибытии сюда королевском перемена некоторым министрам будет. Зоут Зее компания, о которой я прежде сего доносил, еще все в последнем состоянии, едва ли может поправиться» <34>. В обстановке парламентского расследования скончался Стэнхоп, при сомнительных обстоятельствах умер Креггс, был заключен в Тауэр Эйслэби. В марте 1721 г. палата лордов признала вину Сандерленда.

Во время кризиса Уолпол проявил сдержанность и даже защищал министров. Он понимал, что эта тактика ведет к возвращению в правительство. В конце марта король призвал его к руководству. Уолпол вновь возглавил Казначейство, а Тауншенд был сделан государственным секретарем по северному департаменту. Тем не менее, не только сторонники Уолпола вошли в правительство. Картерет, считавшийся продолжателем идей Стэнхопа и «человеком Сандерленда», стал государственным секретарем по южному департаменту и занимал эту должность до 1724 г. Государственным секретарем по делам Шотландии король назначил герцога Роксбурга, также последователя Сандерленда. Противником Уолпола считался и лорд-канцлер граф Маклесфилд. Это порождало борьбу в правительстве, причем поводом для столкновений в кабинете часто были вопросы внешней политики. Сам Уолпол мало вмешивался во внешнюю политику до смерти Георга I в 1727 г. Со второй половины 20-х и до конца 30-х гг. его роль в этих вопросах, напротив, была весьма значительной. После отставки Маклесфилда в правительстве начался конфликт между Уолполом и Тауншендом, завершившийся отставкой Тауншенда в 1730 г. В 30-е гг. Уолпол в полной мере контролировал кабинет, хотя у него и были расхождения по некоторым вопросам с лордом-канцлером Хардвиком и государственным секретарем Ньюкастлом.

Серьезной проблемой для Уолпола была внепарламентская оппозиция, одним из лидеров которой стал вернувшийся в Англию Болингброк. Как писал в своих мемуарах лорд Хервей, известный политик и придворный эпохи Уолпола, характер Болингброка «представлял собой смесь качеств, которыми мог бы гордиться любой великий человек, и таких черт, которые были постыдны даже для самых низких. Он был талантлив, красноречив от природы, обладал сообразительностью и прекрасной памятью, имел очень глубокие знания. В то же время он был тщеславен без меры, труслив, лжив, несправедлив и неблагодарен. Высокомерный во власти, он был подобострастен в немилости» <35>. Совместно с Д. и У. Полтни он руководил журналом «Крафтсмен», ставшим главным органом критики правительства. Создатели журнала дали ему подзаголовок «Журнал страны», что символизировало стремление объединить тори и «вигов страны» в противодействии «вигам двора». «Крафтсмен» клеймил режим, названный по имени Роберта Уолпола «робинократией» за разрыв с принципами революции 1688 г. В ответ на это правительственные авторы (в данном случае Харвей) утверждали, что «друзья Крафтсмена – приближенные Претендента за границей и низкие заговорщики-якобиты дома; среди них уволенные государственные деятели, разочарованные виги, недовольные с амбициями и ветераны-тори <36>. Идеи «Крафтсмена» находили поддержку у ряда писателей. «Путешествия Гулливера» Свифта – сатира на современный политический режим. «Джонатан Уальд Великий» Г. Филдинга – критика правительства Уолпола, сравниваемого с бандой преступников. Большинство историков, в том числе Спек, полагали, что яростная атака «Крафтсмена» была малоэффективной, и не потому, что критикам не хватало фактов, а потому, что они не смогли предложить позитивной и конкретной альтернативы. «Уолпол смог отразить все атаки на цитадель, губернатором которой он являлся. Наибольшую угрозу представляла не осадившая его оппозиция, а волнения в самом гарнизоне», – заметил этот историк <37>.

Став государственным секретарем, Картерет ускорил переговоры с Испанией о заключении союза. В письме к послу в Париже Л. Шаубу он не только определил собственную позицию, но и показал, что при дворе имели место разногласия по внешнеполитическим вопросам: «Лорд Тауншенд за то, чтобы рассмотреть это предложение (о заключении англо-франко-испанского союза – А. С.), лорд Сандерленд за то, чтобы, исходя из характера наших отношений с Императором, осуществить проект немедленно. Понимая, что союз Франции и Испании неотвратим, я полностью разделяю мнение Сандерленда и сделаю все для его реализации. Я не желаю оставаться один на один с Империей, которая не прислушивается ни к каким доводам, когда хотят умерить ее претензии. Хуже нет, чем союз Франции и Испании без нашего участия. Успех переговоров может быть связан с Гибралтаром, который и станет основой всего дела» <38>. Как видим, Картерет, как раньше Стэнхоп, допускал возможность возвращения Испании Гибралтара. В 1723 г., находясь вместе с королем в Ганновере, Картерет пытался подтолкнуть его к более агрессивной антироссийской политике в Прибалтике. Только в 1724 г. по обстоятельствам, далеким от внешней политики, Уолполу удалось добиться отставки Картерета. Характеризуя расхождения между этими двумя государственными деятелями, Блэк писал, что Уолпол олицетворял «изоляционистское» направление во внешней политике Англии, а Картерет хотел видеть ее в качестве арбитра Европы <39>. После отставки Картерета Тауншенд занял пост последнего, а Ньюкастл – должность государственного секретаря по северному департаменту.

Конфликт между Уолполом и Тауншендом назревал долго и постепенно. Смерть в 1726 г. леди Тауншенд, сестры Уолпола, охладила их личные отношения. Тауншенд чувствовал, что Уолпол оттеснил его в политических делах, хотя успешная карьера последнего началась именно при его поддержке. К личным обстоятельствам добавлялись и принципиальные расхождения по вопросам внешней политики. Подписание Венского договора между Испанией и Империей в 1725 г. воспринималось как угроза Великобритании, тем более что Карл VI обещал Испании помощь в возвращении Гибралтара, а в ответ получил для компании Остенде привилегии в торговле с Испанской Америкой. Ответом было создание Ганноверского союза в составе Англии, Франции, Пруссии, с 1726 г. Голландии, а с 1727 г. Швеции. Договор предусматривал увеличение вооруженных сил самой Англии, а также наем гессенских войск, что должно было неизбежно вызвать критику со стороны оппозиции. По мнению Уолпола, такая «дорогая» политика в то же время не давала безопасности ни британским владениям, ни торговле Великобритании. Испания угрожала Гибралтару. В своей последней речи в парламенте Георг I заявил: «Осада Гибралтара не оставляет сомнений в действительных намерениях Императора и короля Испании. Приготовления, которые я распорядился сделать для защиты этой крепости, храбрость моих войск скоро убедят их в поспешности и ошибочности предпринимаемых ими действий» <40>. В условиях нового конфликта между Англией и Испанией у англичан не было уверенности в том, что можно рассчитывать на поддержку Франции. Ньюкастл писал Г. Уолполу об опасениях, что во Франции могут взять верх те политики, которые в отличие от Флери «не понимают наших проблем и не обладают его способностями» <41>. Р. Уолпол имел основания сомневаться, что «система Тауншенда» сможет защитить британские интересы.

У него был собственный план действий. Он считал возможным договориться и с Испанией, и с Австрией и таким образом разрушить Венский союз. В 1729 г за спиной Тауншенда он начал переговоры с Испанией. Исход противостояния Уолпола и Тауншенда в течение долгого времени не был очевиден. Решающую роль играло мнение короля. Со времени воцарения Георга II и до весны 1730 г. полной ясности в его позиции не было, что еще более накаляло обстановку в кабинете министров. Как отмечал в своих мемуарах за 1728 г. Хервей, «поскольку взаимное непонимание между двумя министрами нарастало, Тауншенд начал думать о создании собственной партии при дворе» <42>.

На протяжении 1726 – 1730 гг. критика внешней политики правительства в парламенте не прекращалась. Речь во время дебатов шла о найме иностранных войск и стремлении увеличить постоянную армию, что воспринималось как угроза свободам народа; об испанских «грабежах», то есть о препятствиях, которые чинила Испания британской торговле в Вест-Индии; о союзных отношениях с Францией, которые, по мнению оппозиции, не способствовали безопасности Великобритании. Как считал Харвей, в вопросе об испанских «грабежах» министры были «столь глупы, что приняли сторону испанцев против наших купцов, и такое поведение было чрезвычайно непопулярным» <43>. Главное значение приобрели, однако, споры об отношениях с Францией. Сам Георг II многократно выражал неудовольствие, что Франция не способствовала улучшению англо-испанских отношений. Ситуация крайне обострилась во время конгресса в Суассоне летом в 1728 г., когда стало ясно, что и Франция, и Голландия готовы поддержать Испанию в ее требовании возвращения Гибралтара. Провал конгресса в Суассоне привел к новой волне критики внешней политики правительства в парламенте и вне его. Тон в ней задавал Болингброк. В конце 1728 г. он писал: «Нам часто говорят, что Франция в этой ссоре с Испанией на нашей стороне и будет действовать соответственно. Тогда ей следовало рассматривать осаду Гибралтара как Casus Faederis. Ей следовало послать свои армии в Русильон. Что только ей не следовало сделать! Но мы видели ее в иной роли, в роли посредника, приятеля, не заинтересованного в ссоре. И даже от ее посреднических действий мы не получили ничего хорошего. Этим она удержала нас от справедливой войны, поставила в зависимость, и результат ее вмешательства был вреден для нас» <44>.

Сторонником возобновления англо-австрийского союза был Ньюкастл, интерес к этой идее проявлял и сам Уолпол. Если в середине 1720-х г. Ньюкастл просто следовал политике Тауншенда, то уже с весны 1727 г. он занимал скорее антииспанскую позицию, тогда как Тауншенд продолжал антиимперскую линию. Осенью 1729 г. в правительстве определенно сформировались две группы: в одну входили Уолпол, Ч. Стэнхоп и Ньюкастл, ядро второй составляли Тауншенд, Пойнтц и Честерфилд. Блэк, специально изучавший обстоятельства отставки Тауншенда, указывал, что многое не ясно относительно их сути, а документов, позволяющих судить об этом достоверно, не сохранилось <45>.

Отставка Тауншенда совпала с мощной критикой правительства в парламенте во время сессии 1730 г. По предложению одного из лидеров тори, У. Уиндхэма, была даже образована парламентская комиссия для изучения положения дел нации после воцарения Ганноверской династии. Правительство с трудом контролировало палату общин. Начавшиеся тогда же переговоры о союзе с Австрией неизбежно вели к распаду англо-французского союза, хотя в правящих кругах Англии существовало мнение, что Франция может присоединиться к новой дипломатической комбинации. Политическая борьба нашла свое проявление и в прессе. В проправительственном памфлете подчеркивалось, что оплата войск, как английских, так и иностранных, является необходимостью в условиях, когда Испания по-прежнему угрожает Гибралтару и привилегиям британских купцов. Автор отмечал значение союза с Францией в общем контексте развития международных отношений в 20-е гг. Он также утверждал, что «враги правительства обманывают всех, заявляя, будто мы вовлечены в расходы и трудности из-за Ганновера, но они не смогли привести ни одного доказательства этому» <46>. В ответ оппозиционный автор, отвергая аргументы правительства, рассказывал притчу о поваре, который сварил кусок плохого мяса, и никто не заказал его. На следующий день повар поджарил этот кусок, но результат был прежним. На третий день мясо было потушено, но снова безуспешно. Наконец, на четвертый день повар перекрутил его и подал бедняге, который был слеп и не чувствовал запахов. «Сейчас, когда партия стряпает свои политические максимы в той же манере, как и этот приятель-повар, может, найдется кто-то, кто проглотит эту стряпню?»,– спрашивал автор <47>. Что касается найма гессенских солдат, то эта мера «опасна всей Европе, войска предназначены для нападения на наследственные владения императора или, выражаясь их (правительственных авторов – А. С.) языком, для совершения диверсии; может тем временем французы сделают небольшую диверсию во Фландрии – вот будет славная работа по организации новых союзов», – иронизировал автор <48>.

Как видим, внепарламентская оппозиция во главе с Болингброком. в свое время проложившим дорогу к сближению с Францией, использовала антифранцузские настроения в обществе. Оппоненты «Крафтсмена» утверждали, что журнал предпочитает действовать именно таким образом вместо того, чтобы глубоко проанализировать интересы различных дворов, детали международных соглашений, намерения различных стран <49>. Ответом стали новые нападки на правительство: «Ваш патрон считает, что нация находится в состоянии мира? Разве каждый англичанин не тратит свою долю налогов на содержание 20 000 солдат для охраны покоя дома? И разве он уже не заплатил свою квоту из тех 5–6 миллионов, которые тратятся, чтобы купить мир за границей?» <50>. Одним из обычных поводов для нападок на правительство был вопрос о разрушении укреплений Дюнкерка. Поскольку французы не выполняли этот пункт Утрехтского договора, у Болингброка был прекрасный повод, чтобы обвинить министров в нарушении национальных интересов. Он писал: «В разных обстоятельствах министры действуют по-разному, но они не должны терять из виду Самых Великих Государственных Интересов. Для мудрых государственных людей все страны безразличны, кроме их собственной. Я боюсь, что дружба с Францией завела наших министров слишком далеко, особенно в деле Дюнкерка» <51>. Изучение работ Болингброка и других оппозиционных авторов показывает, что эти сочинения, яркие и привлекательные по форме, носили агитационный характер; в них не найти альтернативной внешнеполитической программы. «Гессенские наемники, испанские грабежи, укрепления Дюнкерка – это задевало за живое горячих англичан независимо от того, к какой партии они принадлежали», – заметил П. Лэнгфорд <52>.

В 1731 г. после отставки Тауншенда был заключен Второй Венский договор, соглашение между Великобританией и Австрийской империей, по которому император согласился отменить хартию Остендской компании в обмен на признание Прагматической санкции. Надежды на присоединение Франции к этому договору не оправдались: для ее министра иностранных дел Шовелена династический вопрос был желанным поводом для ослабления Австрии. В 1733 г. Франция заключила договоры с Пьемонтом и Испанией. Таким образом, следствием заключения Второго Венского договора стал распад англо-французского союза. Характеризуя главные тенденции в политике Уолпола, английский историк Джонс писал: «Уолпол стремился к менее авантюристичной и более дешевой политике, что предполагало и меньший уровень вмешательства в европейские дела. Первый шаг Уолпол сделал в традиционном вигском направлении – он заключил соглашение с императором, что, однако, не было полным восстановлением старой системы. Одновременно он отказался не только от союза с Францией, но и от активного участия в европейских делах. Вряд ли разрыва с Францией можно было избежать, так как интересы двух стран существенно расходились, и, конечно, Флери не сомневался бы, порывать ли с Англией, если это сулило выгоды» <53>.

Французский посол в Лондоне Шовиньи, занявший этот пост зимой 1731–1732 гг., установил тесные контакты с Болингброком и другими лидерами оппозиции. По-видимому, французы переоценивали шансы оппозиции на успех. Английское правительство настаивало на отзыве Шовиньи, но безрезультатно. Антиох Кантемир сообщал в Россию в 1733 г.: «Министр французской при дворе не в хорошей эстиме, затем что беспрестанно находится с господами противной двору партии» <54>. Характерно, что различные оппозиционные деятели по-разному видели перспективы внешней политики. Если Уиндхэм, Болингброк и другие тори открыто сотрудничали с французским послом, то Честерфилд, Полтни, Стэр, Кобхэм и другие оппозиционные виги сочувствовали австрийцам и считали, что балансу сил в Европе угрожала Франция. В правительственных кругах Г. Уолпол был наиболее склонен к сохранению добрых отношений с Францией; его противники даже утверждали, что он подкуплен французами. Однако другие члены кабинета, в том числе оба государственных секретаря, Ньюкастл и Харрингтон, относились к ней с подозрением. Антифранцузские настроения в значительной мере разделял Георг II.

В 1731–1732 гг. произошло восстановление англо-русских дипломатических отношений. Посланником в Лондон был направлен поэт и дипломат Кантемир. Он внимательно следил за развитием политической ситуации в Англии, особенно за действиями британских министров в связи с начавшейся в 1733 г. войной за польское наследство. Уже в конце этого года он определенно писал о том, что «министров аглицких, наипаче двух Валполов, желание есть отбежать нынешнюю войну через примирение воюющих государей» <55>. В годы войны критика правительства была менее острой, чем в предыдущие годы. Кантемир сообщал в Петербург, что «противная двору партия не перестает повседневно издавать печатные листы, которыми тщится возмущать народ» <56>. Он рассматривал Полтни как лидера оппозиции и весной 1733 г. указывал на то, что переход многих парламентариев к Полтни сделали его более сильным. Кроме того, «милорд Болингброк, милорд Кяртерет (который был послом в Швеции, а потом статским секретарем), милорд Финч, которые три действительно сторону держат, также милорд Честерфиль и милорд Скарберо за лучшие головы во всем королевстве почитаются». Кантемир делал вывод, что «народ так рассердитован, что английский король не может надеяться, чтоб предбудущее избрание было его» <57>. Как видим, Кантемир, как и французы, недооценивал прочности позиций Уолпола, которому парламентские выборы 1734 г. дали успех.

Хотя по второму Венскому договору Англия должна была поддержать Австрию в войне, этого не случилось. Даже король и королева Каролина считали, что должно вступить в войну, но Уолпол сумел убедить их и большую часть членов кабинета, что сразу после завершения острого внутреннего кризиса, связанного с Биллем об акцизах, и накануне парламентских выборов этого не следует делать. В начале 1734 г. он говорил королеве, что за 1733 г. в Европе полегло 50 000 человек, но среди них ни одного англичанина <58>. В середине 1734 г. Кантемир так оценивал политическую ситуацию; «Если бы все могло сделаться по королевскому желанию, я не сумневаюся, что Англия не долго бы мешкала объявить войну Франции, а г. Вальполь одну бы комиссию имел клонить голландцев к той же резолюции, но министерство здешнее для своего безопаства различного с королем мнения, потому чаятельно, что Вальполь о тихих и мирных мерах еще трудиться будет, к крайнему вреду цесарских интересов, понеже неприятели его долее времени иметь будут к распространению своих побед» <59>.

Главным предметом критики в парламенте во время войны были решения о численности вооруженных сил и другие подобные вопросы. Кантемир рассказывал, что еще в начале 1733 г. Уолпол доказывал в парламенте, что «хотя Англия со всеми в миру и заключенные трудами Его Величества трактаты тишину ей обещают, однако ж неблагоразумно одной Англии было бы убавлять свое войско, когда прочие европейские державы свое приумножают. На это один из сторонников оппозиции смешным образом представил, что оного войска содержание нужно для театров, оперы и комедий, понеже де он иного употребления и сыскать не может, и ту шутку в поважной разговор переменив, просил членов каморы прилежно остерегаться, чтоб те солдаты, которые теперь наполняют театры, напоследок не утеснили в собственных своих домах» <60>. В марте 1734 г. лорды, принадлежавшие к оппозиции, попытались утвердить представление против увеличения армии. Тогда же поводом для дискуссии стал вопрос о смещении с командования полками герцога Болтона и лорда Кобхэма. Оппозиция утверждала, что это могло быть сделано только с ведома военного совета. А.Кантемир заметил по поводу поражения оппозиции в данном вопросе: «По общему мнению, противная партия довольно предвидеть могла, что представления ея уничтожено будет, но однакож оное учинить не оставила, затем только, чтоб подлому народу изъяснить, что Его королевское Величество своими партизанами наполнил весь парламент, что члены того не могут давать свободно свой голос, когда он двору противен, что Его Величество двух помянутых господ лишил полков своих за радение к интересам отечества и что вольность народная в великом страхе находится» <61>.

Для Кантемира характерно скорее критическое отношение к политике кабинета Уолпола, что объясняется нежеланием англичан принимать участие в войне. Он считал, что эта политика полна противоречий: «Поступки здешнего министерства столько одно другому противны, что никаким образом их согласить между собою невозможно. С одной стороны, стараются мирными негоциациями прекратить войну и льстя себя в том преуспеть, пренебрегают нанятие шведских полков. С другой стороны, нанимают войско данное, прибавляют силы морские и сухопутные. Одно из всего заключить можно, что Англия думает в войну вступить, если того никоим образом избегать будет нельзя, но консеквенция та будет неправильна по состоянию других поступков здешнего министерства, которое свое безопаство предпочитает общему европейскому интересу» <62>. Кантемир считал действия английского правительства нелогичными, и на это же указывали и многие оппозиционные авторы.

В сатирическом памфлете «Описание эпидемии сумасшествия» говорится, что высокие государственные лица охвачены безумием, и им грезятся разного рода фантазии. «Они не озабочены реальными опасностями, а терзают себя мыслями о том, чего никогда не может быть. Такому придет в голову, что кафры и готтентоты с мыса Доброй Надежды объединяются с испанцами и индейцами-чироки, образовав собственный Четверной союз, способный собрать флот из 500 кораблей. Он представляет, как этот флот направляется в Англию, чтобы разрушить Церковь и установить квакерство» <63>. В памфлете говорится, что для таких «сумасшедших» министров «единственный способ сохранения баланса сил заключается в том, чтобы сделать наших самых отъявленных врагов такими сильными, какими они только могли бы стать» <64>. Во Франции для лечения подобных маньяков есть больница под названием Бастилия, здесь же они обладают правом «награждать всех, кто не согласен с ними, словами «идиот», «паяц», «предатель родины». Более всего они ценят патриотизм, и потому вы увидите их, торжественно въезжающих в города и поселки, раздающих деньги толпе, тогда как рабочие не получают денег, а их семьи страдают и голодают» <65>. Конечно, подобная критика Уолпола была в известной мере односторонней. В его политике были успехи, связанные с финансовой стабилизацией.

Он лишил якобитов возможности действовать эффективно и получать поддержку в европейских странах. Что касается нейтралитета в войне за польское наследство, то в историографии нет единого мнения, было ли это проявлением слабости правительства или мудрым государственным решением <66>.

После завершения войны правительство Уолпола по-прежнему стремилось избегать прямого вмешательства в европейские проблемы, что не означает, будто бы эта политика была в полной мере «изоляционистской». После заключения англо-русского торгового договора в 1734 г. проходило и политическое сближение между двумя странами. Осенью 1738 г. в Петербурге получили следующее известие: «Принимая в соображение настоящее опасное положение дел в Европе и поведение Франции, среди полного мира, без явной для себя выгоды купившей так дорого союз со Швецией и готовой к подобной же сделке с Данией, король готов со своей стороны и желает немедленно вступить с Ее Величеством в оборонительный союз к общей выгоде России и Англии» <67>. Союзный договор, которого тщетно добивалась русская дипломатия четырьмя годами раньше, был теперь предложен самими англичанами. Переговоры об условиях союзного договора оказались, однако, весьма долгими. Начавшаяся в 1739 г. англо-испанская война заставила русских отложить переговоры, возобновившиеся только после подписания Белградского мира между Россией и Турцией. Договор был подписан только в апреле 1741 г., уже после смерти императрицы Анны Ивановны. Ценность его для Англии была в это время уже невелика, гак как Россия вступила в эпоху дворцовых переворотов, что снизило ее значение как союзника.

Главной проблемой для правительства Уолпола во второй половине 30-х гг. была приближавшаяся война с Испанией. Именно она стала главной темой для острейшей парламентской дискуссии, начавшейся уже в 1737 г. В 1736 г. Испания действительно несколько ужесточила действия своей «береговой охраны» в Вест-Индии против нелегальной торговли, но в самой этой практике не было ничего нового. Парламентский шторм перерос в бурю, когда капитан Дженкинс продемонстрировал депутатам свое отрезанное ухо, но этого уха он лишился еще в 1731 г. Спорные вопросы о Гибралтаре и Менорке не были новыми. В связи с созданием Джорджии обострились пограничные проблемы в Америке, но сомнительно, чтобы они могли привести к войне. В Англии и в ее вест-индских колониях не все поддерживали идею расширения колониальной экспансии в этом регионе, хотя, как показал Р. Парэ, часть представителей «вест-индского интереса» была согласна с идеей захвата отдельных пунктов на материке с целью расширения торговли Великобритании в «закрытых» для нее районах Испанской Америки <68>. В то же время историк Мак Лэхлан указывал, что больше британских купцов было занято не торговлей с Испанской Америкой, а торговлей с самой Испанией, и это большинство отнюдь не хотело войны. Мак Лэхлан объяснял антииспанскую истерию эгоистическими интересами Компании Южных морей, пытавшейся найти в войне выход из собственных финансовых затруднений <69>. Усиление антииспанских настроений дало оппозиции оружие для возобновления атак на правительство Уолпола. Такое же объяснение причин конфликта дал в конце 1740-х гг. и Г. Уолпол: «Война в действительности была порождена стремлением нескольких купцов, пользовавшихся сомнительными правами, утвердить эти права. Популистская партия поддержала эти требования, поскольку Министр избегал вмешиваться» <70>.

Поток петиций антииспанского содержания увеличился с начала 1737 г. Палата общин приняла адрес королю, в котором говорилось, что испанцы безнаказанно захватывают британские корабли, следующие в колонии, а экипажи подвергаются насилию. Палата заключала, что «эта жестокая нация сделала своим обычаем нападать и захватывать все британские торговые суда», и потребовала «срочного и действенного лечения» <71>. Лидеры оппозиции, как виги, так и тори, призывали в парламенте к войне. В марте 1738 г. Полтни заявил: «Я против того, чтобы вступать в открытую схватку, когда есть еще надежда на получение компенсации мирным путем. Но, ради Бога, господа, будет ли конец этим надеждам? Мы надеялись, надеялись и снова надеялись, однако все надежды обратились в ничто» <72>. Уиндхэм говорил: «Испания нарушила наши права. Несовместимо с достоинством нации позволять им подвергать сомнению право свободного плавания в открытых морях на всех переговорах. Это право настолько очевидно и важно, что следует прекращать всякие переговоры, на которых оно подвергается сомнению» <73>.

Министры были вынуждены обороняться. Они подчеркивали, что Франция может поддержать Испанию, и тогда война превратится в общеевропейскую. Уолпол говорил, что «не следует проявлять поспешности в связи с теми недоразумениями, которые случились между нами и Испанией» <74>. Герцог Ньюкастл считал, что ни Франция, ни Голландия не смогут остаться безучастными, если Англия захватит часть испанских колоний в Америке <75>. На это возражал Честерфилд: «Франция сейчас слишком занята другими делами, чтобы вмешиваться в коммерческие разногласия между нами и Испанией. Голландцы сами в течение долгого времени жалуются на действия Испании, и все правила политики заставляют предположить, что они присоединятся к нам» <76>. События показали, что министры более реалистично оценивали ситуацию, чем лидеры оппозиции. Надежды на сохранение мира с Францией в конечном счете не оправдались. Опасения Ньюкастла по поводу Голландии также подтвердились. Историк Х. Дантхорн подчеркнул, что война 1739 г. свидетельствовала об усилении колониальной экспансии Великобритании, что не могло не встретить противодействия со стороны Голландии и создало предпосылки для разрушения англо-голландского союза <77>.

Обвинения, что Уолпол бездействовал во время кризиса, несправедливы. В начале 1739 г в Пардо была согласована англо-испанская конвенция, регулировавшая спорные вопросы и предусматривавшая, что Испания выплатит компенсацию британским купцам, пострадавшим незаконно, но и Компания Южных морей должна была уплатить Испании 68 тыс.ф. По настоянию Уолпола палата общин даже утвердила конвенцию, хотя и незначительным большинством голосов. Это был временный успех правительства. По инициативе Компании сразу началась новая волна петиций. Очевидно, что вопрос о компенсациях был лишь поводом, на самом деле речь шла о территориальных захватах, причем мало кто в Англии сомневался, то победа над Испанией в колониях будет быстрой и решительной. Одним из активных участников дебатов стал Питт-старший. Он произнес речь, сделавшую его имя известным: «Испания насаждает узурпации и нечеловеческую тиранию в американских морях, на которые Англия имеет несомненные права, происходящие из договоров, законов, установленных Богом и природой». Он вопрошал: «Кого сейчас презирают? Нас и нашу нацию. Это чувствуется при каждом европейском дворе. Все видят, что Испания говорит с вами как хозяйка, все знают о ее диктаторских условиях. Конвенция позорна, она лишь создает иллюзию решения проблемы» <78>.

Критика действий Уолпола во время кризиса звучала и позднее, когда началась война за австрийское наследство: «Великобритания, являвшаяся до того одной из самых уважаемых стран в Европе, во время переговоров ее министров с одной из самых слабых стран не смогла отстоять даже самые очевидные из своих прав» <79>.

Поскольку Компания Южных морей платить штраф отказывалась, Испания объявила о приостановке действия ассиенто. Под давлением критики правительство Англии было вынуждено отправить в Средиземное море эскадру под командованием адмирала Хэддока. За этим неизбежно следовала война. Желание Уолпола сохранить мир с Испанией было сорвано, однако, не только парламентской оппозицией, но начавшимися разногласиями в правительстве. О характере споров внутри министерства известно мало, но характерно, что вслед за объявлением войны Уолпол сказал Ньюкастлу: «Это Ваша война, и я желаю, чтобы Вам было хорошо от нее» <80>. Даже после начала военных действий Уолпол надеялся на скорое восстановление мира. Русский посол И.Щербатов писал в ноябре 1739 г. императрице Анне о принятии палатой общин адреса, «и оной учинен в предосторожность, дабы шевалие Роберт Вальполь, будучи пред сим склонен к примирению с Гишпанией, не склонил короля учинить примирение с ней» <81>.

Накануне и во время англо-испанской войны в политических кругах Англии проявились разногласия по поводу тактики военных действий. Некоторые политики рассуждали о значительных территориальных приобретениях в Америке. Картерет даже сказал в беседе со шведским посланником: «Что толку захватывать корабли, мы захватим несколько испанских владений в Америке и удержим их, несмотря ни на что» <82>. Американский историк Парэ считал: «Существовал реальный конфликт или по меньшей мере глубокое различие между теми, кто хотел новых земель для создания плантаций, и теми, кто стремился к захвату отдельных пунктов для ведения торговли в испанских владениях» <83>. С этой более умеренной программой экспансии выступили люди, связанные с «вест-индским интересом», некоторые руководители Комитета по торговле. Были и такие политики, которые считали, что после начала войны с Испанией война с Францией неизбежна, и ее не следует откладывать. Так, Питт был в числе депутатов, добивавшихся в марте 1740 г. принятия адреса королю, в котором излагалось требование сформировать новые эскадры и увеличить сухопутные войска, чтобы вести войну в Америке самым действенным способом, а главное – «быть готовыми к таким событиям, которые могут вытекать из нового и неопределенного положения дел в Европе, а не терять времени на обсуждение лучших способов выхода из наших великих трудностей» <84>. Граф Честерфидд сообщал в письме графу Стэру, что оппозиция становится вовсе не оппозицией, она все чаше выражает мнение двора. Он не питал иллюзий в отношении намерений противников Уолпола: «Лишь немногие думают об общественном благе и конституционных мерах, гораздо больше таких, кто обеспокоен собственными интересами, их оружие – скрытность и секретные переговоры. Они считают жизнь сэра Роберта плохой и мечтают благодаря покорности и смирению стать его преемниками» <85>.

Разногласия по вопросу о тактике военных действий существовали и в кабинете министров. Хервей рассказывал об одном из заседаний, на котором обсуждался этот вопрос. Когда речь зашла об эскадре под командованием Огла, Уолпол считал целесообразным оставить ее дома. Ньюкастл предлагал подкрепить Вернона свежими силами, «следуя политическому максиму Картерета, сказавшего ему в палате лордов: «Смотрите на Америку, мой лорд, Европа позаботится о себе сама. Поддержите Вернона, и Вы не будете нуждаться в помощи здесь». В ответ Уолпол отмечал, что Испания не направляет свежие силы в Америку, нет там нужды и в английских рекрутах. Мы нуждаемся в силах здесь, чтобы не оказаться в милости от Франции» <86>.

В декабре 1739 г. англичане добились быстрого успеха у Порто-Белло, и известие об этом было встречено в Англии с воодушевлением. Однако последовавшие за этим атаки британского флота против Картахены, Гаваны и в Панаме провалились. Вину за провал у Картахены некоторые авторы возложили именно на правительство, которое якобы не сумело обеспечить взаимодействие сухопутных и морских сил <87>. Итак, «молниеносной» войны в Америке не получилось. Смерть Карла VI Австрийского в 1740 г. положила начало новой общеевропейской войне. В неудачах оппозиция, естественно, обвиняла Уолпола. В декабре 1740 г. принадлежавшие к оппозиции лорды потребовали представить на рассмотрение палаты инструкции и приказы, составленные для адмирала Вернона. В их требовании говорилось: «Поскольку все лорды признали, что Вест-Индия правильно избрана для военных действий, мы считаем своей обязанностью разобраться, что делала в этом направлении администрация, особенно после объявления войны. Вест-Индией пренебрегли, тогда как ничтожных угроз было достаточно, чтобы держать громадные силы дома, используя их для угнетения народа» <88>. Палата приняла тогда компромиссное решение, затребовав от правительства только те материалы, которые относились к снабжению экспедиции.

Правительству удалось сохранить незначительное большинство в парламенте после выборов 1741 г., но в нем самом произошел раскол. Спек писал: «Ньюкастл и Хардвик, бывшие ближайшие друзья премьера, были разочарованы ходом войны. Уилмингтон и Дорсет думали, как сохранить свои должности после падения лидера. Даже на тех, кому места в парламенте достались благодаря Уолполу, нельзя было положиться» <89>. В начале 1742 г. посол Щербатов сообщал в Россию: «Весь народ здешний великую злобу показывает на шевалие Роберта Вальполя за его слабые поступки во всех делах, которые единственно для содержания его самого в кредите, а не дня пользы государства. И чают патриоты, что в нижнем парламенте партия их преодолеет партизанов вальполевых. Ежели бы то случилось, то всеконечно надлежит ожидать в английских распорядках немалых перемен, которые более клониться будут к явному разрыву с Францией для разорения морских ея и гишпанских сил, истинном старании к содержанию старой системы помощи королеве венгерской (Марии-Терезии – А. С.)» <90>. Мнение посла подтвердилось. В феврале 1742 г. Уолпол принял пэрство, став графом Орфордом, и покинул правительство. Сам он писал, что уйти в отставку его заставили другие министры: «Паника среди тех, кого я называл своими друзьями, была столь велика, что все они заявили, что моя отставка совершенно необходима как единственное средство для продолжения государственных дел, и что этот шаг будет достойным и безопасным» <91>.

После отставки Уолпола король оказался перед необходимостью дополнить «старый корпус вигов» новыми людьми из числа лидеров вигской парламентской оппозиции, которая состояла из двух основных групп. Часть оппозиционных вигов ориентировалась на герцога Аргайла и принца Уэльского. Другая часть была связана с Полтни и его главным союзником Картеретом. Выбор Георга II в пользу второй группы был предопределен тем, что сотрудничество с первой группой было для него неприемлемым: Фридрих, принц Уэльский, находился в открытой вражде с отцом. В апреле 1742 г. посланник С. Нарышкин сообщал в Петербург: «Хотя министерство и переменено, только благорассудные думают, что максиму старинную трудно искоренить, к тому же отставка дюка д’Аргейля немного доброго доказывает. Мне сказывали, что господин Полтни, один из первых опровергателей старого министерства, недавно имел с королем слова крепкие» <92>. Тем не менее, сам Полтни в правительство не вошел, удовлетворившись титулом графа Бата, что сын Р. Уолпола Горас в своих мемуарах объяснял интригами герцога Ньюкастла: «Кто не знает мистера Полтни, великого соперника сэра Роберта Уолпола, который так долго противостоял его власти и наконец опрокинул ее, но и сам оказался опрокинутым вместе с нею? Кто не знает, что его амбиции, предательство, неверность своему слову, неуверенность и стремление судить обо всем, – были использованы в своих интересах другим человеком, обладавшим этими достоинствами и недостатками в большей степени – кто не знает герцога Ньюкастла?» <93>.

Картерет, однако, занял пост государственного секретаря по северному департаменту и играл главную роль во внешней и военной политике вплоть до своей отставки в самом конце 1744 г. Сразу после прихода Картерета к власти Нарышкин сообщал в Петербург о своей беседе с ним, во время которой государственный секретарь говорил о «своей склонности почитать такую великую империю, как Россия» и о «предпочтении Норда перед всеми другими землями» <94>. Предположение Нарышкина, что новое правительство будет придерживаться прежних «политических максимов», не подтвердилось. Картерет, последователь Стэнхопа, был принципиальным противником «невмешательства» и сторонником активной политики в Европе, особенно в Германии. Эта политика не могла не найти поддержки у Георга II, заботившегося об интересах Ганновера. На протяжении двух с половиной лет, пока Картерет находился у власти, между ним и королем существовало полное взаимопонимание. Георг консультировался у Картерета и после того, как был вынужден отправить его в отставку.

Что политика Картерета дала Великобритании? Возможно, что в мирные годы она могла бы привести к повышению международного престижа страны, но в условиях начавшейся войны вела к «увязыванию» в конфликтах на континенте, которые подчас и не затрагивали прямо ее интересов. Лэнгфорд подчеркивал, что в оценке деятельности Картерета существовали две противоположные тенденции, которые прослеживаются и у современников, и в последующей историографии. Иногда «он изображается как «растратчик» человеческих и финансовых ресурсов страны на авантюры на континенте. Альтернативная тенденция состоит в том, что его рассматривают как интеллект исключительной силы, государственного деятеля европейского масштаба, чья политика потерпела блестящее поражение из-за противодействия ничтожных людей» <95>. Отмеченные различия в оценке политики Картерета определяются широким диапазоном представлений о том, насколько активным может быть участие Англии в делах на континенте.

Современники по-разному писали о Картерете. Честерфилд признавал его заслуги: «Его глубокое знание европейской политики, деятельный талант, высокие принципы государственного управления, соответствующие пожеланиям его хозяина, поставили его в положение премьер-министра» <96>. Г. Уолпол отмечал, что «после устранения миролюбивого министра управление и военные дела оказались в руках человека, являвшегося главным сторонником активных действий». После этого «что только мы не выделывали в Европе! Заключали союзы, не оказывая помощи, включались в войны на стороне союзников без их участия» <97>. В планах Картерета Ганновер занимал особое место, но совсем не только потому, что он был слугой короля. Как заметил Спек, «он стремился восстановить престиж и влияние Великобритании на континенте до той степени, как это было во времена его учителя Стэнхопа. Он считал, что своей политикой Уолпол подорвал репутацию страны» <98>. Картерет был, вероятно, единственным из английских политиков, детально разбиравшимся в перипетиях дипломатической борьбы, но его слабость была в том. что он оставался придворным политиком, не обладавшим большим влиянием в парламенте.

Многие историки давали критическую оценку деятельности Картерета. Хорн считал, что пока Уолпол и Флери оставались у власти, начало войны между Англией и Францией откладывалось. «Что более всего способствовало ее возникновению, – это бестолковая политика Картерета в Германии. Пытаясь объединить Германию против Франции, он стремился примирить Австрию и Пруссию, подкупал сторонников Франции, чтобы они выступили на стороне Австрии, хотел видеть баварского электора, которого Франция сделала императором Карлом VII, марионеткой Великобритании, а не Франции и Пруссии. Достаточно увидеть главные стороны его политики, чтобы понять, что знатоком германских дел его считали в Англии совершенно незаслуженно» <99>. Блэк также негативно характеризовал дипломатические усилия Картерета. который «верил, что можно разгромить Францию и заставить ее пойти на территориальные уступки. Авантюристичная политика Картерета по созданию антифранцузской лиги заставила его участвовать в урегулировании территориальных споров в Италии и Империи. Его яростная политика спровоцировала Францию оказать помощь якобитам и привела к восстанию 1745 г., самому серьезному кризису, потрясшему Великобританию в ХVIII в.». <100>.

В 1742 г. при содействии Великобритании было заключено австро-прусское соглашение, а в июне 1743 г. австро-англо-ганноверский корпус под командованием самого Георга II разгромил французскую армию при Деттингене. Этот успех породил чувство оптимизма в английском обществе даже у оппонентов Картерета. Г. Уолпол сообщал в письма Г. Манну, что Роберт Уолпол пил за эту победу: «Мой лорд выпил за здоровье лорда Стэра и лорда Картерета и сказал, что, поскольку дело сделано хорошо, не важно, кем оно сделано. Он думает отлично от других и считает, что Франция не упустит возможностей, которые дает ей война в Германии, а не будет объединяться с Испанией против нас» < 101>. В сентябре 1743 г. Картерет добился подписания Вормского договора, объединившего Великобританию, Австрию и Сардинию. Однако в конечном счете расчеты Картерета оказались построенными на песке. Австрия с нежеланием шла на уступки и помнила, что именно Англия настояла на уступках Пруссии в Силезии. Вторая силезская война началась в 1744 г. Карл VII не желал разрывать отношения с Францией и принял участие в союзе с Францией и Пруссией.

Картерет столкнулся и с трудностями внутри страны. Поводом для решительной критики со стороны оппозиции стал вопрос о найме на английскую службу 16 тысяч ганноверских солдат, которых Картерет намеревался использовать в Нидерландах. Критики утверждали, что речь идет о том, чтобы платить Георгу II за то, что он и так обязан предоставить как курфюрст Ганновера. Протесты звучали в обеих палатах. В палате лордов лидеры оппозиции подписали протест против билля о найме ганноверских солдат, в котором отмечалось, что эти солдаты отказываются воевать в передовой линии и подчиняться британским командирам. В документе подчеркивалось, что «Ганноверская династия была приглашена на трон Великобритании, чтобы защитить наши гражданские и религиозные свободы и устранить чуждое иностранное влияние из Администрации. Тот же, кто пытается отделить интересы короны от национальных интересов, – враг и тем, и другим. Получается, что не Англия, а Ганновер руководит и исполняет, Ганновер, не могущий добавить Великобритании ни силы, ни могущества, а способный только уменьшить ее влияние» <102>. Именно тогда в палате общин Питт-старший сказал, что Англия превратилась во владение «презренного княжества». Он критиковал политику Картерета: «Наш прошлый министр стоял за переговоры со всем миром; нынешний выступает за войну со всеми; прошлый был готов согласиться на любой договор, даже недостойный; нынешний же вообще не желает слышать о каком-либо соглашении» <103 >.

Питт протестовал против найма ганноверских солдат и посылки их в Южные Нидерланды, считая, что Англия должна ограничиться оказанием финансовой помощи Австрии. Он сформулировал следующую концепцию: «Мы должны оказывать помощь нашим союзникам деньгами и действиями флота, так как море есть наша естественная основа, и опасно для наших свобод вооружать большое количество людей» <104>. Именно с подобным подходом и не соглашался Картерет. который сформулировал основные принципы своей политики в речи в парламенте в январе 1744 г.: «Есть такие, кто считает, что нам, окруженным океаном, не следует опасаться внезапного вторжения, а участие в спорах соседних государств, в регулировании раздела территорий на континенте – это проявление излишнего героизма. По их мнению, у нас нет других задач, кроме увеличения нашей морской силы, расширения торговли и накопления богатств, что мы можем спокойно и безразлично взирать на то, что происходит в европейских странах со своих берегов и кораблей. Но такая система не просуществует долго, а рухнет с самыми фатальными для нас последствиями» <105>.

Оппозиция политике Картерета существовала не только в парламенте, но и в самом правительстве, где влиятельные Пэлхэмы, герцог Ньюкастл и его брат Генри Пэлхэм, занимавший с 1743 г. пост Первого Лорда Казначейства, вели собственную политическую линию. Отношения в кабинете министров особенно накалились после заключения Вормского договора, содержание которого Картерет даже не счел нужным согласовать с Ньюкастлом, хотя отношения с Сардинией входили в компетенцию последнего. Кроме того, заключение договора означало, что перспективы завершения войны стали еще более неопределенными, что вело за собой новые финансовые расходы, следовательно, и новые трудности в парламенте. 1 ноября 1744 г. Ньюкастл отправил королю ультиматум, требуя отставки Картерета, в противном случае отставкой угрожали три министра, а еще семь поддерживали их. Георг был вынужден согласиться, а граф Гранвил (этот титул получил Картерет) уйти из правительства.

Новый кабинет назвали министерством «широкого дна», так как он напоминал коалиционное правительство. При сохранении ведущей роли «старого корпуса вигов», прежде всего Пэлхэмов, в него включили тори Дж. Котгона и Дж. Филиппса, занявших на короткое время второстепенные должности. Пэлхэмы хотели привлечь и вигов из оппозиции и назначили на пост государственного секретаря графа Гаррингтона. однако Георг категорически отказался тогда включить в состав министерства двух самых страстных критиков Ганновера – Честерфилда и Питта. Главная роль в области внешней политики перешла теперь к Ньюкастлу. В исторической литературе явно преобладает критическое отношение к этому государственному деятелю. Его негативная характеристика во многом идет от современников. Г. Уолпол едко писал о многих, но был особенно резок в отношении Ньюкастла: «Он любил свое дело неистово и наслаждался самим процессом, никогда не доводя его до конца. Он был государственным секретарем без способностей, герцогом без денег, человеком бесконечных интриг, но без секрета или политики, министром, презираемым и ненавидимым королем, всеми партиями и другими министрами, но министром, который не был никем опрокинут» <106>.

Уже в январе 1745 г. тори Р. Ньюдигейт заявил, что правительство просто продолжает политику Картерета. Ему возражал тогда Питт, поддержавший Пэлхэмов. Якобитское восстание 1745 г., ставшее возможным благодаря поддержке Франции, привело к новому министерскому кризису. В начале 1746 г. король пытался передать власть Бату и Гранвилу. назначив первого Первым Лордом Казначейства, а второго – государственным секретарем. Не найдя поддержки в парламенте, они не смогли сформировать правительство, и король был вынужден вернуть Пэлхэмов, продиктовавших теперь свои условия: Честерфилд стал государственным секретарем вместо Гаррингтона, в министерство вошел Питт. Тогда он сразу выступил за наем на службу 18 тысяч ганноверских солдат, то есть за ту меру, которую осуждал, будучи в оппозиции. Не случайно оппоненты обвиняли его в лицемерии.

Посол И. Щербатов писал в 1746 г., что «Пэлгэмы и их партизаны ищут как бы то ни было, а учинить мир с Францией, многие же мнят, что нет ли в том согласия» <107>. Представляется, что это мнение не вполне точно отражало течения внутри правительства, в котором отсутствовало единство в вопросе о том, какой линии придерживаться в войне В 1746–1748 гг. такие политики, как Честерфилд, Бедфорд и Г. Пэлхэм, гораздо более последовательно выступали за заключение мира, чем Ньюкастл и поддерживавший его герцог Кумберленд, брат короля, разгромивший якобитское восстание. Эти двое теснее увязывали вопрос о заключении мира с поиском дипломатических комбинаций, то есть шли тем же путем, что и ранее Картерет. Г. Уолпол писал в памфлете, что война продолжается, словно для этого есть все больше денег и все новые армии, и «то, что нас бьют, становится аргументом для найма новых армий, которые маршируют большей частью в Комитет по снабжению. Когда французы находятся на зимних квартирах, русские, гессенцы – все воюют для нас, предоставляя нам в результате не города, а проблемы» <108>. Как видим, Г. Уолпол критически оценивал дипломатические усилия Ньюкастла по созданию новых союзов. Отвечая на эту критику, автор проправительственного памфлета возлагал вину за внешнеполитические и военные трудности на самих Уолполов: «Публике слишком хорошо известно, как развивались события, чтобы относить неудачи на счет нынешнего министерства. Разве не известны причины нерешительности и холодности голландцев? Разве отчуждение Пруссии не является следствием Венского договора? Ошибки в политике нелегко преодолевать» <109>.

Субсидные конвенции об использовании русских войск были подписаны в 1746 и 1747 гг. Ноябрьская конвенция 1747 г. предусматривала, что Россия отправит в Германию и Нидерланды 30-ты-сячный корпус, за что Англия обязалась выплачивать ей 300 тысяч фунтов каждые 4 месяца. Отряд под командованием В. А. Репнина выступил весной 1748 г., когда война была близка к завершению, и в военных действиях участия не принял, хотя русское правительство и получило 1,8 млн. рублей В Англии поход русских войск через Германию оценили по-разному. Английский историк М. Андерсон заметил: многие из членов английского кабинета «усвоили очевидный урок, что использование русских войск слишком накладно для казны и малоэффективно» <110>. Действительно, твердость русских в переговорах об условиях субсидных конвенций, дальность расстояний делали надежды на прочную и дешевую опору в лице России преувеличенными.

Ожидания некоторых политических деятелей, что после отставки Картерета правительство воспользуется торийской концепцией «голубой воды» и обратит основное внимание на военные операции в колониях, не оправдались. «Захват в 1745 г. Кейп-Бретона, являвшегося ключом к Французской Канаде, казался в этом плане многообещающим. Но в действительности взгляды Лондона на империю не претерпели глубоких изменений. По большей части внешнюю политику правительства «широкого дна» трудно отделить от того, что делал Картерет» – заметил историк Лэнгфорд <111>. Честерфилд считал, что можно скорее поступиться Гибралтаром, чем Кейп-Бретоном. Он напоминал Ньюкастлу, который был категорически против такой комбинации, что «стоял среди первых, кто видел трудности, которые проистекают из захвата этого пункта, а когда слышал крики за это, то хотел, чтобы они застряли в глотках». Но при помощи флота Кейп-Бретон можно сохранить за Англией, тогда как добиваться мира, требуя уступок во Фландрии, значит действовать в интересах Голландии, которая никогда уже не сможет быть надежной опорой на континенте <112>. В известном смысле война за австрийское наследство была «более европейской», чем война за испанское наследство. Военные поражения, отсутствие каких-либо приобретений в конце способствовали некоторому разочарованию в вигской доктрине активной европейской политики.

Министры придерживались разных позиций об условиях заключения мира. Г. Пэлхэм считал необходимым выйти из войны как можно скорее. Он указывал на крайне сложное финансовое положение: государственный долг вырос с 47 млн. ф.ст. в 1739 г. до 76 млн. в 1748 г. Такого же мнения придерживались Гаррингтон и Честерфилд. Первый ушел в отставку в 1746 г., второй – в 1748 г. именно по причине несогласия с Ньюкастлом, который не прислушивался к доводам брата, а затягивал переговоры. Переговоры о мире начались в Бреде еще в 1746 г. Честерфилд писал мадам де Тенсин во Францию в декабре 1746 г.: «Вы просите меня о мире, как будто я держу его в своем кармане: я стремлюсь к нему. Если вы согласны на тот, который я могу дать, вы получите его завтра. Но если серьезно, факт заключается в том, что ваши дела успешны во Фландрии, наши в Италии. Вы хотите мира исходя из ваших успехов, такой мир будет губителен для нас» <113>. Мир был подписан 1748 г. в Аахене. Мария-Тереза признала захват Силезии Фридрихом II и уступила некоторые территории в Северной Италии, Сардинии и Испании. Великобритания вернула Франции Кейп-Бретон, что в известной мере компенсировалось тем, что Франция вновь подтвердила признание прав Ганноверской династии и изгнала Младшего Претендента за пределы страны. Критика условий мира не была сильной благодаря тому, что в 1747 г. Пэлхэм провел парламентские выборы, давшие кабинету убедительное большинство. После них число тори в парламенте уменьшилось на пятую часть.

Итак, правительство, ведущую роль в котором до своей смерти в 1754 г. играл Г. Пэлхэм, действовало в благоприятных политических условиях. Оппозиция более всего рассчитывала на воцарение Фридриха, но он умер в 1751 г. Интересно, что в своем меморандуме сыну принцу Уэльскому, написанном около 1772 г. (документ не опубликован и хранится в Королевском архиве в Виндзоре), король Георг III вспоминал об этом времени. Он считал, что оппозиция против Георга II, которую возглавлял его отец, была недостаточно сильна, чтобы свергнуть вигское министерство, но именно она предотвращала открытые столкновения в нем <114>. Поэтому после смерти Фридриха противоречия в правительстве обострились. Даже между самими братьями Пэлхэмами существовали разногласия, и канцлер Хардвик не раз был буфером между ними. Г. Пэлхэм настаивал на сокращении расходов, на отказе от политики субсидных договоров, а Ньюкастл считал их жизненно необходимыми. Наиболее сложные взаимоотношения существовали между Ньюкастлом и Бедфордом, занимавшим пост государственного секретаря по южному департаменту. Между двумя секретарями было острое соперничество, причем Бедфорд находил поддержку со стороны Первого Лорда Адмиралтейства Сэндвича. В 1751 г. Ньюкастл добился замены Сэндвича Энсоном, после чего в отставку ушел и Бедфорд. Пост государственного секретаря занял Холдернесс, поддерживавший Пэлхэмов. Главное заключается в том, что соперничество Ньюкастла и Бедфорда носило не только личный характер, но и отражало различные тенденции во внешней политике. Если Ньюкастл полагал, что путь к сохранению мира лежит через создание мошной антифранцузской коалиции, то есть через восстановление «старой системы союзов», то Бедфорд стремился действовать в интересах англо-французского сближения. Этот взгляд в известной степени разделяли Хардвик и Г. Пэлхэм. «Если бы Бедфорд победил в борьбе за власть, то и отношения с Францией складывались бы значительно лучше», – считал Блэк <115>. Характерно, что в упомянутом меморандуме Георга III политические споры и борьба, дух партийных пристрастий названы главной причиной того, что, придя к власти, этот король начал проводить политику, которую историки назвали «политикой королевских любимцев». Ее задачу монарх видел в том, чтобы вместо власти партий вернуться к той форме управления, которая была создана революцией <116>.

В историографии высказывалось мнение, что Ньюкастл ошибся в оценке дипломатической ситуации в Европе в первой половине 50-х гг. ХVIII в. В те годы Франция не стремилась к тому, чтобы подорвать позиции Великобритании. Ее союзник Пруссия угрожала Ганноверу, но это уравновешивалось угрозой Пруссии со стороны России. Как и английские министры, их французские коллеги хотели «сгладить» споры по острым колониальным вопросам. Даже в начале 1754 г. споры двух Ост-Индских компаний в Индии рассматривались как частное дело торговых компаний. Посол Чернышов писал об этом в Петербург: «Трактование выше помянутого дела наперед признано и здешним, и французским двором за партикулярное и токмо касавшееся до реченных торговых компаний, потому и разобрание его и возстановление в нем желаемого порядка между собой им самим и поручалось» <117>. Даже отношения с Испанией существенно улучшились после подписания с ней договора в 1750 г. Активность Ньюкастла, построение им антифранцузских комбинаций вели к усилению враждебности со стороны Франции и тем самым приближали войну, которой сам герцог хотел избежать. Хорн писал: «У Ньюкастла не было ни малейшего желания воевать, все его дипломатические приготовления сводились к тому, чтобы сохранить мир, поставив Францию в положение политической изоляции. Он утверждал: чем сильнее будет руководимая Великобританией коалиция, тем менее вероятно, что Франция рискнет возобновить войну. Он не увидел, что действия британской дипломатии, особенно в Германии, вызвали противодействие Франции и тем самым препятствовали достижению главной цели» <118>.

В 1750 г. Ньюкастл заключил договоры с Баварией и Саксонией, которые в кабинете критиковал Г. Пэлхэм. Главные усилия Ньюкастла были направлены на укрепление отношений с Австрией. Для этого он решил организовать избрание на императорский престол сына Марии-Терезы эрцгерцога Иосифа. «В своей основе этот проект не был лишен разумности, – писал Лэнгфорд, – но он оказался не в тех руках. Ньюкастл обращался с электорами Священной Римской Империи, как будто это были избиратели из «гнилых местечек». На это израсходовали большие деньги, а результат был один – Георг II выглядел глупо в глазах всей Европы» <119>. Важное место в планах Ньюкастла занимала и Россия. Еще в 1749 г. посланник Г. Диккенс получил инструкции готовить новый субсидный договор. Немалые деньги ушли на подкупы, в том числе канцлера Бестужева, но конвенция была подписана только в 1755 г. благодаря активности нового посланника Ч.Уильямса. Императрица Елизавета подписала конвенцию в феврале 1756 г., внеся в нее существенную коррективу: она обязалась соблюдать договор только в случае нападения Пруссии на Ганновер. Это условие сводило значение англо-русской конвенции на нет. Дело в том, что к этому времени Англия возобновила договор с Пруссией, подписав с ней Вестминстерскую конвенцию.

После смерти брата в 1754 г. Ньюкастл стал фактическим главой кабинета. Будучи пэром, он не обладал такими возможностями для манипулирования палатой общин, как его брат. В ней был высок авторитет двух членов кабинета, Питта и Генри Фокса, которые, однако, становились в оппозицию к премьеру. Фокс считался другом и союзником Кумберленда, за Питтом стоял влиятельный клан Гренвилов. Они вместе подвергли критике государственного секретаря Робинсона, который был «человеком Ньюкастла». Как писал в мемуарах за ноябрь 1754 г. Г. Уолпол, «недавняя яростная атака на сэра Томаса Робинсона обеспокоила его патрона; герцог Ньюкастл почувствовал, что его всеобъемлющая власть закачалась, а он не хотел делить ее. Его первым намерением было убрать Питта из правительства, но эта мера была слишком глупой – Питта нельзя было убрать надолго. Его следующим, более естественным шагом стала попытка усладить Фокса» <120>. Попытка разделить политических союзников увенчалась успехом, но привела к тому, что Питт сблизился с Лейстерским Домом, то есть с принцем Уэльским Георгом и его фаворитами, главным из которых был лорд Бьют.

Столкновения между британскими и французскими колонистами в Северной Америке привели к началу Семилетней войны. В 1755 г. английский отряд под командованием генерала Брэддока был разгромлен у форта Дюкесн, а сам генерал был убит. Ситуация в Америке давала повод для критики правительства в Англии. Наибольший резонанс получил памфлет Дж. Шеббиара «Письмо народу Англии», в котором критика администрации основывалась именно на американских событиях. Главное обвинение заключалось в отсутствии внимания к колониям. То, что делается, не соответствует «опасности, проистекающей из морских вооружений Франции и французских узурпаций в Америке». Автор делал следующий вывод: «Мы выглядим позорно в глазах всей Европы из-за глупости наших министров в выборе генералов; разве будут наши враги бояться неудач в борьбе с нами, если очевидна неспособность тех, кто нами руководит» <121>. В самый канун Семилетней войны возможности для поиска компромисса не были исчерпаны. Ньюкастл стремился предотвратить войну или отложить ее. Более воинственная группа, в которую входили Кумберленд, военный секретарь Фокс, глава Комитета по торговле Галифакс, вынудила министерство встать на путь конфронтации с Францией. Заключение Вестминстерской конвенции положило начало «дипломатической революции». В Версале негодовали по поводу вероломства Пруссии. В Петербурге также не считали нужным послушно следовать в фарватере британской политики. Вслед за подписанием Вестминстерской конвенции началось австро-французское сближение, а 1 мая 1756 г. между этими странами был подписан Версальский союзный договор. Когда Мария-Тереза предложила Елизавете присоединиться к Версальской конвенции и заключить договор против Пруссии, русское правительство согласилось.

Семилетняя война началась для Англии с поражений. Это дало дополнительные аргументы критикам правительства. В новом памфлете Шеббиар писал не только о «позорном пренебрежении» к колониям, но и заявил: «Разве потеря Менорки – не гибельная демонстрация бездеятельности правительства? Разве наши владения где-нибудь надежно защищены? Какие еще доводы нужны тем, кто осмеливается защищать министров после того, как все их попытки наступательных и оборонительных действий провалились? Где флот, который, как утверждали, готов пресечь любые действия Франции?» <122>.

Правительство Ньюкастла ушло в отставку в октябре 1756 г. Кабинет герцога Девоншира просуществовал лишь несколько месяцев, уступив место новому кабинету Ньюкастла, ведущую роль в котором теперь играл Питт. Роль Питта по-разному оценивалась и современниками, и историками. Чаще всего его рассматривали в качестве выдающегося политика, блестяще использовавшего преимущества Англии как морской державы. Р. Меддлтон указывал, что к началу Семилетней войны в правящих кругах Англии сформировалось три главные тенденции. Первая была представлена самим королем, Кумберлендом, Фоксом, Бедфордом, которые считали, что главное – это защитить Ганновер, поэтому основные усилия должны быть приложены на континенте. Вторая тенденция была представлена Питтом и его тогдашним союзником Бьютом, которые меньше внимания уделяли континентальным операциям и подчеркивали значение морской и колониальной войны. Третья тенденция связана с позицией группы, представленной Ньюкастлом и Хардвиком и выступавшей за некий «средний» курс. Именно эта группировка пользовалась наибольшим доверием в парламенте, что и позволяло ей «сглаживать» противоречия между двумя первыми <123>. Историк Джонс писал, что Питт ввел в действие стратегию, основой которой был приоритет, отдаваемый морским и колониальным операциям, особенно в Северной Америке. Это была измененная версия старой стратегии «голубой воды», которую в течение века поддерживала страна» <124>.

Такая оценка не бесспорна. Будучи сторонником колониальных захватов, Питт понимал, что ход войны в Европе во многом определит ее результаты. В правительстве не было серьезных разногласий по вопросам военной стратегии, по крайней мере, до обострения отношений с Испанией в связи со вступлением последней в союз с Францией после воцарения Карла III. Именно Питту принадлежит крылатая фраза «Америка была завоевана в Германии». Если, находясь в оппозиции, Питт высказывался против предоставления субсидий союзникам, то став во главе правительства, он дал деньги Фридриху II. Русский посол А. Голицын сообщал в январе 1757 г. в Петербург: «Здесь господин Питт начинает печися о делах твердой земли Европы, которую прежняя его партия хотела помалу оставить, не стараясь как токмо о едином благополучии своего отечества, которое мня по своему натуральному положению, имея многочисленные флоты, доподлинно в состоянии себя от неприятельских нападений защищать» <125>.

Если по поводу приверженности Питта стратегии «голубой воды» можно спорить, то несомненно, что он разделял мнение, что Франция может и должна быть на этот раз разгромлена окончательно. Эта точка зрения находила широкую поддержку. Ее высказал, в частности, публицист М. Постлетвэйт, указывавший, что во всех предыдущих войнах Англия не получила тех преимуществ, на которые она могла рассчитывать, исходя из своих людских и финансовых затрат. Он призывал уничтожить потенциал Франции, «чтобы никогда более она не смогла разжечь пламя войны против нас» <126>. По мнению этого автора, возможность для столь решительной победы существовала благодаря ведению активных военных действий на морях, что подорвет экономику и торговлю Франции и разрушит ее флот. Недостаток старой дипломатической системы, основанной на договорах о субсидиях, Постлетвэйт видел в том, что субсидии не гарантируют верных союзников. «Естественное союзничество» строится не на субсидировании, а на общих интересах. Мнение Постлетвэйта о необходимости полного разгрома Франции разделял и другой автор, писавший, что английские правительства были «тупо равнодушны к интересам своей страны и Европы или, подобно Карлу II, движимы амбициями», они действовали «позорно и не мудро», сохранив за Францией ее мощь <127>.

О том, что Питт также хотел разгромить Францию «навсегда», свидетельствует Г. Уолпол, который, однако, не хотел умалить и заслуг Питта: «Питт пробудил нас от позорной летаргии. Он утверждал, что наши возможности громадны. Он находил их в бесстрашии наших моряков и солдат – но он пошел дальше, и возможно, зашел слишком далеко. Он растрачивал наши ресурсы, также мало заботясь о них, как и о жизнях подданных, так, как будто нам не придется воевать когда-нибудь еще, словно, что совершенно невозможно, его администрации решать, кому из двоих, Англии или Франции, дано выжить. Он швырял сокровищами страны без счета и без извинений» <128>. Уолпол вообще был склонен осторожно оценивать значение успехов, достигнутых в 1759 г. Он писал Дж. Монтэпо: «Газеты называют этот год славным и запоминающимся навек. Я бы назвал его теплым и победным Мы не больше завоевали, чем было прекрасной погоды. Можно подумать, мы захватили в Вест– и Ост-Индиях свет солнца. Адью, я не знаю другой новости, кроме завоеваний в Америке» <129>. О Питте довольно критично писали и некоторые историки. Джонс замечал, что он относился к «самой негодной категории политиков, эксплуатировавших слово «патриотизм» в интересах борьбы против министров» <130>. Меддлтон подчеркивал, что у Питта отсутствовала целостная стратегия, а посылка эскадр в Вест-Индию была для него не более, чем дополнением к береговым операциям против Франции <131>. Один из новейших биографов Питта, М. Петерс, высказала мнение, что его подход к решению колониальных вопросов был традиционен и мало чем отличался от подхода других министров <132>.

Спек высказал интересное суждение. Он утверждал, что главное, в чем нуждался Питт, была поддержка проторийски настроенных землевладельцев, хотя бы уже потому, что именно они составляли в основном офицерский корпус. Питт демонстрировал свою приверженность политике «голубой воды», традиционно дорогой сердцам сельских джентльменов, располагавшихся на задних скамьях в парламенте, не любивших постоянных армий и жалевших денег, расходовавшихся па их содержание, но готовых платить на флот <133>. Лэнгфорд вовсе считал, что рейды на французское побережье, совершенно неэффективные по своим результатам, для того и проводились, чтобы продемонстрировать приверженность Питта стратегии «голубой воды» <134>. В то же время для Пит-та было очевидно, что без предоставления субсидий Пруссии, без участия в континентальной войне не обойтись, он осознавал, что политика Ньюкастла имела здравый смысл.

Если в 1757 г. Питт активно сотрудничал с Лейстерским Домом, то в последующие годы его отношения с принцем Георгом и Бьютом приобрели менее дружественный характер. После воцарения Георга III в октябре 1760 г. они стали просто напряженными. Бьют и сам король хотели скорее заключить мир, но Питт полагал, что война должна быть продолжена. В 1761 г. он исходил из того, что неизбежна война с Испанией, и заключать мир с Францией на условиях компромисса не имеет смысла. В августе 1761 г. Франция и Испания подписали «фамильный пакт» Бурбонов. Питт предложил действовать наступательно и атаковать испанские колониальные владения. Эту позицию разделяли и некоторые публицисты. Один из них, признавая трудности морской войны, считал, что масштаб возможных побед оправдывает риск, и призывал «к захвату целых королевств, по сравнению с чем завоевание Канады покажется незначительным делом». Уверенность в победе объяснялась тем, что Великобритания уже «свернула упрямую шею гордого галла» <135>. Кабинет министров, однако, не согласился с предложениями Питта, и он ушел в отставку. Война с Испанией началась, и англичане захватили Манилу на Филиппинах и Гавану на Кубе. Эти территории были возвращены Испании по условиям Парижского мира 1763 г.

Примечания

1. Черняк Е. В. Вековые конфликты. М., 1988. С. 281.

2. Studies in Diplomatic History /Ed. by R. Hatton and M. Anderson. L., 1970. P. 211.

3. Black J. The Collapse of the Anglo-French Alliance, 1727–1731. Gloucester. 1987. P. 8.

4. Black J. British Foreign Policy. P. 27–38.

5. Anecdotes of the Life of the Right Hon. William Pitt Earl of Chatham. V. I. L., 1792. P. 61.

6. Black J. British Foreign Policy. P. 3.

7. Speck W. Stability and Strife. England 1714–1760. Cambridge (Mass. ). 1977. P. 188.

8. Black J. Natural and Necessary Enemies. P. 10.

9. Studies in Anglo-French History During the Eighteenth, Nineteenth and Twentieth Centuries / Ed. by A. Corville and H. Temperley. Freeport – N. Y. 1967. P. 17.

10. Horn D. B. Great Britain and Europe. P. 44–45.

11. Black J. Natural and Necessary Enemies. P. 12–13.

12. Ibid. P 19.

13. Ключевский В. О. Сочинения… Т. 4. М., 1989. С. 53–54.

14. Speck W. Stability and Strife. P. 187.

15. Parl. Hist. V. 7. C. 435–440.

16. Simpson J. Arresting a Diplomat, 1717 // History Today. V. 35 (January, 1985) P. 32–37.

17. Speck W. Stability and Strife. P. 190.

18. Some Reasons for the Change of the Ministry. L., 1717. P. 29.

19. Ibid. P. 32.

20. Cato’s Letters; or Essays on Liberty, Civil and Religious and Other Important Subjects. N. Y. 1969. V. I. P. 2.

21. Parl. Hist. V. 7. P. 581–583.

22. См. подробнее: Smith L. B. Spain and Britain 1715–1719. The Jacobite Issue. N. Y. – L., 1987.

23. A Memorial Presented to His Britanic Majesty. L., 1717. P. 4–5.

24. British Diplomatic Instructions. V. 1. P. 115.

25. Ibid. P. 143.

26. Black J. A System of Ambition? P. 154.

27. Cato’s Letters. V. 3. P. 146.

28. A Memorial Presented to the King of Great Britain. L., 1720. P. 40–41.

29. The Memorial of M. Bestuchef. L., 1721. P. 32.

30. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 491. Л. 106 об.

31. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 494. Л. 28.

32. Вопросы истории. 1989. N 3. C. 4.

33. АВПРИ. 35/1. Д. 494. Л. 30–30 об.

34. Там же. Л. 33–33 об.

35. Hervey J. Some Materials Towards Memoirs of the Reign of King George II. / Ed. by R. Sedwick. L., 1931. V. l. P. 16.

36. 3Remarks on the Craftsman’s Vindication of His Two Honourable Patrons. L., 1731. P. 8.

37. Speck W. Stability and Strife. P. 229.

38. British Diplomatic Instructions. V. l. P. 230.

39. Black J. British Foreign Policy. P. 178.

40. JHL. V. XXIII. L., 173 I P. 140.

41. British Diplomatic Instructions. V. 4. P. 230.

42. Hervey J. Some Materials… V. l. P. 85.

43. Ibid. P. 94.

44. Bolingbroke. Works. V. l. Hildesheim. 1968. P. 216.

45. Black J. The Collapse of Anglo-French Alliance. P. 210; см. также: Black J. Fresh Light on the Fall of Townshend // Historical Journal. V. 29. 1 (1986). P. 41–64.

46. Considerations on the Present State of Affairs in Europe. L., 1730. P. 45–46.

47. Remarks on the Two Pamphlets Lately Published… L., 1731. P. 3.

48. Ibid. P. 16.

49. Sedition and Defamation Display’d in a Letter… L., 1731. P. 5.

50. A Proper Reply to a Late Scurrilous Libel… L., 1731. P. 10.

51. The Case of Dunkirk Faithfully Stated and Impartially Considered. L., 1730. P. 46–48.

52. Langford P. A Polite and Commercial People. England 1727–1783. Oxford. 1990. P. 27.

53. Jones J. R. Op. cit. P. 142.

54. Реляции кн. А. Д. Кантемира. T. l. М. 1892. С. 133.

55. Там же. С. 213.

56. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 558. Л. 131.

57. Там же. Л. 134–134 об.

58. Speck W. Stability and Strife. P. 233.

59. Реляции кн. А. Д. Кантемира. Т. 1. С. 100.

60. Там же. Т. 1. С. 76–77.

61. Реляции кн. А. Д. Кантемира. Т. 1. С. 20.

62. Там же: С. 211.

63. An Account of the Progress of an Epidemical Madness. L. 1735. P. 12-13.

64. bid. P. 15.

65. Ibid. P. 31–32.

66. Black J. A System of Ambition? P. 162–163; Langford D. Op cit. P. 50.

67. 1Сб. РИО. Т. 90. СПБ. 1892. С. 405–406.

68. Pares R. War and Trade with West Indies 1739–1763. Oxford. 1936. P 84.

69. McLachlan. Trade and Peace with Old Spain 1667–1750. Cambridge. 1940. P. 78; 120–121.

70. Three Letters to the Whigs Occasion’d by the Letter to the Tories… L., 1748. P. 69.

71. JHC. V. XXIII. L., 1741. P. 53–54.

72. Proceedings and Debates. V. IV. P. 475–476.

73. Ibid. P. 674.

74. Ibid. P. 369–370.

75. Ibid. P. 555.

76. Ibid. P. 559.

77. Jones J. R. Op. cit. P. 201.

78. Selected Speeches on British Foreign Policy. Oxford. 1914. P. 5.

79. Of the Use and Abuse of Parliaments. V. 2. L., 1744. P. 578.

80. Speck W. Stability and Strife. P. 234.

81. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 632. Л. 115.

82. Pares R. War and Trade. P. 66.

83. Ibid. P. 78.

84. JHC. V. XXIII. P. 531-532.

85. The Letters of… Earl of Chesterfield. V. 2. N. Y., 1968 P. 404.

86. Hervey J. Some Materials… V. III. P. 940.

87. A Journal of the Expedition to Carthagena. L. 1744. P. 48–49.

88. JHL. V. XXV. L., 1741. P. 546.

89. Speck W. A. Stability and Strife. P. 237.

90. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 670. Л. 43–43 об.

91. Цит. по: Foord A. His Majesty’s Opposition 1714–1830. Oxford. 1964. P. 214.

92. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 669. Л. 88.

93. Walpole H. Memories and Portraits. N. Y. 1962. P. 15.

94. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 669. Л. 8 об.

95. Langford P. Op. cit. P. 190–191.

96. Miscellaneous Works of Earl of Chesterfield To Which are Prefixed Memories of His Life. L., 1777. V. l. P. 110.

97. Three Letters to the Whigs… P. 82.

98. Speck W. Stability and Strife. P. 24.

99. Horn D. B. Great Britain and Europe P. 55.

100. Black J. A System of Ambition? P. 169.

101. Walpole H. Selected Letters of Horace Walpole. L., 1926. P. 329.

102. JHL. V. XXVI. L. 1745. P. 299–300.

103. Anecdotes of the Life of… William Pitt. V. I. P. 63.

104. Ibid. P. 83.

105. Parl. Hist. V. 13. P. 575–580.

106. Walpole H. Memories and Portraits. P. 20.

107. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 702. Л. 1 12 об.

108. Three Letters to the Whigs. . . P. 83.

109. A Congratulatory Letter to Selin, on the Three Letter to the Whigs… L., 1748. P. 34–35.

110. Anderson M. S. Britain’s Discovery of Russia 1553–1815. L., 1958 P. 114.

111. Langford P. Op. cit. P. 196–197.

112. The Letters of… Earl of Chesterfield, V. 3. P. 688.

113. Miscellaneous Works of Earl of Chesterfield. V. 2. P. 58.

114. RA. 15674.

115. Black J. Natural and Necessary Enemies. P. 54-55.

116. RA. 15672–15673.

117. АВПРИ Ф. 35/1. Д. 763. Л. б об.

118. Horn D. B. Great Britain and Europe. P. 58.

119. Langford P. Op. cit. P. 220.

120. Walpole H. Memories of the Last Ten Years of the Reign of George II. V. I. L., 1822. P. 361.

121. A Letter to the People of England on the Present Situation and Conduct of National Affairs. Letter 1. L., 1755. P. 50.

122. An Answer to a Pamphlet Called the Conduct of the Ministry Impartially Examined. L., 1756. P. 28.

123. Middleton R. The Bells of Victory. Cambridge. 1985. P. 15.

124. Jones J. R. Op. cit. P. 212.

125. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 786. Л. 20 об.

126. Postlethwayte M. Great Britain’s True System. L. 1757. Р. II–III.

127. Characteristics on the Present Political State of Great Britain. L., 1758. P. 103.

128. Walpole H. Memories and Portraits. P. 85.

129. Walpole H. Selected Letters of H. Walpole. L., 1926. P. 359.

130. Jones J. R. Op. cit. P. 21 1.

131. Middleton R Op. cit. P. 21 1.

132. Peters M. The Myth of William Pitt Earl of Chatham, Great Imperialist // The Journal of Imperial and Commonwealth History. V. 21. Jan. 1993. P. 46.

133. Speck W. Stability and Strife. P. 271.

134. Langford P. Op. cit. P. 338.

135. Brecknock T. A Treatise Upon Perennial War With Other Political Tracts. L., 1762. P. IV–VI.

Глава 3

«Благотворное пренебрежение»? Обсуждение проблем колониальной политики в первой половине XVIII века

Колониальную политику Великобритании в первой половине ХVIII в., особенно после воцарения Ганноверской династии в 1714 г., в историографии часто называли политикой «благотворного пренебрежения» («salutary neglect»). При этом утверждается, что «пренебрежение» продолжалось до Семилетней войны и Парижского мира. Тем самым политика колониальных чиновников во времена первых двух Георгов как бы противопоставлялась действиям имперских властей после 1763 г., когда давление метрополии стало для североамериканских колоний нестерпимым. В первой половине века при отсутствии заметного административного насилия большинство колоний процветало, в материковых колониях быстро развивалась экономика и социальная структура, происходил рост национального самосознания. Разумеется, предложенное определение не отражает всей сложности и противоречивости колониальной политики в это время. Идея реформ, направленных на усиление централизации управления колониями, никогда не умирала. Можно согласиться с мнением американского историка Дж. Хенретты, полагавшего, что конфликт между «реформистами» (сторонниками усиления собственно имперского начала в управлении колониями) и «традиционалистами» (предполагавшими, что в отношении колоний важны только меры меркантилистского характера) существовал постоянно как противоборство тенденций, а не как противостояние конкретных политических программ <1>. Дискуссионным в настоящее время является и вопрос о том, в какой мере новой по своему характеру была политика короны в отношении колоний после Парижского мира.

К началу ХVIII в. Британская колониальная империя в Америке состояла из двух основных частей: континентальных колоний и колоний в Вест-Индии. После раздела Каролины на Северную и Южную в 1712 г. и создания Джорджии в 1732 г. число континентальных колоний достигло 13. Именно эти 13 колоний и поднялись на борьбу за независимость во второй половине века. Кроме того, по условиям Утрехтского мира 1713 г. Великобритания аннексировала в Северной Америке остров Ньюфаундленд, побережье Гудзонова залива и бывшую французскую колонию Акадию, получившую название Новая Шотландия. Вест-индские колонии считались более ценными владениями, чем колонии на континенте. Однажды в разгар Семилетней войны, в 1759 г., Питт-старший воскликнул в палате общин: «Сахар, м-р спикер, кто сейчас станет смеяться над сахаром!» Действительно, в середине ХVIII в. «сахарные» острова Вест-Индии, где развивалось плантационное хозяйство, основанное на труде чернокожих рабов, имели для экономики империи исключительно важное значение. С точки зрения меркантилистов Вест-Индия обладала неоспоримым преимуществом: она снабжала метрополию товарами, которые в самой Англии не производились. Ко времени Славной революции главными владениями Англии в Вест-Индии считались Барбадос, занятый в 1625 г., Подветренные острова, Ямайка, захваченная у испанцев в 1655 г., а также собственническая колония Багамы, население которой составляло тогда всего несколько сот человек. В 1715–1717 гг. отдельно Подветренные острова, Барбадос и Ямайка ежегодно экспортировали товаров в Англию почти столько же, сколько все британские колонии на материке, вместе взятые (Подветренные острова на сумму в 403,394 ф. ст., Барбадос – 364,577 ф. ст., Ямайка – 322,266 ф.ст., тогда как все североамериканские колонии – на 382,576 ф. ст.) <2>. Даже в самом конце ХVIII века, когда многие в Англии уже оспаривали первостепенное значение вест-индских колоний для метрополии, Питт-младший констатировал, что 4/5 британских доходов, поступающих из-за морей, идет оттуда.

Американские колонии не были представлены в британском парламенте, однако считалось, что английские переселенцы обладают всеми правами «свободнорожденных англичан», и их право избирать реализуется при формировании колониальных ассамблей. В то же время губернаторы представляли королевскую прерогативу. Колонии имели в Лондоне своих агентов, которые официальными и иными путями лоббировали полезные колониям решения. Особенно влиятельным был «вест-индский интерес», воспринимавшийся современниками как реальная политическая сила, основанная на богатствах, которыми обладали плантаторы и купцы, занятые торговлей с Вест-Индией, Самые богатые плантаторы проживали не в колониях, а в самой Англии, поэтому их называли «абсентистами» («absentees»). Первым англичанином, умершим миллионером, был ямайский плантатор Уильям Бекфорд, один из представителей семейства Бекфордов, которых считали «королями» Ямайки. Он дважды занимал должность лорда-мэра Лондона, а его наследника, автора известного романа «Ватек», называли «самым богатым из сыновей» в Англии. Семья Бекфордов, обладавшая огромным политическим влиянием, не была исключением. В 1732 г. в Англии проживало 100 плантаторов только с одного Барбадоса. Рассказывают, что когда в 1780-е гг. Георг III и Питт-младший посетили Веймут, они неожиданно увидели впечатляющий экипаж богатого выходца с Ямайки, и король недовольно воскликнул: «Сахар, сахар, а, все этот сахар, а когда же, Питт, будут таможенные сборы?»

Богатство определяло политическое влияние, которым пользовался «вест– индский интерес». Знакомство с биографиями членов английского парламента показывает, что за время с 1730 по 1775 г. по меньшей мере 30 из них были прямыми выходцами из Вест-Индии. Еще 32 парламентария были непосредственно заинтересованы в получении доходов с сахарных островов. Это были те, кто никогда не жил в Вест-Индии, но получил там собственность путем наследования или женитьбы, а также купцы из Лондона и других торговых городов, участвовавшие в вест-индской торговле. К людям «вест-индского интереса» можно отнести и тех, кто представлял в Лондоне выборные учреждения колоний <3>. Уже упоминавшаяся фамилия Бекфордов была представлена в парламенте. Сам У. Бекфорд избирался от Шефтсбери и Лондона, его брат Ричард от Бристоля, а другой брат, Юлиус, от Солсбери. Под влиянием Бекфордов находились другие ямайские фамилии, члены которых также заседали в парламенте. Так, семейство Денкингов было представлено Джеймсом, избранным от Вудстока, его сыном, тоже Джеймсом, от Хиндона, и племянником Генри от Саутгемптона и Чилпенхэма. Родственные связи ямайских плантаторов и плантаторов с других островов переплетались. Лобби с других островов также контролировалось наиболее влиятельными фамилиями. Так, 4 из 10 членов палаты общин, связанных с Барбадосом, относились к могущественному семейству Ласкелсов <4>. Представители «вест-индского интереса» чаще всего избирались в мелких портовых городах, составлявших между тем треть всех бургов, избиравших депутатов. Узость электората позволяла легко подкупать избирателей. Историк Р. Шеридан заметил, что во многих избирательных округах место в парламенте обходилось кандидату в 1760 г. в 3000 ф. ст. – совсем дешево для богатых вест-индцев <5>. Активное вест-индское лобби, насчитывавшее 50–60 депутатов, могло существенно влиять на результаты голосований в парламенте.

«Вест-индский интерес» в Англии был организован. С 1674 г. купцы и владельцы судов, участвовавшие в торговле с Ямайкой, встречались в одной из лондонских кофеен. В 1730-е гг. в Лондоне возник Плантаторский клуб, доступ в который первоначально имели только плантаторы, позднее и купцы, торговавшие с Вест-Индией. Это объясняется тем, что с середины ХVIII в. обе данные категории представителей «вест-индского интереса» все более сталкивались с общими проблемами, вызванными «упадком» значения вест– индских колоний. В 1780 г. было основано Общество плантаторов и купцов Вест-Индии, пытавшееся противостоять усиливавшемуся аболиционистскому движению. С середины ХVIII в. все купцы, торговавшие с Вест-Индией, вносили сбор, направлявшийся специально для финансирования политической деятельности. В той или иной степени все историки признают значение «вест-индского интереса» в политической жизни Великобритании в ХVIII в. Известный американский историк Л. Рагатц заметил: «Эффективность тропического американского интереса определялась участием владельцев поместий и торговцев в парламенте. Плантаторы, плутократы тех дней, приобретали места в парламенте из соображений престижа, как это позднее делали промышленники»<6>.

«Вест-индский интерес» не был однородным. Между различными группами, относившимися к нему, существовали острые разногласия. Как заметил английский историк У. Дойл, «купцы из метрополии противостояли плантаторам в стремлении добиться сохранения ограничений в торговле с колониями. Плантаторы хотели добиться отмены этих ограничений. Но и сами колонисты были разделены. Богатые собственники проживали свои состояния в Европе, пренебрегая плантациями, которые являлись главным источником их благосостояния, передав их на произвол белых управляющих, которые, как и мелкие плантаторы, остававшиеся на островах, считали себя действительными выразителями их интересов» <7>. Эту же мысль подчеркивал раньше и Фр. Питмэн: «Между плантаторами, поселившимися в Англии, и теми, кто оставался на Ямайке, последовательно усиливались расхождения в интересах, причем противоборство достигло своего апогея в 1746–1752 гг.» <8>. Тогда ассамблея Ямайки пыталась добиться принятия закона, по которому собственность плантаторов-абсентистов облагалась дополнительным налогом, что вызвало активное противодействие самих абсентистов. Следует также подчеркнуть, что существенные разногласия имели место в отношениях между различными островами. Если в отношениях между континентальными американскими колониями Великобритании имела место тенденция к сглаживанию противоречий, то ничего подобного не было в Вест-Индии, где эти противоречия продолжали оставаться острыми в течение всего ХVIII века <9>.

Борьба в парламенте и общественном мнении находила свое отражение при принятии меркантилистских и протекционистских законов, регулировавших развитие торговли и промышленности в колониях. Можно привести один пример: Паточный акт 1733 г., относивший к числу так называемых «перечисленных товаров» (т. е. таких, которыми колониальные купцы могли торговать только внутри империи) продукцию сахарной промышленности. Он был принят под давлением вест-индского лобби, но вопреки потребностям и жалобам континентальных колоний, куда издавна ввозился сахар из-за пределов империи. Многочисленные петиции из Северной Америки, поступавшие в парламент с 1731 г., были проигнорированы <10>. Хотя Паточный акт был успехом «вест-индского интереса», многие его представители не были удовлетворены достигнутым. Их не устраивали те положения Навигационных актов, которые запрещали прямую торговлю плантаций с другими странами и их колониями. Барбадосский плантатор Дж. Эшли, выразив удовлетворение тем, что в 1731 г. парламент разрешил прямую торговлю между Вест-Индией и Ирландией, тем не менее, замечал: «Что касается снабжения зарубежных рынков, то это полностью оставлено французам, а мы ограничены необходимостью везти сахар в Англию, французы же могут свободно везти его на любые иностранные рынки, а не через какой-либо французский порт» <11>. Этот автор, как и многие другие представители вест-индских колоний Великобритании, видели источник процветания французских владений в этом регионе в том, что французские плантаторы и купцы не были так ограничены в своей торговле, как британские. Наряду с борьбой, которая имела место по экономическим вопросам, предметом для дискуссий являлись также политические проблемы, которые остро стояли и в континентальных колониях Великобритании. Речь идет о собственнических хартиях, о возможности объединения колоний в конфедерацию, о соотношении прав губернаторов и колониальных ассамблей, о пределах компетенции этих представительных органов в колониях, о налогообложении колонистов и т. д. Данное совпадение вполне закономерно: континентальные и вест-индские владения были двумя главными частями первой Британской империи и управлялись на основе общих принципов. Многие документы Комитета по торговле имели отношение и к Вест-Индии, и к Северной Америке. В Вест-Индии также действовала так называемая «старая представительная система», предполагавшая сочетание губернаторской власти и власти ассамблей, фактически отражавших здесь интересы плантаторской верхушки. Этот факт единодушно признается историками. Х. Ронг отмечал:

высокий имущественный ценз для выборщиков и депутатов вел к тому, что «в ассамблеях были представлены только плантаторы и рабовладельцы» <12>. Дж. Уотсон считал, что в то время, как ассамблеи были озабочены лишь интересами плантаторов, губернаторы стремились к точному исполнению инструкций из Англии <13>.

При всей схожести проблем политическая борьба по вопросу о колониальной политике в Вест-Индии имела свои особенности. Если в континентальных колониях наиболее резко стоял вопрос об изъятии собственнических хартий, то в Вест-Индии он решался проще. Это объясняется тем, что в Вест-Индии соперничество европейских держав было более острым, а некоторые острова неоднократно переходили из-под власти одной державы к другой. Поэтому колонисты здесь оказались более склонны принять прямое королевское управление, дававшее надежду на надежную морскую и военную защиту. Ронг писал: «Собственнический период в Вест-Индии оказался короче, чем в одной или двух североамериканских колониях, и его завершение не повлекло неожиданных изменений в их конституционном развитии. В ранние годы господства меркантилистской системы Вест-Индия была центром колониальной империи, тогда как колонии в Северной Америке, по крайней мере, те из них, где не росли тропические продукты, находились за его пределами. Более того, Вест-Индия была ареной не прекращавшегося конфликта между европейскими державами. Естественно, что королевское управление было вскоре признано необходимым для колоний, вокруг которых конструировалась имперская политика» <14>. Близкое объяснение причин относительно легкого перехода вест-индских колоний под прямое королевское управление дал Т. Ллойд: «Собственников сменили губернаторы, потому что внешняя опасность делала правительственную помощь исключительно важной для островов» <15>.

Создание Комитета по торговле и плантациям в 1696 г. означало усиление внимания правительства к колониальной политике. В компетенцию нового Комитета входило «изучать, определять и учитывать общие условия развития торговли», предлагать меры, которые могут привести к ее улучшению, разрабатывать пути, которые помогут занятости бедных, изучать положение в колониях, участвовать в составлении инструкций губернаторам, выдвигать кандидатуры губернаторов и других высокопоставленных колониальных чиновников, анализировать законодательные акты, принятые колониальными ассамблеями на предмет их соответствия законам и интересам Великобритании, изучать жалобы и представления, поступавшие из колоний <16>. В Комитет первоначально вошли люди преимущественно опытные в колониальных проблемах, пользовавшиеся среди купцов авторитетом. В первом составе Комитета участвовали два пэра, один из которых, граф Бриджуотер, считался знатоком колониальных дел. В Комитете состояли и другие опытные в дипломатических и колониальных делах лица: У. Блэтвейт, двадцать лет прослуживший в Казначействе (его роль была особенно велика в первые годы деятельности Комитета), известный экономист Дж. Поллексфен, дипломат Ф. Мидоус, купец и дипломат Метуэн, А. Хилл из видной торговой фамилии. Членом Комитета и главным оппонентом Блэтвейта был философ Дж.Локк, еще в 1675 г. служивший в одной из комиссий по торговле и плантациям. Секретарем Комитета был назначен У. Поппл, сохранивший эту должность на много лет, что в известной мере обеспечивало преемственность в действиях этого органа.

Авторитет Комитета по торговле был особенно высок в последние годы царствования Вильгельма III. При Анне проявились первые признаки ослабления его влияния, хотя вплоть до 1714 г. роль Комитета продолжала оставаться значительной. В 1702 г государственный секретарь Ноттингэм потребовал, чтобы доклады губернаторы колоний направляли к нему напрямую, а не через Комитет, чем несколько ослабил влияние последнего. После прихода к власти вигов в 1707 г. один из лидеров т.н. Хунты Сандерленд, заняв должность государственного секретаря по южному департаменту, сместил ряд старых членов, в том числе Блэтвейта, и произвел новые назначения, которые были «прямой взяткой за голоса в парламенте» <17>. Отныне все бумаги из Комитета поступали в Тайный совет только через канцелярию государственного секретаря. Тори, получив власть в 1710 г., заменили состав Комитета в интересах своей партии. Новая перетряска кадров последовала после воцарения Ганноверской династии. Частая смена членов Комитета негативно сказывалась на ведении колониальных дел. Даже переписка с губернаторами велась нерегулярно.

Как видим, обострение политической борьбы в 1702–1714 гг. оказало влияние и на выработку колониальной политики. Историк А. Олсон считал, что после Славной революции виги и тори «сделали колонии партийным вопросом» <18>. Тем не менее, объяснять решения, принимавшиеся правительствами и парламентом, исключительно с точки зрения межпартийной борьбы неверно. Ч. Эндрюс осторожно заметил: «Трудно сказать, в какой степени партийные влияния – вигское и торийское – должны быть приняты в расчет (в исследовании колониальных вопросов – А. С.)» <19>. Он привел следующий пример: в 1706 г. парламент отклонил очередной билль, направленный на ограничение прав колоний, обладавших хартиями. Это просто объяснить тем, что билль, разработанный тори и поддержанный королевой и англиканской церковью, провалили виги. На самом деле объяснение скорее в том, что парламент, выступавший за ограничение королевских прерогатив в Англии, не мог допустить их расширения и в Америке.

Когда в последние годы XVII века международная обстановка обострилась, Комитет рассматривал вопросы защиты морской торговли и предлагал увеличивать число конвоев, что вызывало возражения со стороны Адмиралтейства, ссылавшегося на невозможность удовлетворения этих требований. С темой конвоев связана и борьба с пиратством. Попытки объединить усилия властей различных колоний в борьбе с пиратами не всегда были успешными, зато «прямая атака», организованная в 1700 г., оказалась успешной. Ее методами стали морская война и применение самых жестоких законов. Именно тогда парламент принял разработанный Комитетом по торговле «Акт для подавления пиратства». В нем предусматривалось назначение в колонии специальных комиссаров, имевших право проводить расследования в этой сфере. Губернаторам вменялось в обязанность оказывать им необходимую помощь, причем следствие могло беспрепятственно вестись в любой из колоний (противники хартий утверждали, что собственнические колонии и колонии, владевшие хартиями, укрывают пиратов). В 1700 г. губернатор Нью-Йорка Николсон выслал в метрополию 97 пиратов. Был пойман знаменитый Кидд, также доставленный в Англию. Как заметил историк Я. Стил, «прямая атака на пиратов была более успешной, чем попытки Комитета по торговле заставить губернаторов действовать в этом направлении» <20>.

С самого начала ХVIII века среди всех других вопросов колониальной политики в Америке наибольшую остроту приобрел вопрос о сохранении или изъятии хартий у тех колоний, которые ими обладали. Речь шла об изменении статуса собственнических колоний и тех колоний, которые владели хартией, и придании им статуса «обычных» королевских. Подобного рода намерения встретили сопротивление и со стороны собственников, и со стороны представителей ряда колоний. В связи с этим решение об изъятии хартий могло приобрести законную силу только на основании акта парламента, куда и была перенесена политическая борьба по данному вопросу. На отмене хартий последовательно настаивал Комитет по торговле. Еще в феврале 1698 г., когда активизировалась борьба с пиратами, Комитет докладывал государственному секретарю Дж. Вернону, что «главный источник поддержки пиратов находится в упомянутых владениях Его Величества, и особенно в тех, которые находятся под управлением собственников или правительств, основанных на хартиях; совершенно ясно, что для исправления этого зла необходимо срочное лекарство. Поскольку от этих колоний трудно ожидать согласия (на изъятие хартий и собственнических прав – А. С.), нет другого средства для предотвращения бедствий, кроме обращения к парламенту» <21>. Известный исследователь колониальной политики Великобритании О. М. Дикерсон отмечал, что противодействие колониальным хартиям и собственническим правам в отношении колоний было постоянной тенденцией в деятельности Комитета <22>. Идею уничтожения хартий довольно активно поддерживали многие губернаторы королевских колоний.

В 1700 г. Комитет по торговле готовил по указанию парламента отчет о своей деятельности, главную роль в написании которого сыграл Блэтвейт. Своим острием этот документ и последовавшие за ним другие документы были направлены против хартий и преследовали цель проведения через парламент билля об изъятии хартий (Resumption Bill). В марте 1701 г., докладывая палате общин основное содержание отчета Комитета, Блэтвейт обвинил «привилегированные» колонии в непослушании Навигационным актам, в принятии постановлений, противоречивших английским законам, в сокрытии обращений и жалоб в Королевский совет, в предоставлении гаваней пиратам и контрабандистам, в подрыве экономики соседних королевских колоний путем порчи монеты, в укрывательстве беглых рабов, в нарушении таможенных правил, в неспособности защитить свои границы. Он утверждал, что хартии были предоставлены с целью роста торговли и благосостояния королевства, но ни в какой мере не способствовали реализации данной цели в колониях. Общий вывод докладчика состоял в том, что «хартии должны быть возвращены короне, а сами колонии должны быть поставлены в то же положение и в ту же зависимость, что и другие королевские владения» <23>.

Еще более детально с обвинениями в адрес «привилегированных» колоний выступил другой член Комитета М. Прайор. Он описывал их состояние следующим образом: население Массачусетса виновно в ведении нелегальной торговли, а местные суды берут контрабандистов под защиту; нарушения в Род-Айленде столь значительны и явно клонятся к достижению независимости от Англии, что необходимо немедленно учредить специальную комиссию для расследования положения там; Коннектикут, кроме общих для всех этих колоний нарушений, особо виновен в сокрытии жалоб и обращений жителей в Англию; Нью-Джерси находится в состоянии смущения – в его восточной части губернаторской власти нет вовсе, а в западной губернатор не утвержден королем; Пенсильвания обвинялась в пособничестве пиратам и в противодействии адмиралтейским судам, учрежденным там; обвинение в предоставлении гаваней пиратам относилась и к Каролине, и к Багамам. Вывод Прайора совпадал с предложением Блэтвейта <24>.

Позиция Комитета нашла поддержку в палате лордов, где билль об изъятии хартий довольно легко прошел в первом чтении и был рекомендован для передачи в палату общин. Это решение, однако, не означало прекращения дискуссий. Напротив, в обе палаты устремился поток петиций, в которых выражался протест против предложенной меры. Среди авторов петиций были и агенты колоний в Лондоне, и собственники, например, лорд Балтимор, Пенн-младший (его отец находился в этот момент в Пенсильвании), и другие. В результате билль был передан на рассмотрение Комитета палаты лордов. В начале 1702 г. Комитет по торговле предпринял новую попытку наступления на хартии. Как отмечал в своем исследовании колониальных хартий (впервые опубликованном в 1904 г. и написанном в духе идей историка XIX в. Дж. Бэнкрофта, рисовавшего всю историю колониальной Америки как последовательную борьбу против тирании англичан) американский историк Л. Ф Кэллог, «билль 1701 года был лишь прелюдией для следующей и еще более настойчивой атаки на права собственнических и корпоративных властей. Он создал великолепный прецедент, привлек внимание к недостаткам их управления и выявил большую группу жадных противников хартий, вознамерившихся теперь эксплуатировать эти колонии к их собственной выгоде» <25>.

В феврале Блэтвейт снова выступал в палате общин, обосновывая меры, предлагаемые этим органом. Он говорил о назначении конвоев для защиты торговли колоний, о подавлении пиратов, подчеркнув, что на обороне колоний сказывается отсутствие необходимых фортов, особенно в Джерси, Пенсильвании, Мэриленде и Виргинии. Но главное состояло в следующем: «Ясно, что собственнические колонии совершенно беззащитны; правительства собственнических и привилегированных колоний не подчиняются предъявляемым им требованиям, связанным с торговлей и общей безопасностью; они не подчиняются актам парламента». Далее следовал обычный набор обвинений в адрес таких колоний <26>. Тем не менее провести билль об изъятии хартий через парламент не удалось и в 1702 г.

Вопрос о хартиях рассматривался в то время, когда обострилась борьба между партиями тори и вигов. Как считал Стил, «настойчивость Комитета в возвращении хартий находила понимание у вигов. Большинство лордов, которых благодарил Пенн, были тори» <27>. И все же нам ближе вывод историка имперской школы Эндрюса о том, что сводить полностью обсуждение вопросов колониальной политики к борьбе двух партий не всегда правильно. В самом деле, от вигов было логично ожидать противодействия ограничению, а тем более уничтожению хартий как мере, нарушающей права собственников, ведущей к расширению прерогатив королевской власти как попытке реставрировать абсолютистские методы управления Якова II в колониях. С другой стороны, политическая концепция вигизма допускала вмешательство парламента в договорные отношения между короной и собственником. Кроме того, уничтожение хартий в принципе находило поддержку у купечества, а хорошо известно, что именно «торговый интерес» был важной опорой партии вигов в начале ХVIII века. Логика торизма подсказывала, что эта партия может поддержать отмену хартий как меру, полезную с точки зрения расширения прав королевской власти и влияния англиканской церкви. Однако опасение, что предложенная мера усилит «торговый интерес», было достаточным, чтобы тори предпочли отложить билль.

Важным фактором, повлиявшим на обсуждение этой темы в парламенте, была позиция квакеров. У. Пенн прислал в Лондон свои соображения в защиту хартий, и они были опубликованы его агентом Ч. Лоутоном как «мысли друзей Пенна». В 1702 г. Пенн фактически предложил Комитету компромисс, заявив о готовности согласиться, чтобы корона взяла контроль над военными делами, судами вице-адмиралтейства и таможенной службой. Эти условия были фактически отвергнуты Комитетом. Смерть Вильгельма III, вступление Англии в войну за испанское наследство предотвратили новое обсуждение билля в парламенте, отодвинув вопрос о хартиях на второй план. Стил писал: «Возвращение (хартий короне – А. С.) не было панацеей от бед империи, но успех в проведении предложенного билля мог заставить всех колонистов осознать, что они подчинены влиятельному департаменту, чьи распоряжения необходимо выполнять. Инициатива Комитета по торговле была нейтрализована незаинтересованностью палаты общин и влиятельным квакерским лобби <28>.

Тем не менее, Комитет по торговле неоднократно возвращался в парламенте к вопросу об изъятии хартий и в последующие годы. В ноябре 1704 г. в палату лордов был представлен доклад, в котором содержалась критика колоний Род-Айленд и Коннектикут. Губернатор Род-Айленда отказался подчиниться указанию из Лондона о передаче на время войны командования милицией губернатору Массачусетса. Вновь подчеркивалось, что Род-Айленд не отсылает в метрополию точных копий актов своей ассамблеи, а ограничивается посылкой поверхностных выдержек. Обвинение в адрес Коннектикута касалось действий в отношении индейского племени могикан, часть земель которого была захвачена колонистами. Комитет потребовал немедленных мер, которые могли бы предотвратить восстание индейцев и их присоединение к «врагам Ее Величества в Канаде» <29>. Через несколько месяцев секретарь Комитета Поппл, обращаясь с письмом к представителю Род-Айленда У. Уортону, сформулировал следующие обвинения в адрес этой колонии: ее правительство, нарушая Навигационные акты, содействует контрабандной торговле и пиратству, причем Род-Айленд превратился в «убежище» пиратов, нашедших здесь свои гавани; оно не предоставляет в соответствии со своей квотой помощь в обороне Нью-Йорка; не оказывает необходимой поддержки Массачусетсу против французов и индейцев; Род-Айленд стал приютом для беглых должников, там назначают должностных лиц для расследования тяжких преступлений, в том числе грабежей и убийств, и приговаривают обвиняемых к смерти, хотя для этого у колонии нет полномочий! Судопроизводство в Род-Айленде является деспотическим и несправедливым. Там препятствуют применению в судах английских законов и отправке жалоб в Королевский совет <30>.

Следующая попытка изъятия хартий через парламент имела место в феврале 1706 г., когда был представлен билль, несколько отличавшийся от аналогичного билля 1701 г. В нем отсутствовало упоминание о Нью-Джерси, хартия которой была уступлена правительству в 1702 г., о Нью-Гемпшире и трех районах Нижней Пенсильвании Он предоставлял королеве полное право в управлении американскими владениями и назначении колониальных властей, оставляя за колонистами возможность, имевшуюся у всех королевских колоний, обращаться в Лондон с петициями. В отношении Багам поводом для новой постановки вопроса об изъятии хартии стало то, что собственники не обеспечили защиту островов от французов. Королевский генерал-атторней поддержал намерения Комитета по торговле: «Собственники Багамских островов дезертировали и пренебрегли управлением, поэтому колония может перейти под управление Ее Величества, которая назначит губернатора, наделив его необходимыми гражданскими и военными полномочиями» <31>. В 1706 г. палата общин вновь отклонила билль. Что касается Багам, то вопрос о статусе этой колонии был решен позднее путем выкупа. У. Киллигрью полагал, что для выкупа Каролин и Багам достаточно 28 тыс. ф.ст. <32>. В 1717 г. острова взяла внаем группа купцов во главе с капитаном Роджерсом, назначенным губернатором. Часть собственнических прав Багамской компании была выкуплена правительством в 1733 г., а оставшаяся часть в 1787 г. Тогда туда переселилась большая группа, американских лоялистов.

С вопросом об изъятии хартий переплетался другой существенный вопрос колониального управления, прослеживающийся в политической борьбе на протяжении последующих десятилетий, – вопрос об объединении в той или иной форме английских владений в Северной Америке для усиления централизации и эффективности управления, а также исходя из потребностей общей обороны. Эта идея не была совершенно новой, как известно, она ставилась в годы реставрации Стюартов, а Яков II и вовсе объявил о создании доминиона Новая Англия, в который включались не только Массачусетс и Нью-Гемпшир, но и Нью-Йорк и Нью-Джерси, причем предусматривалась отмена собственнических хартий. После Славной революции доминион распался, хартии были возвращены колониям, хотя и в урезанном виде. Особенно ограничили права Массачусетса. Хартия этой колонии 1691 г. отменяла религиозный ценз для выборщиков, вводила должность королевского губернатора, обладавшего правом вето на решения ассамблеи и правом назначать судей. Тем самым формально сохранив хартию, Массачусетс фактически превратился в королевскую колонию.

В конце XVII – начале ХVIII века, в обстановке «балансирования на грани войны» и открытого вооруженного конфликта, в том числе в Америке, идея образования союза колоний развивалась главным образом в контексте поиска путей сотрудничества в военной области для защиты от внешнего врага – французов и индейцев. Еще в мае 1696 г. губернатор Нью-Йорка писал Блэтвейту: «Индейцы, эти чудовища, видят, что мы не едины. Даже для них ясно, что чем больше мы расколоты, тем слабее мы в целом» <33>. Не удивительно, что этот призыв к объединению прозвучал на материке именно из «пограничного» Нью-Йорка, более всего заинтересованного в получении военной помощи со стороны других английских колоний. В феврале 1697 г. Комитет по торговле разработал для Вильгельма III доклад, где обосновывались преимущества, которые давало образование союза колоний, и фактически предлагалось уничтожить хартии ряда колоний и ввести должность генерал-губернатора, полномочия которого распространятся на всю Новую Англию.

Пенн, выступавший за установление более тесных связей между колониями, все же ставил вопрос по-другому. В том же 1698 г. он предлагал, чтобы представители всех колоний не реже, чем раз в год, собирались для «обсуждения мер, полезных для лучшего взаимопонимания и взаимодействия, а также для общей безопасности. Задача представителей должна состоять и в том, чтобы разбирать те дела, которые порождают разногласия между колониями» <34>. Показательно, что Пенн, защитник хартий, предложил отличные от Комитета по торговле пути сотрудничества. Очевидно, что он почти игнорировал роль метрополии в организации межколониального сотрудничества. Свой план представил в Комитет по торговле Р. Ливингстоун, коллектор налогов в Нью-Йорке и известный поборник распространения христианства среди индейцев. Он считал, что во всех английских колониях должна быть установлена единая форма управления, причем их следует разделить на три доминиона: в первый войдут Виргиния, Мэриленд и Каролины, во второй – Коннектикут, Нью-Йорк, Восточный и Западный Джерси, Пенсильвания, в третий – Массачусетс, Род-Айленд, Нью-Гэмпшир и часть Коннектикута <35>. Уже после начала войны за испанское наследство Комитет по торговле поддержал предложение губернатора Нью-Йорка Николсона о встрече губернаторов всех британских колоний в Северной Америке, хотя и подчеркнул при этом, что губернаторы королевских колоний должны собраться отдельно от губернаторов собственнических и привилегированных колоний.

Итак, уже накануне и в начале войны за испанское наследство в политике правящих кругов Англии в Северной Америке проявилась тенденция, направленная на усиление централизации и объединение некоторых колоний при унификации системы управления. Эта тенденция нашла дальнейшее развитие после Утрехтского мира. В то же время целесообразно обратить внимание на точку зрения американского историка Хенретты, который показал, что это была не единственная тенденция в колониальной политике этой страны, к тому же она не была реализована. Хенретта писал: «Имела место политика военной централизации, направленная на объединение колоний под властью генерал– губернатора, назначенного королем, другой частью которой была административная программа, имевшая целью упразднение в Америке архаичных и противоречивших друг другу источников силы, передачу Комитету по торговле полного руководства колониальными делами. В первые десятилетия ХVIII века сторонники этой политики, действуя через парламент, безуспешно пытались уничтожить собственнические и корпоративные хартии. Их провал породил плохо сочетаемый синтез двух линий в политике» <36>. Вторая линия в британской колониальной политике в Америке, о которой писал Хенретта, состояла в осуществлении принципа «Разделяй и властвуй» при сохранении обособленности колоний.

В Вест-Индии, как и в Северной Америке, создание союза колоний не было завершено, хотя Конфедерация Подветренных островов, образованная еще в XVII в., продолжала существовать. В нее входили Нэвис, Сен-Кристофер, Антигуа и Монсеррат. Относительная изоляция колоний, отсутствие развитых политических связей между ними было характерной чертой устройства первой Британской империи. Это относится и к Подветренным островам, где власть генерал– губернатора оспаривалась отдельными островами. В самом конце XVII в. генерал– губернатор Кр. Кодрингтон сделал попытку укрепить Конфедерацию. В 1690-е гг. в условиях войны против Франции ему удалось добиться некоторых уступок со стороны ассамблей отдельных островов, в частности, их согласия участвовать в расходах на военно-морские нужды. Кодрингтон обосновывал необходимость укрепления собственной власти военной необходимостью. Если в годы войны местные ассамблеи мирились с централизаторской политикой Кодрингтона, то сразу после наступления мира оппозиция, в которой главную роль играла ассамблея Антигуа, активизировалась. Смерть Кодрингтона, которого сменил его сын, тоже Кристофер, дал ассамблее возможность подвергнуть критике само существование Конфедерации. В обращении в Комитет по торговле (август 1698 г.) ассамблея Антигуа высказала мнение, что генерал-губернатор «наделен такими широкими полномочиями и настолько богат, что может легко установить тиранию». Депутаты высказались, по существу, за роспуск Конфедерации, так как эта мера позволила бы «избавиться от трудностей и расходов, связанных с посылкой законов на утверждение генерал-губернатору. Губернатор каждого из островов должен получить право обращаться в Англию непосредственно, и острова могут объединяться только для общей защиты во время войны, оставаясь независимыми в гражданских делах. Это совершенно естественно для территорий, разделенных океаном, быть разделенными в управлении, насколько безопасность и оборона позволяют это» <37>.

Кодрингтону-младшему удавалось сохранять контроль над Конфедерацией Подветренных островов, а в 1701 г. даже согласовать с островами квоту их расходов на общие нужды. В то же время идея предоставления широких полномочий каждому из островов продолжала развиваться. В 1705 г. преемнику Кодрингтона Джонсону удалось собрать общую ассамблею Конфедерации, подтвердившую, что сама Конфедерация существует. В то же время ассамблея отмечала необходимость предоставления прав отдельным островам. В ее актах говорилось, что острова отличаются друг от друга по своим законам и характеру торговли, которую они ведут, следовательно, «для сохранения и защиты общего необходимо обеспечить особенное в законах и обычаях каждого острова». Поэтому депутаты настаивали на сохранении островных законов, хотя и Генеральная ассамблея могла вырабатывать законы для всей Конфедерации» <38>. Когда данное постановление поступило в Лондон, генерал-атторней усмотрел в нем «покушение» на прерогативы короны и несоответствие британскому законодательству. Генерал-атторней считал, что все островные законы должны утверждаться Генеральной ассамблеей, и усмотрел в рассматриваемых актах стремление избавиться от контроля метрополии <39>.

После смерти Кодрингтона-младшего центробежные силы в Конфедерации преобладали. В 1706 г. генерал-губернатором островов был назначен полковник Д. Парк, вероятно, малоспособный ладить с плантаторами. Данное назначение было знаком благодарности королевы, поскольку именно Парк принес ко двору известие о победе при Бленгейме. С. Хэмшир назвал данное назначение «самым бессмысленным за всю колониальную историю». Он оценивал Парка как «бессовестного карьериста», заслужившего ненависть плантаторов <40>. Стоит, однако, задуматься над причинами ненависти. Парк и в самом деле вел аморальный образ жизни, но главное заключается в том, что он пытался, действуя в духе имперских инструкций, подчинить плантаторов. В донесениях в Лондон он высказывал мнение, что действия плантаторов вели к сокращению численности населения колонии, ибо белые колонисты, не имевшие больших денег и собственности, покидали острова вследствие угнетения со стороны богачей. Он считал, что богачам-плантаторам на островах позволено все, даже убивать, так как жюри присяжных все равно выносило решения в их пользу <41>. Е. Гудлинг полагал, что в отличие от своих предшественников Парк «пытался более энергично проводить имперскую политику» <42>. Такого же мнения придерживается американский историк Р. Данн. Он видел причины «дела Парка» в том, что его политика ущемила привилегии правящей верхушки островов: «Парк пытался переделать правительство Подветренных островов, осуществляя законодательную деятельность только через Генеральную ассамблею, игнорируя местные ассамблеи. Он хотел, чтобы острова выполняли свои обязательства по формированию колониальной милиции. Он противился тому, чтобы крупные плантаторы скупали на торгах мелкие участки разорившихся фермеров. Он обвинял главных плантаторов в незаконной торговле» <43>. Как бы ни оценивать мотивы губернатора Парка, то, что произошло с ним, выходило за рамки «обычного» противоборства губернаторов и местной элиты. В 1710 г., когда ассамблея Антигуа отказалась подчиниться приказу о роспуске, Парк сам отправился на этот остров для наведения порядка и был убит вместе с 11 солдатами. Противники Парка не ограничились, следовательно, петициями королеве об отстранении губернатора, поступавшими в Лондон с 1708 г., а пошли на открытое восстание. Особенно характерно, что убийцы Парка так и остались безнаказанными. Хотя новый губернатор У. Дуглас имел указание найти виновных, он, получив взятку (за что был впоследствии обвинен в Англии), спустил дело на тормозах.

Можно признать, что действия Парка, направленные на ограничение законодательных ассамблей и концентрацию власти в руках генерал-губернатора, расходились с теми принципами, которые лежали в основе первой Британской империи. Характерно мнение современника, публициста Д. Томаса, который, признавая целесообразность сплочения колоний и усиления Генеральной ассамблеи, в то же время полагал, что путь к этому открывается только через добровольное согласие местных законодательных собраний. Он писал: «Без санкции и решения каждой из отдельных колоний, выраженного актом их ассамблей, подобное предложение несостоятельно и не может быть реализовано. Это могут легко обнаружить те, кто попытается сделать это» <44>. «Дело Парка» явилось наиболее острым политическим конфликтом в отношениях между губернатором и ассамблеями на Подветренных островах.

В годы войны за испанское наследство у Комитета были трения с Казначейством, во главе которого стоял сам лорд Годольфин. Комитет настаивал, чтобы Казначейство выделяло деньги на оборону колоний из государственного бюджета. По мнению Годольфина и Мальборо, оборона колоний, прежде всего, являлась предметом заботы самих колонистов. Так, весной 1703 г. Комитет просил у Казначейства выделить ядра и порох для форта Ньюкастл, но безуспешно. Здесь важно вспомнить, что и Годольфин, и Мальборо были сторонниками той стратегии военных действий, которая предполагала развертывание войны преимущественно в Европе. Война в колониях не занимала большого места в их военных планах. Разногласия с Адмиралтейством у Комитета обострились после того, как последний представил в декабре 1703 г. доклад, в котором обосновывалась необходимость отправки в американские воды 44 кораблей; из них 24 были необходимы для конвоя купеческих судов. Адмиралтейство, во главе которого находился супруг королевы принц Георг Датский, немедленно отказало.

После прихода к власти вигов в 1707 г. влияние Комитета еще более ослабло. Единственный серьезный вопрос, касавшийся североамериканских колоний и находившийся на его рассмотрении, затрагивал судьбу немецких эмигрантов, поток которых возрос после вторжения французских армий за Рейн. Первая группа, отосланная в Нью-Йорк, насчитывала 55 человек. Когда эмигрантов из Германии в Англии были уже сотни, Комитет предложил отправить их в Нью-Йорк, причем губернатор колонии Р. Хунтер намеревался использовать их при строительстве верфей и кораблей. Хунтер надеялся, что и устройство переселенцев, и организация производства будут возможны при финансовой поддержке Казначейства. Хотя Комитет по торговле всецело поддерживал ходатайства губернатора, его расчет не оправдался, а после прихода к власти тори от идеи и вовсе отказались.

С именем губернатора Хунтера связано еще одно предложение, которое прямо экстраполируется на дальнейшую историю Британской империи. Известно, что вплоть до 1760-х гг. английский парламент почти не вмешивался в налогообложение колонистов – это считалось прерогативой местных ассамблей. Оборотной стороной такого порядка была постоянная нехватка средств у колониальных администраторов. Тот же Хунтер, прибыв в Нью-Йорк, был вынужден оплачивать расходы аппарата из собственного жалованья. В ноябре 1710 г. он представил Комитету по торговле доклад, в котором обосновывал возможность установления косвенных налогов на предметы экспорта и импорта, а также квит-рент, доходы от чего могут быть использованы на нужды администрации <45>. Другой способный колониальный чиновник, губернатор Виргинии А. Спотсвуд, утверждал в 1715 г., что королевское правительство вправе взыскивать квит-ренту, доход от которой пойдет на военные нужды <46>. В советской историографии квит-рента обычно рассматривались как феодальная рента, внедрение которой отражало общую тенденцию насаждения метрополией старого порядка – феодализма <47>. Аргументы и Хунтера, и Спотсвуда показывают, что за внедрением квит-ренты скорее угадываются фискальные мотивы.

После 1714 года уровень руководства Комитетом по торговле снизился. Возглавлявший его в 1714–1715 гг. лорд Беркерли даже не входил в Тайный королевский совет. Сменившие его графы Саффолк и Холдернесс не считались знатоками колониальных вопросов. При графе Уэстерморленде (во главе Комитета в 1719–1735 гг.) имела место попытка активизации колониальной политики, в чем, однако, не было заслуги самого президента. После двухгодичного президентства лорда Фитцуотера должность перешла к Дж. Монсону, при котором Комитет был ни чем иным как «информационным бюро». Дискерсон утверждал, что «весь период с 1714 по 1748 год характеризовался тем, что в Комитете служили люди незначительные. Среди них не было тех, кто имел прочную репутацию в сфере колониальных дел» <48>. Среди наиболее квалифицированных членов Комитета называют Аддисона, Полтни, сторонника Сандерленда, позднее видного представителя оппозиции, и особенно полковника М. Блейдена, прослужившего в нем 28 лет. С именем последнего связаны наиболее важные инициативы в колониальной политике. Позднее важную роль в Комитете играл Дж. Поунэлл. Престиж Комитета по торговле поднялся, когда во главе его с 1748 года стал граф Галифакс. Будучи энергичным и честолюбивым руководителем, Галифакс стремился играть роль государственного секретаря по колониальным делам. Американский историк М. Сэвилл так писал о нем: «Убежденный империалист, Галифакс провел серию колониальных реформ, направленных на укрепление влияния короны в колониях. Их цель состояла в том, чтобы усилить контроль метрополии над экономикой колоний, расширить королевскую прерогативу, осуществляемую в колониях губернаторами» <49>.

Уже в 1715 году в парламенте возобновилась атака на хартии и права собственников колоний. Начало ей было положено многочисленными жалобами со стороны купцов, в которых говорилось об упадке финансов, о беспомощности владельцев Каролины в войне с индейским племенем ямасси, об их нежелании возместить потери фермеров. В одной из петиций, поступившей из Южной Каролины, отмечалось, что положение в этой колонии после вторжения индейцев столь опасно, что требуются «срочные и действенные меры» <50>. После заседания Тайного совета Комитет обратился к собственникам обеих Каролин с письмом; в нем излагались условия, по которым эти колонии могли перейти под прямое королевское управление. В ответ поднялась волна протестов со стороны защитников хартий, особенно усилившаяся, когда в палату общин поступил соответствующий билль. Агент Массачусетса и Коннектикута И. Даммер подчеркивал; хартии этих двух колоний предоставлены короной, и колонии не совершили ничего, что могло бы оправдать покушение на их права. Что же касается Массачусетса, то это владение и сейчас уже находится в полной зависимости от короны, которая сама назначает туда и губернатора, и всех других важных должностных лиц <51>. Агент Род-Айленда Р. Патридж указывал, что хартия Карла II предоставляла этой колонии право избирать губернатора и совет; колония всегда защищала себя от французов и индейцев за собственный счет и была покорной короне Великобритании <52>. В парламент также поступили прошения от собственников Каролин Скипвита, Гранвилла, Тротта и лорда Гилфорда, обращавшегося от имени юного владельца Мэриленда лорда Балтимора. Особое значение имела позиция лорда Картерета, влиятельного политика, одного из собственников Каролины. В результате этого давления билль был снова отложен. Тем не менее, давление на собственников Каролин не прекратилось, хотя и осуществлялось теперь не через парламент. В 1719 г., воспользовавшись продолжением распрей между колонистами и собственниками, правительство заявило о временном переходе колоний под управление короны и о роспуске местной ассамблеи. Дальнейшие шаги были предприняты через несколько лет.

Представители привилегированных колоний опасались, что за Каролинами могут последовать и другие. Агент Массачусетса и Коннектикута Даммер в 1721 г. опубликовал памфлет «Защита хартий Новой Англии», в котором изъятие хартий называлось «делом отвратительным с точки зрения разума и справедливости». Автор возражал на критику, звучавшую в адрес привилегированных колоний: когда говорят, что колонии пренебрегают защитой населения, забывают, что именно Массачусетс играет важную роль в деле совместной обороны. Утверждение, что в колониях существуют деспотические порядки, не соответствует действительности: достаточно сравнить свободы Новой Англии с тираническим режимом, установленным губернатором Эндрюсом во времена Якова П. Несправедливы и обвинения в нарушении законов о торговле и навигации, так как в колониях действуют все суды, предусмотренные ими. Законодательные акты, принимаемые колониями, вполне соответствуют нормам британского права, но даже если противоречащий этим нормам закон принят, средство для исправления под рукой – колониальное законодательство контролируется метрополией <53>.

После отставки Стэнхопа в вопросы колониальной политики в Америке активно вмешивался лорд Тауншенд, который еще при Картерете, занимавшем пост секретаря по южному департаменту, в 1721 году, потребовал от Комитета по торговле представить доклад по колониальным вопросам. Этот доклад, названный Хенреттой «вспышкой интеллектуальной энергии» британских колониальных администраторов, разрабатывался на протяжении нескольких месяцев. Это был обширный 135-страничный документ, в котором давалось описание географического положения, торговли, управления каждой из североамериканских колоний Великобритании от Новой Шотландии на севере до Южной Каролины. Авторы объясняли причины затруднений, с одной стороны, внешней, главным образом французской, опасностью, а с другой стороны, недостатками, вытекающими из колониальных хартий. Говорилось о необходимости поддержки колонии Нью-Йорк, находившейся в соседстве с французской Канадой. Отмечалась опасность французской экспансии в долине реки Миссисипи. Недостаток хартии Массачусетса авторы видели, в частности, в том, что она позволяла местной ассамблее избирать членов губернаторского совета и препятствовать выплате постоянного жалованья губернаторам. В целом хартии и собственнические права однозначно осуждались.

Наибольший интерес представляют предложения, направленные на улучшение управления колониями. По мнению Стила, они впитали в себя как традиционные, так и новые идеи. Главный упор был сделан на необходимость отмены колониальных хартий: «Величайшее препятствие для улучшения управления, создающее многие неудобства, проистекает из тех привилегий, которые заложены в хартиях. Из-за них и земля, и управление колониями отчуждены от короны и принадлежат собственникам, которые используют их не лучшим способом. Мы, прежде всего, смиренно предлагаем, чтобы все собственнические правительства были переданы короне путем покупки, соглашения или иначе» <54>. Как видим, члены Комитета по торговле пришли к выводу о том, что через парламент успеха не добиться, и высказались за непрямые пути изъятия хартий. Оба названных здесь метода: и попытки договориться о добровольном отказе от хартий, и выкуп – присутствовали в действиях имперской британской администрации в конце 1720-х – начале 1730-х гг. Необходимость отмены хартий обосновывалась, в первую очередь, тем, что эти колонии «обнаружили сильную склонность к независимости от метрополии и ведут разрушительную для Великобритании торговлю» <55>. В докладе также затрагивался вопрос об объединении колоний под властью королевского наместника (документ называет его лордом-лейтенантом или капитан-генералом). Этому должностному лицу могли быть приданы очень широкие права, причем не только по руководству вооруженными силами. Все колонии «должны быть поставлены под власть правительства лорда-лейтенанта, и губернаторы отдельных провинций должны получать от него приказы по делам службы Вашему Величеству и не подчиняться иным распоряжениям, кроме как из провинции, где находится его резиденция, как это сейчас делается на Подветренных островах, где на каждом острове есть собственный губернатор, но есть и один генерал для всех островов» <56>.

Итак, доклад Комитета по торговле 1721 года определенно предусматривал меры, направленные на усиление имперского контроля. Он показывает, что даже в годы, которые часто именуют временем «пренебрежения» к колониальным делам, тенденция, направленная на укрепление власти Великобритании в колониях, существовала. Программа, намеченная в 1721 году, не была претворена на практике, однако отдельные меры, отмеченные в докладе, все же осуществлялись имперскими администраторами. Тем не менее, по мнению большинства исследователей истории первой Британской империи, программа эффективного имперского контроля была обречена на провал. Дискерсон называл факторы, определившие провал отмеченной здесь тенденции. К ним он относил неразвитость коммуникаций, лишавшую правительство в метрополии возможности быстро и эффективно руководить колониальными делами; довольно низкий престиж губернаторской власти и увеличение значения легислатур в колониях; отсутствие четкого разделения функций и ответственности между органами, занимавшимися колониальной политикой <57>. К этому можно добавить и падение значения самого Комитета по торговле.

Уже в ближайшие после появления доклада годы Комитет пытался добиться от Род-Айленда и Коннектикута добровольного отказа от хартий. В марте 1723 г. он направил представление в Тайный совет, предлагая обратиться к этим колониям с соответствующими запросами. Реакция, последовавшая из колоний, была однозначно негативной – ни Род-Айленд, ни Коннектикут не выразили своего согласия на уступку хартий. Губернатор Коннектикута Г. Салмоншелл (избранный в соответствии с хартией) в письме к представителю этой колонии в Лондоне давал вежливый, но вполне определенный ответ: «И самые мудрые не смогли бы наслаждаться привилегиями так, как это возможно. Мы также близки к королю, чтобы получить у него защиту, на что мы очень полагаемся, как и любое из других владений Его Величества» <58>. В феврале 1724 г. представитель Род-Айленда Р. Патридж дал ответ Комитету в более резкой форме, подчеркнув, что требуемые уступки незаконны по отношению к населению колонии и могли бы привести к тому, что состоятельные люди покинули бы свои земли и разорились <59>. В докладе Тайному Совету 25 января 1726 г. Комитет по торговле признал неудачу своих попыток: Колонии Коннектикут и Род-Айленд не желают уступать своих хартий и пойти под управление Его Величества, однако нет никаких оснований для изменения нашей точки зрения» <60>.

В середине 1720-х гг. также обострился вопрос о хартии Массачусетса. Попытки губернаторов Шута и Бернета проводить «жесткую» политику, намеченную Комитетом по торговле, встретили сопротивление в ассамблее. Поводом для столкновения стал вопрос об установлении фиксированного жалованья губернаторам, на чем Шут настаивал еще с 1720 года. Опасаясь ограничения своих полномочий, члены ассамблеи отказывались пойти на это. В условиях конфликта в 1726 г. король даровал Массачусетсу так называемую Разъяснительную хартию, развивавшую хартию 1691 г. В ней подчеркивалась зависимость колонии от королевской администрации. В 1729 г. метрополия вновь угрожала Массачусетсу полным изъятием хартии. После смерти губернатора Бернета Тауншенд назначил на эту должность Дж. Белчера. Хенретта считал, что назначение Белчера стало важной причиной провала политики, направленной на укрепление влияния империи в колониях. Вскоре после прибытия в Бостон Белчер запросил у Лондона разрешения принять жалованье от ассамблеи и фактически вступил в соглашение с местной элитой. Изъятие хартии Массачусетса «силой» или прямое указание определить жалованье губернатору без всяких условий могли встретить сопротивление в парламенте. В результате правительство отступило, но, по выражению Эндрюса, Массачусетс остался колонией «с беспокойной, неудовлетворенной, протестующей протестантской душой, запертой в монархическое тело, что являлось фактором более важным, чем правила и ограничения, введенные там вопреки желанию населения. Особое положение Массачусетса во многом объясняет, что происходило в этой колонии накануне революции» <61>.

Конфликт, связанный с хартией Массачусетса, был частью политики усиления имперского контроля, которая, по утверждению ряда исследователей, проводилась в конце 1720-х – начале 1730-х гг. Хенретга считал, что эго была единственная на протяжении всей первой половины ХVIII века попытка установить эффективное управление для колоний. Важным показателем стало активное обсуждение вопросов управления американскими владениями в парламенте. В 1729 г. под прямое управление короны были окончательно приняты обе Каролины. Это стало возможным после того, как Уолпол пошел на необходимые для выкупа хартий расходы. Собственники колоний уступили свои права за 2500 фунтов каждый. Что касается Картерета, то его часть собственнических прав была уступлена короне в 1744 году. Соглашение для Каролины утверждалось актом парламента, так как затрагивало финансовые вопросы. Острых споров в парламенте по поводу уступки собственниками Каролин своих прав не возникло.

В вест-индских колониях конфликт между губернаторами и ассамблеями был, пожалуй, еще более острым, чем в колониях североамериканских. Губернаторы часто считали, что не имеют должной поддержки от метрополии. У них обычно не было высокого жалованья, соответствующего их статусу. По приезде в колонию они оказывались перед дилеммой: получать от ассамблей и частных лиц гранты и взятки (как многие и делали) или идти на неизбежный конфликт с местной верхушкой. Губернаторы, всерьез относившиеся к своим обязанностям, не раз писали в Лондон об объективных трудностях своего положения. Губернатор Подветренных островов Кодрингтон-младший сравнивал себя с человеком, который вынужден «ходить по раскаленному железу». Он отмечал, что не смог бы выполнять свои обязанности достойно, если бы не имел собственных плантаций, доход от которых более чем в три раза превышает его годовое жалованье в 2000 ф.ст. «Колонии до тех пор не будут управляться должным образом, – заключал он, – пока губернаторы будут зависимы от ассамблей, и если не повесят тех из них, кто пренебрегает своими обязанностями» <62>.

Интересно сопоставить мнение Кодрингтона с позицией лидеров колониальных законодательных собраний. В августе-сентябре 1703 г. на Ямайке имел место острый политический кризис, в ходе которого в собрании острова произошел раскол, часть депутатов была арестована, а губернатор Т. Хэндэсайд назвал эти действия незаконными и нарушающими права избирателей. Тогда ассамблея заявила, что «никто, но только она может судить о собственных правах и привилегиях, и она никогда не слышала о том, чтобы лорды или Тайный совет судили о правах палаты общин» <63>. Позднее конфликт на Ямайке продолжился, и в конце 1706 г. ассамблея отказалась подчиниться приказу Хэндэсайда о роспуске, заявив, что может только самораспуститься, что дало губернатору повод вспомнить о «той группе варваров, которая положила голову короля Карла под топор» <64>. Требования колониальных ассамблей Вест-Индии на право самороспуска подразумевали нежелание признавать за губернаторами права распускать их. На Ямайке именно вопрос о праве самороспуска, связанный с выделением денег на содержание королевских войск на острове, являлся главным поводом для борьбы между губернаторской и законодательной властями, продолжавшейся на протяжении всего века. В отношении Ямайки проблема стояла особенно остро, так как британская колония на этом острове была создана не путем заселения, а путем завоевания. Для законодателей ХVIII в. это различие имело существенное значение. Считалось, что колонии, захваченные у противника, могут быть ограничены в правах самоуправления, хотя эти права и были предоставлены Ямайке Карлом II. В 1710 г. Тайный королевский совет принял решение, что действие английских законов может быть ограничено на Ямайке (при этом рассматривалось одно из дел о наследстве). В ответ в мае 1711 г. в Англию была направлена петиция от «купцов, плантаторов и жителей острова», авторы которой, ссылаясь на королевскую прокламацию 1661 г., обещавшую привилегии «свободнорожденных англичан» всем белым колонистам на острове, подчеркивали, что нарушение этого принципа может привести к «великому смущению, отдалению и разрушению» колонии <65>.

Возможно, противостояние губернаторов и ассамблей не везде было таким острым, как на Ямайке. Если конфликта не было, это чаше всего свидетельствовало, что губернатор был подкуплен. Любопытное предупреждение было направлено в марте 1718 г. Комитетом по торговле губернатору Барбадоса Р. Лоуферу: «Мы удовлетворены доброй гармонией, существующей между Вами и подданными Его Величества на Барбадосе, убедительным доказательством которой служат те великие дары, которые предоставила Вам ассамблея в течение последних двух лет. В то же время принятие этих даров нарушает данные Вам инструкции, и мы требуем, чтобы Вы точно придерживались их в будущем» <66>. Но и на Барбадосе конфликт губернаторской и законодательной власти имел место. Характерно резкое письмо губернатора Т. Робинсона (апрель 1747 г.), отправленное в Комитет по торговле незадолго до того, как он покинул остров. Раздраженный тем, как законодательное собрание решает финансовые вопросы, он писал, что губернатор в подобной ситуации может «или пасть жертвой несправедливой ярости этих людей (то есть ассамблеи – А. С.) за то, что поступает правильно (то есть выполняет инструкции – А. С.), или навлечь на себя немилость Его Величества, поступая неправильно» <67>.

Изучение документов показывает, что Комитет по торговле чаще всего призывал губернаторов придерживаться твердой линии. В то же время позиция Комитета не всегда была последовательной. Некоторые имперские чиновники не считали, что губернаторы вправе предпринимать такие решительные шаги, как роспуск или отсрочка ассамблей. Советник Комитета Уэст доказывал в 1719 г. что отсрочка заседаний ассамблей нарушает закон Англии. Он ссылался на практику, сложившуюся в самой метрополии: невозможно представить, чтобы монарх предпринял такой шаг в отношении парламента, тем более недопустимо, чтобы губернаторы практиковали подобные меры в Америке <68>. Конечно, эта точка зрения выходила за рамки традиционных представлений о правах губернаторов, тем не менее на практике даже эти меры редко давали желаемый результат. Как заметил историк Дж. Меткалф, «у губернаторов было два законных способа для борьбы с ассамблеями: роспуск и отсрочка, но оба были совершенно неудовлетворительными. После роспуска новое собрание редко отличалось от прежнего. Отсрочки только до крайности накаляли ассамблеи. На практике губернаторам приходилось сочетать угрозы с убеждением и заигрыванием» <69>.

Важное с точки зрения анализа колониальной политики Великобритании в конце 20-х – начале 30-х гг. решение было сделано в 1732 г., когда Георг II даровал хартию, позволившую создать новую колонию – Джорджию. Патент на создание ее между реками Саванна и Алтамаха получили 20 собственников– лендлордов, главным из которых был генерал Дж. Оглеторп, и ставший ее первым губернатором. На первый взгляд, собственническая хартия Джорджии шла вразрез с твердой политикой Комитета по торговле, выступавшего за изъятие у колоний хартий. На самом деле анализ хартии 1732 г. показывает, что она существенно ограничивала права владельцев колонии и давала короне право вмешиваться в ее внутренние дела. Главное в том, что хартия была выдана всего на 21 год, то есть носила временный характер. Предполагалось, что через этот срок Джорджия перейдет под прямое королевское управление. Таким образом, хартия Джорджии означала не отказ от политики, направленной на укрепление империи, а была частью этой политики. Парламент субсидировал создание этой колонии на границе с испанскими владениями.

О стремлении в метрополии усилить контроль над колониями свидетельствует и принятие парламентом Паточного акта 1733 г., направленного на ограничение сахарной торговли между Вест-Индией и Новой Англией. Хенретта полагал, что понять причины принятия этого закона можно, только если рассматривать его как один из маневров Блэйдена, цель которого – усмирение колонистов в Массачусетсе <70>. В «жесткую» политику вписывается и Шляпный акт 1732 г. Еще одним проявлением политики усиления имперского контроля была попытка провести в 1734 году через парламент билль, затрагивавший, прежде всего, интересы Род-Айленда и Коннектикута. В нем подчеркивалось, что все законы, принимаемые колониальными ассамблеями, должны присылаться в Англию для проверки в обязательном порядке. Формально хартии двух упомянутых здесь колоний освобождали их от этой процедуры, хотя на практике и они отсылали свои новые законы в Лондон. В билле также содержалось положение, что губернаторы Род-Айленда и Коннектикута должны при вступлении в должность приносить клятву верности монарху. Хотя билль 1734 г. был даже более ограниченным по своим требованиям к колониям по сравнению с предыдущими биллями, так или иначе касавшимися дарованных хартиями привилегий, он также был отложен, не будучи вынесенным на заседание палаты общин. В конечном итоге дело закончилось резолюцией комитета палаты лордов по вопросу о законодательстве ассамблей колоний, принятой 5 апреля 1734 г., в которой говорилось: «Каждая колония, находящаяся под властью короны или нет, обязана высылать полное собрание своих законов в комитет по торговле, а корона вправе отменить любой закон, принятый любым из указанных правительств, если он не прошел предварительной апробации в совете» <71>.

Показательно, что активизация колониальной политики совпала по времени с усилением оппозиционных выступлений Болингброка и Полтни в журнале «Крафтсмен». Если раньше Америка занимала мало места в программе оппозиции, то со второй половины 1720-х гг. положение изменилось. Лидеры оппозиции начали нападки на колониальную политику Уолпола с весны 1726 г. «Крафтсмен» сравнивал губернаторов колоний, назначенных при Уолполе и Ньюкастле, с «управляющими деревенскими поместьями», называл их «невежественными людьми, угнетающими простых арендаторов» <72>. Анализируя позиции лидеров «объединенной» оппозиции против Уолпола, американский историк Олсон высказал следующее предположение: «Действия Болингброка и Полтни в 1732–1733 гг. показывают, что они и их сторонники в Америке мечтали о замечательной форме трансатлантического сотрудничества – о союзе «партий страны» по обе стороны Атлантики. Для этого имелись широкие возможности, но принятие акциза Уолпола в 1733 году перечеркнуло их» <73>.

Почему сторонникам «жесткой» линии в 1734 году не удалось внести в парламент билль, ограничивавший две колонии, обладавшие самой широкой автономией? Почему в целом политика «давления» конца 20-х – начала 30-х гг. не принесла им желанных результатов? Эндрюс так характеризовал неудачу с биллем 1734 года: «Можно считать, что парламент не был готов пойти на открытый разрыв (с хартиями – А. С.). Можно считать, что парламент не был готов действовать только против двух отдельных колоний, которые были главным предметом резолюции» <74>. Таким образом, как считал Эндрюс, предложенная мера была для парламентариев или слишком радикальной, или слишком ограниченной. Хенретта настаивал на первом подходе: главную причину нерешительности парламента следует искать в конституционных противоречиях, суть которых в том, что если признать за колонистами те же права, что и за жителями самой Англии, то философского оправдания колониальной системе не найти. «Конечный провал реформистского движения 1727–1733 гг. не был просто результатом безразличия в верхах администрации, – писал он, – не был результатом осознанной политики «благотворного пренебрежения», хотя неэффективные действия, прижимистость правительства и политическая некомпетентность сыграли свою роль. Главным являлось конституционное препятствие, с преодоления которого должна была начаться глубокая реформа колониальной системы. У политиков эры Уолпола не было ни намерения, ни энергии преодолеть это препятствие. Отказываясь даже слегка урезать хартии колоний в целях более эффективного администрирования, члены парламента проявили неготовность ставить вопрос о королевской прерогативе» <75>.

После 1734 г. правительство надолго отказалось от проведения в отношении североамериканских колоний «жесткой» политики. Эндрюс отметил, что в Лондоне «наступил период великого смягчения и вялости. И Адмиралтейство, и Казначейство, казалось, были слепы и не замечали нужды поддерживать тех, кто на практике реализовывал в колониях акты парламента или королевские и правительственные инструкции. Падение авторитета Комитета по торговле сочеталось с усиливавшимися нападками в колониях со стороны ассамблей на имперские органы управления» <76>. Действительно, Комитет по торговле погрузился в рутинную работу, отказавшись от разработки принципиальных вопросов колониальной политики. Даже переписка с колониями велась небрежно. Этому не приходится удивляться, так как Ньюкастл в 1740-е гг. совершенно игнорировал Комитет по торговле, вел прямую переписку с колониями, не всегда даже уведомлял Комитет о содержании своих инструкций губернаторам. Тенденция пренебрежительного отношения к Комитету по торговле проявилась раньше. Как писал в мемуарах Г. Уолпол, при Ньюкастле этот орган был «дурным образом низведен до положения синекуры» <77>.

Проявлением упадка в делах колониального управления было то, что при Уолполе и Ньюкастле назначение на должности в колониальных администрациях очень часто было средством для укрепления позиций министерства в парламенте. После отставки Тауншенда эти посты подчас раздавались Пэлхэмами для усиления влияния своей фамилии. Они давались, чтобы обеспечить поддержку на выборах. Первым из «людей Ньюкастла» стал назначенный в 1732 г. губернатором Нью-Йорка Косби, «проявивший себя тираном, гонителем и стяжателем, каких колония еще не видела» <78>. Поэтому чиновники на всех уровнях административной иерархии руководствовались, прежде всего, собственной выгодой. «Подававшая надежду реформа колониального управления была сорвана громкими требованиями постов в Америке», – заключил Хенретта <79>. Часто вопросы управления колониями решались теперь не через формальные бюрократические процедуры, а посредством личных связей и влияния.

Изучение инструкций Комитета по торговле свидетельствует, что колониальную политику Великобритании в Вест-Индии также нельзя считать однозначно «жесткой» политикой. Наибольшую требовательность имперские власти демонстрировали, когда речь шла о соблюдении Навигационных актов, причем они были настроены более решительно в начале ХVIII в., чем в 20–40-е гг. Что касается других вопросов, в частности, отношений между губернаторами и ассамблеями, то можно видеть, что Комитет иногда стремился занимать гибкую позицию, рекомендуя губернаторам избегать конфликтов. На местах губернаторы ощущали это противоречие, осознавая, что добиваться четкого исполнения Навигационных актов невозможно в условиях значительной самостоятельности ассамблей. Иногда они предпринимали более решительные шаги, чем рекомендовала метрополия. Характерна позиция губернатора Сен-Китса Дж. Флеминга, который в 1741 г. вопреки настоянию Комитета по торговле отказывался допустить ассамблею острова до решения финансовых вопросов <80>. Как заметил Меткалф, губернаторы были чаше всего предоставлены сами себе в их сопротивлении плантаторам и колониальным ассамблеям <81>.

Стоит обратить внимание и на то, что «вест-индский интерес» постоянно обвинял имперское правительство в пренебрежении интересами карибских колоний. В памфлете «Вопли с Ямайки» (1714 г.) говорилось, что правительство «занято заключением всеобщего мира» и до острова ему нет дела <82>. Еще более раздраженно высказывал свое недовольство политикой правительства У. Перрин в памфлете «Рассмотрение нынешнего состояния французских и британских сахарных колоний», опубликованном в 1740 г. Он доказывал, что причиной процветания французских сахарных островов являлась «исключительная поддержка», которую они получают oт Франции. «Может быть, наши острова имеют меньшее значение для Великобритании? Конечно, нет. Они процветали и будут процветать снова, если их должным образом поддержать», – замечал он <83>. Этот автор считал, что рост доходов плантаторов прямо ведет к росту благосостояния Великобритании, и характеризовал ее политику как «расслабляющую» и «разочаровывающую» <84>. Вывод памфлетиста состоял в том, что если политика Великобритании будет по-прежнему «летаргической», то скоро она утратит все свои преимущества не только в сахарной, но и шерстяной торговле.

Представители «вест-индского интереса», критиковавшие правительство за политику «пренебрежения», не подразумевали необходимости ограничения ассамблей и усиления губернаторской власти, хотя очевидно, что активная таможенная и военная политика, с одной стороны, и укрепление имперских начал в управлении, с другой, были тесно взаимосвязаны. Политика «пренебрежения» в отношении вест-индских колоний имела те же корни, что и в североамериканских колониях. Меткалф так сформулировал точку зрения, разделяемую многими историками: «У Уолпола не было интереса к колониям, и Ньюкастл следовал в том же русле. Колониальные дела находились для него на самом заднем плане» <85>. Можно, однако, усомниться, что политика «пренебрежения» была «благотворной» для Вест-Индии. Если в Северной Америке при развитии различных экономических укладов действительно складывались условия для экономического процветания и политического освобождения, то в Вест-Индии при полном господстве плантационно-рабовладельческого хозяйства развитие экономики проходило более однобоко, и некоторые симптомы упадка проявились уже во второй половине ХVIII в.

Чем объясняется упадок имперской активности? Почему с середины 1730-х гг. назначения на посты в американских колониях рассматривались преимущественно как средство для решения внутриполитических вопросов? Объяснить это только недальновидностью тех, кто находился тогда у власти, было бы ошибочно. В чередовании периодов «силы» и «слабости» есть некая закономерность, и позиция министров, которые «игнорировали» американские дела, становится понятнее в контексте более общих тенденций, обнаруживающихся в политике Великобритании на международной арене в ХVIII веке. Анализируя истоки политики «благотворного пренебрежения», обратим внимание на несколько моментов.

Во-первых, политика «давления» была дорогой политикой. Она требовала выделения больших средств на нужды администрации колоний, на применение при необходимости вооруженных сил. Такая политика казалась Уолполу неприемлемой. Он стремился сократить государственный долг Англии и крайне неохотно шел на выделение денег для нужд колониального управления. Уолпол придерживался того же мнения, что и подавляющее большинство современных ему политиков – он считал, что колонии должны сами нести все административные расходы и выделять при этом часть своих доходов для имперского правительства. В феврале 1737 г. Уолпол отверг предложение Оглторпа отправить в пограничные районы Джорджии контингент регулярных войск и согласился только на направление туда 500 добровольцев. В то же время некоторые «про-имперски» мыслящие деятели Комитета по торговле придерживались других представлений: Казначейство должно найти средства для поддержания колониальной администрации, ведь в конечном итоге они будут компенсированы преимуществами, которые имеет Англия, торгуя с Америкой. В результате сочетания этих двух различных программ и возник «симбиоз, именуемый имперской политикой», которая определялась, прежде всего, потребностями внутренней политики и текущим международным положением Великобритании <86>.

Во-вторых, «благотворное пренебрежение» вытекало из внешнеполитического курса Уолпола, в свою очередь связанного с его усилиями в финансовой области. «Главное во внешней политике Уолпола, – заметил Т. Бэрроу, – состояло в стремлении сохранить мир, особенно с Францией, что будет способствовать процветанию британской торговли. От колоний требовалось лишь не создавать для метрополии проблем и сотрудничать для ее блага. Чтобы держать колонистов в согласии, нужна политика умиротворения, а не принуждения. Поэтому главным принципом, положенным в основу колониальной политики, было для Уолпола и его сторонников «Quita non movere» <87>. И после отставки Уолпола это отношение к колониям сохранилось. Бэрроу, изучивший переписку герцога Ньюкастла, отметил исключительно важную роль, которую занимали в ней вопросы ведения войны, но колониальные проблемы «в лучшем случае были на периферии внимания администрации. В военные годы их решение было полностью сведено к нулю. Для реформ следовало дождаться мира» <88>. В годы войны за австрийское наследство главное значение все же придавалось европейскому театру военных действий.

В-третьих, министры склонялись к политике «благотворного пренебрежения» и потому, что не хотели вызвать критику со стороны оппозиции за нарушение традиционной конституции. Это связано не только с опасением критики за расширение прерогатив короны и ограничение прав представительных органов (то есть ассамблей колоний), но и с тем, что Уолпол, Пэлхэм, Ньюкастл и другие не могли легко переступить через принципы вигизма, которых придерживалась в 20–50-е гг. ХVIII века господствовавшая политическая группировка.

Современный английский историк К. Перри писал: «Происхождение политики «благотворного пренебрежения», а позднее политики умиротворения, проводившейся партией Рокингэма, лежит не в малодушии, а в вигских традициях. Поколение политиков, окружавших Уолпола, Пэлхэма, Ньюкастла, не было готово к парламентской реформе колониальной системы. Провести ее означало, вмешавшись в вопрос о королевской прерогативе, способствовать усилению короны за счет ассамблей и парламента. Это конституционное противоречие порождало сумятицу» <89>.

В-четвертых, следует учесть обострение в 1730-е гг. борьбы внутри самого правительства. Хенретта заметил: «Углублявшееся соперничество между фракциями Уолпола, Уилмингтона (лорд-канцлер – А. С.) и Ньюкастла вело к тому, что колониальная политика была загнана в тупик их политическими склоками» <90>. После смерти Уилмингтона, когда лордом-канцлером стал Хардвик, хрупкое равновесие между группировками «пэлхэмитов» и «уолполитов» было нарушено в пользу первых. С приближением войны против Испании американские проблемы вновь оказались в центре внимания, но теперь это касалось чисто военных аспектов и не затрагивало вопросов имперского контроля. Характерно, что с конца 1738 года среди лидеров оппозиции Уолполу в парламенте выдвинулся граф Эгмонт – один из собственников пограничной с испанскими владениями Джорджии. В военное время проблемы колониальной политики были оттеснены на задний план.

Разумеется, политика «пренебрежения» не означает, будто бы обычные дела по управлению американскими колониями были заброшены. Комитет по торговле продолжал проверку колониального законодательства, рассматривались привычные споры между колониями, вопросы торговли, отношения с индейцами. Усиление имперской активности было отмечено после того, как во главе Комитета по торговле встал в 1748 г. граф Галифакс. Он считался политиком группы герцога Бедфорда, который был тесно связан с вест-индским интересом и выступал за ужесточение имперского курса Великобритании. Хенретта писал об изменениях, произошедших после 1748 г.: «Появление Бедфорда и Галифакса на ключевых постах в колониальной администрации (Бедфорд стал государственным секретарем по южному департаменту в том же году – А. С.) положило конец системе неформального контроля в империи, сложившейся в эру Ньюкастла. Бюрократы в Лондоне и официальные чиновники в Америке, прежде служившие буфером между колонистами и имперскими властями, вдруг ощутили, что их деятельность оценивается по иным, более строгим и рациональным стандартам» <91>. Представляется, что американский исследователь преувеличил степень разрыва с прежней практикой ведения колониальных дел. И после 1748 года на колониальные посты часто назначали «своих людей». Охлаждение между Бедфордом и Галифаксом и сближение последнего с «пэлхэмитами» внесло коррективы в решение колониальных проблем. В историографии высказывалась точка зрения, что только вследствие противодействия со стороны Бедфорда, пользовавшегося влиянием у самого Георга II, Галифаксу не удалось добиться того, чтобы президентство в Комитете по торговле было формально приравнено к посту государственного секретаря.

Основная тенденция в ведении колониальных дел в конце 1740-х – начале 1750-х гг. заключалась в отказе от «благотворного пренебрежения» и усилении имперского контроля. Эту тенденцию отразили и Железный акт, и акт о колониальной валюте. Галифакс считал, что недостатки имперской политики проистекают главным образом из того, что ответственность за ее проведение «распылена» между различными департаментами; он полагал, что Комитету по торговле должен быть придан статус государственного департамента. В 1752 г. королевским указом был утвержден такой порядок прохождения корреспонденции, при котором инструкции губернаторам направлялись непосредственно Комитетом по торговле, а сами губернаторы отсылали доклады в Комитет, обращаясь напрямую к государственным секретарям только в исключительных случаях, обычно только в срочных военных и дипломатических вопросах. В 1756 г. Галифакс вновь поставил вопрос об учреждении поста государственного секретаря по американским делам, что тогда не нашло понимания у Питта-старшего. В годы Семилетней войны Галифакс, занимая прежнюю должность, входил в кабинет Ньюкастла-Питта.

Среди других проблем, которые пытался решить Галифакс, была проблема обеспечения административных расходов и жалованья губернаторам независимо от позиции ассамблей. Метод, при помощи которого он предполагал действовать, был достаточно традиционным – речь шла о введении специального налога на нужды колониальной администрации, собираемого без участия и согласия ассамблей, но добиться соответствующего акта парламента не смог. После начала Семилетней войны колониальные ассамблеи пошли на соглашение с губернаторами по вопросу о жаловании, а метрополия, в свою очередь, стремилась не раздражать ассамблеи. Частью имперской политики, связанной с именем Галифакса, стало возобновление планов колониального союза. Непосредственным поводом для обсуждения этого вопроса было ухудшение военной ситуации на границах колоний. После возобновления столкновений с французами и обострения отношений с некоторыми индейскими племенами колонии были сами заинтересованы в объединении сил. В августе 1753 г. государственный секретарь Холдернесс дал директиву губернаторам колоний применять при необходимости силу против «вторжений в бесспорные владения Его Величества». В сентябре того же года Комитет по торговле направил инструкции губернаторам Нью-Йорка, Виргинии, Мэриленда, Пенсильвании, Нью-Джерси, Нью-Гэмпшира и Массачусетса, рекомендуя провести совместную встречу с вождями союзных ирокезских племен, посвященную вопросам обороны колоний. В июне 1754 г. состоялась конференция в Элбани (Нью-Йорк), которая рассмотрела вопрос об общем договоре с индейцами. Обсуждался и вопрос о создании колониального союза, подготовленный Б. Франклином. Традиционные разногласия и соперничество между колониями перевесили мотивы обороны, подталкивавшие к союзу. Важно заметить, что план Франклина был направлен на более широкое объединение, чем просто военный союз, и поэтому не устраивал не только ассамблеи, но и имперские структуры.

В августе 1754 г. Комитет по торговле разработал свой план объединения колоний, изложенный в представлении королю Георгу II <92>. Его авторы исходили сугубо из необходимости обороны и не шли дальше сотрудничества колоний в военных целях. Предлагалось учредить пост главнокомандующего, который в случае войны «получал власть над всеми гарнизонами, фортами и ополчениями», а также контролировал отношения с индейцами. Главнокомандующий должен был получать фиксированное жалованье, а в случае войны каждая колония предоставляла ему средства в соответствии с установленными нормами. Главнокомандующий отчитывался в расходовании полученных средств. При сравнении плана объединения 1754 г. с вариантом 1721 г. можно увидеть важные различия. Теперь речь не шла ни о совете при главнокомандующем, ни о наделении его какими-либо функциями в сфере гражданского управления. Это свидетельствует о том, что создатели документа пытались принять в расчет противоречия между колониями, однако план 1754 г., как и план 1721 г., так и не был предложен колониям на рассмотрение. Даже в конце 40-х – первой половине 50-х гг., когда, казалось, преобладал «жесткий» курс в отношении колоний, некоторые политики считали, что даже частичное объединение потенциально опасно для сохранения имперского влияния, и отдавали предпочтение традиционной политике «разделяй и властвуй». К этим государственным деятелям относился и Ньюкастл. Хенретта писал: «И в сентябре 1754 года Ньюкастл думал, что опасности, проистекающие из союза, перевешивают выгоды. Его опыт не давал ответа на вопрос, как из метрополии можно управлять такой сильной организацией» <93>.

Имперская политика 1748–1754 гг. не была просто отражением интеллектуальных усилий Галифакса, Тауншенда и других политиков их круга. Она, по мнению Хенретты, являлась скорее следствием действия факторов «внешнего давления»: финансовых, военных и политических <94>. В известной мере она была вынужденным отходом от традиционной политики «благотворного пренебрежения». Война за австрийское наследство в Европе и колониях показала, что надежды на длительный мир с Францией не осуществимы, и соперничество между колонистами двух держав уже не контролируется метрополиями. Для Великобритании было все более затруднительно откладывать вопрос о введении налога на нужды колониального управления. Галифакс считал, что выход мог быть найден путем принятия парламентского акта, ограничивавшего права ассамблей, тогда как «для Ньюкастла и людей его поколения такой прыжок был невозможен» <95>.

И все же имперская реформа была остановлена не противодействием Ньюкастла и людей его круга, а Семилетней войной. Северная Америка стала ареной военный действий, поэтому «жесткая» линия в отношении колоний оказалась неприемлемой. Дискерсон справедливо заметил: «Самые желанные планы Комитета по торговле были пожертвованы в интересах войны; были оставлены планы установления фиксированного жалованья, колониям позволили издавать законы по вопросам кредитной политики фактически по их усмотрению. Споры между губернаторами и ассамблеями замолкли, и губернаторы получили инструкции делать все от них зависящее, чтобы избежать антагонизма с легислатурами. Урегулирование пограничных споров было отложено. Словом, было сделано все, чтобы обеспечить согласованные военные действия со стороны колоний» <96>.

Конечно, и в годы войны между метрополией и колониями возникали трения. Нелегко было договориться о расходах на содержание войск и ополчения. 30 декабря 1757 г. Питт подписал инструкции, в которых говорилось, что правительство берет на себя снабжение ополченцев оружием, амуницией, палатками и продовольствием, а сами колонии обязывались обеспечить организацию ополчения, одежду и оплату вступившим в него людям <97>. Несмотря на инструкции Питта, требовавшего от губернаторов прекратить запрещенную торговлю с «сахарными» французскими островами Вест-Индии, она продолжалась. Комиссия по таможенным сборам указывала на это в докладе Комитету по торговле от 10 мая 1759 г. как на факт, существующий «вопреки всем приказам, которые были даны или могут быть даны для ее прекращения» <98>. В этой связи Комитет представил в Тайный совет мнение, что контрабандную торговлю с врагом ведут в основном не королевские колонии, а те, «которые на основе своих хартий считают себя совершенно независимыми и не только отрицают суверенные права короны, но и законодательные права метрополии» <99>. Здесь мы видим, что Комитет возвращался к традиционному вопросу о хартиях привилегированных колоний. Однако, в целом, очевидно, что в годы Семилетней войны и метрополия, и колонии стремились сгладить взаимные разногласия. Как заметил американский историк А. Роджерс, «пока длилась война, имперские чиновники не предпринимали согласованных попыток изменить теоретические основы или порядок взаимодействия с ассамблеями в Америке. По этой причине война ознаменовала значительный упадок в осуществлении королевской прерогативы в колониях. И действительно, к 1763 году ассамблеи стали главными центрами политического влияния в Америке» <100>.

Примечания

1. Henretta J. A. «Salutary Neglect». Colonial Administration under Duke of Newcastle. Princeton. 1972. P. 294.

2. Hamshire C. The British in the Caribbean. Cambridge (Mass. ). 1972. P. 12.

3. Sheridan R. B. Sugar and Slavery. An Economic History of the British West Indies 1623–1775. Barbados. 1974. P. 60.

4. Ibid. P. 61.

5. Ibid P. 66.

6. Ragatz L. Y. The Fall of the Planter Class in the British Caribbean, 1763–1833. N. Y. 1963. P. 52–53.

7. Doyle W. The Old European Order 1660–1800. Oxford. 1992. P. 54.

8. Pitman Fr. The Development of the British West Indies 1700–1763. L., 1967. P. 35.

9. Cundall Fr. The Government of Jamaica in the First Half of the Eighteenth Century. L., 1937. P. XXI.

10. JHL. V. XXIII. L. 1731. P. 682.

11. The Sugar Trade with the Incumbrances thereon, Laid Open By a Barbadoes Planter. L., 1734. P. 2–3.

12. Wrong H. Government of the West Indies. Oxford. 1923. P. 40–41.

13. Watson J. The West Indian Heritage. A History of the West Indies. L., 1979. P. 87.

14. Wrong H. Op. cit. P. 36.

15. Lloyd T. O. The British Empire 1558–1983. Oxford. 1984. P. 42.

16. The Classical Period of the First British Empire, 1689–1783. V. II / Ed. by Fr. Madden with D. Fieldhouse. Westport. 1985. P. 34–37.

17. Stelle I. K. Politics of Colonial Policy. The Board of Trade in Colonial Administration 1696–1720. Oxford. 1968. P. 114.

18. Olson A. G. Anglo-American Politics 1660–1775. The Relationships Between Parties in England and Colonial America. Oxford. 1973. P. 1 19.

19. Andrews Ch. The Colonial Period of American History. V. 4. New Haven. 1976. P. 386.

20. Stelle I. K. Op. cit. P. 57.

21. The Classical Period… V. II. P. 61.

22. Dickerson O. M. American Colonial Government 1696–1765. N. Y. 1962. P. 213.

23. Proceedings and Debates… V. II. P. 385–386.

24. Ibid. P. 392–401.

25. Kellogg L. Ph. The American Colonial Charter. N Y. 1971. P. 105.

26. Proceedings and Debates… V. III. P. 426–442.

27. Stelle I. K. Op. cit. P. 79.

28. Ibid. P. 80.

29. Proceedings and Debates… V. III. P. 63–85.

30. The Classical Period… V. II. P. 74.

31. Ibid. P. 65.

32. Ibid. P. 74.

33. Ibid. P 127.

34. Ibid. P. 130-131.

35. Ibid. P. 131.

36. Henretta J. A. Op. cit. P. 335–336.

37. The Classical Period… V. II. P. 122-123.

38. Ibid. P. 123–124.

39. Ibid. P. 125.

40. Hamshere C. Op. cit. P. 120.

41. Burns A. Op. cit. P. 419.

42. Goodling E. The West Indies at the Crossroads. Cambridge (Mass. ). 1981. P 14.

43. Dunn R. S. Sugar and Slaves. The Rise of the Planter Class in the English West Indies, 1624–1713. N. Y. 1972. P 144–145.

44. Thomas D. A Historical Account of the Rise and Growth of the West Indian Colonies. L., 1690. P. 32.

45. The Classical Period… V. II. P. 107–108.

46. Ibid. P. 108–109.

47. См., напр.: История США. T. l. M. 1983. C. 85.

48. Dickerson O. M. Op. cit. P. 34.

49. Saville M. Empires and Nations. Expansion in America, 1713–1823. Minneapolis. 1974. P. 220.

50. Proceedings and Debates… V. III. P. 360.

51. Ibid. P. 362–363.

52. Ibid. P. 364.

53. The Classical Period. . . V. II. P. 85–90.

54. Ibid. P. 82.

55. Ibid. P. 85.

56. Ibid. P. 133.

57. Dickerson O. M. Op. cit. P. 170.

58. The Classical Period… V. II. P. 93–94.

59. Ibid. P 92–93.

60. Ibid. P. 95.

61. Andrews Ch. Op. cit. V. II. P. 401.

62. The Classical Period… V. II. P. 284–285.

63. Ibid. P. 433.

64. Ibid. P. 434–435.

65. Ibid. P. 220.

66. Ibid. P. 435.

67. Ibid. P. 310.

68. Ibid. P. 301.

69. Metcaff G. Royal Government and Political Conflict in Jamaica 1729-1783. L. 1965. P. 31.

70. Henretta J. A. Op. cit. P. 96.

71. The Classical Period… VII. P. 97–98.

72. Цит. по: Olson A. G. Op. cit. P. 114-115.

73. Ibid. P. 117.

74. Andrews Ch. Op. cit. V. IV. P. 406.

75. Ibid. P 105.

76. Andrews Ch. Op. cit. V. IV. P. 408.

77. Цит. по: Root W. T. The Relations of Pennsylvania with the British Government 1696–1765. N. Y. 1970. P. 19.

78. История США. Т. 1. М. 1883. С. 72.

79. Henretta J. A. Op. cit. P. 165.

80. The Classical Period… V. II. P. 411.

81. Metcalf G. Op. cit. P. 30.

82. The Classical Period. V. II. P. 294.

83. Perrin W. The Present State of the British and the French Sugar Colonies and Our Own Northern Colonies Considered. L., 1740. P. 25.

84. Ibid. P. 28.

85. Metcalf G. Op. cit. P. 19.

86. Henretta J. A. Op. cit. P. 64–65.

87. Barrow Th. C. Trade and Empire. The British Custom Service on Colonial America 1660–1775. Cambridge (Mass.). 1967. P. l16.

88. Ibid. P. 138.

89. Perry K. British Politics and the American Revolution. L., 1990. P. 15.

90. Henretta J. A. Op. cit. P. 297.

91. Ibid. P. 297.

92. The Classical Period. V. П. P. 139–141.

93. Henretta J. A. Op. cit. P. 341.

94. Ibid P. 319.

95. Ibid. P. 342.

96. Dickerson O. M. Op. cit. P. 334–335.

97. The Classical Period… V. II. P. 512.

98. Ibid. P 514.

99. Ibid. P. 515.

100. Rogers A. Empire and Liberty. American Resistance to British Authority 1755–1763. Berkerley. 1974. P. 120.

Глава 4

От «блестящей изоляции» до войны с революционной Францией. Политические дебаты по вопросам внешней политики, 1763-1793

В 1763 г. Семилетняя война закончилась подписанием Парижского мира, условия которого главным образом касались колониального устройства. Поэтому Парижский мир часто рассматривали как этапный и переломный момент в колониальной политике Великобритании. Что касается Европы, то договор предполагал возвращение Англии Менорки, а Франции – острова Бель-Иля, а также предусматривал, что Германия должна быть очищена от французских войск, а Португалия – от испанских. Наиболее резко с критикой условий мира выступил Питт-старший. Его речь не была неожиданной: на протяжении нескольких месяцев после ухода в отставку Питт выступал с воинственными заявлениями. Еще в июле 1762 г. А. Воронцов сообщал в Петербург: «Нынешнее министерство, а особенно граф Бьют почитает соблюдение своего достоинства за сопряженное с выступлением мира, предвидя чаятельно, что весьма трудно было бы при будущем собрании парламента преуспеть по причине чинимого в том от партии г-на Питта и дюка Ньюкастла препятствия» <1>. В парламенте Питт протестовал против возвращения Франции островов Мари-Галанте, Мартиники и Гваделупы, сохранения за ней права вести рыбную ловлю возле Ньюфаундленда, возвращения Испании Манилы и Гаваны (в обмен на Флориду). Он выступал против договора, который «перечеркивает славу прошедшей войны, а также предает интересы народа, приносит в жертву общественные обязательства, данные союзникам» <2>.

Под влиянием аргументов Питта некоторые историки (особенно во времена расцвета Британской империи) утверждали: Бьют, заключая договор, не добился всех возможных для Великобритании преимуществ, вытекавших из ее военных побед. Современные историки склонны давать более взвешенные оценки договору. Хорн писал: «Договор носил здравый и умеренный характер с точки зрения урегулирования споров между Англией и Францией» <3>. Джонс замечал, что, вопреки мнению историков, будто бы Бьют лишил Англию плодов военных побед, Парижский договор с точки зрения главных экономических и коммерческих интересов не вызывал возражений <4>. Лэнгфорд считал, что Бьют действительно не воспользовался выгодами от побед над Испанией, но что касается Франции, вряд ли можно от нее получить больше, чем было получено. И тем не менее в споре по поводу условий Парижского мира ошибались и Питт, и Бьют. Добиться больших уступок, на чем настаивал Питт, было невозможно без полного разгрома Франции, а продолжать войну с этой целью Англия не могла. Но и Бьют ошибался в том, что, проявив умеренность, он обеспечит условия для длительного сотрудничества двух держав. Намерение реванша во многом определяло политику Шуазеля и его преемников <5>.

Показательно, что, по мнению русского дипломата А.Воронцова, договор был заключен на выгодных для Англии условиях, а непопулярность Бьюта он объяснял причинами, далекими от той внешней политики, которую тот проводил: «Сей королевский фаворит заключением мира на столь важных кондициях немалую услугу оказал здешней нации, что, однако же большей частью оной, по вкорененному предубеждению против него и всех шотландцев не чувствуемо было. Со всем тем многие из приятелей его признаются, что граф Бьют сам причиной части неудовольствия знатных господ, не довольно их менажируя, так, как натура здешнего правления того бы требовала, и товарищам своим в настоящем министерстве часто подавал причины к неудовольствиям, принимая нередко меры к резолюции без соглашения с ними о том» <7>. Современный историк Л. Колли также объясняет непопулярность Бьюта прежде всего тем, что он был шотландцем и любовником королевы-матери <8>.

Самым существенным для критики договора с точки зрения европейского устройства было то, что он не учитывал интересов главного союзника, «протестантского героя», прусского короля Фридриха II. Эти обвинения имели под собой основание. Разногласия с Пруссией возникли вскоре после прихода Георга III к власти, а с отставкой Питта приняли весьма резкий характер. А.Воронцов, приступив к обязанностям посла в июне 1762 г., систематически отмечал обострение этого конфликта, причина которого состояла и в том, что Фридрих препятствовал «миролюбивым сентиментам здешнего двора». В разговоре с русским послом Гренвил, занимавшийся в правительстве Бьюта иностранными делами, «начал говорить о короле прусском весьма откровенно, оказывал сожаление, сколь мало благодарности сей монарх здешней нации оказывает не только в рассуждении прежних сокровищ, пожертвованных в его помощь, но и что ныне при заключении мира с Францией ей точно предписывать войск своих в Германию более не вводить и тем удержать земли сего монарха от всякого нападения со стороны Франции» <8>. Вопрос о целесообразности и продолжении войны в Германии был предметом острых споров. Именно в пылу дискуссий в ноябре 1761 г. Питт заявил, что Америка была завоевана в Германии. Любопытна позиция известного мемуариста и политического деятеля той эпохи лорда Уолдегрейва. Он стремился к «средней” линии: опасаясь задеть короля, Уолдегрейв не восхвалял войну в Европе, но в силу своей близости к Ньюкастлу и не критиковал ее. Он отверг утверждение Питта: «Действительно ли германская война, истощившая врага, обеспечила успех в других частях мира, где более задеты интересы Великобритании, – вопрос спорный. Он не подтверждается при ближайшем рассмотрении» <9>.

Характерно, что, оценивая перспективы утверждения мирного договора, Воронцов еще в начале осени 1762 г. отмечал: «Часть публики не очень довольна кажется миром, который ныне с Францией заключенным уже почитается, особливо прусские партизаны, которых здесь великое число. Сие роптание, с внушением при здешнем дворе находящимися прусскими министрами, весьма умножено» <10>. Изучение дипломатической переписки позволяет обратить внимание на следующую черту: «холодность» в отношениях между лондонским и берлинским дворами возрастала по мере того, как в кабинет входили политики, известные своим интересом к колониальным делам. Сообщая о назначении Бедфорда послом на переговоры с Францией, Воронцов сообщал: «Мнение сего дюка в здешнем совете всегда было к миру, особливо супротивлялся он германской войне, яко весьма тягостной здешней нации» <11>. Граф Галифакс, долгое время занимавший пост главы Комитета по торговле и плантациям и вступивший в должность государственного секретаря по северному департаменту, в разговоре с русским послом в январе 1763 г. «рассуждал о беспокойстве, которое ожидать должно со стороны прусского короля во всех генеральных делах в Европе, особливо в случае польских замешательств» <12>.

Оценивая в апреле 1763 г. позицию Гренвила в вопросах европейской политики, А. Воронцов утверждал, что она состоит в том, чтобы «без крайней необходимости в делах твердой земли участия не брать, а особливо в таких, кои как-нибудь привлекали в дальние издержки» <13>. В октябре того же года, анализируя встречу с государственным секретарем лордом Сэндвичем, русский посол высказывал твердое убеждение, что именно «мнение дюка Бедфорда ныне британским советом и министерством господствует, ибо он всегда сему правилу держался, что каждая война для Англии разорительна оной, и в рассуждении чего для сохранения мира по возможности стараться ни в какие дальние обязательства не вступать, особливо такие, кои далеко вести могли, и дабы оным протчим державам излишнего недоверия не подать» <14>. Мнение Воронцова о главной тенденции английской внешней политики, сводившейся к ограничению вмешательства в европейские дела, разделял и его преемник в Лондоне Г. Гросс. В марте 1764 г. он так писал о позиции кабинета Гренвила: «Сие поведение настоящего министерства согласно генеральной его системе, по которой оно ради утверждения мира по столь дорогой войне, которой государства казна совсем истощена, да для собственного своего сохранения, за нужно признает избегать прилежно все поводы к каким-либо замешательствам и чинимым на твердой земле издержкам» <15>. Очевидно, что в первые годы правления Георга Ш конфликт сторонников колониальной и приверженцев европейской политики вновь усилился, а прусский вопрос был одним из аспектов этого спора.

Разрыв с Пруссией имел для Англии исключительное значение с точки зрения перспектив ее международного положения. Дело в том, что после 1763 г начался период, продолжавшийся до второй половины 80-х гг., когда Англия находилась в дипломатической изоляции. В критический момент своей истории, в войне против восставших американских колоний, она не только осталась без союзников, но, напротив, оказалась перед лицом мощной коалиции своих прежних противников (Франции и Испании) с США и Голландией при недружественном нейтралитете со стороны других европейских держав. Э. Берк, принадлежавший в 1760-е гг. к вигской оппозиции, весьма близко знавший лорда Рокингэма, считал, что международная изоляция – результат серьезной политической ошибки «королевских друзей». Он писал в 1769 г.: «Они не приобрели ни одного нового союзника, они не лишили противника ни одного старого. Они отвратились (не имеет значения, справедливо или нет) от всех союзников, которые у нас были, и с этого времени по сию пору у нас нет в Европе друзей. Но я знаю людей, которые не стыдятся, что их страна голая. В этом состоит их политическая система, хотя наши предки создавали величие иным путем» <16>.

Была ли «блестящая изоляция» следствием ошибок британских министров, увлекшихся «перестройкой» колониальной империи и игнорировавших тот очевидный факт, что их страна – европейская держава, связанная тесными узами со всей системой европейской политики? На этот счет историки высказывали различные точки зрения. Более обычным является положительный ответ на поставленный вопрос. Негативная оценка деятельности британских политиков на международной арене в 1760–1970-е гг. сформировалась под влиянием критической концепции Нэмира. Историки, придерживавшиеся такого подхода, в принципе исходят из того, что руководители страны вполне осознанно предпочли изоляционистский курс.

Подобной точки зрения придерживался Хорн: «Вплоть до неудач в Американской войне за независимость английские политики, как лорд Солсбери много лет спустя, считали, что изоляция – меньшее зло по сравнению с активным вмешательством в континентальную политику, которое вело к риску, что Англия будет вовлечена в войну между европейскими державами, в которой сама она не имеет прямого интереса» <17>.

М. Робертс высказал другое мнение: политика «блестящей изоляции» не была результатом осознанного выбора; Англия и Франция подталкивались к конфронтации самим развитием международной ситуации, поэтому действия британских министров отражали их стремление противодействовать неблагоприятным обстоятельствам внешнеполитического характера. Они учитывали особенности географического положения страны, интересы империи, что совсем не означало изоляции от Европы. Вывод, к которому пришел Робертс, заключался в следующем: «Блестящая изоляция» не была их политикой, но они принимали ее мужественно и уверенно, потому что опыт убеждал их, что ничего другого не остается. Долгий опыт доказывал, что Англии нужен «континентальный меч». Они искренне желали иметь союзника, но они не хотели платить за это фантастическую цену» <18>. Аналогичную точку зрения высказал и другой английский историк, Я. Кристи. С одной стороны, он признавал, что британские министры в 1760–1970-е гг. не отличались выдающимися способностями: Галифакс был стар, Графтон молод и неопытен и мало чем интересовался, кроме скачек, Шелборн был безынициативен и безразличен, Веймут пил и ленился, оставляя послов практически без указаний. Единственным профессионалом, хорошо знавшим Европу, был Рошфор, но он отличался неосторожностью. Только Сэндвич и Саффолк действовали по-деловому, но отсутствие опыта, знаний и воображения мешало им понять намерения иностранных дворов <19>. С другой стороны, Кристи объяснял международную изоляцию не этими отрицательными качествами министров, а конкретными обстоятельствами развития международных отношений: Семилетняя война остановила непреодолимую неприязнь к державам, где правили Бурбоны, поэтому никакая из европейских стран не считала союз с Великобританией необходимостью <20>.

Если в политике правящих кругов Великобритании действительно существовала тенденция, направленная на поиск надежного союзника на континенте, то можно видеть, что три европейские страны могли играть эту роль: две империи – Австрийская и Российская, и Пруссия. Немало государственных деятелей были готовы пересмотреть результаты «дипломатической революции» и восстановить традиционный союз с Австрией. К их числу Робертс относил лордов Сэндвича, Эгмонта; в начале 1770-х гг. о восстановлении «старой системы» рассуждали лорд Саффолк и известный дипломат, посол в Гааге сэр Дж. Йорк. Сам Георг III говорил о целесообразности восстановления «системы короля Вильгельма», предполагавшей тесное сотрудничество Англии, Австрии и Голландии. В симпатиях к Австрии признавался государственный секретарь в правительстве Питта-младшего Кармартен. Сторонники англо-австрийского сближения были и в Австрии. Сам император Иосиф II без энтузиазма относился к союзу с Францией, однако канцлер Кауниц дал понять еще в 1764 г.: даже полный разрыв между Англией и Пруссией нельзя рассматривать как условие, достаточное для того, чтобы Мария-Тереза рисковала выгодами союза с Францией – ведь именно благодаря этому союзу Австрийская империя была спокойна за Австрийские Нидерланды, за свои владения в Италии, а, в известной мере, за безопасность своих границ с Турцией, где французская дипломатия пользовалась наибольшим влиянием. Робертс писал: «Взамен этих выгод Англия не могла предложить ничего, кроме апелляции к старым чувствам, обещаний поддержки Ганновером австрийской политики в Империи и туманных рассуждений о балансе сил» <21>.

Другим потенциальным союзником Англии была Пруссия, но и этот союз не состоялся до конца 1780-х гг. В историографии высказывалось мнение, что причина заключалась в позиции Фридриха II. Обида, нанесенная англичанами при заключении Парижского мира, стала для него удобным поводом для игнорирования попыток заключения нового англо-прусского союза или вступления в «северную систему», идею которой развивал одно время Н. И. Панин (союз североевропейских держав с участием России, Пруссии и Англии при поддержке со стороны Дании. Голландии и Швеции в противовес «фамильному пакту» французских и испанских Бурбонов). «Он (Фридрих II – А. С.) был не просто равнодушен к панинской северной системе, – писал Робертс, – но настроен абсолютно негативно по отношению к ней. Будучи достаточно осторожным, чтобы не говорить этого вслух, он, тем не менее, дал Екатерине ясно понять, что даже если Англия присоединится к северной системе всего лишь путем договора только с Россией, это не будет иметь для него никакого значения» <22>. Кроме позиции самого Фридриха, следует принять во внимание точку зрения некоторых историков, что популярность англо-прусского союза в общественном мнении Англии была явно преувеличена, большинство «политической нации» отдавало предпочтение Австрии.

Из всех британских политиков 1760-х гг. Питт-старший, разделяя идею «северной системы», был наиболее склонен к воссозданию англо-прусского союза. Его влиянию подчас приписывались намерения активизировать политику Великобритании на европейском континенте. После отставки Гренвила и с приходом к власти Питта пост государственного секретаря в его кабинете занял герцог Графтон, о котором Г.Гросс доносил в Петербург как о «молодом человеке», занявшем эту должность по рекомендации Питта. Гросс писал: «По той самой рекомендации догадываться можно, что над ним помянутой господин Питт своими советами сохранит некоторую инфлюенцию, и что, следовательно, дюк де Графтон меньше прежнего удалится от приемлемых мер с державами на твердой земле, тем более что той же системы держался изстари и дюк де Ньюкастль» <23>. Когда Питт возглавил правительство, он пытался реализовать проект «северного союза», послав эмиссаров в Петербург и Берлин для подготовки переговоров. Из этого проекта ничего не вышло. То, что Бьют одобрил создание кабинета Питта, а некоторые из «королевских друзей» заняли в нем второстепенные посты, стало для Фридриха II достаточным поводом, чтобы не воспринимать переговоры всерьез. Кроме того, известно, что Питт реально руководил правительством лишь несколько недель, а затем вследствие болезни фактически отстранился от дел. Кабинет Питта, сформировавшийся как «патриотическое» министерство, не решил ни одной из острых проблем, в том числе и проблему выхода из международной изоляции. Английский историк Д. Джаррет подчеркивал: «В балтийском регионе, как и в других частях Европы, внешняя политика администрации Чэтэма потерпела провал. Ее единственный результат – недоверие к Англии, так как в европейских странах считали, что Великобритания стремится использовать их в своих торговых и колониальных интересах. Недоверие к Англии искусно разжигалось Шуазелем и его преемниками» <24>. Лэнгфорд отмечал: «Магия имени Питта не могла компенсировать его отсутствия. Восстановление англо-прусского союза, от чего зависело многое, оказалось невозможным» <25>.

Наиболее последовательные со стороны Англии попытки поиска союзника в Европе были связаны с Россией. Казалось, что восшествие на русский престол Екатерины в июне 1762 г. улучшило перспективы англо-русского соглашения. О симпатиях Екатерины к Англии было хорошо известно. Она тепло отзывалась об англичанах: «Я так привыкла к дружбе англичан, что смотрю на каждого из них как на лицо, желающее мне добра, и действую, насколько это от меня зависит, соображаясь с этим» <26>. В 1764 г. англичанин (граф Бэкингем) составил меморандум о главных действующих лицах русского двора. О Екатерине в нем говорилось: «Если царица и отдает предпочтение какой-то нации, то это англичанам, но она никогда не пожертвует ради этого своими интересами и популярностью» <27>. Даже в 1780 г., когда отношения между Англией и Россией уже ухудшились, она говорила в беседе с английским послом Дж. Харрисом: «Вы знаете, что я люблю вашу нацию; мои чувства к ней искренни и неизменны… Я – друг Англии по влечению и интересу» <28>. Каковы бы ни были интеллектуальные интересы императрицы, в политике она мало руководствовалась ими.

Со своей стороны, все английские министры заявляли о стремлении заключить договор с Россией. Гренвил утверждал, что король не только хотел соблюдать с Россией «прежнюю дружбу», но и «в новые обязательства вступить» <29>. Граф Галифакс говорил, что «здешний двор все желания свои устремляет к соединению своему с Россией, о надобности которого союза все королевские министры удостоверены» <30>. По мнению посла А. Воронцова, из всех британских министров начала 60-х гг. именно Галифакс «наиболее чувствует надобность соединения с нами». Правда, он тут же оговаривался, что «кредит сего государственного секретаря не столь велик, чтобы он к чему-нибудь служить мог, а делами ныне правит Бедфорд и его приятель лорд Сэндвич», причем первый из них «весьма ласкает французский двор и старается во всем ему угодить для удержания сей короны от ратных к Англии сентиментов» <31>. Государственный секретарь Конвей утверждал, что его «двор ничего так больше не желает, как укрепления сколько можно союза с Россией, и что оной союз натурально сильнее, чем родства пакт (фамильный пакт Бурбонов – А. С.)» <32>. О желательности союза с Российской империей говорили и герцог Графтон, и Питт-старший (ставший лордом Чэтэмом). В 1766 г. во многом благодаря усилиям выдающегося дипломата Дж. Макартни удалось подписать англо-русский торговый договор.

В Европе отношения между Англией и Россией в 1760-е гг. рассматривали как близкие к союзным. Англия, хотя и без всякого энтузиазма, поддержала действия России в Польше. Во время войны с Турцией в русском флоте служили несколько десятков английских офицеров. Тем не менее, вопреки заявлениям государственных деятелей обеих стран, несмотря на длительные переговоры, не прекращавшиеся на протяжении целого десятилетия после 1763 г., союзный договор 1742 г. не был возобновлен. Почему формальный союз между Англией и Россией не был достигнут? Как в этой связи оценивать позиции обеих сторон и позиции конкретных политиков? Почему английские министры не уступили требованиям российского двора, а предпочли дипломатическую изоляцию? Было ли это серьезной ошибкой, последствия которой очевидным образом сказались во время Американской войны, или разумным и неизбежным в ситуации 1760-х гг. решением?

Экспансия Российской империи как в Польше, так и в Причерноморье потенциально вела к углублению противоречий между Россией и Великобританией. Исследователь англо-русских отношений Андерсон отмечал по этому поводу: «Каждый шаг России в Польше или к Черному морю приближал день, когда Великобритании предстояло спросить с себя за политику в Восточной Европе. В 1760–1770-е гг. этот день еще откладывали. В 1780-е гг. откладывать его дальше было уже нельзя» <33>. В первой половине 60-х гг. Англия поддержала декларацию России и Пруссии об уравнивании прав диссидентов с католиками в Польше. Позицию фактической поддержки политики России в Польше Великобритания заняла крайне неохотно. В русской дипломатической переписке встречается много указаний на «удивительную холодность Англии» к польским делам, что «нам большим ущербом не будет» (декабрь 1763 г.) <34>. Г. Гросс говорил Сэндвичу, что «чинимым своим недействием (в Польше – А. С.) Англия напоследок всю свою знатность и инфлюенцию потерять может». Он делал вывод, что английское правительство «твердо намерено не вмешиваться в делах польских, хотя бы Франция в ней и сильно содействовать стала» <35>. Итак, британскую политику в Польше до ее первого раздела можно охарактеризовать как политику невмешательства, вполне устраивавшую Петербург.

Формальным препятствием для договора стало несогласие по двум важным вопросам: об обязательствах Англии в преддверии приближавшейся войны России с Турцией; и о денежных субсидиях антифранцузским политическим группировкам, прежде всего в Швеции, на чем постоянно настаивала Россия. Обе стороны не устраивало положение договора 1742 г., позволявшее Англии не вмешиваться в русско-турецкие войны, а России – в войны на американском континенте, хотя и по разным причинам. Россия желала, чтобы обязательства Англии распространялись и на случай войны с Турцией, так как последняя, фактически европейская держава, являющаяся для Российской империи таким же «естественным противником», как Франция для Англии. Русская дипломатия утверждала, что эквивалентным исключением, сопоставимым с отказом России участвовать в американских войнах, было бы неучастие Англии в войнах с азиатскими странами, но не Турцией. Разъясняя свое несогласие, британские политики прямо ссылались на торговые интересы Великобритании в Турции. Англичане считали, что недостаток договора 1742 г. в том, что он позволял России не помогать Англии в ее европейских войнах, если они начались в Америке. Другим камнем преткновения в англо-русских отношениях был вопрос о субсидиях. В 1763 г. он остро стоял в отношении Польши, позднее – в отношении Швеции. Английские министры ссылались на возможные протесты в парламенте и противодействие общественного мнения Г. Гросс писал, что «таким поступком нынешние министры всенародный крик на себя возбудили бы, в прочем здесь готовы руки подать» <36>.

Со своей стороны правители Российской империи не желали идти на какие– либо уступки Англии. И Панин, и сама Екатерина II считали, что только твердость в отстаивании своей позиции заставит Великобританию уступить. На реляции Гросса по поводу «некоторого беспокойства», возникшего в Лондоне после заключения русско-прусского договора, Панин написал, имея в виду англичан: «По сию пору никакой утешительной системы не имеют, а покориться еще не хотят, но когда вернее уведомятся о новой негоциации между Бурбонских домов, то, конечно, с нами не будут столко торговаться» <37>. Через месяц Гросс прислал новое известие о своей беседе с государственным секретарем Сэндвичем, который заявил о готовности принять «пристойные» обязательства, «токмо де оные пред здешней нацией как взаимно-полезные оправдать возможно было б, а присоединение прусского короля к соглашению здесь прекословлено не будет» <38>. На этом донесении Панин пометил для Екатерины: «Медленность с нашей стороны в сей негоциации не произвела ничего дурного, а вперед можно надеяться много лутчаго и может быть тут то же будет, что Ваше Величество видеть изволили с королем прусским, когда он сам того домогался, в чем состоял главный предмет нашей политики» <39>.

Важное значение для понимания сущности разногласий между Англией и Россией в переговорах о союзе имеет донесение Гросса от 28 марта/8 апреля 1765 г. об очередном обсуждении спорных вопросов с Сэндвичем и пометы Панина на нем для Екатерины. При обсуждении варианта, при котором в случае войны России с Турцией Англия обязывалась выплатить ей 500 тысяч рублей, государственный секретарь утверждал, что через парламент это будет известно во Франции и нанесет ущерб левантской торговле Англии. Это утверждение Панин прокомментировал следующим образом: «Купеческая отговорка, нужды нет никакой открывать, покамест казус не настоит, а когда настоять будут, тогда за 500 тысяч рублей нация не взбунтует против правительства. Все сие состоит только в том, что как лавошникам торговаться покамест время есть, и сколько возможно выторговать» <40>. Там, где речь шла о том, что англичане не желали прямо вмешиваться в шведские дела, в том числе путем предоставления субсидий, Панин записал: «Ещо лавошная торговля. Когда по полским делам нам была в них вправду нужда, тогда оне от них отговорились, и чтоб их от себя отклонить, представляли свою готовность к шведским делам, а теперь говорят навыворот» <41>. В том месте, где Гросс приводил слова Сэндвича, что «нации и парламенту генерально дико бы показалось, если бы против прежнего в нынешнем России больше авантажа бы дозволили», Панин резонно заметил: «Не меньше б и российской империи показалось бы, если бы при таком об общей славе и пользе попечительном царствовании российский двор не с лучшими и справедливейшими для него выгодами свои союзы заключал» <42>. В связи с вышесказанным Панин писал: «Заключительно сказать, англичане, считая военный случай еще отдаленным, и потому настоящее время хотят оное в свою пользу выиграть. Успех в нашу сторону должен зависеть от нашей собственной твердости и терпения, средством чего доказать можно ближайшей англичанам нужды в нашем союзе» <43>.

Как видим, обе стороны не были готовы искать компромисс. Робертс справедливо заметил, что все государственные секретари, к какой бы политической группировке они ни принадлежали, были едины в одном: союз с Россией не настолько ценен, чтобы ради него пожертвовать правилом не предоставлять субсидий в мирное время или идти на разрыв с Турцией <44>. Робертс фактически признал, что расчеты британских министров были логичными. Главная опасность для Англии существовала со стороны Франции и Испании. Конфликт с ними грозил обернуться новой колониальной войной, и рассчитывать на помощь в ней со стороны России не было оснований. Опыт войны за австрийское наследство и Семилетней войны доказывал, что даже если военные действия будут перенесены в Германию, надеяться на то, что Россия будет эффективно защищать там английские интересы, и прежде всего Ганновер, не следует. Уязвимыми были позиции Великобритании на Пиренейском полуострове, так как главный союзник, Португалия, могла стать жертвой испанской агрессии, но здесь рассчитывать на действенную помощь России и вовсе не приходилось. Робертс считал, что традиционные обвинения историков в адрес британских политиков 1760-х гг. в недальновидности и некомпетентности сложились на основе знания той ситуации, которая возникла через десять лет, с началом Американской войны. Даже если бы к тому времени существовал союз между Англией и Россией, вряд ли можно предположить, что Англия получила бы из России войска в количестве, необходимом для ведения войны на американском континенте. В лучшем случае можно было рассчитывать на ограниченное количество солдат, причем на коммерческой основе. Трудно было ожидать пользы и от русского флота, «построенного не из самой высококачественной древесины, плохо организованного, еще хуже управляемого, не подготовленного для дальних экспедиций» <45>. Робертс делал однозначный вывод: «В сущности, они (английские министры – А. С.) были правы, когда, в конце концов, пришли к заключению, что отношения, основанные на взаимном добром согласии, и единство интересов предпочтительнее, чем союз, в котором или одна, или другая сторона должна пожертвовать принципами, которые считала для себя важными» <46>. Такое же мнение высказал и другой английский историк Кристи: провал попыток англо-русского союза в принципе не нанес ущерба интересам Великобритании, так как ни при каких обстоятельствах он не мог дать ей реальной пользы <47>. По-иному оценивал роль британских министров Блэк. Он прослеживал в их действиях стремление к «изоляционизму». В отличие от 1713 г. торийские министры 1760-х гг. «демонстрировали неготовность идти на компромисс с иностранными державами, что, возможно, было следствием влияния «патриотического» общественного мнения» <48>. Мнение Робертса по данному вопросу представляется предпочтительным.

Последнее прямое предложение заключить союз последовало в Петербург от государственного секретаря Рошфора в 1770 г. При этом предполагалось, что Англия готова пойти на финансовые затраты для поддержки «колпаков» в Швеции, однако ситуация к этому времени изменилась. Как заметил Робертс, «с точки зрения Екатерины II теперь имелись гораздо более срочные и важные задачи, чем союз с Англией: мир с Турцией и его условия; подготовка к разделу Польши. Поэтому стало гораздо важнее, как поведут себя Австрия и Пруссия, а союз с Англией может подождать. Ждать пришлось почти четверть века» <49>. Желая в полной мере воспользоваться плодами побед над Турцией, Екатерина даже противилась попыткам англичан посредничать при заключении мира с ней. На реляции посла Чернышова, где говорилось о желании Англии примирить Россию и Турцию, она записала следующее указание Панину: «Берегитесь, чтобы эти вертуны-англичане не вздумали бы навязать вам при первом случае мнимый мир, который вы должны будете отвергнуть. Лучше всего будет просить их не вмешиваться таким горячим образом. Друзья и недруги нам уже завидуют из-за выгод, которые мы можем иметь, и приобретение одной только пяди земли на Черном море совершенно достаточно для возбуждения зависти англичан, которые преследуют в эту минуту мелочные интересы и которые всегда останутся лавочниками» <50>.

После заключения Парижского мира отношения между Великобританией и Францией продолжали оставаться напряженными. В отличие от 1710-х гг., за миром не последовало сближения. Главный министр Франции герцог Шуазель думал о реванше, и международная изоляция Великобритании благоприятствовала его планам. Наиболее острый характер приобрел кризис в отношениях между двумя странами, связанный с аннексией Францией Корсики в 1768 г. Высадка французских войск на Корсике поставила британское правительство перед необходимостью определить свои позиции. Между тем сначала в министерстве царила растерянность. Об этом свидетельствуют донесения А.Мусина-Пушкина, относящиеся ко времени начала кризиса. В мае 1768 г. он сообщал, что известие об отправке французских войск было воспринято в Лондоне «с неудовольствием», но, в то же время, замечал: «Не видно еще, чтоб хотели здесь с надлежащей серьезностью настоять на отмене отправления туда французских войск» <51>. Через месяц он писал, что лорд Шелборн «наблюдает по делу высаживания французских в Корсике войск такую обычайную ему скромность, что едва только и в разговор о том вступает. А между тем известно здесь, что заключенный с Генуэзской республикой Францией трактат подписан» <52>.

Причиной «скромности» английских политиков в «корсиканском деле» было отсутствие в правительстве единства. Дж.Рамзей подчеркивал, что британский кабинет «представлял собой клубок противоположных мнений и борющихся интересов» <53>. Чэтэм и его сторонники стояли за военную линию, за принятие самых решительных мер давления на Францию. Шелборн полагал, что вторжение французов на Корсику может явиться началом новой схватки, в которую Франция вознамерилась вступить, чтобы покончить с Англией, что это начало реализации плана, задуманного Бурбонами. Чэтэмитам противостоял Бедфорд со своими сторонниками, выступавшими против того, чтобы вступать в войну «из-за маленького острова». Бедфорд и Веймут открыто встречались с французским послом Шателе, который подсказывал им аргументы против сторонников «военной линии». Раскол был преодолен не ранее второй половины июня, когда верх взяла точка зрения Бедфорда, хотя продолжали звучать опасения, что захват французами Корсики приведет к ущербу для британской торговли в Средиземноморье. После июня корсиканский вопрос оставался предметом разногласий в парламенте и правительстве. А. С. Мусин-Пушкин отметил в ноябре 1768 г., что правительство продемонстрировало «удаление свое от принятия серьезных к Франции мер из опасности замешать английскую нацию в новую опять войну, которая желательна здесь как военным и морским, так и большой части купечества и фабриками живущим» <54>. Именно тогда было дезавуировано указание Шелборна об отзыве английского посла Рошфора из Парижа. Поскольку оппозиция постоянно атаковала правительство из-за Корсики, в августе 1769 г. правительство подготовило весьма умеренно составленную декларацию, по поводу которой граф Чернышов писал в Петербург: «Рошфор (ставший государственным секретарем – А. С.) сильно всех уверить старался, что здешний двор делает оную не в том разуме, чтобы грозить французскому, чего бы, кажется, и говорить не для чего, ибо то заключить можно и из того, что она столь мало значит и сделана для того только, чтобы отнять причину у оппозиции тем их попрекнуть, что в молчании все то оставили, однако Бог знает, избавятся ли они или нет» <55>.

Вопрос о корсиканских событиях был вновь поднят в начале 1770 г., когда оппозиция во главе с Чэтэмом внесла билль о дополнительном наборе моряков во флот. «При подкреплении предложения сего лорд Чатам особливо изъяснялся о робком, покорном, снисходительном и пассивном поведении министерства во время начатого и доконченного несправедливого французского на Корсику нападения: посему де Французской и Гишпанской дворы не только вздумать, но и увериться могут, что могут они посметь нарушить общую тишину, не опасаясь сильного со здешней стороны супротивления», – сообщал Мусин-Пушкин в донесении Екатерине II <56>. Хотя «мнение сие подкрепляемо было не только лордом Шелборном, но и всей оппозицией», правительство отвечало, что достоверных сведений о «недоброжелательных бурбонских дворов противу Англии намерений» не имелось, поэтому «приумножение матросов было бы не только безвременно, но могло бы оное подать народу повод к опасению скорой войны, а Франции предлог к жалобам за такой намеряемой со здешней стороны разрыв» <57>. Как видим, во время корсиканского кризиса отчетливо выявились две политические линии в отношении к Франции: примирительная, приверженцы которой не хотели доводить проблему до состояния военного столкновения, и выступали за сохранение мира, и воинственная, которую наиболее последовательно выражал Чэтэм, допускавший вступление в войну с целью изгнания французов с Корсики. Хотя билль об увеличении числа моряков был отвергнут парламентским большинством, несомненно, что поражение в корсиканском кризисе стало одной из важных причин отставки правительства Графтона.

Другой острый внешнеполитический вопрос, привлекший широкое общественное внимание, касался отношений с Испанией. Кризис по поводу Фолклендских (Мальвинских) островов 1770– 1771 гг. был первым внешнеполитическим кризисом, с которым столкнулось правительство лорда Норта. Эти острова, считавшиеся владением Испании, не были заселены. В 1764 г. на одном из них возникло британское поселение Порт-Эгмонт. Здесь же находился британский 16-пушечный шлюп «Быстрый». В феврале 1770 г. два испанских корабля вынудили его покинуть бухту, а в начале июня губернатор Буэнос-Айреса дон Фр. Букарелли прислал солдат, которые заставили английских переселенцев капитулировать. Первые известия о произошедших событиях «Быстрый» доставил в Англию в июне, что сначала не вызвало большого волнения, однако уже в конце осени разразилась политическая буря. Вопреки мнению некоторых скептиков, утверждавших, что Фолкленды для Англии бесполезны (например, С. Джонсон в памфлете «Thoughts on the Late Transactions Respecting Falkland’s Islands»), большинство политиков и публицистов заявили, что национальные интересы и престиж подорваны. Особенно резко выступил, как обычно, Чэтэм: «Я призываю нацию ускорить события и вступить в войну. Мы за мир, но за мир не сфабрикованный, а достойный и безопасный» <58>. Правительство Норта оказалось в сложном положении. Норт не был готов идти на военный конфликт, хотя казалось, что возможности мирного урегулирования отсутствовали.

Однако, довольно неожиданно, Англию поддержала Франция. Людовик XV не был тогда готов воевать за колониальные интересы своего союзника – Испании. Благодаря этому удалось достигнуть соглашения: Мадрид дезавуировал действия своих колониальных чиновников, а Норт секретным образом обязался освободить острова от английских колонистов, как только представится возможность <59>. Как заметил известный мемуарист той эпохи У. Рэкселл, «для того, чтобы избежать разрыва с Испанией, Норт, предпочитавший миролюбивые действия, даже готов был прибегнуть к уловкам, обычно не практиковавшимся» <60>. Конвенция о мирном урегулировании конфликта стала предметом для острого обсуждения в парламенте в январе 1771 г. Оппозиция попыталась воспользоваться шансом для смещения Норта. Главным аргументом ее ораторов было сравнение данной конвенции с конвенцией в Пардо 1739 г. В антиправительственном памфлете говорилось, что «испанским губернаторам позволено считать себя вправе использовать силу, чтобы вытеснять нас из любого пункта, принадлежность которого оспаривается. Испанские губернаторы вправе использовать силу – подданные короля Великобритании не имеют другого права, как только подать жалобу» <61>. Тем не менее, тогда правительству удалось устоять, убедив депутатов-тори и «независимых» депутатов в том, что этот документ в полной мере защищал честь страны.

Некоторые современники полагали, что в конце 60-х – начале 70-х гг. ХVIII века центр дипломатической борьбы сместился на восток Европы. Три самые актуальные международные проблемы, находившиеся под пристальным «вниманием во время политических дискуссий в самой Англии, имели отношение, прежде всего, именно к ней. Речь идет о польской проблеме, особенно обострившейся в связи с первым разделом Польши в 1772 г.; о международных последствиях государственного переворота, совершенного в том же году в Швеции королем Густавом III; и о русско-турецкой войне 1768-74 гг. и ее результатах. Все три отмеченные проблемы вели к усилению разногласий между Англией и ее тогда наиболее вероятным союзником Россией, и в конечном итоге способствовали закреплению ее международной изоляции.

Как отмечалось выше, в первой половине 1760-х гг. английские дипломаты в Варшаве в основном поддержали позицию России, хотя и воздерживались от принятия конкретных, в частности, финансовых обязательств. Оттенки английской политики в Польше изменились с начала 70-х гг. в связи с усилением агрессивности России. Английский министр Саффолк в письме в Петербург посланнику Ганнингу отмечал: «Да будет мне позволено поставить на вид существенный вред, причиненный нашей стране немедленными последствиями разделения Польши, которое, как ни несправедливо оно, должно быть названо делом Русской Императрицы, ибо без ее позволения и содействия оно никогда бы не состоялось» <62>. Однако такие оценки прозвучали в дипломатической переписке, а официально Лондон предпочел отмолчаться, хотя польский король и обращался к Георгу III за поддержкой. Более того, парламент в ноябре 1772 г. одобрил курс правительства на невмешательство в русско-турецкую войну и польские дела. Первый раздел Польши вызвал дискуссию в английском обществе, но в целом не поколебал прорусской направленности политики правительства лорда Норта. Английский историк Хорн склонен осудить эту внешнеполитическую линию: «Ни британский народ, ни британское правительство не позаботились о Польше. Они оставили поляков так же, как в 1930-х гг. Невиль Чемберлен оставил другой народ Восточной Европы – чехов». Хорн обратил внимание, что даже Чэтэм, постоянно заявлявший о своей приверженности делу свободы, не считал, что принципы свободы проигрывают от упадка Польши. Чэтэм заявил Шелборну, что он «почти Русс». Для Чэтэма и большинства других политиков противиться интересам Екатерины в Польше означало солидаризироваться с Францией, и «этого было для англичан достаточно, чтобы не помышлять о помощи полякам» <63>. Уроки Семилетней войны и крайнее обострение отношений с собственными колониями в Северной Америке заставляли английских государственных деятелей ожидать главной опасности именно со стороны Франции. Лишь немногие британские политики подчеркивали возможные опасные последствия российской агрессии. Так, Берк писал, что раздел Польши некоторыми великими державами – это всего лишь завтрак. «Где же они будут обедать?» – вопрошал он <64>.

Другим событием международной жизни, повлиявшим на англо-русские отношения, была русско-турецкая война 1768-74 гг. Как уже отмечалось, Англия оказала определенную поддержку России во время этой войны. Постепенное изменение позиции Великобритании наметилось после сражения в Чесменской бухте. В английских правящих кругах существовало мнение о слабости российского флота <65>. Тем более удивительной показалась эта победа. Кроме того, требования русской дипломатии становились все обширнее. Если первоначально Россия ставила вопрос о свободе русского судоходства на Черном море, то уже в ходе войны возникла идея отделения Крымского ханства от Турции и предоставления ему формальной независимости, что неизбежно вело к усилению русского влияния в Причерноморье. В принципе британские политики могли признать и свободу плавания для российских кораблей на Черном море, и автономию Крымского ханства, но после побед русской армии в 1770 г. Екатерина II обнаружила замыслы добиваться свободного выхода в Средиземное море, получить остров в Архипелаге и обеспечить независимость Молдавии и Валахии от Турции. Эта новая программа уже не могла быть встречена в Лондоне благожелательно или даже безразлично. Там она вызвала серьезные возражения. В июле 1771 г. государственный секретарь Рошфор в инструкциях, посланных в Париж английскому представителю Харкорту, прямо опровергал слухи, будто бы между Англией и Россией достигнуто соглашение о том, что первая не будет препятствовать российским завоеваниям в Средиземноморье, если получит один из захваченных островов Архипелага в качестве компенсации. Он просил передать французскому министру герцогу д’Эгийону, что «у нас нет ни малейшего намерения к захватам в Леванте, которые бы неминуемо ослабили нас» <66>. Министр просил разъяснить французам, что Англия против экспансии России в Средиземноморье.

Английские и русские дипломаты имели тесные контакты в Швеции, где они сотрудничали с целью ослабления влияния Франции в этой стране. Англия и Россия поддерживали политическую группировку «колпаков», которая выступала за ограничение королевской власти и конституционные формы управления Государственный переворот, совершенный в августе 1772 г. шведским королем Густавом III, ставил целью восстановление абсолютизма. Это событие справедливо рассматривалось и в Лондоне, и в Петербурге как успех французской дипломатии. В конце 1772 г. в правящих кругах России даже возник план войны со Швецией, о чем и сообщил Панин Ганнингу. В Англии соответствующее сообщение Ганнинга произвело крайне неприятное впечатление: свежи еще впечатления о первом разделе Польши. От имени британского руководства Ганнинг определенно заявил, что Англия не поддержит Россию в случае наступательной войны против Швеции. В самом конце года обе страны согласовали свои позиции по шведскому вопросу, отказавшись от идеи ведения военных действий. Когда в начале 1773 г. появились известия о готовившейся отправке французского флота на помощь Густаву III, английское правительство привело в боевую готовность 15 военных кораблей.

Изменения, происходившие на востоке Европы, влияли и на отношения между Англией и Францией, и на отношение в Англии к Франции. Если при Шуазеле в основном продолжался курс на противостояние двух держав, то его преемник д’Эгийон был сторонником их частичного сближения. Дело не только в том, что новый французский министр, как и некоторые английские политики (такие как Шелборн, в некоторой степени Рошфор), были из числа тех, кого историк Джаррет назвал «гражданами мира», то есть людьми, способными отказаться от стереотипов и тенденциозных подходов в международной политике <67>. Прагматики, они были готовы отказаться от «патриотической» догмы во внешней политике, главным элементом которой было подчеркивание образа традиционного врага. Инициатива англо-французского сближения была поддержана самим Георгом III, который писал в 1772 г.: «Если Британия и Франция спокойно задумаются над интересами друг друга, древняя вражда покажется абсурдом, так как она ведет лишь к увеличению могущества других держав и к взаимному ослаблению» <68>. Как заметил английский историк Лэнгфорд, король Георг III предполагал совершить настоящую дипломатическую революцию, заключив с Францией союз, который должен был положить конец долгой истории англо-французского конфликта. В то же время развитие международных отношений создавало слишком много проблем для столь дерзких инициатив <69>.

Блэк в отличие от Джаррета объяснял попытку англо-французского сближения в первой половине 1770-х гг. не космополитизмом и «новым мышлением» «граждан мира», а прежде всего прагматизмом политиков этих стран, которых подталкивало к этому развитие международной ситуации. Этот историк писал: «Необходимость сглаживания разногласий с Англией стала срочной для Франции в связи с событиями в Восточной Европе. После государственного переворота, совершенного Густавом III Шведским, ее беспокоила угроза со стороны России силой вернуть прежнее состояние, как и события в Польше, другой традиционно союзной Франции стране, потерявшей около 30 % территории <70>. Еще в марте 1772 г. д’Эгийон предлагал Англии «надавить» на Австрию и Россию, чтобы те отказались от планов раздела Польши. Хотя английские министры демонстрировали известную сдержанность в вопросе о сближении с Францией, это объяснялось главным образом опасением внутриполитических осложнений, а не собственно внешнеполитическими соображениями. В то же время английские министры продолжали скорее надеяться на заключение союза с Россией, чем на достижение прочного англо-французского соглашения. Рошфор даже был готов примириться с направлением французских морских эскадр в Балтийское и Средиземное моря, но его позицию не разделяли другие британские министры.

Когда весной 1774 г. Людовик XV серьезно заболел, в Лондоне опасались, что может последовать отставка д’Эгийона, следствием которой явится ухудшение англо-французских отношений. В апреле 1774 г. Мусин-Пушкин докладывал Н. И. Панину: «Не без основания предусматривают здесь возвращение дюка Шуазеля в прежнюю его должность и звание, и помещение в министерство графа Шателета. Венский двор возымеет наибольшее соучастие в нем посредством дофины, которая явно уже супругом своим владычествует. Обстоятельство сие много Англии угрожает разрывом, и тем вероятнее, что как един, так и другой из ново назначаемых французских министров вступят в управление делами с досадою, лишением усугубляемою отлучением их от дел, произведенное здешними делами» <71>. Через месяц, когда Людовик XV скончался, политические деятели Великобритании были еще более обеспокоены: «Прежняя здешнего двора надежность сохранять покой преображается ныне в опасение», что французы могут воспользоваться «настоящим здешнего двора небеззаботливым положением. Внутренние здешние финанции, дела ост-индской компании и несогласия с американскими селениями, не меньше же протчие политические сопряжения требуют одного только досужнего ныне времени для приведения оных в потребной и наилучший пред прежним порядок» <72>. В июне, получив известие о действительно последовавшей отставке д’Эгийона, государственный секретарь писал в Париж послу Стормонту: «Отставка герцога д’Эгийона открывает новую страницу в истории французского двора, и независимо от моего к нему отношения, я не могу не сожалеть о потере министра, чьим миролюбивым намерениям мы имели в течение некоторого времени столько много доказательств» <73>.

Британские политики не ошиблись, что замена д’Эгийона приведет к ухудшению отношений между двумя странами. Хотя Шуазель в министерство возвращен не был, новый министр иностранных дел Франции граф Верженн в основном продолжил его политику. Позицию Верженна разделяли не все французские министры. Тюрго утверждал, что Франция не должна вмешиваться в обострявшийся конфликт между Англией и ее североамериканскими колониями. Сам Людовик XVI крайне неохотно поддержал эти колонии в их борьбе против Великобритании. Международная изоляция Великобритании сказалась после начала войны за независимость в Северной Америке. В правящих кругах Франции усилилось стремление к реваншу. В Испании предполагали, что трудную для Англии ситуацию можно использовать для возвращения Гибралтара. Обнажились и англо-российские противоречия. Рухнули расчеты тех лондонских политиков, которые надеялись на то, что Россия как «естественный союзник» окажет поддержку в борьбе с восставшими колониями и вступившей с ними в союз Францией. Расхождения между Англией и Россией по американскому вопросу окончательно убедили государственных деятелей в нереальности планов создания англо-русского союза. Так было положено начало новому периоду в отношениях между ними, характеризовавшемуся чаще конфронтацией, чем общностью политических интересов. Георга особенно задел отказ выделить русских солдат для войны в Америке в связи с тем, что сначала из Петербурга по дипломатическим каналам было получено согласие.

Незадолго до открытого вступления Франции в Американскую войну лорд Норт убедил Георга III в неизбежности уступок. В феврале 1778 г. он внес в парламент Примирительный билль. Во время обсуждения в парламенте в последний раз выступал лорд Чэтэм, который занял воинственную позицию, отличную от мнения кабинета министров. В апреле 1778 г. он решительно призвал к войне: «Неужели народ, 17 лет назад заставивший трепетать весь мир, пал так низко, что его извечный враг может взять, что пожелает?! Если нам суждено погибнуть, пусть мы погибнем достойно» <74>. В ходе прений Чэтэм потерял сознание и был вынесен на руках своими сторонниками. 11 мая того же года он скончался. Хотя во время обсуждения Примирительного билля точка зрения Норта была принята большей частью депутатов, английские представители убедились, что «двери для переговоров закрыты» <75>. Вступление Франции в войну укрепило позиции правительства Норта, так как способствовало чувству национального единения. С другой стороны, после смерти Чэтэма произошло объединение оппозиции под руководством Рокингема, и она теперь отстаивала идею предоставления колониям независимости. Одновременно с принятием Примирительных биллей английское правительство сделало еще одну попытку найти поддержку в России. В начале 1778 г. в Петербург прибыл Дж. Харрис. Он возобновил переговоры о заключении англо-русского союза, подчеркивая заинтересованность обеих стран в ограничении агрессивных амбиций Франции, но вскоре получил ответ, что «хотя Ее Императорское Величество понимает все значение присоединения Великобритании к северной системе, она вынуждена с глубоким сожалением признать, что считает существующую обстановку совершенно неподходящей для заключения союза между двумя дворами» <76>. Позиции России не изменило и переданное Харрисом предложение о передаче Российской империи острова Менорки в Средиземном море.

В ситуации международной изоляции главным предметом для критики со стороны оппозиции в парламенте было неумение правительства найти надежного союзника в Европе. В июне 1779 г., отвечая на эту критику, генерал А. Веддерберн заявил, что «нет такой силы, которая заставила бы иностранные дворы вступить в союз с Великобританией, так как никакая из стран не вступит в союз, если не будет рассчитывать на получение собственных преимуществ. Сейчас именно мы нуждаемся в поддержке, поэтому не приходится удивляться, что другие дворы не расположены вступать в союз с нами» <77>. Англия не могла эффективно влиять на ход начавшейся в Германии войны за баварское наследство, поэтому рассчитывать на заинтересованность со стороны Пруссии или Австрии не приходилось.

Английская дипломатия предпринимала шаги, чтобы добиться сохранения нейтралитета со стороны Испании и Голландии. Испания, тем не менее, вступила в войну, получив заверения со стороны Франции, что борьба будет продолжена до возвращения Гибралтара. Углубление разногласий с Голландией по торговым и колониальным вопросам привело к присоединению последней к антибританской коалиции. Впрочем, по мнению Д. Миллера, Соединенные Провинции скорее оказались «камнем, привязанным к шее держав, входивших в фамильный пакт», так как голландский торговый флот нуждался в помощи французского военного флота, а Великобритания сумела воспользоваться своим морским превосходством в слабо защищенных, богатых и стратегически важных голландских колониальных владениях <78>. Этот историк указывал, что английские министры реалистично взвесили все «за» и «против», вступая с Голландией в войну, и их мнение разделяло подавляющее большинство парламентариев. Исследователь британской внешней политики в годы. Американской революции Г. Скотт справедливо отмечал, что в отличие от 60-х – начала 70-х гг. ХVIII в. эта тема изучена совершенно недостаточно. На правительство Норта обычно переносили те обвинения в адрес британских политиков, которые звучали по поводу первого десятилетия после Парижского мира. Между тем, по мнению этого историка, британская дипломатия действовала тогда более реалистично и довольно успешно, если учитывать обстоятельства того времени. Неудачи были не столько следствием ошибок министров, сколько следствием этих обстоятельств, им неподконтрольных <79>.

За вступлением в войну Испании последовало провозглашение Россией декларации о вооруженном нейтралитете. Она предусматривала возможность для судов невоюющих стран заходить в порты воевавших стран с торговыми целями. Очевидно, что декларация была выгодна США и фактически направлена против Великобритании. Декларация о вооруженном нейтралитете положила конец попыткам заключения политического союза между Россией и Великобританией, идеологической основой которых была концепция «естественного союзничества». Британские политики не простили России этого политического документа. Даже через десять лет, в апреле 1790 г., посол С. Р. Воронцов доносил Екатерине II, что «и по сие время никто здесь не говорит о сих правилах вооруженного нейтралитета без совершенной злобы и невероятного негодования. Министерство, оппозиция, все морские офицеры, одним словом вся сия земля, попрекает за сие Россию» <80>.

Поводом для отставки правительства Норта стали военные неудачи, которые переживала Великобритания: потеря Западной Флориды и Менорки, а главное – капитуляция Корнуоллиса при Йорктауне в октябре 1781 г. Когда известие об этом достигло Лондона, политически нейтральные парламентарии, уже не верившие в возможность победы на поле боя, отошли от поддержки кабинета, после чего 20 марта 1782 г. последовала отставка Норта. Новое правительство возглавил маркиз Рокингэм, выступавший за скорейшее заключение мира. Пост государственного секретаря в этом кабинете занял Фокс, а пост секретаря по внутренним и колониальным делам граф Шелборн. Эти политики должны были сыграть при заключении мира главную роль. Задача ведения переговоров облегчилась после победы при Сантсе, одержанной в апреле 1782 г. в морях Вест-Индии адмиралом Родни над французским флотом.

В то же время между Фоксом и Шелборном не было единства в понимании условий мира. Главный вопрос заключался в том, следовало ли увязывать признание независимости Америки с заключением договора с европейскими противниками Англии. Фокс, полагавший, что после войны Великобритании следовало как можно скорее восстановить союзы с Пруссией и Россией, превратив их в главный стержень своей внешней политики, послал в мае 1782 г. в Париж своего представителя Т. Гренвила, который в беседах с Верженном утверждал, что мирный договор должен повторить условия Парижского мира, а предоставление независимости тринадцати бывшим колониям «само по себе более существенно для интересов Франции, чем было любое из приобретений, сделанных нами в результате прошлого мира». На это Верженн, разумеется, отвечал, что признание независимости колоний отнюдь не являлось уступкой Франции, и Людовик XVI стремился к «более справедливому и прочному миру», чем Парижский мир <81>. В то же время Шелборн послал в столицу Франции своего представителя Р. Освальда. Шелборн исходил из того, что вопрос о предоставлении независимости бывшим колониям является частью общего соглашения. Он считал необходимым более гибко отнестись к требованиям Франции, исходя из того, что в послевоенной европейской дипломатии должно установиться более тесное сотрудничество между двумя ведущими западноевропейскими державами. Большинство членов кабинета поддержали точку зрения Шелборна, тем более что на его сторону встал сам Георг III.

Кризис в правительстве разрешился в июле 1782 г., когда умер Рокингэм. Король поручил Шелборну возглавить новый кабинет, а Фокс был отправлен в отставку. Именно Шелборну принадлежала ведущая роль во время мирных переговоров. Его задача была исключительно сложной: пришлось убедить Георга Ш в неизбежности признания независимости бывших колоний и найти такие условия мира, которые были приемлемыми для британского общественного мнения после самой неудачной со времени 1620-х гг. войны. Хотя именно обсуждение условий мирного договора стало поводом для отставки Шелборна в феврале 1783 г., исследователи признают, что этот министр сделал все, что возможно в той ситуации Так, Джаррет заметил: «Шелборн вел мирные переговоры с большим дипломатическим искусством, и условия, которые он согласовал с Францией, были лучше, чем приходилось ожидать, когда он приступил к этому делу» <82>.

Во-первых, Шелборн исходил из того, что франко-американский союз, сложившийся в годы войны, был в известной степени явлением случайным. Он видел перспективы экономического и политического сотрудничества между Великобританией и США, и поэтому пошел на то, чтобы уступить американской республике «Старый Северо-Запад», то есть обширные земли между Великими озерами и Огайо, сохранив в то же время за Англией Канаду. Во-вторых, создавая предпосылки для англо-французского сотрудничества, в чем виделся противовес усилению Австрии, Пруссии и России, он в то же время сумел защитить собственно британские интересы и добился того, что основой решения территориальных и колониальных вопросов все же остались условия Парижского мира. Франция добилась минимальных приобретений: Тобаго и Сенегала, а также согласия на укрепление Дюнкерка. Испания получила Флориду и Менорку, но под давлением Верженна отказалась пока от главного требования – возвращения Гибралтара.

Дебаты в парламенте по содержанию предварительных условий мира начались после их подписания 20 января 1783 г. В ходе обсуждения оппозиция подвергла договор резкой критике. Норт критиковал правительство за слишком значительные, по его мнению, уступки США. Напротив, Фокс придерживался мнения, что для установления тесных отношений с молодым государством они были недостаточны. Тем не менее, стремясь сокрушить Шелборна, его противники сумели сгладить противоречия и выступили с совместной резолюцией, предложенной лордом Кавендишем. Резолюция, осуждавшая действия кабинета Шелборна, была принята палатой общин большинством в 207 голосов против 190. Через два дня Шелборн объявит о своей отставке. Однако, как отмечал Блэк, февральское голосование было скорее голосованием против «всеми нелюбимого» Шелборна, чем голосованием против тех условий договора, которые он согласовал <83>. Пришедшая к власти коалиция Фокса-Норта полностью приняла эти условия, и 3 сентября 1783 г. мирные договоры с Бурбонами и американцами были подписаны в Версале. Мирный договор с Голландией был подписан только в следующем мае, и по нему голландская республика потеряла в Индии важную торговую факторию Негапатом, а также фактически допускала британских купцов к торговле в Голландской Ост-Индии.

После заключения Версальского мира Великобритания оставалась в международной изоляции. Многие и в Европе, и в самой Англии считали, что она превращается во второстепенную державу. В сентябре 1785 г., за несколько месяцев до смерти, Фридрих II Прусский, которого в Европе называли «старым Фрицем, знавшим все, что он хотел», в беседе с британским посланником лордом Корнуоллисом утверждал, что баланс сил в Европе утерян и находившимся в изоляции Англии и Пруссии противостоит союз Франции, Испании, Австрии и России, к которому фактически присоединилась Голландия <84>. Формально утверждение Фридриха не было точным: эти страны не входили в единый союз, но по существу прусский король был во многом прав. «Фамильный пакт» Бурбонов существовал в действительности, а союз Франции и Австрии, казалось, укрепился после того, как Мария-Антуанетта стала королевой. В 1780-е гг. отношения между русским и французским дворами были доверительными: в то время, как последовавшие в 1786 г. переговоры между представителями Англии и России оказались неудачными, договор России с Францией был подписан в 1787 г. В Голландии верх взяла группировка «патриотов», ориентировавшаяся на Францию, тогда как «штатгальтерская» партия, опиравшаяся на Великобританию, потерпела тогда поражение. Английский посол в Гааге Харрис стремился изменить ситуацию, но не получал должной поддержки у правительства Питта-младшего. Столь неблагоприятная для Лондона международная ситуация сохранялась до 1787 г.

Первым симптомом близившихся перемен стало заключение в 1786 г. англо-французского торгового договора, известного как договор Идена. Условия Версальского мира предполагали подписание такого соглашения, и Ф. Бродель полагал, что большую заинтересованность проявила Франция, стремившаяся упрочить мир и добиться прекращения контрабандной торговли английскими купцами. В то же время английское правительство было готово положить соответствующую статью Версальского договора «под сукно» <85>. Точка зрения Броделя показательна – она свидетельствует, что Питт считал опасным раздражать оппозицию переговорами с традиционным врагом. Иден начал переговоры в Париже в марте 1786 г. и сумел защитить интересы британских промышленников, прежде всего владельцев текстильных мануфактур. Правая рука Верженна де Рейневаль, находившийся под сильным влиянием идей физиократов, полагал, что наибольшие выгоды для Франции сулит либерализация вывоза сельскохозяйственной продукции, а интересы промышленников имеют второстепенное значение: промышленность, поддерживаемая запретительными пошлинами, является для страны только бременем <86>. Можно признать, что торговый договор 1786 г. был более выгоден для Великобритании.

Все же в парламенте он встретил критику со стороны оппозиции. Выступление Фокса в феврале 1787 г. было построено в духе обычной «патриотической» риторики. Он утверждал, что Франция – естественный противник Великобритании, и, вступая в торговый договор, она лишь стремится «связать нам руки и предотвратить наше вступление в союзы с другими державами» <87>. Фокс также указывал, что договор наносил ущерб традиционному торговому партнеру Великобритании – Португалии. Иначе расценивало значение этого договора само правительство. На заседании кабинета Питт вовсе сказал, что это – «реванш за Версаль». В парламенте премьер утверждал, что договор нес Англии неоспоримые преимущества. Он отверг мнение тех, кто говорил, что соглашение с Францией недопустимо уже потому, что она – исконный враг. «Предполагать, что одна нация с неизбежностью является врагом другой нации – доктрина ложная и ребяческая Опыт истории не подтверждает ее», – говорил Питт-младший <88>. Он убеждал палату, что соглашение гарантировало Англии рынок в 24 миллиона потребителей, тогда как сама Франция получала рынок из 8 миллионов. «Хотя Франция богаче нас по своим ресурсам, но, благодаря наличию конституционных свобод, стабильности и энергии предпринимательства Англия несомненно обладает преимуществом в торговле», справедливо отметил Питт <89>. В целом жизнь подтвердила его правоту: главным предметом французского экспорта осталось вино, тогда как во Францию хлынул поток дешевых английских товаров.

Голландский кризис привел к изменениям в европейской политике. Летом 1787 г. Соединенные Провинции оказались в преддверии гражданской войны. Немалой была роль британского посла Харриса в воодушевлении антиреспубликанской «оранжистской» оппозиции. В июне Вильгельмина, жена штатгальтера Вильгельма V и сестра прусского короля Фридриха-Вильгельма III, покинула Нимвеген, чтобы в Гааге убедить Штаты поддержать «оранжистов», но была задержана милицией провинции Голландия. Прусский король, получив преувеличенную информацию об этом, направил Штатам угрожающее послание. Кризис обострялся. Еще в мае кабинет Питта склонялся к мирному разрешению проблемы, но под давлением Харриса занял более активную позицию: в мае на поддержку «оранжистов» Харрису было обещано 20 000 фунтов, а в июне предоставлено 70 000 <90>. Харрис, установив тесный контакт с Фридрихом-Вильгельмом, подталкивал последнего к вооруженному вмешательству. В то же время преемник Верженна Монморен не проявил дипломатического искусства в этом конфликте. Еще 29 июня государственный секретарь Кармартен направил депешу в Париж, в которой выражалось согласие с позицией Монморена, что вмешательство в Голландии является неоправданным и для Франции, и для Англии <91>. Однако французская дипломатия допустила ошибки. Франция не лишала «патриотов» надежд на получение помощи против «оранжистов», и прусский король не получил извинения за июньский инцидент. 13 сентября прусские войска вошли в Голландию и заняли Амстердам. Ожидали вступления Франции в войну, но она отступила, что и стало первым серьезным внешнеполитическим поражением этой страны после Парижского мира: «В родовых муках революции Франция не смогла ничего сделать для своих друзей в Соединенных провинциях» <92>. После голландского кризиса сложился Тройственный союз Англии, Голландии и Пруссии, появление которого знаменовало выход Великобритании из долговременной международной изоляции.

Одним из последствий англо-прусского сближения было дальнейшее ухудшение отношений с Россией. Екатерина II даже считала, что новый дипломатический блок направлен специально против России, хотя у Питта и не было подобных намерений. По указанию из Петербурга русские дипломаты в Лондоне устанавливали тесные контакты с оппозицией. На заключение Тройственного союза «Екатерина отреагировала открыто, поддержав Фокса и его друзей в противодействии политике Питта. Сторонникам правительства это давало повод для обвинения оппозиции в измене» <93>. Поддержка группировки Фокса со стороны русской дипломатии объясняется и внутриполитическим кризисом по вопросу о регентстве, возникшем в связи с болезнью Георга III. Если бы регентом стал принц Уэльский, то неминуемо могли последовать отставка Питта и приход к власти Фокса, но король выздоровел, и позиции Питта казались прочными, как никогда прежде. Надежды Питта на активную помощь со стороны Пруссии, однако, не оправдались, что особенно проявилось во время «очаковского кризиса» 1790–1791 гг.

Острым международным кризисом, с которым столкнулось английское правительство в 1789–1790 гг., был Нутка-Зундский кризис – «крупный конфликт между Англией и Испанией», порожденный соперничеством на северо-западном побережье Америки, то есть на землях, рассматриваемых Испанией как свое владение, тогда как количество английских переселенцев туда увеличилось после путешествия Кука <94>. В Лондоне ходили слухи, что Россия подталкивала Испанию к активным действиям во время этого конфликта. В ходе кризиса правительство Питта заняло твердую позицию, заявив о готовности пойти на войну, но добиться уступок. Важным фактором, предопределившим твердость британской линии в этом вопросе, была уверенность в том, что в условиях начавшейся революции Франция не сможет оказать своему союзнику эффективной поддержки. Характерно мнение британского посла в Мадриде Фитцгерберта: «Есть все основания полагать, что каковы бы ни были прежние намерения испанского двора, его нынешняя цель состоит в сохранении мира, почти на любых условиях» <95>. Апогей конфликта пришелся на май-июнь 1790 г. И Питт, и Грен-вил даже встретились с Ф. Мирандой, проявив заинтересованность в его планах ликвидации испанского владычества в Америке, для чего, по мнению Миранды, требовалось всего 12-15 тыс. войск. Эти консультации приостановились сразу же после того, как появилась надежда на мирное урегулирование. Характерно, что русский посол С. Р. Воронцов с самого начала считал, что до открытой войны дело не дойдет: «Здесь желают сохранить мир, лишь бы Испания отреклась от мнимого своего права не дозволять другим народам не приставать к берегам той части Америки, что не она открыла и где она селениев не имеет, также не мешала бы китовой ловле, что делается не по берегам, а в морях, кои никому изключительно, а всем народам вообще принадлежат» <96>. Во второй половине июля 1790 г. посол приходил к выводу, что ни правительство, ни общественное мнение не желают войны: «Война с Гишпанией начинается казаться нации инако, чем было в первом жару сей распри» <97>.

Достигнутое тогда же летом соглашение о подписании конвенции между Великобританией и Испанией современники справедливо рассматривали как успех администрации Питта. Конвенция запретила строительство британских военных укреплений, но допускала создание временных поселений. В случае появления в этом районе поселений третьей державы ограничение относительно военных фортов снималось. Учитывая активное проникновение России на северо-запад Америки, можно констатировать, что конвенция практически допускала вооруженные укрепления Великобритании в этом районе. В ноябре 1790 г. парламент достаточно единодушно одобрил действия кабинета министров. В резолюции палаты общин говорилось, что она выражает искреннее удовлетворение, что разногласия, возникшие между Его Величеством и испанским двором счастливо приведены к дружескому успокоению: «Ничто не может более способствовать умиротворению Его Величества, чем достойное вознаграждение за те акты насилий, которые имели место в Нутке, и устранение основ для подобных разногласий в будущем, обеспечение безопасности его подданных в ведении торговли и рыбной ловли» <98>. Оппозиция попыталась дать правительству бой, затребовав документы, относящиеся к кризису, но это предложение было отвергнуто большинством.

Иначе, поражением правительства Питта, завершился другой международный кризис 1790–1791 гг. – «очаковский кризис». Он назрел в англо-русских отношениях в связи с завершением новой русско-турецкой войны. Симптомы зарождения этого конфликта проявились уже в начале 1790 г. В феврале С. Р. Воронцов сообщал в Петербург о своей подробной беседе с государственным секретарем герцогом Лидсом (титул, полученный Кармартеном) и самим Питтом, в которой он проинформировал британское правительство о намерении России «создать барьер между ней и Турцией за счет присоединения Бессарабии, Молдавии и Валахии». Реакция английских политиков была негативной: «Статской секретарь отвечал мне, что не входя в требование земель, что непосредственно за собою Россия оставить желает, и противу которых ничего сказать не может», возражение вызывает стремление России захватить турецкие крепости, находящиеся в этом районе. «Да хотя бы овладение их и довершено было, турки их, конечно, потерять не согласятся, и сие несумненно продолжит войну, от которой может пламя распространиться и дале», – сообщат Воронцов, прибавив, что Лидс произнес все это «весьма твердым образом» <99>. Речь шла, прежде всего, о крепости Очаков, важном стратегическом пункте, позволявшем контролировать устья рек Днестр и Буг. Забегая вперед, можно пояснить, что, как отмечал английский историк Дж.Эрман, Питту было нелегко отстаивать свои требования по отношению к России, угрожая вмешательством и даже войной в парламенте, многие члены которого попросту не представляли, где находится Очаков, и считали конфликт в Причерноморье «ссорой между странами, о которых мы ничего не знаем» <100>.

Через три дня состоялась новая встреча Воронцова с Питтом, во время которой премьер занял еще более твердую позицию, заявив «пуще всего о невозможности требовать от турок, чтоб они отступились от трех столь важных для них провинциев, и что Порта, конечно, предпочтет войну, чем потерять что ни есть на водном берегу Днестра» <101>. Питт однозначно занял протурецкую позицию и угрожал возможностью войны: «Мы желаем мира, но сильное унижение турок может быть вредно другим державам. Сие может заставить их принять меры, кои распространят войну, от которой Россия ничего не выиграет, а вся Европа может быть мало помалу замешена и сие безпокойство, от чего и Англия будет чувствовать вред неизбежной» <102>. Воронцов отчасти объяснял твердость Англии происками «прусских агентов», утверждавших, что требования России ведут к тому, что «равновесие Европы будет опрокинуто» <103>.

В свете дальнейшего развития событий особенно важно подчеркнуть, что весной 1790 г. Воронцов еще не видел, как можно в вопросе об Очакове использовать парламентскую оппозицию. В апреле он сообщал: «Оппозиции я никаких внушений не делал и стараюсь иметь с нею мало сообщения, ибо в противном случае без всякой пользы для Вашего Императорского Величества я бы подверг себя ненависти короля и министерство» <104>. Тогда русский посол считал, что оппозиция слаба и заигрывание с ней не приведет к весомым результатам: «Сия оппозиция, видим, исчезает. В народе она потеряла доверенность за прилепление ей к принцу валийскому, коего распутная жизнь и женитьба с католичкою ненавидимы во всей Англии… Оппозиция, видимо, теряет свои силы. Фокс внутренно недоволен принцем валийским. Борк поссорился с Шериданом, и хотя наружно их и примирили, чистосердечия между ними нет. Дюк Девоншир уехал с фамилией в чужие края… Питт находится теперь в наивысочайшей степени своей славы и любви народной, которую потерять может, есть ли бы война случилась, ибо за сею всегда следуют новые подати, а за оными всеобщее негодование» <105>. Воронцов свидетельствовал о чрезвычайно благоприятных обстоятельствах, в которых тогда находилось правительство Питта-младшего: «Англия никогда еще не была в столь щасливом положении как ныне: поелику приращение ее торговли и навигации превосходит всякое воображение. Государство в долгу, но доходы гораздо превосходят издержки, и сим способом долги уплачиваются. Золото от всех земель сюды стекается и курс денег в пользу ея противу всех исключительно. К сему щастию ея еще присоединить можно нещасливое положение Франции, которая разорилась надолго» <106>.

Еще раз особо подчеркнем, однако, что даже тогда Воронцов сомневался, что Англия вступит в войну, будь то война против Испании или против России. Он не изменил своего мнения, когда конфликт достиг апогея, и в своей переписке с Петербургом настаивал на том, чтобы не идти ни на какие уступки. Между тем, как свидетельствуют источники, под угрозой вступления Великобритании в войну на Балтике, многие были готовы отступить. Друг С. Р. Воронцова, весьма осведомленный П. В. Завадовский писал ему в июне 1791 г.: «Одна Г. (Екатерина II – А. С.) удерживала действовать робости, которая в смятение приводила души министерства. Без того и без твоих рассуждений, советовавших твердость, страх обуял бы совершенно. Не потаю от тебя, что часто спорил о справедливости твоих суждений с твоим братом (Александром Воронцовым – А. С.). Он находил, что лишнее берешь на себя, что до прямой с нами войны не дойдет Англия. При всей своей разсудительности он боязлив. Хотя не то мы делаем, что бы ты учинил, если бы первым министром был у государыни великой державы и любящего славу: однако ж кой-как и за неволю крепимся, не отказываемся слушать предложения, сохраняя свой ультиматум, думая протянуть время, отнять удобность к действиям на Севере, дая тем самым удобность ударить сильно на Турков и вынудить безпосредственный мир» <107>.

К этому времени характер взаимоотношений Воронцова с оппозицией кардинально изменился. Воронцов поддерживал с Фоксом и другими ее лидерами теснейший контакт, а для них самих критика действий кабинета в той международной ситуации стала важнейшим средством политической борьбы. В декабре 1791 г., когда кризис завершился, русский посол очень высоко оценивал роль Фокса: «Великодушие сего отменно редкого и преисполненного талантами человека никогда так не оказалось, как во время безрассудного вооружения господина Пита противу России, ибо при первом моем с ним свидании он мне сказал, что, не мешая министру в его вредном предприятии, он будет, конечно, опрокинут всеобщим негодованием нации, которая однакож токмо тогда узнает пагубные его меры, как война и все ее худые следствия настанут, и что по низвержении господина Пита, он, Фокс, войдет с друзьями своими в правление; но что он пользу отечества предпочитает своей собственной и затем будет противу их вредных мер говорить и действовать, чтобы, пока еще есть время, нация могла быть избавлена от сей пагубы. Успех увенчал великодушное его намерение; он просветил нацию, и она принудила министра отложить безпутное свое намерение» <108>.

Причиной дипломатического поражения Питта явилась и ошибка в оценке той роли, которая могла сыграть в конфликте с Россией Пруссия. «Очаковское дело» продемонстрировало слабость Тройственного союза, на который Питт возлагал большие надежды: Пруссия недвусмысленно отказалась втягиваться в антироссийскую кампанию. Питт был вынужден начать поиски компромисса. Это вызвало кризис внутри министерства. Наиболее воинственно настроенный герцог Лидс объявил о своей отставке. Можно согласиться с мнением тех исследователей, которые полагают, что «очаковское дело» положило начало «восточному вопросу» для дипломатии Великобритании в том плане, в котором он влиял на развитие международных отношений в Европе в XIX веке <109>.

«Очаковский кризис» продемонстрировал симптомы распада англо-прусского союза, что нашло свое развитие в связи с политикой великих держав по отношению к революционной Франции. Пильницкая декларация, заключенная между Пруссией и Австрией 27 августа 1791 г., фактически явилась прологом распада Тройственного союза, так как была заключена даже без консультаций с Великобританией, правительство которой стояло в данном вопросе на позиции невмешательства. Оценка событий во Франции вызвала раскол оппозиции, потому что Берк, в противоположность Фоксу, подчеркивал опасность, которую несла Французская революция сохранению мира. Что касается Питта, то он занимал выжидательную позицию даже тогда, когда создатели Французской республики, жирондисты, пропагандировали идею «революционной войны», которая была подкреплена блестящими победами при Вальми и Жемаппе. Питт-младший изменил свою политику в этом вопросе только после казни во Франции Людовика XVI. Как заметил английский историк Дж. Дерри, «британское общественное мнение ужаснулось от известия о казни Людовика XVI. Но Питт был гораздо больше обеспокоен французскими притязаниями в Нидерландах и односторонним разрывом международных обязательств со стороны Франции, чем жестокосердием французской внутренней политики» <110>. В феврале 1793 г. Англия присоединилась к антифранцузской коалиции.

Примечания

1. АВПРИ. Ф. 35/1. Д. 827. Л. 554 об.

2. Anecdotes of the Life of… William Pitt. V. 1. P. 237.

3. Horn D. B. Great Britain and Europe. P. 61.

4. Jones J. R. Op. cit. P. 222–224.

5. Langford P. Op. cit. P. 351.

6. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 158. Л. 95 об.–96.

7. Colley L. Britons. Forging the Nation 1707–1837. L., 1994 P. 121–122.

8. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 126. Л. 139 об.

9. The Memoires and Speeches of James 2 nd Earl Waldegrave, 17421763 / Ed. by J. Clark. Cambridge. 1988. P. 297–298.

10. Там же. Д. 126. Л. 129-129 об.

11. Там же. Л. 96.

12. Там же. Д. 137. Л. 76 об.

13. Там же. Д. 158. Л. 135 об.

14. Там же. Д. 142. Л. 135.

15. Там же. Д. 154. Л. 47 об.

16. The Works of the Right Hon. Edmund Burke. V. 2. L., 1826. P. 47.

17. Horn D. B. Great Britain and Europe. P. 139.

18. Roberts M. Splendid Isolation. P. 19.

19. Christie J. R. Wars and Revolutions. Britain 1760–1815. Cambridge (Mass. ) 1982. P. 49.

20. Ibid. P. 47.

21. Roberts M. Splendid Isolation P. 20–21.

22. Ibid. P. 22.

23. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 170. Л. 41–41 об.

24. Jarret D. The Begetters of Revolution. England’s Involvement with France 1759–1789. L., 1973. P. 90.

25. Langford P. Op. cit. P. 371.

26. Сб. РИО. СПб. 1873. Т. 13. C. 209.

27. RA. 277(24).

28. Исторический сборник. 1898. Май. C. 568.

29. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 127. Л. 100.

30. Там же. Д. 137. Л. 77.

31. Там же. Д. 144. Л. 130.

32. Там же. Д. 172. Л. 1 17.

33. Anderson M. S. Britain’s Discovery of Russia 1553–1815. L., 1958. P. 129.

34. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 154. Л. 17–17 об.

35. Там же. Л. 184-184 об.

36. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 154. Л. 17-17 об.

37. Там же. Д. 155. Л. 45.

38. Там же. Л. 47.

39. Там же. Л. 160 об.

40. Там же. Д. 158. Л. 66.

41. Там же. Л. 66 об.

42. Там же. Л. 67 об.

43. Там же. Л. 69 об.

44. Roberts М. Splendid Isolation. P. 27.

45. Ibid. P. 34.

46. Ibidem.

47. Christie I. R. Wars and Revolutions. P. 49.

48. Black J. Natural and Necessary Enemies. P. 108.

49. Roberts M. British Diplomacy and the Swedish Policy, 1758–1773. Minneapolis. 1980. P. 347.

50. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 204. Л. 1 16.

51. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 203. Л. 261 об.

52. Там же. Л. 328 об.

53. Ramsey J. Fr. Anglo-French Relations 1763–1770. A Study of Choiseul’s Foreign Policy. Berkerley. 1939. P. 189.

54. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 204. Л. 1 16.

55. Там же. Д. 217. Л. 107об.

56. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 230. Л. 45.

57. Там же. Л. 46.

58. Anecdotes of the Life of… William Pitt. V. 2. P. 73.

59. Langford P. Op. cit. P. 525.

60. Wraxall W. Historical Memories of My Own Time. L., 1904. P. 285.

61. Two Speeches of Honourable Gentlemen on the Late Negotiations and Convention with Spain. L., 1771. P. 59.

62. Сб. РИО. СПб. 1876. T. 18. C. 333–334.

63. Horn D. B. Great Britain and Europe. P. 216-217.

64. Ibidem.

65. RA. 1324–1325 (См. меморандум Дж. Кольера о состоянии российского флота).

66. British Diplomatic Instructions. V. VII. L., 1934. P. 120–121.

67. Jarret D. The Begetters of the Revolution. P. 127-133.

68. Цит. по: Roberts M. Splendid Isolation. P. 38.

69. Langford P. Op. cit. P. 525.

70. Black J. Natural and Necessary Enemies. P. 75.

71. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 261. Л. 726–726 об.

72. Там же. Л. 67 об.

73. British Diplomatic Instructions. V. VII. P. 141.

74. Anecdotes of the Life of… William Pitt. V. 2. P. 179–180.

75. The Cambridge History of the British Foreign Policy. V. l. Cambridge. 1939. P. 133.

76. Болховитинов Н. Н. Россия и война США за независимость 1775–1783. М., 1976. С. 33.

77. Parl. Hist. V. 20. С. 945.

78. Miller D. A. Sir Joseph Jorke and Anglo-Dutch Relations, 1774–1780. Hague. 1970. P 103.

79. Scott H. M. British Foreign Policy in the Age of American Revolution. Oxford. 1990. P. 3–4.

80. АВПРИ. ф. 35/6. Д. 409. Л. 44 об.

81. Black J. A System of Ambition? P. 220.

82. Jarret D. The Begetters of Revolution. P. 194.

83. Black J. A system of Ambition? P. 221.

84. The Cambridge History of the British Foreign Policy. V. I. P. 143.

85. Бродель Ф. Указ. соч. C. 389.

86. The Cambridge History of the British Foreign Policy. V. I. P. 168.

87. Parl. Hist. V. 25. C. 992; V. 26. C. 398, 432, 1845.

88. The War Speeches of William Pitt the Younger / Ed. by R. Coupland. Oxford. 1940. P. 9.

89. Ibid. P. 13.

90. The Cambridge History of the British Foreign Policy. V. I. P. 173.

91. The British Diplomatic Instructions. V. VII. P. 268.

92. Horn D. B. Great Britain and Europe. P. 106.

93. Ibid. P. 222.

94. См.: Альперович M. C. Россия и Новый Свет (последняя треть XVIII века). М., 1993. Гл. 6; Его же. Завершение испанской колонизации в Америке в XVIII веке // Новая и новейшая история. 1993. № 5. С. 53–63.

95. RA. 6709 (48).

96. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 41 1. Л. 81, 97.

97. Там же. Д. 412. Л. 44.

98. JHC. V. XLVI. L. 1791. Р 10.

99. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 409. Л. 25–26 об.

100. Ehrman J. The Younger Pitt. The Reluctant Transition. Stanford. 1983. P. 22.

101. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 409. Л. 31.

102. Там же. Л. 33.

103. Там же. Л. 40.

104. Там же. Л. 45 об.

105. Там же. Л. 46.

106. Там же. Л. 46 об.

107. Архив кн. Воронцова. Т. XII. М. 1877. С. 67–68.

108. АВПРИ. ф. 35/6. Д. 420. Л. 9 об.–10.

109. Ehrman J. Op. cit. P. 28.

110. Derry J. Politics in the Age of Fox, Pitt and Liverpool. Continuity and Transition. N. Y. 1990. P. 53–55.

Глава 5

От старой империи к Новой. Дискуссии по проблемам колониальной политики во второй половине XVIII века

В историографии давно сложилось мнение, что после Семилетней войны, особенно после Американской революции, в результате которой Великобритания лишилась 13 североамериканских колоний, начался переход от Старой империи, называемой еще Первой, ко Второй империи, основу которой составили владения на Востоке. В процессе этого перехода происходил отказ от «старой колониальной системы» и выработка новых форм колониального управления. «Натиск на Восток» обычно изображался как результат планомерной политики правящих кругов Великобритании, стремившихся компенсировать потерю прежних колониальных владений новыми завоеваниями. В современной историографии существует тенденция, приверженцы которой склонны рассматривать создание Новой империи не как закономерное последствие реализации некоего «имперского плана», а как исторический феномен, источником возникновения которого являлись не целенаправленные действия министров, а иные факторы, главными из которых были процессы, проходившие на колониальной периферии без прямого вмешательства британского государства, а также, что важно в русле нашей темы, ход политической борьбы различных группировок в правящих кругах страны.

I

Парижский мир 1763 года изменил соотношение сил на американском континенте. Вытеснив Францию со значительной части ее владений на этом континенте, Англия сама создала в Америке новую геополитическую ситуацию Непосредственная угроза со стороны Франции и враждебных индейских племен была устранена. Историки Р. Такер и Д. Хендриксон писали: «О Питте, который больше других предопределил новое устройство, часто писали как о величайшей государственном деятеле, который привел Великобританию к зениту славы и силы. На самом деле он был главным архитектором ее распада». Они напоминали, что Д. Юм ненавидел «злобного безумного Питта» <1>. После подписания Парижского мира начался новый этап колониальной политики Великобритании в Северной Америке, содержание которого в течение многих десятилетий вызывало споры историков. Кто-то остроумно заметил, что Англия потеряла свои американские колонии, потому что Гренвил был первым министром, который стал читать депеши оттуда. За этой фразой скрывается версия причин Американской революции, которая и сейчас продолжает занимать в историографии важное место. Если до Парижского мира метрополия, проводя политику «благотворного пренебрежения», почти не вмешивалась в дела колоний, то позднее, когда после Бьюта руководителем правительства стал Гренвил, ситуации изменилась: начала осуществляться программа усиления имперского контроля. Современники ощущали новую тенденцию. В октябре 1763 г., то есть сразу после появления королевской прокламации, А.Воронцов сообщал в Петербург: «Сия пиеса за весма изрядную почитается, и сколь мне известно, есть люди здесь, которые интересованы в торговле, и оные крайне доволны сим учреждением являются. Теперь начинает министерство, особливо граф Галифакс и лорд Хиллсборо, помышлять об учреждениях и приводе в разных частях света здешние поселения в гораздо лутчее состояние, дабы тем наградить то возможности потерянное время, ибо по заключении мира по сие время регламентов не выходило о сем важном для сей нации деле» <2>.

Историки также поддерживают точку зрения, что после 1763 года в колониальной политике Великобритании произошли существенные изменения. Однако дальше начинаются разногласия. Одни объясняют условия Парижского мира и дальнейшие действия английских министров изменением концепции империи. Дж. Бир считал, что ценность колоний определялась теперь емкостью их рынков для сбыта английской мануфактуры. Для В. Харлоу это – переход от империи, основанной на меркантилистских принципах, к территориальной империи. Еще до Харлоу Эндрюс указывал, что после Семилетней войны «имперский интерес занял место, прежде принадлежавшее меркантилистским идеям» <3>. Другие историки, в том числе близкие к марксизму, связывали изменения в политике Великобритании с последствиями начавшейся промышленной революции. Историки-нэмиристы со свойственным им критическим отношением к политическим деятелям 60–80-х гг. ХVIII века объясняли их политику недальновидностью и узкофракционными интересами: Парижский мир заключал третьеразрядный политик Бьют, а для Гренвила и его преемников американские дела были не более чем средством сохранения и увеличения своего политического влияния.

Исследователи по-разному расценивали сам характер имперской программы 1760-х гг. Историки XIX века, причем как английские, так и американские, рассматривали действия британских политиков как ошибочные или нарушавшие права колонистов. Подобная интерпретация идет от самих участников Американской революции, утверждавших, что Америка была послушна до тех пор, пока Великобритания не нарушила тиранически традиционные принципы взаимоотношений с колониями. Современный американский историк Б. Бейлин, показавший, насколько «взрывоопасной» и потенциально революционной была ситуация в североамериканских колониях уже в середине ХVIII века, тем не менее допускал, что если бы не меры, принятые метрополией, «испорченный» механизм все же продолжал бы функционировать еще неизвестно сколько долгое время <4>. Другой американский исследователь, Дж. Грин, предполагал, что если бы Великобритания при Гренвиле не нарушила обычных правил взаимоотношений с колониями, «вполне возможно, что американцы сохраняли бы послушание еще на протяжении долгого времени» <5>.

Другая группа историков, анализируя политику британских правительств в 1763–1775 гг., обнаруживает в ней мало нового по сравнению со временем до Семилетней войны. Метрополия ни в чем не нарушила прежних норм взаимоотношений с колониями. Английский историк Кристи доказывал, что меры Гренвила не были неразумными и агрессивными, напротив, были весьма логичными в обстоятельствах того времени <6>. Американский историк Фр. Виквайер отмечал, что репутация Гренвила была испорчена историками вигского направления: в худшем случае он выглядел в их трудах как злодей, в лучшем как упрямец. Интересуясь только увеличением государственных доходов, Гренвил якобы не дал себе труда задуматься над возможными последствиями своей политики <7>. Более осторожно сформулировал свое отношение к Гренвилу Т. Бэрроу. Он писал, что «принимая во внимание серьезность положения, долгое пренебрежение и бездействие Великобритании, по крайней мере, некоторые шаги Гренвила представляются мудрыми. В то же время они создавали опасность усиления оппозиции в колониях и не предусматривали путей для ее подавления» <8>.

«Новая» политика Гренвила во многом определялась необходимостью обозначить позиции имперского правительства в связи с экспансией колонистов на запад. Только «заперев ворота на запад» от колонистов, возможно, по мнению британских политиков, сохранить Америку в составе Британской империи. Кроме того, казалось, что такая политика может помочь в нормализации отношений с индейцами. Новый курс нашел отражение в королевской прокламации 1763 года. Очевидно, что поддерживать твердую границу можно было только при условии оставления в колониях регулярных войск, для содержания которых были нужны деньги. Колониальные ассамблеи не были намерены платать за содержание английских солдат. Тогда в метрополии и возникли планы введения в колониях налогов, которые пойдут на содержание колониальной администрации и армии, а также, возможно, обогатят и казну Великобритании. Так рождались финансовые меры Гренвила. Ввести новые налоги можно было только через парламент Великобритании. Колонии не признавали права парламента облагать их налогами, так как не были в нем представлены. Так прорастали зерна политического конфликта. В январе 1764 г. А. Воронцов сообщал, что среди других поводов для критики министерства были «учреждения, сделанные в аглинских во всех частях света по сессиях после мира» <9>. С другой стороны, в марте того же года Воронцов доносил, что перспективы утверждения новых правительственных мер улучшились: его предложения в парламенте «весьма мало супротивления встретили» <10>.

В апреле 1764 г. парламент принял Сахарный акт, увеличивший в два раза пошлины на товары, ввозившиеся в континентальные колонии: сахар, индиго, кофе, шелка, отдельные виды одежды – из стран, не входивших в Британскую империю. Принятый тогда же акт о валюте запрещал выпуск в южных колониях бумажных денег, выпуск которых в Новой Англии был запрещен еще в 1751 г. Как видим, ни Сахарный акт, ни акт о валюте не были принципиально новыми моментами в практике имперского управления. Новое заключалось в том, что на этот раз Гренвил был намерен добиться, чтобы эти законы не остались только на бумаге. Такер и Хендриксон замечали: «Настоящая новизна программы Гренвила лежала не в новизне законов, а в намерении усилить их действие. Запрещения, содержавшиеся в Сахарном акте, были бы сведены к нулю, если бы правительство не приступило к активному реформированию системы управления» <11>. Американский историк Дж. Балдион считал, что сама суть политики Гренвила состояла в том, чтобы заставить американцев «слушаться». Он писал: «Гренвил понимал, что после долгих лет недоверия и непослушания одними словами ничего не добиться. Следовательно, новые налоги должны были вводиться силой и в неблагоприятной обстановке» <12>. При Гренвиле были увеличены штаты таможенных контролеров. Был учрежден пост генерал-контролера, отвечавшего за работу таможенной службы. С 1764 г. началась реорганизация работы вице-адмиралтейских судов, рассматривавших дела о каперстве и различные морские споры. Их компетенция была расширена.

Решающее значение для возникновения кризиса в отношениях метрополии с ее колониями в Америке имело принятие английским парламентом акта о гербовом сборе в марте 1765 г. Характерно, что Гренвил, представляя законопроект парламенту, заявил, что готов снять его, если среди депутатов найдутся те, кто отрицает право парламента облагать американцев налогами. Возражений тогда не последовало. Реакция американцев на гербовый сбор была резкой и жесткой. Она еще более усилилась после того, как в мае 1765 года был принят Расквартировочный акт, допускавший возможность размещения королевских войск в колониях за счет последних. Кроме бойкота английских товаров и петиций, начались демонстрации и бунты. Кризис продемонстрировал бессилие британских чиновников; некоторые из них отказывались от должностей продавцов гербовых марок. Магистраты не преследовали участников беспорядков. Когда известия о событиях в Америке достигли Лондона, Гренвил уже находился в отставке по причинам, далеким от американских дел (Георг III заявил, что будет лучше терпеть дьявола в своей уборной, чем Гренвила в качестве министра). Главную роль в правительстве стал играть дядя короля герцог Кумберленд, являвшийся сторонником применения силы по отношению к непокорным колонистам, однако в октябре 1765 г. он неожиданно скончался, что усилило позиции тех, кто выступал за поиск путей примирения. Новым главой кабинета стал лидер вигов маркиз Рокингэм.

Принципиальное значение имел спор между Питтом и Гренвилом. Питт выступил с требованием немедленной и абсолютной отмены гербового сбора. Главный тезис, который он отстаивал, состоял в следующем: парламент не имеет права устанавливать для колоний налог, потому что в нем нет их представителей. Он говорил об американцах: «Они подданные короля, равные вам, англичанам, по своим правам и привилегиям Американцы – сыновья, а не незаконорожденные дети Англии» <13>. Питту возражал Гренвил: «Когда я предложил этот налог, право парламента установить его не было никем оспорено. Защита и подчинение существуют во взаимодействии: Великобритания защищает Америку, Америка должна проявить готовность подчиниться» <14>. Гренвил считал разногласия, проявившиеся в палате общин, последствием «мятежного духа» колоний. Горя негодованием, поднялся Питт. При поддержке депутатов ему дозволили выступить вторично. Оспаривая аргументы Гренвила, Питт прямо высказался против применения в Америке силовых, военных методов: «Я знаю доблесть наших армий, я ценю искусство наших офицеров, я вижу могущество нашей страны, но в этом деле военные успехи опасны. Америка, если она падет, падет, как сильный человек: она обрушит устои государства: с ней рухнет конституция. Разве это будет мир, которым можно гордиться? Разве можно воткнуть меч не в ножны, а в тела наших же сограждан?» <15>.

В своем утверждении «Нет налогообложения без представительства» Питт пошел значительно дальше умеренных членов кабинета Рокингэма, включая самого Первого Лорда Казначейства, также склонявшихся к отмене гербового сбора. Они в отличие от Питта не выражали сомнения в том, что парламент имел право ввести налог, но, в конечном счете, формулировали такую позицию: акт о гербовом сборе следует отменить как ошибочную меру, вредную по своим экономическим последствиям и для метрополии, и для колоний. Подрывая экономику колоний, акт одновременно наносил ущерб интересам британских купцов и мануфактуристов. Верили ли сами министры в подобную аргументацию? Некоторые историки сомневаются в этом: влияние гербового сбора на развитие экономики колоний не могло проявиться так скоро <16>. Характерно, что оппозиция не оспаривала тезиса об экономическом вреде закона, а акцентировала внимание на том, что его отмена приведет к усилению в колониях радикализма и стремления к независимости. Показательно замечание английского историка П. Томаса, который подчеркивал, что разногласия между Stamp-men и No-Stamp-men проявились только после того, как в самой Америке разразился кризис <17>. Одновременно с отменой гербового сбора парламент принял акт о верховенстве, в котором подчеркивалась зависимость колоний от короны и парламента Великобритании, обладающих правом издавать законы для колонистов «по всем вопросам и в полном объеме». В колониях известие об отмене гербового сбора вызвало ликование. Кое-где сооружались памятники «лучшему другу американцев» Питту. В Лондоне, как сообщал Г. Гросс в Петербург, «себя ласкают, что тамошние (американские – А. С.) обыватели уже спокойно ожидать будут уповаемого поправления» <18>. Через восемь лет Георг III назовет отмену гербового сбора «роковой уступкой» <19>.

Рокингэм рассчитывал на восстановление «гармонии» после отмены гербового сбора, но проблемы с Америкой умножались. Ассамблея Массачусетса отказалась выплатить компенсацию тем, кто пострадал во время бунтов, пока не будет объявлено о полном прощении их участников. Нью-Йоркские и бостонские купцы присылали новые жалобы и петиции. Давление на таможенных чиновников не прекратилось. В июле 1766 года к власти пришел кабинет Питта-старшего. Подводя итоги деятельности правительства Рокингэма, Э. Берк с надеждой писал: «Смятение в Британской империи было успокоено отменой акта о гербовом сборе, а конституционное верховенство Великобритании было обеспечено соответствующим актом» <20>. С другой стороны, современный английский историк К. Перри скорее негативно оценивал последствия американской политики кабинета Рокингэма. Пытаясь «отделаться от наследия» Гренвила, его министры не нашли ни нового решения проблемы границ, ни путей обеспечения средств для колониальной администрации <21>.

В министерство Чэтэма вошли люди, зарекомендовавшие себя «друзьями» Америки. Сам Чэтэм, Кэмден и Шелборн в свое время протестовали не только против гербового сбора, но и против акта о верховенстве. Ч. Тауншенд также поддержал отмену гербового сбора, однако надежды на то, что новое правительство нормализует отношения с Америкой, не оправдались. Более того, именно во время премьерства Питта с небывалой ранее остротой проявилась борьба различных тенденций в формировании американской политики. Вскоре после прихода к власти Питта агенты колоний предприняли шаги, направленные на отмену акта о валюте и приостановление ограничений на экспансию на запад. Шелборн приступил к консультациям с Франклином, надеясь найти решение проблемы границ. В самом начале 1767 г. поступила петиция из Нью-Йорка, подписанная 240 купцами, в которой был поставлен вопрос о внесении изменений в Сахарный акт. В Лондон пришло известие о том, что ассамблеи Нью-Йорка и Нью-Джерси опротестовали Расквартировочный акт. Чэтэм прокомментировал это так: «Нью-Йорк выпил напиток, ослепивший его, и никто там, кажется, не сохранил здравого смысла и рассудительности» <22>. В начале 1767 г. Чэтэм отходит от дел, и инициатива в решении американской проблемы перешла к Шелборну и Тауншенду.

В начале февраля 1767 г., когда сохранялась надежда на возвращение Чэтэма к руководству кабинетом, А. Мусин-Пушкин так характеризовал намерения министерства: «Министерство здешнее прилежнейше упражняется как внутренними, так и особливо американскими делами. Существо оных вообще в том состоит, чтоб преклонить разные тамошние поселения к сообразованию оных сообразно со здешними определениями: уничтожение славного наложенного третьего года стамп-акта приумножило еще трудности в управлении отдаленных сих заселений, особливо тем, что министерство здешнее навело тогда на себя самим уничтожением акта сего подтвержденное подозрение, будто бы хотело оное утеснять тамошние поселения противу данных им свобод, и что подозрение сие производит такую в оных недоверенность, что здешнее правление не инако как с крайней предосторожностью тем наиболее с ними поступать имеет» <23>. По мнению Мусина-Пушкина, правительство склонялось, прежде всего, к принятию мер, ограничивающих конкуренцию со стороны американских промышленников: «Особливо быть рассматриваемо ободрение здешних или сокращение тамошних фабрик и мануфактур» <24>.

Многие историки объясняли принятие актов Тауншенда, явившихся фактическим продолжением политики Гренвила, отходом Чэтэма от дел. Я. Кристи и Б. Лабари писали: «Чэтэм, пока был здоров, мог обуздывать Тауншенда. Никто другой не мог» <25>. Действительно, с отстранением Чэтэма от дел политическая борьба по вопросам политики в Америке в правительстве и правящих кругах Англии усилилась. Весной и летом 1767 г. она нашла отражение в противостоянии Шелборна и Тауншенда. Позиция Шелборна по вопросу о границах колоний отличалась от мнения большинства его коллег по министерству. Харлоу заметил: «В то время как Тауншенд провоцировал ссору, Шелборн разрабатывал план, позволявший Великобритании и ее американским колониям совместно вступить на путь экспансии на запад к их взаимной выгоде» <26>. План Шелборна приобрел конкретные очертания к июню 1767 г. Этот политик признал, что прежняя попытка ограничить экспансию провалилась, и рекомендовал согласиться передать контроль над индейскими делами самим колониям при том, что общее регулирование останется за Комитетом по торговле. Предлагалось создать новые поселения в Детройте, Иллинойсе и нижнему течению Миссисипи. Шелборн считал, что можно существенно сократить имперские расходы в Америке, если передать решение пограничных проблем колониям. Те средства, которые все же будут необходимы для британской администрации, можно собрать путем введения квит-рент. Таким образом, Шелборн принял тезис Франклина, что осуществление экспансии на запад повысит заинтересованность колоний в получении защиты от империи. На самом деле создание отдаленных и изолированных поселений могло лишь в большей степени ослабить имперский контроль. Оппоненты Шелборна не без основания считали, что «маршировать к Миссисипи можно было только по дороге, ведущей к независимости» <27>.

Предложения Шелборна встретили скептическое отношение у его коллег по министерству. Тогда Шелборн представляет новый план, подготовленный Комитетом. В нем речь идет о том, что контроль за границами и отношениями с индейцами остается за британскими интендантами, а в ведение колоний переходят вопросы торговли на индейских землях. Вместо широкого открытия границ Комитет рекомендовал теперь постепенное и осторожное поощрение экспансии. В таком смягченном варианте план Шелборна не вызвал серьезных возражений, но, утратив остроту, он утратил и шанс быть привлекательным для колонистов. Можно согласиться с мнением Харлоу, который писал: «Новые предложения Шелборна представляли собой ловкую попытку удовлетворить экспансионистские требования колоний и умиротворить их путем допуска к индейским дедам. Такой компромисс не был привлекательным ни для одной из сторон» <28>.

Другая линия в политике кабинета вырисовывалась в действиях Тауншенда. Именно он разработал известный акт о доходах, подписанный королем 29 июня 1767 г., который сыграл значительную роль в нарастании англо-американского конфликта. Этот закон ужесточал пошлины на ввоз в Америку свинца, стекла, бумаги, красок и особенно чая. Как отмечалось, историки иногда объясняли принятие актов Тауншенда уходом Чэтэма от дел. Существует и другое мнение. Такер и Хендриксон полагали, что говорить о серьезных разногласиях в кабинете Питта по поводу американских дел ошибочно. Они утверждали, что можно скорее говорить о консенсусе, достигнутом в правительстве по поводу американской политики. Тауншенд действовал во взаимопонимании с другими министрами, которые вполне разделяли те принципы налогообложения, которых он придерживался <29>. В самом деле, все английские политики видели существенное различие между «внутренними налогами», к которым относился и гербовый сбор, и «внешними налогами», то есть таможенными сборами. Никто не высказывал сомнения в праве парламента изменять «внешние налоги». Исходя из теории налогообложения, принятой в Британской империи, с актами Тауншенда было все в порядке даже с точки зрения самых последовательных сторонников политики «примирения». В то же время большинство историков склонны осудить акты Тауншенда. Они считают, что он ошибся в оценке американских условий, а его политика была «провокационной и неуместной» <30>. В отличие от гербового сбора, однако, сборы Тауншенда давали доход Казначейству. В 1768 г. они позволили собрать более 13 тысяч фунтов стерлингов.

Тауншенд умер в сентябре 1767 г. Акты Тауншенда привели к новому обострению кризиса в колониях, бойкоту, неповиновению, выступлениям низов. Правда, волна сопротивления нарастала медленнее, а формы протеста были не такими жесткими, как в 1765 г. После отставки Питта и смерти Тауншенда состав правительства, которое возглавил теперь герцог Графтон, изменился. Казначейство возглавил лорд Норт. В 1768 г. был учрежден пост государственного секретаря по делам колоний, в ведение которого перешли и американские проблемы. Шелборн согласился на эту меру, оставив тогда за собой пост государственного секретаря по южному департаменту. Создание американского департамента можно рассматривать как проявление линии, направленной на усиление давления на колонии, проявившейся при Гренвиле, тем более что во главе нового министерства был поставлен лорд Хиллсборо, известный как сторонник отказа от уступок американцам По мнению Мусина-Пушкина, «недоразумения и несогласия» в Америке достигли такой степени, что «сильные меры едва ли надежнейшие для восстановления в Америке надлежащего к здешнему парламенту послушания, потому что покушений оных всякая неудача могла бы несогласие сие в наибольшее еще привесть разстроение» <31>.

Взгляды британских политиков на способы разрешения американского вопроса различались. В июле 1768 г. Мусин-Пушкин сообщал в Петербург об этих разногласиях: «Часть народа, к партии дюка Бедфорда принадлежащая, была всегда по американским делам согласна с мнением Джорджа Гренвила собирать с заморских поселений налоги во что бы то ни стало, и если не добровольно, то хотя бы и с принуждением. Дюк же Графтон, аглинской канцлер, лорд Кампден, лорд Чатам столько насупротив того за оных стояли, что по представлению последнего, а особливо по различию внутренних налогов от внешних, стамп-акт и действительно уничтожен. Лорд Шелборн того же мнения держится и поныне» <32>. Историки, изучавшие английскую политику в Америке в 1760– 1770-е гг., придерживаются сходного мнения о кабинете Графтона. Как писал К. Перри, правительство, составленное из «ястребов» и «голубей», было обречено «на колебания между угрозами навести порядок и поиском мирных решений» <33>. Летом 1768 г. Хиллсборо предлагал применить силу, прислав в колонии два полка из Ирландии, а Кэмпден утверждал, что обложение колоний налогом «нецелесообразно» и он более всего опасается войны с Америкой. В этих условиях только что созданный Американский департамент не играл ведущей роли в формировании правительственной политики. Американский историк М. Спектор, специально изучившая деятельность этого органа, отмечала: «Его образование имело большее значение для собственно английской, чем для колониальной политики, так как знаменовало триумф королевской системы. Поэтому трудно было ожидать от него умеренных и либеральных решений» <34>.

Споры по поводу американской политики проходили и в парламенте. Берк, отстаивая путь согласия с американцами, полагал, что применение силы приведет только к опустошению карманов английского налогоплательщика. Он заявил: «Положение в Америке не отрегулировано совершенно; туда посланы дополнительные войска, произведены перемещения, но это вряд ли сократит потребность в дополнительных налогах, что мы почувствуем если не в этом, то в следующем году» <35>. Берк утверждал: ни армия, ни военные корабли, посланные туда, не принесут никакой пользы «в получении сборов, если их законность не будет признана колониальными ассамблеями. Единственное средство произвести сборы в Америке – сделать это при самом свободном и доброжелательном согласии самих американцев» <36>.

В условиях нараставшего сопротивления в колониях (пиком противоборства стала «бостонская бойня» в марте 1770 года) кабинет Графтона склонялся в отношении актов Тауншенда к тому же решению, что и кабинет Рокингэма в отношении гербового сбора в 1766 г. Речь шла о полной или частичной отмене актов в связи с их «коммерческой нецелесообразностью». Когда в начале 1770 г. Графтона в качестве руководителя правительства сменил лорд Норт, контуры такого решения уже вырисовывались. В литературе иногда высказывалось мнение, что приход к власти Норта означал усиление политики «давления». А. Ю. Зубков считал, что колониальная политика нового кабинета определялась личными желаниями Георга III, а сам Норт являлся сторонником жесткого курса. С последним утверждением трудно согласиться. Будучи членом правительства Графтона, Норт никогда не выступал за применение в Америке силы для подавления бойкота английских товаров <37>. Ослабление кампании бойкота после 1770 г. невозможно объяснить репрессивной политикой. Предлагая отменить акты Тауншенда, Норт выступил за сохранение единственного из таможенных сборов – сбора на чай. В начале 1770 г. А. Мусин-Пушкин доносил императрице, что «министерство попечительно трудится о восстановлении прежней между Англией и американскими селениями доверенности… Вся трудность состоит в том только, чтоб сообразить права и вольности американских поселений с достоинством короны и властью парламента» <38>. В то же время русский дипломат предполагал, что оппозиция на заседаниях открывающегося парламента предпримет «сильное на министерство нападение» именно «при разсуждениях о американских делах» <39>.

Норт не считал возможным идти на полную отмену всех таможенных сборов, потому что это означало бы такое поражение метрополии, которое поставило бы под сомнение ее суверенитет над колониями. Норт осознавал, что ни полная, ни частичная отмена актов Тауншенда не удовлетворит американцев, их требования будут умножаться, а противоборство продолжится. Можно согласиться с точкой зрения Такера и Хендриксона, которые так оценивали позицию кабинета Норта: «Скорее преемственность, чем изменения знаменовали его политику. Министерство, которое привело Великобританию к войне с колониями в 1775 году, начало свою деятельность в надежде, что углублявшийся конфликт с Америкой будет как-нибудь приостановлен, а отношения между метрополией и колониями стабилизированы» <40>. Перри заметил: «Норт был одним из самых способных британских премьеров в ХVIII веке, правивших в мирные времена. Компетентный администратор и финансист, в отношении Америки он выступал за умеренность» <41>. Сторонники Чэтэма и Рокингэма подвергли политику Норта критике. Обе эти группировки выступали за полную отмену актов Тауншенда. С другой стороны, партия Гренвила продолжала доказывать, что в колониях было необходимо действовать твердо, а частично отменить сборы Тауншенда возможно только в тех колониях, которые не проявили открытого неповиновения. Сторонники «жесткой линии» были и в самом правительстве: Хиллсборо разрабатывал план изменения хартии Массачусетса, то есть той колонии, которая оказалась в центре сопротивления. Лорд Дартмур, сменивший Хиллсборо в августе 1772 г., придерживался, однако, более умеренных взглядов.

Период между частичной отменой актов Тауншенда и новым подъемом кампании бойкота, последовавшей в 1773 г., иногда называли «спокойным». Спокойствие было кажущимся. 16 декабря 1773 г. произошло знаменитое «бостонское чаепитие». Оно стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Лондона. Перри заметил, что после «бостонского чаепития» ни одна из сторон не могла уже свернуть с пути конфронтации» <42>. Реакция на события в Бостоне в английском парламенте была такой острой, что, как сообщал Панину в январе 1774 г. Мусин-Пушкин, сторонники «примирительной» политики опасались, что могут подвергнуться преследованиям. Парламентом был создан специальный комитет для изучения американских дел, и «комитет сей столько походит на криминальный трибунал, что славной лорд Чатам и маркиз Рокингам немало уже опасаются какого-либо сим изследования; первый за то, что сильное его велеречие было причиною уничтожения в Америке известного налога гербовой бумаги; а второй за то, что уничтожение сие возпоследовало во время его администрации; откуда и отродились все последующие тому в Бостоне неустройства, а здесь затруднения» <43>.

В течение весны 1774 г. парламент по предложению правительства принял так называемые «нестерпимые» законы о закрытии порта Бостона и отмене хартии Массачусетса. Можно согласиться с А.Ю.Зубковым, который отмечал, что ни министры, ни большинство членов парламента не допускали, что «нестерпимые законы», относившиеся к Массачусетсу, приведут к объединению различных американских колоний из-за обиды на метрополию» <43>. Несомненно, что Квебекский акт, обстоятельства принятия которого будут подробно изложены ниже, также был утвержден с учетом ситуации, сложившейся в 13 колониях. В парламенте звучала критика «нестерпимых законов». Мусин-Пушкин сообщал в Петербург, что Чэтэм назвал их «несправедливыми и скоропостыдными» <44>. Позицию Чэтэма точнее раскрывает выступление по поводу принятия акта о постое: «Я в самой жесткой форме обвиняю американцев за буйные и ничем не оправданные действия в ряде случаев, особенно во время последних бунтов в Бостоне, но, мои лорды, тот способ, который утверждается для приведения их к осознанию своих обязанностей, диаметрально противоположен принципу здравой политики» <45>. Подавляющее большинство членов парламента проголосовало за законы.

«Нестерпимые законы» обычно рассматриваются в историографии Американской революции как крупный просчет администрации Норта, в результате которого и правительство, и американцы были загнаны в угол, и у колоний не оставалось другого средства, кроме вооруженной борьбы. Эта точка зрения идет от работ радикальных идеологов Американской революции, прежде всего Дж. Адамса <46>. Между тем шок в Америке вызвало не столько содержание «нестерпимых актов», сколько осознание того, что метрополия решилась действовать. И все же представляется, что даже в критический момент в конце 1774 – начале 1775 года кабинет Норта не был до конца последователен в продвижении по «жесткому» пути, на который он вступил с принятием «нестерпимых законов». Командующий британскими войсками в Америке требовал немедленных подкреплений (не менее 20 тысяч солдат), а получил одну тысячу <47>. Дартмут установил контакт с Франклином, фактически заявив о согласии разблокировать порт Бостона. Даже после начала парламентских дебатов в феврале 1775 г. Норт предполагал пойти на некоторые уступки колониям в вопросах налогообложения.

В ходе начавшихся тогда дискуссий в парламенте оппозиция предлагала искать пути примирения с Америкой. Чэтэм настаивал на выводе из Бостона войск в качестве первой меры для успокоения колоний. Он предложил передать вопросы налогообложения на усмотрение ассамблей. Чэтэм говорил: «Я не потворствую Америке, а настаиваю на справедливости к ней. Я утверждаю, что американцы должны быть послушны нам, но в ограниченной степени. Они должны быть послушны законам о торговле и навигации, но нельзя ставить знак равенства между целью этих законов и их внутренней собственностью» <48>. Берк, относившийся тогда к фракции «рокингэмитов», оправдывал сопротивление американцев «любовью к свободе», которая, по его словам, унаследована колонистами от самой метрополии. Он призывал к примирению, предсказывая, что результатом жесткой политики не обязательно будет повиновение. Анализ выступлений Чэтэма и Берка, двух видных лидеров парламентской оппозиции, подтверждает важный вывод, сделанный Такером и Хендриксоном: «Нет оснований сомневаться, что оппозиция была искренна в своем намерении сохранить суверенитет Великобритании над колониями» <49>. Действительно, даже у Берка возражения против применения силы основывались, прежде всего, на сомнении в ее эффективности.

Борьба по вопросу о правах колоний нашла отражение в политической публицистике. Анонимный автор памфлета «Патриот» утверждал: «Тот не патриот, кто оправдывает нелепые устремления американцев; кто хочет лишить нацию естественной и законной власти над своими колониями; эти колонии возникли под английской защитой, учреждены английской хартией и оборонялись английским оружием» <50>. Признание права американских колоний на независимость прозвучало в трудах публициста и экономиста Дж. Такера, во многом предвосхитившего идеи А. Смита. Еще в 1773 г. Такер писал: «Я рад, что Америка идет к независимости, хотя по причине, отличной от американцев. Америка – камень на шее нашей страны, чтобы тащить нас вниз, а у нас нет собственной мудрости, чтобы перерезать веревку» <51>.

Вооруженные столкновения в апреле 1775 г. стали началом революции, переросшей позднее в Американскую войну. В ней Первая Британская империя прекратила свое существование.

II

Наряду с проблемами североамериканскими по-прежнему острыми оставались проблемы колониальной политики в Вест-Индии. Остановимся на некоторых дискуссионных в историографии вопросах, имеющих отношение к британской политике в этом регионе после Парижского мира. Во-первых, речь идет о так называемом «упадке» вест-индского интереса во второй половине ХVIII в. Обсуждение этого вопроса началось еще в 1920-е гг., когда американский историк Рагатц сформулировал вывод об ослаблении значения плантаторского класса после войны за независимость в Северной Америке. Во-вторых, речь идет о происхождении и роли аболиционизма, о том, как он был связан с новыми тенденциями в истории Британской империи в конце ХVIII в.

Некоторые историки отмечали упадок значения «вест-индского интереса» еще до Рагатца, но обычно это объяснялось усилением влияния аболиционистов. Рагатц, сторонник «экономической» интерпретации истории, полагал, что главная причина кризиса экономики Вест-Индии – не антирабовладельческая пропаганда, а «затратная» система ведения сельского хозяйства, конкуренция новых районов, где производился сахар, военные условия и сохранявшиеся ограничения в сфере торговли» <52>. Тезис Рагатца об экономических истоках упадка Британской Вест-Индии поддержали многие другие специалисты, хотя и не соглашались при этом с ним в вопросах периодизации и конкретных причин кризиса. М. Смелсер полагал, что симптомы упадка плантационной системы в британских колониях в Вест-Индии обнаружились задолго до Американской войны. Он видел главную причину этого в конкуренции со стороны французских сахарных островов, труд на которых стоил дешевле, а ресурсы были богаче <53>. С другой стороны, многие исследователи поддерживают тезис Рагатца о значении Американской войны для упадка Вест-Индии. С. Кэррингтон подчеркивает, что североамериканские континентальные колонии составляли необходимую часть системы, которая включала в себя экспорт капитала из Великобритании, ввоз рабов из Африки, импорт сахара в метрополию, экспорт британских промышленных товаров в Северную Америку, Африку и Вест– Индию. Американская революция, разорвав эту систему, положила начало упадку вест-индских колоний <54>.

Не все специалисты согласны с концепцией упадка вест-индских колоний Великобритании во второй половине ХVIII в. Дж. Уорд, выразив несогласие с мнением Рагатца, доказывал, что «британские вест-индские плантаторы проявили тогда серьезную заботу об улучшении хозяйствования и добились существенных результатов. За период между 1760 и началом 1830-х гг. выпуск продукции в расчете на единицу населения рос там так же быстро, как в самой Великобритании. Подъем эффективности производства сопровождался улучшением материального положения рабов. В этом смысле либеральные заключения и аболиционистская критика представляются несправедливыми: рабовладельческие режимы могли реформироваться» <55>. Английский историк М. Даффи гораздо более осторожен в своих оценках состояния вест-индской экономики. Подчеркивая, что эти колонии сохраняли исключительно важное значение для метрополии, он писал: «Ценность Вест-Индии для торговли Великобритании действительно несколько уменьшилась в 1780-е гг. Поскольку метрополия сама потребляла почти весь импорт сахара и хлопка, реэкспорт вест-индских товаров составлял лишь 9% всех экспортных операций. Тем не менее, он все же оставался одним из самых важных секторов в торговле страны» <56>. Даффи также указывал, что вест-индские колонии сохраняли в полной мере свое стратегическое значение для Великобритании.

Спор историков относительно состояния вест-индских колоний и упадка «вест-индского интереса» имеет непосредственное отношение к изучению политической борьбы в Англии, ибо напрямую связан с давней историографической дискуссией, которая вытекает из острых общественно-политических споров, продолжавшихся в конце Семилетней войны. Речь идет о знаменитой дискуссии «Канада или Гваделупа», то есть о том, почему при выработке условий Парижского мира правительство Бьюта сохранило (вопреки стандартам меркантилистского мышления той эпохи) Канаду за Великобританией, вернув Франции захваченные у нее в ходе войны вест-индские острова, в частности, Гваделупу. Спор вызвал большой резонанс среди современников. Сам Питт-старший говорил в палате общин: «Некоторые – за сохранение Канады, другие – за сохранение Гваделупы. Скажите, что я должен не сохранить, чтобы быть повешенным?». В Англии началась памфлетная война по данному вопросу. Лорд Бат (известный своей оппозицией Уолполу У. Полтни) настаивал на взятии Канады как условии, необходимом для предотвращении новой войны против Франции. Ему отвечал У. Берк, друг и однофамилец знаменитого Эдмунда Берка, утверждавший, что гораздо важнее для Великобритании сохранить Гваделупу <57>. Островная вест-индская колония в соответствии с меркантилистским взглядом, господствовавшим в ХVIII веке, представляла большую ценность, чем Канада, которую Вольтер определил как «много гектаров снега».

Исследователи по-разному разъясняют выбор англичан. Можно выделить три основные точки зрения. Первую из них высказал видный историк «имперской школы» Бир еще в 1907 г. Он увязывал условия мира с начавшейся в Англии промышленной революцией, которая привела к изменению отношения к колониям. Если до промышленного переворота главная ценность колоний заключалась в том, что они рассматривались как источники сырья (Вест-Индия в этом отношении тогда безусловно превосходила Канаду), то во второй половине ХVIII в. возросла ценность колоний как рынков сбыта (и в этом потенциальные возможности Канады были шире, чем у Гваделупы) <58>. Американский историк М. Рэйд, соглашаясь с Биром, утверждал, что не меньшее значение имели и другие соображения. Он указывал, что, сохраняя Канаду, английское правительство стремилось к тому, чтобы обезопасить 13 континентальных колоний от французской угрозы <59>. Харлоу придавал этому стратегическому фактору решающее значение. К близкому выводу пришел и Ллойд: «Ценность Канады состояла в том, что она могла дать мир и безопасность американским колониям» <60>.

Наконец, третий подход к объяснению условий Парижского мира связан с позицией тех ученых, которые взяли за основу анализа интересы вест-индских плантаторов. Дж. Грэм не сомневался в том, что для Питта стремление защитить американские колонии играло основополагающую роль, однако не ясно, действительно ли Бьют и Бедфорд думали так же <61>. Грэм видел объяснение принятому решению не в изменении экономических представлений, порожденных промышленной революцией, а в соперничестве фракций. Переговоры о мире вел Бедфорд, который был ближе всего к «вест-индскому интересу», а британские плантаторы выступали против включения французских сахарных островов в состав Британской империи, так как это неизбежно вело к увеличению выброса вест-индской продукции на британский рынок, следовательно, к удешевлению вест-индских товаров – патоки, рома, сахара. Аналогичное объяснение давал Бродель: «В 1763 г. победоносная Англия и побежденная Франция обе повели себя, по крайней мере, на наш взгляд, неожиданным образом. Англия предпочла бы Канаде (отобранной у Франции) и Флориде (которую уступила ей Испания) обладание Сан– Доминго. Но плантаторы Ямайки оставались к этому глухи, они отказывались делить с другими английский сахарный рынок, который был их заповедным угодием. Их упорство вкупе с сопротивлением Франции, желавшей сохранить Сан-Доминго, царицу сахаропроизводящих островов, привело к тому, что «снежные арпаны» Канады отошли к Англии» <62>.

Действительно, изучение памфлетной литературы свидетельствует, что авторы, выражавшие «вест-индский интерес», прямо поддерживали идею присоединения Канады. Автор памфлета под характерным названием «Письмо вест-индского купца джентльмену в Тиунбридже» писал: «Совершенно необходимо не только удалить Францию с Ньюфаундленда, но и лишить ее возможности участвовать в ловле рыбы у его берегов и строить укрепления на соседних островах» <63>. Известный публицист Дж. Массэ придерживался такого же мнения. Он отмечал, что захваченные у французов сахарные острова «не будут развиваться хуже в наших руках». В то же время он подчеркивал, что главным источником возрождения Франции может стать именно сохранение за ней владений в Северной Америке, а также право ловли рыбы в устье р. Св. Лаврентия. В результате «после славной войны уже через десять лет можно ожидать, что Франция восстановит свое богатство и морскую мощь и предстанет еще более могущественной морской державой, чем при Людовике XIV» <64>.

В то же время нельзя оставить без внимания работу Парэ, который, подтверждая, что самые богатые из плантаторов-абсентистов Роуз Фуллер и Уильям Бекфорд горячее других ратовали за сохранение за Великобританией Канады, доказывал, что это не отражало позицию людей «вест-индского интереса» в целом <65>. Парэ принимал во внимание следующие обстоятельства. Во-первых, работорговцы в отличие от плантаторов всегда поддерживали аннексионистскую политику, результатом которой могло быть расширение рынка сбыта для их товара, поэтому их отношение к включению Гваделупы в состав Британской империи было сугубо положительным. Во-вторых, и «вест-индский интерес» должен был заботиться о поддержании определенного «баланса влияний» в метрополии. Другими словами, представители «вест-индского интереса» понимали, что успешные захваты, осуществленные в Северной Америке во время Семилетней войны, а тем более присоединение Канады, вели к усилению влияния агентов континентальных колоний в ущерб «вест-индскому интересу». В-третьих, изменению настроения плантаторов способствовало и то, что в годы войны торговля британских сахарных островов не раз прерывалась из-за нападений французов, осуществлявшихся с Гваделупы и Мартиники. Парэ также утверждал, что памфлетная война по вопросу о Канаде или Гваделупе оказала несущественное влияние на принятие решения по этому вопросу в министерстве: «На деле дискуссия не имела практической важности, хотя и была долгой и шумной. Она интересна лишь принципами, сформулированными по ходу ее» <66>.

С проблемой упадка значения вест-индских колоний связан и другой дискуссионный историографический вопрос – о происхождении и причинах роста популярности аболиционистского движения в Англии. Вывод о связи между упадком экономического значения вест-индских владений в Британской империи и ростом антирабовладельческого движения был сделан в одной из самых известных работ по этой теме – в книге Э. Уильямса «Капитализм и рабство» <67>. Уильямс сформулировал четыре тезиса, которые и сейчас являются предметом споров историков <68>. Они состоят в следующем: 1) вест-индское рабство было феноменом экономическим, и расизм, следовательно, был не его причиной, а следствием; 2) основанная на рабстве экономика Вест-Индии являлась важнейшим источником для промышленной революции в Англии; 3) после войны за независимость в Северной Америке экономика Вест-Индии приходит в упадок и начинает терять свое значение для Великобритании; 4) запрещение работорговли и освобождение рабов вытекало не из филантропических или гуманитарных соображений, а диктовалось экономическими мотивами. Мнение Уильямса о том, что именно Вест-Индия дала инвестиции, необходимые для промышленной революции, оспаривается в настоящее время большинством специалистов <69>.

В то же время мнение историков относительно экономических истоков аболиционистского движения разделилось. Некоторые из них поддерживают тезис Уильямса. Английский историк Дж. Фейдж писал: «Британия к концу ХVIII в доминировала в мировой торговле, и для нее стали легко доступны новые рынки в Азии и Америке, где в силу ряда причин сахар и другие товары могли быть закуплены дешевле, чем обходилось их производство на вест-индских плантациях» <70>. Другая группа историков предпочитает более традиционный подход, в соответствии с которым аболиционистское движение имело главным образом гуманитарные и религиозные причины. Р.К. Ричардсон заметил, что Уильямс «не сумел показать, как экономические мотивы влияли на политиков или на гуманистов (то есть на сторонников отмены рабства – А. С.), и в чем заключалась взаимосвязь между экономическими изменениями и в высшей степени идеалистическим рабовладельческим движением» <71>. Некоторые исследователи даже подчеркивают, что не упадок вест-индской экономики вел к запрещению торговли рабами и института рабства, напротив, размах аболиционистского движения и соответствующие правительственные меры способствовали экономическому упадку Вест-Индии. Эта точка зрения наиболее последовательно выражена в работах американского историка С. Дресчера <72>, который отмечал, что первый серьезный успех аболиционистов – запрещение работорговли – имел место в 1807 г., когда экономика британских сахарных островов явно пошла в гору, а их значение для торговли Великобритании возрастало. Следовательно, моральный фактор имел наибольшее значение для роста аболиционизма, а само рабовладельческое движение было скорее причиной, чем следствием трудностей, переживаемых Британской Вест-Индией. Аргументы историков должны быть учтены при изучении политических споров по вопросам колониальной политики в Вест-Индии.

В колониальной политике Великобритании в Вест-Индии в завершающие годы Семилетней войны и после подписания Парижского мира обнаруживаются как прежние традиционные проблемы, так и новые трудности, вытекавшие из территориальных приобретений, сделанных во время этой войны. К «традиционным» относился, прежде всего, вопрос о взаимоотношениях губернаторов и колониальных ассамблей, и в его решении у метрополии по-прежнему не было твердой и последовательной линии. В 1760 гг., как и раньше, политический конфликт оставался особенно острым на Ямайке. Пик разногласий пришелся на 1762–1766 г., когда губернатором Ямайки был Г. Литтлтон (позднее барон Весткот). Первоначально имперские чиновники, в том числе в Комитете по торговле, всецело поддерживали действия губернатора, и было решено, что конфликт рассмотрит парламент Великобритании. Позднее, однако, Тайный совет утвердил новые инструкции губернатору, по существу предлагавшие пойти на уступки. Вскоре Литтлтон был и вовсе смещен. Этот конфликт продемонстрировал слабую и уступчивую позицию имперских властей. Меткалф писал: «Годы между Семилетней и Американской войнами были золотым веком для плантократии. Экономика была на подъеме, хорошие урожаи и высокие цены на сахар создавали атмосферу процветания. Это нашло отражение и в политической жизни. Ассамблея с триумфом победила Литтлтона и не была намерена терять инициативу» <73>.

В последующие годы имперская политика в отношении Ямайки была по-прежнему непоследовательной. Новый губернатор У.Трелоуни получил инструкции проявить твердость, когда в 1769– 1770 гг. вновь обострился вопрос о праве совета и самого губернатора вмешиваться в решение финансовых вопросов, в частности, связанных с обороной острова, что отвергалось ассамблеей <74>. Взаимодействие губернаторов и имперских властей в значительной мере подрывалось тем, что в Лондоне мало прислушивались к мнению губернатора, когда речь шла о новых назначениях в губернаторский совет. Трелоуни считал, что это вредит «успеху и стабильности» его администрации, но имперские чиновники руководствовались в этом вопросе соображениями патронажа. В ответ на жалобу Трелоуни Хиллсборо сообщил ему о «неудовольствии их господина короля» и потребовал пунктуально следовать королевским и министерским инструкциям <75>. Подобная практика «распределения» должностей вызывала критику и в метрополии. Как заявил в марте 1774 г. в палате общин Дж. Бинг, «стало модой назначать на эти важные посты сыновей, которые вовсе не имели опыта государственной службы». По утверждению оратора, такие назначения в конечном итоге вели к падению власти губернаторов <76>. Отмечая противоречия в политике властей в метрополии, Меткалф тем не менее заметил: «И все же имперское правительство временами демонстрировало логику и здравый смысл. Идея урегулирования споров с марунами путем соглашения, а не guerra a’utrance, по-видимому, принадлежала Комитету по торговле. Несмотря на все угрозы Хиллсборо и Дартмура, намерение «навести порядок» с ассамблеями тихо умерло, и так произошло даже после представления небезызвестной петиции во времена губернатора Кейта» <77>.

Меткалф имеет здесь в виду действительно беспрецедентную петицию ассамблеи Ямайки в адрес Георга III, принятую в декабре 1774 г., то есть в самый канун войны за независимость в Северной Америке. Данная петиция была принята не полным составом депутатов, значительная часть которых разъехалась на рождественские каникулы, а главным образом депутатами от Кингстона, представлявшими купцов, наиболее заинтересованных в торговле с североамериканскими колониями. Они открыто заявили о симпатиях к североамериканцам. В то же время даже наиболее радикальные депутаты ассамблеи отчетливо понимали, что условия острова и сама плантационно-рабовладельческая система вынуждают идти на соглашение с метрополией, помощь которой необходима, чтобы держать рабов в повиновении. Не случайно уже через год, в декабре 1775 г., когда вооруженный конфликт в Северной Америке начался, ассамблея Ямайки большинством голосов приняла постановление о том, чтобы выразить благодарность монарху за «те многочисленные преимущества, которыми мы пользуемся при правлении этого лучшего из королей», и «заявила о нашей лояльности и нашем возмущении тем неестественным восстанием, которое целенаправленно поднято в Америке несколькими искусными людьми, и вследствие этого континент находится в анархии и смущении» <78>. Борьба губернаторов и ассамблей продолжала оставаться серьезной проблемой и в других частях Британской Вест-Индии.

Парижский мир породил для имперских администраторов и новые проблемы в Вест-Индии. Возвратив французам три самых важных острова – Гваделупу, Мартинику и Сан-Доминго, дававшие столько же сахара, сколько десять британских островов, английское правительство в то же время сохранило захваченные в годы войны Тобаго, Гренаду, Доминику и Сен-Винсент (менее значительные из группы Надветренных островов). Ллойд рассматривал это решение как своеобразный компромисс между «вест-индским интересом» и общественным мнением страны, достигнутый при посредничестве правительства <79>. Переход Надветренных островов, крупнейшим из которых была Гренада, под власть британской короны, ставил перед имперскими чиновниками вопрос: каким образом должны управляться новые владения? Проблема заключилась в том, что острова были заселены французскими колонистами, поэтому введение на них институтов «старой представительной системы», и прежде всего ассамблей, порождало дополнительные вопросы: имели ли право поселенцы французского происхождения участвовать в их избрании; и если да, то не создаст ли это угрозу британскому господству? В то же время британские поселенцы, число которых быстро увеличивалось после 1763 г., особенно на Гренаде, последовательно настаивали на введении традиционных институтов самоуправления. По существу, на Надветренных островах англичане столкнулись с той же проблемой, которая еще более остро встала позднее в отношении Канады.

Проблема управления Надветренными островами имела и иной аспект, касавшийся степени централизации власти. Островной сепаратизм, который фактически свел на нет существование Конфедерации Подветренных островов, играл не менее важную роль и в истории британских Надветренных островов. Как заметил Гудлинг, план создать здесь Генеральную ассамблею так и не был реализован: «Организовать здесь сношения между островами было даже сложнее, чем на Подветренных островах, где колонии располагались ближе друг к другу, тем более, что колонисты, раздираемые взаимной местной ревностью, сами противились этому» <80>. Действия британских властей по отношению к территориям в Вест-Индии, захваченным в результате Семилетней войны, позволяют говорить скорее не о тенденции, направленной на устранение институтов «старой представительной системы», а об отсутствии четкой политической линии. Комитет по торговле, выступавший за централизацию власти и наделение генерал-губернатора Надветренных островов широкими полномочиями, в то же время признавал и необходимость создания ассамблей, что рассматриваюсь как важная мера для поощрения английской эмиграции.

На гренадской ассамблее, учрежденной в 1766 г., заседали представители, которые обсуждали только дела этого острова. Французы, проживавшие на острове, немедленно потребовали предоставления им прав, принадлежавших протестантам-англичанам, в том числе выделения двух мест в губернаторском совете и шести мест в ассамблее. Комитет по торговле в принципе поддержал эти требования, считая, что это укрепит британское господство не только на самой Гренаде, но и в Канаде, где решались аналогичные проблемы. Предоставление самоуправления Гренаде привело к тому, что на других Надветренных островах, и особенно на Доминике, поселенцы также заявили о необходимости создания местных ассамблей. Их поддержали британские купцы, заинтересованные в торговле с этим островом. В Лондон поступили соответствующие петиции из Бристоля и Ливерпуля. Генерал-губернатор Мелвилл был вынужден пойти на уступки и подписать предписание о создании на этом острове своей легислатуры. Разногласия с избранной ассамблеей начались у него сразу же, и она была распущена. Посетив в 1768 г. Сен-Винсент, Мелвилл обнаружил, что ассамблея уже фактически действует и здесь. В этих обстоятельствах Комитет по торговле был вынужден прямо признать право каждого из островов иметь собственную ассамблею, губернатора-лейтенанта и губернаторский совет. На Доминику назначили губернатора, отчитывавшегося непосредственно перед Лондоном. Таким образом, намерение имперских властей создать на Надветренных островах конфедерацию провалилось.

Наиболее острым вопросом политической борьбы в связи с колониальной политикой в Вест-Индии стал во второй половине 1780-х гг. вопрос об отмене работорговли и рабства. В настоящей работе тема английского аболиционизма затрагивается только в плане рассмотрения основных тенденций колониальной политики Великобритании. На протяжении всего ХVIII в. ввоз рабов в Америку вели главным образом частные торговцы. Попытки создания монопольных компаний фактически не имели успеха. Первая из этих компаний – Компания купцов-авантюристов, торгующих с Африкой – получила свою хартию в 1663 г. и организовала несколько фортов и поселений на западном побережье материка, однако уже через несколько лет разорилась. В 1672 г. на ее месте была создана еще одна привилегированная компания – Королевская Африканская компания. Ее попытки добиться укрепления собственной монополии оказались безуспешными, что и сама компания признала после «Славной революции». В результате был достигнут компромисс – парламентский акт 1698 г. фактически открыл работорговлю для любого англичанина, однако каждый занятый ею выплачивал специальный взнос в пользу Африканской компании, который шел на содержание фортов на африканском побережье, и любой британский работорговец мог при желании пользоваться ими. Компания предприняла несколько попыток вернуть монополию (в 1712, 1714, 1720-х и даже 1730-х гг.) путем лоббирования соответствующих биллей в парламенте, но это ни к чему не привело. В 1752 г. она прекратила свое существование. Созданная решением парламента в 1750 г. Компания купцов, торгующих с Африкой, была регулированной компанией, то есть фактически соглашением купцов-индивидуалов, торговавших за собственный счет.

Первая попытка прямого государственного вмешательства в управление западно-африканскими территориями имела место сразу после Семилетней войны, когда по условиям Парижского мира Англия получила Сенегал, который в течение нескольких десятилетий был центром торговой деятельности французов. Сенегал был соединен с Гамбией, и метрополия учредила «Провинцию Сенегамбию». Туда был назначен губернатор и сформирован губернаторский совет, однако условия этой африканской колонии были отличны от Америки, Таким образом, попытка создания королевской колонии провалилась, и после возвращения Сенегала Франции по Версальскому договору Гамбия была вновь передана под управление Компании купцов. С. В. Ньюбери справедливо отметил, что «эксперимент продемонстрировал, что мудрее всего оставить Западную Африку за купцами. Официальный отказ от ответственности за африканские владения и порты был полным в течение 25 лет» <81>.

Критика институтов рабства прозвучала в Англии еще в конце XVII в., в частности, в произведениях квакеров. В 1761 г. из «Общества друзей» были исключены все лица, занимавшиеся работорговлей. В протестантской Англии важное значение имели выступления известного религиозного деятеля и реформатора Дж. Уэсли. Впрочем, сами церковные деятели разделились в своем отношении к рабству. Негативное отношение «политической нации» к рабству формировали и произведения просветителей. С экономической точки зрения рабство критиковал А. Смит. Появились и практики, типа Гранвилла Шарпа, впервые поставившие вопрос о судьбе чернокожих, находившихся в Англии, перед судом. Дело 1772 г. африканца Сомерсета стало прецедентом и оказало существенное влияние на общественное мнение. И все же можно согласиться с мнением американского историка Ф. Клинберга, который писал, что до 1784 года влиятельный рабовладельческий интерес ощущал себя в безопасности и избегал споров <82>. Положение изменилось только во второй половине 1780-х гг., когда возникло Общество аболиционистов, а вопрос о работорговле стал предметом широкого общественного интереса. Центром политической борьбы стал парламент, куда в течение нескольких лет поступали многочисленные петиции противников и сторонников работорговли. Наиболее активно за запрещение работорговли выступал в парламенте друг Питта-младшего У. Уилберфорс. Как утверждал английский историк Р. Коупленд, именно Питт рекомендовал Уилберфорсу поднять вопрос о рабстве; это не означало, что сам премьер «умывал руки» <83>. Питт отдавал отчет в том, что работорговлю поддерживали даже некоторые члены его кабинета. Лорд Сидней упорно противился этой мере, категорически возражал и канцлер Терло, влияние которого на короля было велико. Сам Георг III, опасаясь за политическую стабильность, первоначально противодействовал каким-либо шагам к запрещению работорговли. Другими словами, решение не могло быть принято правительством или по инициативе правительства. «Атака» на работорговлю должна была начаться в самом парламенте. Осторожная позиция Питта была сформулирована в его обращении к лорду Хауксбери: «Приостановление практики, существовавшей так долго, как работорговля, и связанной со многими другими вещами, безусловно, может привести к очень серьезным последствиям, и если эта мера должна последовать, важнейшей и настоятельной частью наших обязанностей должно быть сглаживание тех неудобств, к которым она приведет. Тем не менее, каковы бы ни были эти неудобства, я не могу найти аргументов, которые могли бы оправдать отказ от этой меры как таковой» <84>.

В конце 80-х – начале 90-х гг. ХVIII в. в парламенте имели место две главные попытки решения вопроса о запрещении работорговли. В мае 1789 г. в защиту этой меры выступил в палате общин Уилберфорс, и он был поддержан Берком, а также постоянными оппонентами Питтом и Фоксом <85>. Уилберфорс говорил о страданиях, которые переносили африканцы во время транспортировки, он считал институт работорговли несовместимым с требованиями морали, подчеркивал вред, наносимый этой торговлей Африке. В то же время Уилберфорс считал, что запрещение работорговли не приведет к разорению Вест-Индии, а заставит плантаторов заботиться о здоровье, условиях труда рабов. Как утверждает Е. Говейя, в 1790-е гг. «вест-индский интерес» мог рассчитывать на поддержку всего 60–90 депутатов палаты общин <86>. Тем не менее, вследствие консервативной позиции большинства депутатов, опасавшихся, что такая мера ущемляет право частной собственности, вопрос был отложен. Весной 1791 г. Уилберфорс возобновил борьбу за запрещение работорговли. Он пытался доказать, что естественный прирост населения в колониях достаточен для обеспечения развития их хозяйства <87>. Питт также развивал этот тезис на примере Ямайки. Фокс анализировал аргумент: если отказаться от торговли рабами, другие нации займут это доходное место. Он говорил, что это подобно тому, чтобы разрешить грабителю грабить, потому что на его место все равно придут другие, которые будут делать это еще более жестоко <88>. Предложение Уилберфорса было вновь отклонено 163 голосами против 88. Как видим, попытка запретить работорговлю провалилась, хотя билль поддержали премьер-министр и ведущий лидер оппозиции. Как сформулировал свою позицию один из большинства, «это правда, что лидеры за запрещение. Но меньшие люди, пигмеи, я думаю, проголосуют против них. Собственность вест-индцев висит на волоске, и хотя люди вольны распоряжаться своей собственностью, как они хотят, они не могут поступать так с собственностью других» <89>. Важнейшими факторами, способствовавшими тому, что проблема запрещения работорговли не была решена, явились Французская революция и последовавшее за ней восстание рабов на Гаити. Клингберг считал, что если бы не эти обстоятельства, работорговля могла быть отменена еще ранее 1795 г. <90>.

Одной из задач своего движения противники рабовладения считали внесение цивилизации в Африку. Шарп предложил создать там колонию, населенную свободными черными, и нашел поддержку в правительстве. Речь шла о переселении нескольких сотен человек, служивших до этого на стороне Великобритании во время войны за независимость в Северной Америке и оказавшихся в Англии. В декабре 1786 г. лорд Сидней направил в Адмиралтейство план, в соответствие с которым потребовал готовить для этих людей, которые здесь «в большой беде», предметы и инструменты, необходимые для обработки земли, выделить корабль и опытного капитана и предусмотреть меры, чтобы территория была уступлена местными вождями <91>. Предполагалось создать колонию в Сьерра-Леоне, и Шарп разработал правила для черных колонистов. Судьба колонии была трагичной. Место было избрано неудачно, оно было нездоровым даже для африканцев. Почва не дала урожая, и за первые шесть месяцев умерло около половины поселенцев. Поэтому еще до того, как колония подверглась нападению местных племен и была разрушена, ее судьба была предрешена <92>.

Неудача не заставила аболиционистов отказаться от самой идеи. В 1791 г. правительство поддержало создание Компании Сьерра-Леоне. Таким образом, идея была облечена в новую, коммерческую форму. Соответствующий билль был внесен в парламент. Парламентский акт о создании этой компании принимался в обстановке политической борьбы. Как и в связи с биллем о запрещении работорговли, в парламент поступили многочисленные петиции. За петицией о создании колонии Компании Сьерра-Леоне для свободных чернокожих появились петиции-протесты против этого от купцов Бристоля, Ливерпуля, Лондона, от Компании купцов, торгующих с Африкой <93>. В этих протестах отмечалось, что предоставление привилегий Компании Сьерра-Леоне нанесет им коммерческий ущерб. Билль рассматривался одновременно со вторым биллем Уилберфорса. Отвергнув последний, консервативное большинство депутатов пошло на политический компромисс с противниками работорговли, утвердив Акт о создании новой компании. Правительство разработало инструкции, предусматривавшие назначение губернатора и создание губернаторского совета и утверждавшие, что в колонии будут действовать английские законы. Первыми поселенцами в колонии Сьерра-Леоне также были черные, участвовавшие в Американской войне. Название столицы, Фритаун, должно было подчеркнуть принципы, на которых строилось это новое владение Великобритании <94>.

Сначала колония находилась в исключительно сложных условиях. Считают, что она была спасена благодаря умелому руководству З. Маколея, занимавшего должность губернатора в 1794–1800 гг. Ее укрепило также прибытие в 1795 г. новой партии чернокожих, основу которой составляли маруны с Ямайки, разгромленные британцами после почти вековой борьбы. Однако жизнь Сьерра-Леоне имела мало общего с идеалистическими намерениями Шарпа. Одновременно зарождался новый имперский дух в отношении Африки. Дж. Бэнкс, участник первого путешествия Кука, президент Королевского общества, друг Георга III, создал Ассоциацию в поддержку изучения внутренних районов Африки, которую и в конце ХVIII в. называли «могилой для белого человека». Он сформулировал следующую позицию: «Правительству следует обеспечить для британского трона все побережье Африки или завоеванием, или заключением договора» <95>.

III

По условиям Парижского мирного договора 1763 г. Великобритания сохранила захваченную у Франции в ходе Семилетней войны Канаду, остров Кейп-Бретон и другие острова в устье реки Св. Лаврентия. Завоевание Канады породило для правительства этой страны проблему в области колониального управления, с которой оно прежде не сталкивалось. Канада была колонией, заселенной почти исключительно выходцами из Франции, причем только католического вероисповедования. Накануне британского завоевания в Новой Франции проживало более 60 тысяч человек, из которых лишь несколько семей были гугенотскими. Таким образом, впервые в истории Британской империи речь шла о включении в ее состав колонии, заселенной европейцами, при этом колонисты-французы имели долгий опыт соперничества с колонистами Новой Англии; колонии католической, в которой церковь занимала очень важное положение, тогда как в самой Англии продолжали действовать законы, ограничивавшие права католиков, в частности, запрещавшие им занимать государственные должности. Невозможно было игнорировать и то, что Франция внесла в Канаду сеньориальный строй, который был близкой копией феодальных отношений, существовавших во Франции в годы Старого порядка. Итак, национальный состав населения колонии, в которой сначала почти полностью отсутствовали англичане, религия и структура господствующих экономических отношений определяли характер задач, стоявших перед имперскими администраторами как в Лондоне, так и в Квебеке при разработке политики в Канаде.

В то же время министры не могли игнорировать требований сначала немногочисленных представителей английского купечества, расселившихся в Канаде после завоевания, которые, по существу, настаивали на радикальной ломке существовавших во времена французского господства экономических и политических отношений, на внедрении элементов колониального самоуправления, в частности, на своем праве избирать законодательное собрание – ассамблею. Эти претензии усилились по мере роста численности англоязычного населения, особенно в связи с массовым притоком лоялистов, покинувших восставшие 13 атлантических колоний. В этой связи встает вопрос: в какой мере политические шаги, предпринятые Лондоном в отношении Канады, вытекали из общей стратегии колониальной политики Великобритании, а в какой степени были «продиктованы» из Квебека? Была ли Канада одной из частей единого плана создания новой империи или политика Лондона была не более чем спонтанным отражением тех импульсов, которые шли из самой колонии?

В зарубежной историографии существуют столь острые разногласия в оценках колониального прошлого Канады, что «вполне можно говорить о двух абсолютно несхожих интерпретациях истории» этой страны <96>. Принято называть два течения в канадской (и зарубежной в целом) историографии проблемы: «англоканадское» и «франкоканадское». Представители «франкоканадского» течения в целом негативно характеризуют последствия британского завоевания и колониальную политику Великобритании, хотя некоторые из них и указывали, что британское завоевание Канады почти не оказало влияния на социальный облик и образ жизни франкоканадского населения, следовательно, оснований переоценивать значение смены французского политического господства на британское нет оснований. В. А.Тишков дал следующую оценку взглядам историков «монреальской школы» (одна из разновидностей «франкоканадской» историографии): «В угоду интересам современного квебекского сепаратизма историки-неонационалисты своими работами всячески стремятся доказать историческую давность как самой идеи независимого существования Квебека, так и борьбы франкоканадцев за осуществление этой идеи» <97>.

Главным в англоканадской историографии остается признание благоприятных последствий британского завоевания для Канады. Что касается последующих острых разногласий на национальной почве, то историки объясняли их по-разному. Д. Крейтон, сторонник «экономической» интерпретации истории, утверждал, что соперничество Канады и Новой Англии было неизбежным, так как отражало экономико-географическую реальность <98>. Для А. Лоуэра главной антитезой в канадской истории является противоречие между аграрным и католическим образом жизни, с одной стороны, и коммерческим и кальвинистским, с другой <99>. Представитель «имперской школы» Коупленд полагал, что мудрость британских политических руководителей предопределила неудачу американских революционеров, пытавшихся привлечь население Канады на сторону восставших колоний. По его мнению, Квебекский акт стал дальновидным решением, обеспечившим лояльность Канады <100>. Более полное отражение британская политика в Канаде получила в трудах английского историка канадского происхождения Дж. Грэма <101>. Он подчеркивал самостоятельную роль, которую играли губернаторы колонии в определении политики метрополии в Канаде. Харлоу, однако, полагал, что их влияние не следует преувеличивать: окончательные решения принимались в Лондоне. Он утверждал, что в британской политике в Канаде на протяжении 60-х – начала 90-х гг. XVIII в. присутствовали обе тенденции: к англиканизации франкоканадского населения и к утверждению в Канаде институтов власти, отличных от английских. «Обе тенденции причудливо переплетались; их пытались соединить в той или иной пропорции в зависимости от изменявшихся обстоятельств», – писал этот исследователь колониальной политики Великобритании <102>.

Период между капитуляцией Монреаля в сентябре 1760 г. и установлением гражданского управления в августе 1764 г. называют временем «военной администрации». Тишков справедливо заметил, что «в период военной оккупации Лондон еще не определил будущее политическое устройство своего нового владения, и Канада находилась полностью под контролем английской армии» <103> Необходимость уточнения политики появилась после завершения переговоров о мире: провинция Квебек сохранилась за британской короной. Современники называли политику в отношении Канады политикой «англизации» и «ассимиляции». Однако эти понятия довольно расплывчаты, они скорее характеризовали общую тенденцию, чем конкретную политическую линию. Было совершенно ясно одно: политика депортации была невозможна и по практическим, и по идеологическим соображениям. Ранее англичанам удалось выселить из Новой Шотландии несколько тысяч человек, но было невозможно выселить несколько десятков тысяч из Квебека.

Тишков считал, что одним из главных моментов политики «англизации» должно было стать обращение местного населения в англиканство. Эта точка зрения представляется не вполне обоснованной. Мюррей, самый влиятельный из военных губернаторов и первый из губернаторов гражданских, писал в своем официальном докладе в Лондон в июне 1762 г.: «Канадцы невежественны и исключительно упорны в приверженности своей религии. Ничто не может в большей степени способствовать превращению их в верных подданных Его Величества, чем предоставление им доказательств того, что никаких изменений в отношении религии предпринято не будет» <104>. Смысл понятий «англизация» и «ассимиляция» заключался не в насильственном внедрении англиканства, а в поощрении эмиграции в Канаду англоязычного населения, а также во введении в новой колонии британских законов, к которым ее население, как считалось, сможет адаптироваться. Можно согласиться с мнением, выраженным в отечественной и зарубежной историографии: объективно позиция британской военной администрации вела к консервации феодальных отношений в Канаде. Она диктовалась стремлением губернаторов заключить союз со старым господствующим классом и тем самым обеспечить лояльность колонистов. Итак, «мягкая» политика англичан в Канаде в период военного режима проистекала главным образом из стремления сохранить повиновение местного населения в этой новой колонии. Однако была и другая причина того, что в политике военных губернаторов преобладала «примирительная» линия. Она во многом определялась неопределенностью позиций самого правительства, отсутствием конкретных инструкций, по крайней мере, в начале 1760-х гг. А. Лоуэр писал: «Намерения Англии в отношении ее новой колонии часто становились предметом для дискуссий. Единство в понимании политики в этом направлении отсутствовало. Разные политики и чиновники по-разному формулировали ее, в результате то в одном, то в другом документе появлялись указания, противоречащие друг другу. Политическая нестабильность в самой Англии определила непоследовательность и слабость колониальной политики в новой неизвестной провинции. Как и в других колониях, в Квебеке не дурные намерения метрополии, а пренебрежение и отсутствие ответственности – вот что могло породить бурю» <105>.

«Бабье лето умиротворения» (выражение Грэма) продолжалось недолго. С появлением 7 октября 1763 г. королевской прокламации, определявшей границы и статус владений, полученных по Парижскому миру, «гармония» была нарушена. Часть Квебека отходила к «индейскому резерву». Власть над колонией передавалась губернатору и назначаемому им Совету. В прокламацию было включено обещание разрешить в будущем избрание ассамблеи на тех же принципах, которые действуют в атлантических колониях. Это имело целью привлечь потенциальных переселенцев, в том числе из прежних владений Англии на североамериканском континенте. С другой стороны, франкоканадцы с обеспокоенностью восприняли это положение документа: кто получит право избирать ассамблею; сохранят ли сеньоры свои привилегии; не получит ли преимуществ англоговорящее меньшинство. Фр. Мазарэ, гугенот франкоканадского происхождения, считавшийся в 60–70-е гг. ХVIII века одним из ведущих авторитетов по канадской проблеме, называл такую меру несвоевременной. Он писал: «Создание ассамблеи представляется нецелесообразным. Если созывать ее сейчас, она превратится в инструмент власти 600 английских переселенцев над более чем 90 000 французов. Разве это будет справедливо? Разве это будет способствовать дружбе между двумя народами? Результат, несомненно, будет обратным. С другой стороны, было бы не менее опасным предоставить канадцам (то есть лицам французского происхождения – А. С.) право самим избирать эту власть. Рожденные в папистской вере, имеющие предубеждения против английских законов и обычаев, они не смогут в течение долгих лет сами способствовать расширению протестантизма, употребления английского языка, духа британских свобод» <106>.

Имея в виду содержание прокламации, Грэм отмечал: «Не приходится сомневаться, что вначале отчасти намеренно, а отчасти из пренебрежения английское правительство хотело направить франкоканадскую колонию в то же русло, что и 13 других колоний. Франкоканадцев спасла от этой ошибки мудрость их первых губернаторов. Прокламация, которая могла легко превратиться в средство насильственной англизации и репрессий, при Мюррее и Карлтоне стала орудием их умиротворения» <107>. После провозглашения прокламации 1763 г. в Канаде наступил, по выражению У. Уоллеса, период «великой неопределенности», губернаторы не знали, имеют ли право собирать налоги; купцы не знали, получат ли ассамблею; сеньоры не знали, сохранят ли свои привилегии; католики не знали, смогут ли свободно исповедовать свою религию; абитаны недоумевали в отношении всего» <108>. Переход к гражданскому управлению обострил социально-политическую борьбу в Канаде. В ее основе лежал конфликт между немногочисленным, но агрессивным английским меньшинством, подавляющую часть которого составляло купечество, требовавшее быстрого внедрения в колонии британских законов, создания органов колониального самоуправления по типу 13 атлантических колоний, с другой стороны, сеньориальной верхушкой франкоканадского происхождения, боровшейся за свои привилегии, следовательно, за сохранение французских законов и прав католической церкви при новой британской администрации.

В этих условиях Мюррей фактически заявил о своем разрыве с англо-купеческой олигархией, о проведении политики религиозной терпимости, о том, что он уйдет в отставку, если против «храбрейшего на Земном шаре народа» будут применяться репрессивные законы. В 1765 г. был назначен католический епископ Квебека. Полагая, что поспешное введение британского законодательства приведет к анархии и беспорядкам, Мюррей сохранил в силе старые законы, разрешив франкоканадцам заседать в судах и служить адвокатами. Это вызвало протесты англоканадцев, не без основания расценивших эти меры как нарушение политики, обещанной королевской прокламацией в 1763 г. Началась «война петиций». Купцы Квебека потребовали отставки Мюррея, обвинив его в нанесении вреда протестантской религии и в разрушении торговли <109>. В свою очередь, губернатор называл их «распущенными фанатиками», которых удовлетворит только высылка из страны всего франкоканадского населения. Посланник Мусин-Пушкин сообщал, что споры по поводу канадских дел и разбор взаимных жалоб и претензий стали предметом рассмотрения в парламенте. Он докладывал в Петербург в мае 1767 г.: «В верхнем парламенте сильные были уже между министерством и противной оному партией рассуждения об американских делах, а особливо о жалобах канадейских жителей, как на тамошнего губернатора генерала Муррье, так и на то, что по примеру всех прочих американских поселений, не учреждено еще в Кебеке многих таких привилегий, вольностей и выгод, как всей Канаде столь ясно обещаны, но и по сие время еще не введены» <110>. Претензии англоканадских купцов поддержали купцы Лондона. Под столь мощным давлением со стороны торговцев правительство отозвало Мюррея. Как информировал царицу Мусин-Пушкин, «генерал Муррье, бывший губернатором в Кебеке, по обвинению его разным взяточным и корыстливым притеснениям не только над тамошними жителями, но и над привозимыми туда товарами, совершенно очистясь от неправедных нареканий, доказал в оправдании своем, что собираемые тамо ныне с разных пошлин и налогов сборы не доходят еще до третьей части перед теми, кои тамо во время французского правления в казну собирались» <111>. Отставка Мюррея не означала разрешения конфликта. Новый губернатор Г. Карлтон продолжил политику своего предшественника.

В литературе давались разные оценки деятельности первых губернаторов Квебека. Грэм полагал, что мудрость губернаторов спасла колонию от печальных последствий тех крайних мер, на которых настаивали англоканадцы. По-другому характеризовал роль губернаторов Крейтон, писавший: «Губернаторы верили, что, поддерживая франкоканадцев, они сражаются за справедливость и гуманизм. Они были искренни в этом заблуждении, поскольку их действия были направлены на защиту политической и социальной системы, обеспечивавшей их власть <112>. Современный американский историк Дж. Фитцморис объяснял характер политики губернаторов, прежде всего, практической необходимостью, продиктованной внешними обстоятельствами: «Мюррей, а позднее Карлтон управляли страной, 97 % населения которой составляли французы; они находились под постоянной сначала французской, а затем американской угрозой. В этих условиях политика «умиротворения» была неизбежной» <113>.

В Лондоне Комитет по торговле, рассматривавший жалобы, поступавшие из Канады, определенно поддерживал позицию Мюррея и рекомендовал избегать любой дискриминации франкоканадского населения. Внимание лорда Шелборна, ставшего государственным секретарем, было, однако, занято мерами, направленными на поощрение экспансии 13 колоний на Средний Запад. Тем не менее, в своих инструкциях Карлтону он потребовал представить материалы, необходимые для подготовки билля об управлении Квебеком. Так было впервые выражено намерение перенести рассмотрение канадской проблемы в парламент. Харлоу полагал, что ни кабинет Чэтэма, ни министерство Графтона не выработали четкой политической линии в отношении Канады. Он отмечал, что когда Шелборна сменил Хиллсборо, в правительстве Графтона были сторонники, по меньшей мере, трех различных концепций управления Канадой, «во-первых, быстрой англизации путем внедрения английского законодательства и британских юридических институтов; во-вторых, постепенной англизации при помощи сочетания мер, направленных на успокоение местного населения с поощрением эмиграции из английских колоний в Северной Америке и отвлечения франкоканадцев от католицизма (мечты гугенота Мазарэ); в-третьих, Карлтона, утверждавшего, что для безопасности колонии необходимо сохранить все права и обычаи франкоканадцев» <114>.

В сентябре 1768 г. Комитет но торговле представил свои предложения по решению канадской проблемы. Они носили довольно кардинальный характер. Предполагалось, в частности, создание «полной» ассамблеи, то есть такого органа, в котором могли участвовать франкоканадцы. Верхнюю палату этого органа должен был составить губернаторский совет, в нижнюю палату могли войти 27 членов, из которых 14 – протестанты (англичане), а 13 – католики (французы). Харлоу не без основания заметил, что если бы этот план был проведен в жизнь, то сам ход канадской истории мог стать иным. Однако когда Хиллсборо доложил об этих предложениях в правительстве, они не нашли однозначной поддержки. Было решено обратиться за советом к Карлтону, что на самом деле означало отказ принять план Комитета. Карлтон, естественно, высказался против этих рекомендаций, предположив, что ассамблея, построенная на этих принципах, неизбежно вступит в конфликт с губернатором и этим повторит судьбу ассамблей в других континентальных колониях. Напоминания о 13 колониях, конфликт которых с метрополией тогда разгорался все сильнее, было достаточно, чтобы остудить реформаторский пыл некоторых министров. Можно было также предположить возможность конфликтов между англоканадцами и франкоканадцами в нижней палате. Граф Дартмут, который сменил Хиллсборо в 1772 г., в большей степени поддерживал умеренную политику и поэтому более внимательно прислушивался к мнению Карлтона.

Еще в 1770 г. Карлтон на время покинул колонию с тем, чтобы в Лондоне добиться принятия парламентом закона об управлении Квебеком, конечным итогом чего и стало принятие Квебекского акта 1774 г. Историки, изучавшие обстоятельства подготовки соответствующего билля, признают, что о деталях закулисных переговоров известно очень немногое. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что Карлтону потребовалось более трех лет, чтобы все же заставить правительство лорда Норта вынести билль об управлении Канадой на рассмотрение парламента. В этой связи представляется обоснованным мнение Лоуэра, обратившего внимание на следующий момент. Пока, как это было в 1770–1773 гг., казалось, сохранялась возможность мирного урегулирования споров с континентальными колониями, правительство воздерживалось от конкретных решений в отношении Канады и предпочитало «не будить спящую собаку». Когда же «бостонское чаепитие и создание корреспондентских комитетов ярко продемонстрировали, что котел снова закипел, предложения Карлтона нашли более доброжелательную поддержку» <115>.

Текст билля несколько раз перерабатывался и был внесен на рассмотрение парламента весной 1774 г. в обстановке нового резкого обострения отношений с 13 континентальными колониями. Обсуждение в палате лордов прошло спокойно, причем наиболее активно против принятия билля выступил Чэтэм. Известно, что уже после начала войны за независимость он утверждал, что ее главной причиной был именно Квебекский акт. Разумеется, в этом вопросе знаменитый политик был неправ. Принятие Квебекского акта не стало решающим фактором в возникновении вооруженного конфликта в Северной Америке, но этот закон, несомненно, способствовал углублению противоречий между метрополией и 13 колониями. В своей речи лорд Чэтэм назвал предложенный билль «жестокой и одиозной мерой». Ему возражал лорд Литтлтон: «Сейчас, когда Британская Америка оказывает сопротивление законным властям Великобритании, почему бы не предположить, что послушное население Канады вместе со всей остальной империей будет способствовать тому, чтобы заставить недовольных должным образом исполнять свои обязанности» <116>. Лорды не поддержали Чэтэма, и билль легко прошел через эту палату большинством в 26 голосов против 7.

Зато в палате общин острые дискуссии продолжались в течение девяти дней. Позиция противников принятия Квебекского акта сводилась к следующим основным положениям. Во-первых, законопроект ведет к установлению в Канаде деспотического управления: губернатор получал право назначать или смещать 17 из 23 членов Совета колонии; билль сохранял действие французских законов; он «лишал британцев их священных прав, принадлежащих им от рождения». Во-вторых, билль предполагал включить в состав колонии Квебек «огромную страну», входившую в состав «земель индейского резерва», следовательно, распространить на нее деспотический образ правления <117>. В связи с тем, что обсуждение принимало острый характер, выступил глава правительства лорд Норт. Возражая противникам билля, он заявлял, что будет несправедливо передать власть над католическим франкоговорящим большинством населения колонии ассамблее, избранной незначительным меньшинством англоканадцев: «Несправедливо и даже жестоко, если орган, избранный малым числом людей, будет управлять всем народом» <118>. Что касается включения в состав колонии Квебек новых земель на западе, то это лучшее решение в отношении земель, где нет постоянно проживающих британских переселенцев. С резким осуждением билля выступил и лидер вигской оппозиции Ч.Фокс. Он отмечал сохранение десятины и господства католического духовенства. С точки зрения Фокса законопроект вел к установлению деспотических порядков, которые могли быть легко распространены на другие колонии <119>.

2 июня перед палатой выступал Карлтон, прямо заявивший, что канадцы «испытывают ужас от одной мысли о том, что им может быть навязана ассамблея, избираемая британцами» <120>. На вопросы депутатов отвечали представители Квебека и эксперты. Мазарэ говорил уклончиво. На вопрос, какую форму управления предпочли бы сами канадцы, он ответил: «У них нет ясного представления об этом. Они примирятся с любой формой управления, лишь бы дела решались эффективно». По поводу законодательства Мазарэ утверждал, что население может адаптироваться к английским законам, но только не в делах землевладения и землепользования – в этом требуется сохранить старые французские нормы. Наконец, на вопрос, желает ли население Канады иметь ассамблею, Мазарэ заметил, что его подавляющая часть просто не имеет представления, что это такое <121>. По мнению Верховного судьи колонии Хея, английские законы могут вводиться в Канаде, но другое дело – ассамблея: «Канадцы слишком невежественны, чтобы оценить преимущества свободного правления» <122>. От франкоканадской знати выступил де Лотбиньер, по существу повторивший слова Мазарэ, что канадцы готовы признать английскую судебную систему, если это не затронет старые нормы земельного права. Содержание парламентских дебатов показывает, что и противники, и сторонники билля постоянно апеллировали к понятиям «справедливости», «прав человека», «свободного правления». В этом прослеживается влияние как просветительской идеологии, так и традиционных представлений о «старой представительной системе» в колониях.

Содержание Квебекского акта сводилось к четырем основным положениям Во-первых, провинция Квебек расширялась за счет включения в нее огромных территорий от долины р. Св. Лаврентия и Великих Озер до рек Огайо и Миссисипи. В документе было сказано о равном доступе всех подданных английского короля на эти земли для торговли. Во-вторых, Квебекский акт в основном сохранял старый порядок управления колонией. Во главе находился губернатор, обладавший фактически диктаторскими полномочиями, сам назначавший членов законодательного совета колонии, права которого были очень незначительны. Главное заключалось в том, что англоканадские купцы не получили права избирать ассамблею, чего они так упорно добивались. В-третьих, Квебекский акт регулировал судебную систему. Был установлен порядок, по которому гражданские дела рассматривались по французским законам, а уголовные – в соответствии с британским кодексом. На практике это означало сохранение сеньориальной феодальной системы, потому что она «хорошо работала, чтобы держать абитанов на своем месте» <123>. Наконец, в-четвертых, отменялась клятва о вере при занятии должностей, тем самым католики получили право занимать гражданские должности. Текст принятого закона отличался от проекта, предложенного ранее Карлтоном. Положение о расширении границ колонии не содержало какого-либо ограничения для франкоканадцев переселяться на земли, заселенные преимущественно индейцами. С точки зрения сеньоров это было недостатком. В этой связи представляется справедливым замечание Харлоу, что Квебекский акт, как и предшествовавший ему Regulating Act и появившиеся позднее законы, регулировавшие управление индийскими владениями Великобритании, явился документом компромиссного характера, отразившим взгляды разных людей, имевших отношение к его созданию <124>.

Историки по-разному оценивали значение Квебекского акта. Те из них, кто давал ему в основном положительную оценку, отмечали два принципиальных положения. Во-первых, он предотвратил присоединение Квебека к Американской революции. Во-вторых, этот закон базировался на принципах идеологии Просвещения и гарантировал франкоканадскому населению права, одинаковые с англичанами, причем независимо от вероисповедания. И все же историки более склонны к негативной, чем к положительной оценке Квебекского акта. Отрицательная характеристика этого закона также давалась многими современниками. Ее разделяли близкие к вигизму и «патриотизму» политики и памфлетисты. Уже в 1774 г. был опубликован анонимный памфлет «Патриот», содержавший резкую критику политики правительства в Канаде. Автор называл основные аргументы сторонников Квебекского акта, считавших, что уступки католицизму в Канаде не принесут большого вреда, ложными: «Ни один человек, если он любит родину, не будет успокаивать народ шумливыми заявлениями, когда протестантская религия находится в опасности, потому что папизм распространяют на огромную территорию Квебека. Ложь и бесстыдство этих людей столь велико, что этого нельзя игнорировать» <125>. Критика Квебекского акта содержится в трудах разных историков. Лоуэр заметил, что этот закон был «кажущимся решением проблемы». Сохранив феодальную систему эксплуатации, он никак не мог ввести в Канаде порядок, при котором все равны перед законом. Историк Дж. Уорд не без основания заметил: «Квебекский акт удовлетворил лишь малую часть франкоканадцев (главным образом высший класс) и в то же время нанес ущерб англичанам и разочаровал самого Карлтона. Французы, хотя и были признательны за защиту их церкви, остались недовольны восстановлением старых гражданских законов и феодальных повинностей. Закон усиливал социальную и юридическую зависимость абитанов. Англичане видели в Квебекском акте выражение франкофильских предрассудков губернаторов. Они были уверены, что католики не могут нести гражданскую службу, и парламент поступил опрометчиво, отказав в выборной ассамблее подданным короля» <126>.

На деле Квебекский акт так и не был реализован на практике. За одиннадцать дней до того срока, когда он вступал в действие, произошли известные события у Лексингтона. В результате Канада стала не только «прифронтовой» колонией, но и непосредственно театром военных действий в 1775–1776 тт. В этих условиях в Канаде был фактически восстановлен военный режим, а губернаторы получили возможность противодействовать той части правительственных инструкций, которая могла быть истолкована как предоставление преимуществ англоканадскому населению. Историки неоднократно анализировали влияние Американской революции на колониальную Канаду. Исключительно важным фактором стало увеличение со второй половины 1770-х гг. притока лоялистов-эмигрантов из воевавших против Англии восставших колоний. США покинуло около 100 000 человек, сохранивших верность британской короне. Они были людьми разного социального положения, но в подавляющем большинстве сторонниками развития институтов колониального самоуправления. Часть лоялистов перебралась в Англию, часть в Вест-Индию, в Канаде осели приблизительно 40000 человек. Изменение национального состава населения страны объективно привело к усилению позиций англоканадской буржуазии, требовавшей реформ. Этого теперь не могли игнорировать ни губернаторы, ни само британское правительство. Версальский мир 1783 г. значительно сократил территорию колонии Квебек. К США отошли земли «старого севера-запада», входившие ранее в состав «индейского резерва». Поскольку существовало мнение, что это ухудшило условия пушной торговли, парламентская оппозиция протестовала в отношении соответствующей статьи Версальского договора. В ответ Шелборн отвечал, что данная уступка не являлась проявлением недальновидности нынешних министров, а результат военных неудач, ответственность за которые должно нести прежнее правительство <127>.

После заключения мира между Великобританией и США противостояние и политическая борьба в Канаде обострились. Для министров Великобритании становилось все более очевидным, что игнорировать дальше канадскую проблему становится опасно и чревато обострением политических конфликтов. Когда Питт-младший стал во главе правительства, он не рассматривал поначалу разработку нового парламентского акта об управлении Канадой в качестве первостепенной задачи. Однако поступавшие из Канады петиции, информация об усилении движения за реформы в этой колонии вскоре заставили Питта усомниться в возможности продолжения прежней политики, основой которой по-прежнему оставался Квебекский акт. В 1786 г. генерал-губернатором Квебека был вновь назначен Карлтон, получивший теперь титул лорда Дорчестера. Это назначение стало поводом для первого обсуждения новой конституционной реформы для этой колонии в парламенте. Парламентские дебаты состоялись весной 1786 г. Инициативу проявило, однако, не правительство. Билль, предложенный палате общин, отражал позиции сторонников той условной «средней» линии, которая лежала между безусловной поддержкой Квебекского акта и требованием введения в Канаде конституционного управления путем создания выборной ассамблеи. Возможно, что текст билля, внесенного для обсуждения Повисом, был подготовлен Мазарэ. В нем отсутствовало упоминание об ассамблее, зато предполагалось существенное ограничение власти губернатора. Проект поддержала оппозиция, причем Фокс заявил, что поддерживает предоставление народу Канады, как протестантам, так и католикам, права избирать ассамблею. Выступивший от правительства У. Янг напомнил, что Англия потеряла североамериканские колонии вследствие «недальновидного распространения в них нашей формы правления», и предостерег палату от повторения прежних ошибок <128>.

Билль отклонили, но от Дорчестера требовали предложений о реформе. В Канаде Дорчестер оказался в сложной политической и психологической ситуации. С одной стороны, он был по-прежнему убежден, что для успешного управления франкоканадским населением целесообразно сохранить авторитарный режим в колонии. С другой стороны, он быстро понял, что после переселения лоялистов требования англоканадцев стало невозможно игнорировать. Он сам не мог не сочувствовать лоялистам и их семьям, пострадавшим за короля и Великобританию. Дорчестер был реалистом и видел, что вследствие произошедших изменений введение ассамблеи стало лишь делом времени. В июле 1787 г. в Лондон ушел доклад генерал-губернатора, в котором признавалась неизбежность конституционной реформы в Канаде.

Главным автором Конституционного акта 1791 г. был У. Грен-вил, отец которого разработал акт о гербовом сборе, министр и родственник Питта-младшего. Конституционный акт для Канады создавался в атмосфере острых политических споров, в которые были втянуты ведущие министры. Гренвил, будучи наиболее последовательным сторонником реформы, сумел убедить Питта в необходимости ее проведения. Главным оппонентом Гренвила в правительстве был лорд-канцлер Терло, считавший правильным придерживаться той линии, которая была предопределена Квебекским актом. Такого же мнения придерживался и предшественник Гренвила на посту государственного секретаря – Сидней. Уже в 1789 г. Гренвил пришел к выводу, что образцом для политического устройства Канады должны стать британские порядки. В то же время, исходя из собственного понимания условий Квебека, он счел уместным предложить разделить провинцию на две колонии: англоканадскую и франкоканадскую.

В сентябре 1789 г. Гренвил и Терло обменялись посланиями по поводу будущего устройства Канады. Терло называл стремление копировать британское устройство стереотипным решением, не учитывающим опыт Американской революции. В ответном письме Гренвил настаивал на значимости создания в британских колониальных владениях институтов представительной власти. Он фактически предлагал создать колониальную аристократию, предоставляя выдающимся жителям колонии степени и отличия, передаваемые старшему сыну. Это позволит сформировать Законодательный совет (аналог палате лордов) <129>. Гренвил предложил разделить Канаду на две части: Верхнюю (английскую) и Нижнюю (французскую), граница между которыми устанавливалась по реке Оттаве. Это предложение противоречило рекомендациям канадских купцов, представитель которых в Лондоне А. Лимбернер утверждал, что район Великих озер и река Св. Лаврентия составляют единое географическое и экономическое пространство. По словам Уорда, Гренвил был слишком занят главной для него проблемой, как ввести британские конституционные порядки в Канаде, чтобы принимать во внимание требования экономической географии и коммерческую целесообразность <130>. В политическом меморандуме, составленном по указанию Гренвила тогда же, в 1789 г., особо подчеркивалось, что суждение, будто бы опыт 13 колоний предостерегает против конституционного управления в Канаде, является ошибочным. Гренвил ясно возражал своим оппонентам: «Восстание в тех колониях не было результатом того, что там действовала британская конституция – она там не действовала никогда. Наоборот, форма управления ими была отлична от британской, и имевшиеся отличия, в конце концов, привели эти колонии к отделению» <131>.

В марте 1791 г. в палате общин выступил Питт-младший, который объявил о том, что правительственный билль о реформе управления в Квебеке будет представлен в ближайшее время. Он обосновывал эту меру необходимостью «положить конец разбросу мнений и росту разногласий, которые в течение нескольких лет существуют в Канаде между старыми жителями и новыми переселенцами из Англии и Америки». <132>. Острые дебаты по поводу правительственного законопроекта состоялись в апреле-мае 1791 г. Оппозиция избрала главным предметом для критики те статьи, которые касались создания в колонии Законодательного совета. Фокс, как и Берк, поддержали основные положения законопроекта, но обрушили огонь критики на идею создания в колонии органа, аналогичного палате лордов. Фокс утверждал, что верхняя палата ассамблеи не может быть ни назначаемой, ни наследственной, «а должна свободно и независимым образом избираться на основе более высокого имущественного ценза». По мнению Фокса, критерием для избрания в Законодательный совет должны стать не титулы, а владение собственностью. В этом вопросе парламент поддержал правительство, предпочтя «традиционную мудрость британской конституции абстрактному теоретизированию Фокса, которое, как полагали, имело привкус республиканской практики Соединенных Штатов» <133>. Конституционный акт 1791 г. устанавливал в Верхней и Нижней Канаде отдельные правительства – исполнительные советы во главе с губернаторами. Колониальные легислатуры состояли из двух палат: Законодательного совета и ассамблеи. Имущественный ценз устанавливался ниже, чем в самой Англии. На территории Нижней Канады сохранялись французские законы и сеньориальное право.

Историки часто критически оценивали акт 1791 г. При этом утверждалось: ошибка английских министров состояла в том, что они полагали, будто бы британская конституция может быть «скопирована» для Канады. Оснований для критики акта достаточно. В самые ближайшие годы после его принятия выяснилось, что разделение на две Канады не только не устранило, а напротив, усугубило национальные противоречия. Ассамблея Нижней Канады превратилась в дальнейшем в орган, где сильные позиции получили французские националисты. Англоканадцы считали, что акт допустил слишком большие уступки франкоканадцам, и видели в нем препятствия для осуществления торговой экспансии. Полностью провалился правительственный план создания в колонии наследственной аристократии. Поскольку в законе отсутствовало какое-либо положение об ответственности губернатора и исполнительного совета перед ассамблеей, были заложены условия для противодействия этих ветвей власти. Тем не менее, целесообразно прислушаться к мнению Харлоу, который отметил, что Конституционный акт легко критиковать, исходя из знания последующих событий в истории Канады. Он писал: «Альтернативой могла быть только общая для англоканадцев и франкоканадцев легислатура, в которой доминировали бы лоялисты или искусственно поддерживался паритет. Трудно не согласиться с Питтом и Гренвилом, что такой орган мог углубить антагонизм между двумя нациями» <134>.

IV

История британского колониального господства в Индии была предметом изучения для очень многих исследователей. Часто, однако, она становилась поводом для дискуссий в области морали: что несла Индии Ост-Индская компания, добро или зло, кем были Клайв и Хейстингс, национальными героями или злодеями, был ли Сирадж-уд-Даула безумным деспотом или борцом за независимость страны, что преобладало в политике Великобритании, беззастенчивое ограбление или стремление «цивилизовать» азиатские народы. Британское проникновение в Индию началось еще в начале XVII в., и главным орудием этого процесса явилась Ост-Индская компания. Конечно, она не была чисто торговой организацией, так как имела свои войска и активно вмешивалась во внутреннюю жизнь Индии, но все же до Семилетней войны ее совсем не воспринимали в Англии как «агента» британского государства. По существу, только события в Бенгалии 1756–1757 гг. сделали проблемы компании национальными по характеру. В палате общин Питт-старший заявил после битвы при Плесси: «Мы везде потеряли честь, славу и репутацию, кроме Индии. Там у нас есть Генерал-от-Бога, который никогда не обучался искусству войны, и его имя никогда не упоминалось среди имен знаменитых офицеров, регулярно получавших жалованье от государства. Тем не менее, он с горсткой людей не побоялся атаковать многочисленную армию и опрокинул ее». Палата потребовала назвать имя этого человека. Питт закончил: «Каждый знает, что я имею в виду полковника Клайва» <135>.

Возможно, что впервые мысль о том, что само государство должно взять ответственность за дела в Индии, прозвучала в письме Клайва Питту от 7 января 1759 г. В нем Роберт Клайв писал: «Но столь громадная страна может явиться слишком большим объектом для приложения сил торговой компании, и я боюсь, что сама компания без национальной поддержки не будет способна подчинить такие обширные владения. Я льщу себя надеждой, что сумею убедить Вас в том, что будет нетрудно или почти нетрудно добиться полной власти над этими королевствами» <136>. Об установлении британского господства в Индии не через механизм Ост-Индской компании, а посредством прямого государственного вмешательства в письме говорится в самом общем виде. Акцент сделан на экономические и финансовые преимущества, которые Великобритания может получить. Речь идет, по существу, о «выкачивании» средств, которые могут пойти, в частности, на сокращение английского государственного долга. Нет также указания на то, какие местные властные структуры Клайв предполагал уничтожить. Понятно, однако, что прежний правящий режим рассматривался как возможная опора британского господства; императорская власть могла быть сохранена хотя бы формально. В письме также есть акцент на перспективу полного изгнания из Индии французов, что в условиях еще продолжавшейся Семилетней войны могло быть особенно привлекательным для правительства.

Правительственная помощь, оказанная Ост-Индской компании в годы Семилетней войны, действительно превосходила то, что делалось ранее. В дополнение к шести кораблям, прибывшим к побережью Индии в 1754 г., министерство Девоншира-Питта направило новые; компания получила право набрать дополнительное количество рекрутов для службы в Индии. Начиная с 1757 г., она ежегодно получала 20 000 фунтов стерлингов для покрытая военных издержек. Однако перечисленные меры не несли ничего принципиально нового, а являлись лишь продолжением и углублением тех шагов, которые предпринимались английским правительством и в предыдущие годы. Один из новейших биографов Питта-старшего, М. Петерс, показала, что английское правительство отнюдь не было склонно к безоговорочной поддержке предложений Клайва. Она отметала: «Несмотря на горячее восхваление Генерала-от-Бога Клайва в декабре 1757 г., Питт не поддался его предложениям по устройству бенгальских дел, сводившихся к тому, чтобы соблазнить правительство перспективой установления власти и получения богатых денежных доходов в случае прямого участия в территориальных захватах» <137>. Предложения Клайва не находили широкой поддержки и в Совете директоров компании. Председатель Совета Л. Сьюливэн по-прежнему утверждал, что компания – организация для торговли, а не для территориальных захватов <138>.

Сказанное подтверждает: к традиционному выводу, что битва при Плесси положила начало Британской Индии, необходимо подойти осторожно. Как видим, первоначально военные успехи не подкреплялись разработкой парламентских актов или королевских распоряжений по управлению завоеванными территориями. Политика английского правительства по-прежнему была не политикой по отношению к Индии, а политикой по отношению к Ост-Индской компании. В результате в Индии сложилась система британского господства, которую называют «правлением без ответственности», продолжавшимся до принятия парламентского акта 1773 г. Характерной чертой этого этапа был слабый государственный контроль над чиновниками Ост-Индской компании, деятельность которой, однако, вышла за рамки торговли и включала теперь функции государственного управления. Выработка политического курса в отношении Индии проходила в условиях острой политической борьбы, не прекращавшейся в течение почти двадцати лет (с середины 1760-х гг. до принятая акта Питта в 1784 г.). Однако и после утверждения этого закона дискуссии и политическое противостояние не прекратились, одним из свидетельств чего был процесс Хейстингса. Можно признать, что размах и значение этой борьбы недооценивались в советской историографии. К. А. Антонова писала: «Непримиримым противником компании в тот период была лишь промышленная буржуазия Англии, но она была слаба» <139>. На самом деле конфликт, связанный с сохранением или изменением хартии Ост-Индской компании, приобрел по-настоящему общенациональный характер. Известия о злоупотреблениях служащих компании, о бедствиях местного населения, оказавшегося под фактическим управлением англичан, вызвали резонанс и за пределами парламента.

Поскольку правительство под давлением общественного мнения было вынуждено все более активно вмешиваться в индийские дела, одновременно возрастало и сопротивление компании, которая не желала уступать своих прав, закрепленных в королевской хартии. Ост-Индская компания использовала все свое влияние в правительстве, парламенте и прессе, чтобы закрепить собственные прерогативы. А влияние было очень значительным. Если в 1754– 1761 гг. в составе палаты общин было два директора компании, то в 1761–1768 гг. – восемь, а в 1768-74 – тринадцать <140>. Лоббисты Ост-Индской компании в органах политической власти, ее сторонники в средствах массовой информации не только рассуждали о правах, вытекающих из хартии 1698 г., но и акцентировали внимание на том, что перестройка управления захваченными и расширяющими владениями в Индии неизбежно породит новые проблемы. Даже в 1783 г., когда государство уже непосредственно вмешалось и в управление Индией, и в дела компании, Гренвил заявлял, что за разгромом Ост-Индской компании неизбежно последует крах Банка Англии, и «кто тогда вообще может быть уверен, что его собственность находится в безопасности» <141>.

Никакой из британских кабинетов в 60–80-е гг. ХVIII века не мог игнорировать такое мощное давление. Поэтому выработка государственной политики в отношении индийских дел проходила под знаком компромиссов, отражавших больше, чем просто соглашение или сговор между боровшимися политическими группировками, между тори и вигами, как считала Антонова. В позициях политических сил прослеживаются глубокие различия экономических и политических интересов, существенные разногласия в оценках перспектив проведения в Индии того или иного курса. Фактором, подталкивающим власти к вмешательству в дела компании, было и усиление борьбы внутри самой компании. Раздоры в компании и Совете директоров усилились после того, как стало ясно, что служба в Индии стала источником самых высоких доходов. Открытая борьба между группировками, возглавлявшимися Сьюливэном и Клайвом, впервые вспыхнула во время выборов совета директоров в 1763 г. Она отражала конфликт между «умеренными» и «экспансионистами». Исследователь истории компании К. Филиппс отмечал, что «Индиа-хаус (контора компании – А. С.) в Лондоне был синонимом коррупции и раздора» <142>. Во время недолгой администрации Чэтэма Мусин-Пушкин ставил Екатерину II в известность «о наведенной здешней Ост-Индской компанией на себя ревностью, которая ныне уже доходит почти до зависти. Министерство, пользуясь таких обстоятельств сих положением, почитает присвоение и владение разных внутренних провинций тем более незаконным, что оные действительно выговорены содержанием данной компании парламентской шартры (хартии – А. С.), а дозволены оной только в ней приморские владения» <143>. Вследствие болезни Питт недолго руководил кабинетом. По этой причине трудно определенно оценить его планы в отношении Ост-Индской компании. Мусин-Пушкин предполагал, что «намерение его действительно в том состоит, чтобы взять от Ост-Индской компании все сверх дозволенных ей выгод, присвоенные внутренние владения или, по крайней мере, принудить оную содержать все сии провинции и крепостные строения на собственном своем иждивении посредством таким (то есть через вмешательство парламента – А. С.). Если оно ему только удалось, преуспел бы он, лорд Чатам, или знатно умножить доход английской короны или, по крайней мере, знатно же уменьшить доходы оной компании» <144>. П. Маршалл полагал, что при всей «туманности» планов Чэтэма можно говорить о том, что он определенно придерживался принципа, что все новые завоевания, сделанные в Индии, должны принадлежать не компании, а короне. При этом компания может получить право управлять этими владениями от имени государства при условии выплаты значительных денежных сумм в казну <145>.

Мусин-Пушкин в январе 1767 г. довольно оптимистично оценивал возможность подобного решения вопроса, так как привилегии компании «всенародно почти почитаются несправедливыми» <146>. Оппозиция во главе с Гренвилом возражала против планов правительства: «Противной двору минорите хотел Англию избавить от тягости содержания сих войск и положить оную на сами те поселения, кои получают себе от того службу, пользу и охранение» <147>. Однако, когда через несколько недель Питт-старший отошел от дел, вопрос приобрел в парламенте иное звучание. Канцлер Казначейства Тауншенд выступил с предложениями, которые явно расходились с соображениями Чэтэма. В апреле 1767 г. Мусин-Пушкин сообщал о позиции, занятой этим министром: «Странным еще кажется то, что Шарль Тауншенд, столь обыкновенно с министерством единомышленный сочлен, объявя в нижнем парламенте выступление свое за компанию, не знаю, останется ли в министерстве или будет лишен прибыточного своего чина; и, несмотря на сродное его непостоянство, непременно еще и поныне оную (компанию – А. С.) во владениях ее защищает, и вчера нарочно был при избрании директоров оной с прибранною к себе партией, подавая голос свой противу министерства» <148>. В результате политической борьбы парламентом было принято решение, в соответствии с которым на основе предложений Тауншенда компания в течение двух лет должна была выплачивать в казну по 400 000 фунтов, причем в случае непредвиденных убытков размер выплат компании мог быть сокращен. В постановлении парламента также указывалось, что владения и доходы компании находятся в ее полном распоряжении. Как видим, принципиальный вопрос о власти короны над завоеванными в Индии землями был отложен.

Вторая половина 60-х – начало 70-х гг. ХVIII века были отмечены углублением проблем, порожденных после установления господства Ост-Индской компании в Бенгалии. «Двойственная система», внедренная Клайвом, нисколько не оправдала себя. Коррупция процветала и в правление преемников Клайва губернаторов Г. Верелста и Дж. Картьера. Для предотвращения злоупотреблений, имевших место при сборе налогов, был создан институт наблюдателей из числа английских служащих компании, однако эта мера не дала ожидаемых результатов. В 1770 г. угрозу владениям компании составили маратхи. Попытка Картьера создать против них коалицию была неудачной. Самым трагическим событием стал ужасный голод, начавшийся в Бенгалии в 1770 г. Страна, которую считали самой плодородной, пережила беспрецедентное по своим масштабам бедствие. У. Хейстингс считал, что в результате голода 1770–1771 гг. население Бенгалии сократилось на 1/3. По подсчетам индийского историка Н. Шаудхури, оно сократилось за счет смертности и бегства жителей наполовину <149>. Главной причиной голода была страшная засуха, но и английская администрация не справилась со своими функциями в экстремальных условиях голода.

Трагические события в Бенгалии повлияли на положение компании в Англии. Критика деятельности компании резко усилилась. На первом этапе она была направлена против Клайва, и есть основания считать, что она была инспирирована его противниками внутри компании. Однако каковы бы ни были мотивы обвинителей, общественное мнение в самом скором времени высказало озабоченность делами в Индии в целом. В условиях нараставшей критики наиболее дальновидные представители руководства компании пытались предпринять меры для смягчения ситуации. Так, Сьюливэн в 1771–1772 гг. дважды вносил в парламент законопроекты, предполагавшие расширение прав компании для найма солдат-европейцев для службы в Индии. Хотя эта мера не предполагала ничего необычного, она была отвергнута вследствие отсутствия поддержки со стороны правительства. В ходе обсуждения встал вопрос о том, чтобы сохранить завоеванные земли за компанией, но на ограниченный срок. По мнению лорда Норта, оптимальным был бы срок в шесть лет, что «положило бы конец несчастьям в Бенгалии и вернуло уважение компании, торговые дела которой были бы положены на более твердую основу» <150>. Против этого в выступил депутат Даудсвелл, который заявил, что захваченные компанией земли при надлежат только ей, и говорить, что общество имеет законное право на них, значит говорить абсурдные вещи, вытекающие из приверженности деспотизму < 151 >. Напротив, Берк, назвав Ост-Индскую компанию «придатком к Британской империи», утверждал, что речи в ее защиту «лживы и полностью противоречат и духу, и букве законов, свобод и конституции страны» <152>. Он явно считал предложения Норта недостаточными.

Кризис назрел осенью 1772 г., когда неожиданно для публики компания объявила о банкротстве, заявив о невозможности выплаты очередных долгов кредиторам и дивидендов держателям акций. Парламент учредил секретный комитет для изучения финансового состояния компании. Перед ним был вынужден предстать и национальный герой лорд Клайв. Отвергая обвинения в свой адрес в коррупции, он оправдывался, что получение даров было обычной практикой служащих компании в течение 150 лет. Он заявил: «Я твердо убежден, что за хорошие дела подарки получать не зазорно; позорно принимать их во имя бесчестных целей» <153>. Действия Клайва не были одобрены парламентом, но он был оправдан в знак признания его заслуг перед родиной. В накаленной политической ситуации, когда откладывать далее решение индийской проблемы было невозможно, правительство Норта внесло в мае 1773 г. в парламент законопроект «О регулировании деятельности Ост-Индской компании». Начались бурные дебаты, осложнявшиеся тем, что в парламент поступили многочисленные петиции. Самым острым был вопрос, кто имеет право назначения губернаторов. При обсуждении его в комитете большинство, 161 против 60, высказалось за передачу этого права королю, то есть правительству. В палате лордов от имени компании выступил Мэнсфилд, который подчеркивал, что обвинение в коррупции не может быть законным основанием для узурпации ее прав, поскольку вина лежит не на всей корпорации, а на конкретных лицах <154>. Другой оратор, Эдер, считал, что законопроект противоречит требованиям логики: вместо того, чтобы добавить компании полномочий для исправления бедствий, он, напротив, урезывал ее права <155>. Берк считал правительственный билль недостаточной мерой. Он сравнивал его с футбольным мячом, летающим между раем и адом под влиянием ударов, которые он получает <156>. Берка поддержал Фокс. Однако многие виги склонялись к поддержке компании, исходя из того, что правительство сознательно преувеличивает ее затруднения, чтобы добиться расширения своих полномочий. Так или иначе, компания потерпела поражение при обсуждении закона в парламенте. В палате общин законопроект получил 131 голос против 21.

Акт Норта 1773 г. затрагивал как организацию компании, так и управление владениями компании в Индии. Была усилена роль Совета директоров и уменьшено влияние собрания пайщиков. Предусматривались меры для уменьшения влияния «набобов», вернувшихся из Индии. Изменялся порядок избрания директоров. Повышался ценз для выборщиков. Для улучшения управления территориальными владениями в Индии учреждался пост генерал-губернатора, при котором создавался совет: его решения которого были обязательны и для него самого. В случае, если голоса на совете делились поровну, что могло произойти при отсутствии, отъезде или смерти одного из членов, голос генерал-губернатора становился решающим. Генерал-губернатор и совет наделялись огромными полномочиями, в том числе объявления войны индийским правителям, ведения с ними переговоров и заключения мира. В акте было конкретно названо имя первого генерал-губернатора Уоррена Хейстингса, уже губернатора Бенгалии, и имена членов его совета: Дж. Клейверинга, Дж. Монсона, Р. Барвелла и Ф. Френсиса. Все они, кроме Барвелла, никогда не находились на службе Ост-Индской компании.

Анализ акта лорда Норта показывает, что авторы этого закона придерживались духа компромисса и стремились избежать четкого указания на соотношение прерогатив короны и компании в управлениями владениями в Индии. Показательна в этом плане 10-я статья, разъясняющая, как замещается пост члена губернаторского совета в случае смерти или устранения лица, его занимавшего. Право назначить нового человека передавалось директорату компании, но только при условии, если кандидатура устраивала правительство. По мнению Мусина-Пушкина, между самими министрами существовали разногласия в определении значения индийских владений Великобритании: «Некоторые из здешних министров уверены в том, что ост-индский торг вывозит отсюда не товары, но одно только серебро, когда напротив того ввозят сюда, чаю, ежегодно по несколько миллионов» <157>. Акт Норта был принят на пять лет, после чего его необходимо было или возобновить, или исправить, но фактически он действовал до принятия акта Питта в 1784 г. Причина заключается в том, что вскоре после утверждения акта 1773 г. общественное внимание было отвлечено войной за независимость в Северной Америке. Когда в начале 1780-х гг. проблемы, связанные с Индией, снова оказались в центре общественного внимания, мнение было единодушным: акт 1773 г. не создал надежного механизма взаимодействия компании и короны.

Сьюливэн с самого начала утверждал, что принятый парламентом закон открывал перед правительством возможность открытого вмешательства в дела компании, и называл Норта «самым наглым из министров, которыми наше королевство было осчастливлено со времен Кромвеля». Как считал Мусин-Пушкин, противодействие политике правительства преимущественно объяснялось стремлением дельцов компании сохранить свои привилегии: «Но те, кои удили в мутной воде и в общем расстройстве обогащались, ищут всеми способами удержать Ост-Индские дела еще на некоторое время в прежнем безпорядке» <158>. Мнение Сьюливэна может показаться излишне категоричным, однако Маршалл полагал, что у того были некоторые основания для подобных резких суждений: правительство действительно расширило свои возможности влиять на директора компании и на собрание акционеров, следовательно, добиваться приемлемых для себя решений <159>.

Сразу после прибытия в Калькутту Френсис, Монсон и Клейверинг выступили против Хейстингса и, пользуясь большинством в совете, блокировали все его предложения. Лидером этой группы был Френсис, и «оппозиционеры» подчеркивали, что считают себя представителями не компании, а государства, а задачу видят в том, чтобы противостоять злоупотреблениям, которые они и связывали с генерал– губернатором. Работа совета оказалась парализованной. После смерти Монсона в сентябре 1776 г. Хейстингс благодаря праву решающего голоса сумел восстановить контроль в совете, но Френсис и Клейверинг объявили себя правительством Бенгалии. Англичане в колонии разделились на два лагеря. Дело дошло до Верховного суда, поддержавшего Хейстингса. Генерал-губернатор сумел полностью восстановить свою власть в колонии только после смерти Клейверинга в 1777 г. Конфликт с Френсисом, однако, продолжался. После состоявшейся между ними дуэли, во время которой Френсис был ранен, он вернулся в Англию, где активно разжигал общественные настроения против Хейстингса и немало способствовал организации процесса против первого генерал-губернатора Индии.

Обсуждение проблем управления владениями Ост-Индской компании в Индии приобрело особую остроту с начала 80-х гг. ХVIII века. В 1780 г. палата общин учредила Отдельный комитет, цель которого состояла в разработке доклада об усовершенствовании судебной системы в Бенгалии. Его деятельность, однако, вышла за рамки данного конкретного вопроса. Членом этого комитета был Берк, с тех пор активно включившийся в обсуждение проблем Индии. Доклады комитета, в основном написанные Берком, рисуют довольно мрачную картину господства Ост-Индской компании в Бенгалии и резко критичны по отношению к Хейстингсу. В девятом докладе комитета Берк определенно делал вывод о провале акта 1773 г.: «В течение всего периода после 1773 г. беспорядок и злоупотребления всякого рода множились. Войны, противоречившие политическим интересам и общественным намерениям, шли в разных частях Индии. Союзники, подчиненные и служащие компании были угнетаемы повсюду. Продолжались разногласия в Верховном (губернаторском – А. С.) совете, нарастал конфликт гражданских и судебных властей Национальная политика в делах Индии была ошибочной, и никакой новый закон не изменит положения, если она останется прежней» <160>. Наряду с парламентским комитетом был создан правительственный Секретный комитет, ведущую роль в котором играл Г. Дандас, позднее один из главных министров в правительстве Питта-младшего, непосредственно ведавший политикой в Индии. Секретный комитет изучал преимущественно внешнюю политику компании, ее отношения с индийскими князьями. В мае 1782 г. палата общин рассматривала выработанную им резолюцию. В документе подвергалась критике администрация Хейстингса, попытки генерал-губернатора расширить владения компании при вмешательстве в раздоры между местными правителями. Эти действия были названы «немудрыми, неполитичными, несправедливыми и неумеренными» <161>.

Данная резолюция Секретного комитета рассматривалась палатой общин в обстановке обострения политической борьбы в Англии. С отставкой Норта началась министерская чехарда. После отставки Шелборна Георг III был вынужден призвать новое правительство, формальным главой которого стал лорд Портленд, один из последователей покойного Рокингэма. На самом деле ведущими членами нового кабинета являлись тори лорд Норт и политик крайней вигской ориентации Фокс. Фокс был своеобразной фигурой: игрок, повеса, банкрот, он в тоже время был образованным джентльменом, которого считали другом угнетенных, противником войн, рабства, защитником британских свобод. Традиционно Фокса рассматривают как одного из основателей британского либерализма. «Наполовину роялист, наполовину радикал, он проказничал вместе с принцем Уэльским (старшим сыном короля – А. С.) и прислуживал Робеспьеру», – писал о Фоксе историк П. Уилсон <162>. Норт и Фокс смогли договориться, но труднее было договориться тем в стране и парламенте, кто стоял за проведение реформ, и тем, кто главным считал принцип «Король и Церковь». Поводом для взрыва в парламенте и в самом кабинете стала именно индийская проблема.

Противники министерства подталкивали его к принятию мер в этом направлении. Дандас, присоединившись к числу оппонентов коалиции, в апреле 1783 г. внес на рассмотрение палаты общин «Билль об улучшении управления британскими владениями в Индии». Он предложил расширить полномочия генерал-губернатора, предоставив ему право в исключительных обстоятельствах принимать решения даже вопреки мнению членов совета. Дандас предполагал, что пост генерал-губернатора должен занять авторитетный лорд Корнуоллис, репутация которого продолжала оставаться высокой, несмотря на неудачи его армии в Северной Америке. Из билля видно, что Дандас рассматривал генерал-губернатора не как чиновника компании, а как должностное лицо, наделенное полномочиями от имени короны. Генерал-губернатор должен был руко водствоваться указаниями правительства, а не компании. Также предполагалось, что собрание акционеров компании лишалось права рассмотрения вопросов, касавшихся административной деятельности в Индии. Билль Дандаса был отвергнут палатой общин. Фокс, выступая в парламенте, утверждал, что он «приведет к установлению абсолютной и деспотической власти» в Индии <163>.

В течение ноября 1783 г. Фокс внес на рассмотрение парламента два правительственных билля по индийским делам. Они были подготовлены при активном участии Берка, являвшегося тогда одним из самых близких к Фоксу политиков. Фокс сам отстаивал законопроекты в парламенте. Суть предложенных биллей заключалась в установлении полного правительственного контроля над Ост-Индской компанией, что касалось не только административной, но в значительной мере ее коммерческой деятельности. Управление Британской Индией переходило в руки семи комиссаров – директоров, которые, как планировалось, могли занять пост сроком на четыре года. Все названные в законопроекте лица были активными сторонниками или Норта, или Фокса. Уже это давало повод для яростной критики: если правительство Портленда уходило в отставку (что было легко ожидать, если принять во внимание отношение к этому кабинету короля), то в течение четырех лет новому министерству пришлось бы иметь дело с людьми, потенциально противостоящими его политике. Авторы билля исходили из того, что назначение и смещение комиссаров является прерогативой не короны, а парламента. Такое решение было непростым, так как в правящих кругах страны явно отсутствовало единство в понимании королевской прерогативы. Билль Фокса также предполагал создание института директоров-ассистентов из девяти человек, которые должны были управлять коммерческой деятельностью компании, периодически отчитываясь перед комиссарами и получая от них инструкции. Компания немедленно заявила, что билль ведет к «захвату ее собственности, утрате ею контроля над торговлей», что является шагом «неконституционным и беспрецедентным» <164>. Второй билль отличался от первого тем, что более определенно подчеркивал ограничение власти генерал-губернатора и его Верховного совета, лишавшихся права вести войны, нанимать войска, вести переговоры с индийскими правителями, осуществлять некоторые другие управленческие функции без прямых инструкций от совета комиссаров.

Билли Фокса вызвали исключительно бурные дискуссии в парламенте. Самым страстным защитником предложенных Фоксом законопроектов был Берк. Он утверждал, что вся история правления Ост-Индской компании в Индии дает бесконечные примеры нарушения прав человека. Юнцы, устремившиеся в Индию, чтобы от имени Великобритании управлять ею, на самом деле хищнически разоряют эту страну <165>. Реформируя систему управления Индией, надо апеллировать не к хартии компании, в которой права людей нарушаются, а к Великой Хартии Вольностей. Предложенные билли, считал Берк, «направлены на создание Великой Хартии Вольностей для Индостана» <166>. Фокс, выступая в парламенте, делал акцент на том, что предложенные им законопроекты полностью соответствуют принципам свободы и прав человека. Он возражал тем, кто заявлял, что уничтожение хартии Ост-Индской компании нарушало свободы народа, и ссылался при этом на опыт Славной революции 1688 г. Права на тиранию не существует. Очевидно, что для Фокса индийская проблема – это и средство для защиты либеральных идей, навеянных духом Просвещения.

Меры, предложенные Фоксом, воспринимались многими как нарушение традиционного порядка во взаимоотношениях между государством и корпоративными организациями. Лорд Мэхэм назвал билль «ребенком-монстром», от которого надо вовремя избавиться <167>. Уилкс определял законопроект как «горький плод коалиции», нарушающий национальное согласие, справедливость и «наносящий смертельный удар по свободной конституции» <168>. Такого же мнения придерживался У. Гренвил. Среди других речей оппонентов Фокса особое впечатление произвело выступление лорда Терло, который подчеркивал, что билль «со всей очевидностью означает создание такой силы, которая выходит за рамки конституции, an imperum in imperio»; он не усиливает корону, а создает власть, ей противостоящую <169>. Большая часть речи Терло была посвящена защите Хейстингса от нападок, которым он подвергался в парламенте. Он объяснял их опасными интригами определенной фракции». Законопроекты Фокса встретили сопротивление не только в парламенте, но и в Сити. Привилегированная часть буржуазии опасалась за свои корпоративные права. Король Георг воспользовался ситуацией, чтобы избавиться от ненавистного министерства. Он даже сказал, что посчитает врагами тех, кто проголосует за предложенный закон. Палата лордов отвергла билль Фокса. Георг III отправил правительство в отставку и предложил Питту-младшему в качестве Первого Лорда Казначейства сформировать кабинет министров.

Итак, первой задачей нового министерства было представление законопроекта по самому злободневному политическому вопросу. Посвятив разработке билля рождественские праздники, Питт внес его на обсуждение в парламент 14 января 1784 г.

Представляя документ, премьер особо подчеркивал, что его содержание согласовано с директоратом компании. Питт указывал, что представленный им законопроект основывается на трех главных принципах: гражданское и военное управление индийскими владениями, политическая система, сбор налогов должны быть изъяты из-под контроля компании, но это следует сделать, избегая давления по отношению к ней; за Ост-Индской компанией следует в максимальной степени сохранить все ее прерогативы как организации для торговли; необходимо избежать любых возможных негативных последствий введения государственного управления в Индии для конституции страны <170>. В качестве важнейшей меры в билле предлагалось создание Совета уполномоченных (Board of Commissioners; позднее этот орган чаще называли Контрольным советом по делам Индии). Члены Совета, получавшего право руководить всеми административными делами, вмешиваясь в действия Совета директоров компании, назначались короной.

Предложения Питта сразу вызвали протесты оппозиции. 23 января Фокс говорил: «Настоящий билль, продлевая господство акционеров и директоров, сохраняя за компанией все, что возможно в сфере торговли, не содержит в себе тенденции, направленной на устранение этих зол. Компания остается в рабской зависимости от своих служащих, находящихся за рубежом, что лишает ее энергии в принятии решений и превращает ее в проституированное орудие иностранной клики» < 171 > Палата общин, в которой большинство по-прежнему составляли сторонники прежней правительственной коалиции, отвергла билль Питта 222 голосами против 214. Решение нижней палаты объяснялось не только недостатками самого законопроекта, но и остротой политической борьбы: имея большинство, оппозиция в течение первых нескольких недель министерства Питта-младшего провалила шестнадцать различных предложений нового премьера. Возник политический тупик, выход из которого мог быть найден только при помощи новых всеобщих парламентских выборов. В марте 1784 г. парламент был распущен, а новые выборы принесли победу Питту, правительственной партии и поражение оппозиционной коалиции.

В июле 1784 г. новому парламенту был представлен второй билль Питта по индийскому вопросу, являвшийся, по существу, более детализированным вариантом январского проекта. За месяц до этого правительство представило проект билля в Совет директоров компании. Директора сделали ряд замечаний, однако не со всеми из них правительство согласилось <172>. Питт и Дандас понимали необходимость ограничения власти Ост-Индской компании, однако, в отличие от Фокса, они передавали главные прерогативы не парламенту, а короне. Контрольный комитет из шести членов назначался королем. Как подчеркивал, представляя билль парламенту, сам Питт, «Контрольный совет несет полную ответственность за то, что было и не было сделано, он не должен ни на что закрывать глаза, реагируя на возникающие проблемы, действуя без притворства, пристрастия и промедления» <173>. В то же время за компанией сохранялась монополия на торговлю с Индией и Китаем, и Контрольный совет не должен был вмешиваться в решение чисто коммерческих вопросов, остававшихся в полном ведении компании. Разумеется, разделение дел на административные и коммерческие могло быть только условным, что должно было неизбежно порождать споры. На этот случай было предусмотрено, что Совет директоров компании имел право апелляции к королю. Что касается британской администрации в самой Индии, то Акт Питта существенно увеличивал прерогативы генерал-губернатора, который получал право решающего голоса в губернаторском совете в Каль кутте; укреплялась также его власть над другими президентствами. В целом, анализ Акта 1784 г. позволяет видеть, что Питт и его окружение занимали компромиссные позиции в делах управления Индией. Признавая необходимость принятия мер для прекращения злоупотреблений чиновников компании, для «умиротворения” Индии, Питт провел такую реформу, которая могла более или менее удовлетворить различные групповые и индивидуальные интересы, связанные с британской экспансией в этой стране. Реформа Питта существенно отличалась от более радикальных намерений Фокса.

Система управления индийскими владениями Великобритании, основы которой были заложены Актом Питта 1784 г., в целом просуществовала до второй половины XIX века, когда после восстания 1857 г. в нее были внесены существенные изменения. Английский историк Маршалл отмечал, что «система 1784 г. на практике действовала очень хорошо, тогда как трудности и опасности, которые могли возникнуть, если бы ее пришлось менять, были велики» <174>. Хотя между Дандасом, ставшим фактическим руководителем Контрольного совета, и директорами компании периодически возникали разногласия, все же, по мнению Маршалла, разделение функций между Контрольным советом и Советом директоров на административные и коммерческие вполне удалось. Иначе расставил акценты в характеристике Акта Питта К. Филиппс: «Он нес на себе печать политического компромисса, и поэтому может быть легко подвергнут критике. В то время как политические и торговые дела компании были столь очевидно переплетены и взаимосвязаны, было абсурдом отрицать, что Контрольный совет имеет право вмешиваться в коммерческие дела. На практике Контрольный совет часто выходил за рамки своих прерогатив» <175>.

В течение первых четырех лет после принятия Акта Питта разногласия между Советом директоров и Контрольным советом были наиболее острыми. Филиппс объяснял это усилением борьбы внутри самой компании между «индийским» и «корабельным» интересами. «Индийский интерес» представляли лица, выдвинувшиеся или обогатившиеся в самой Индии. Они доминировали в Совете директоров и до конца поддерживали деятельность Хейстингса. «Корабельный интерес» представляла часть буржуазии Сити, непосред ственно связанная с компанией, а также дельцы компании, занятые постройкой, оснащением, снабжением ее кораблей. По мнению Филиппса, «Дандас объявил открытую войну индийскому интересу в директорате компании», потребовав смещения Хейстингса <176>. С другой стороны, Маршалл утверждал, что разногласия в компании не следует преувеличивать: в большинстве случаев она выступала как единое целое <177>.

В свою очередь, Хейстингс крайне негативно оценил Акт 1784 г. как наносивший удар и ему лично, и компании и ее пайщикам, и национальной чести. По его словам, «даже пятьдесят берков, фоксов и фрэнсисов не могли, соединившись, его изобрести» <178>. Когда в феврале 1786 г. Берк начал прямую атаку на Хейстингса с целью добиться открытого парламентского суда над ним, Дандас «проявил умеренность, высказав уверенность, что уголовного расследования не требовалось» <179>. Понемногу поддаваясь требованиям оппозиции организовать процесс против Хейстингса, правительство Питта тем самым отвлекало ее от прямой критики Акта 1784 г. и расширяло свое влияние внутри компании.

V

Одним из направлений «построения» Второй Британской империи стал Дальний Восток. Колонизацию Австралии обычно связывают с результатами первой экспедиции Джеймса Кука (1768– 1771), в ходе которой 29 апреля 1770 г. он подошел к побережью этого материка и высадился в бухте залива, названного Ботаническим. Е.В. Тарле подчеркивал: «Путешествия Кука, известия о колоссальном континенте, вне всякого сомнения более обширном, чем самые большие острова Южной Азии, возбудили много толков и живейший интерес в ученом и коммерческом мире Европы. Его исследования впервые уяснили Европе – и прежде всего Англии, какой новый колоссальный источник богатства неожиданно открывается перед ней в этой новой огромной части света» <180>. Научное значение путешествий Кука действительно трудно переоценить. Еще в середине ХVIII в. Тихий океан оставался самой слабо известной частью планеты. В исследовании Тихого океана сохранялись две главные загадки, которые Кук в известной мере решил. Они состояли в следующем: действительно ли в южной части Тихого океана есть плодородный континент и существует ли открытый проход между Атлантическим и Тихим океанами на севере, пролив, который позволил бы сделать дорогу в Китай значительно короче, следовательно, дешевле, чем вокруг Африки или через мыс Горн. Можно вспомнить и о том, что официальной целью первой экспедиции Кука были астрономические наблюдения за Венерой. И все-таки утверждение Тарле, что «английский флаг, водруженный Куком в Австралии», сразу побудил правящие круги Великобритании и и общественное мнение страны к избранию этих земель как «нового поприща для колонизации», вызывает сомнения. Достаточно отметить, что решение о создании колонии Новый Южный Уэльс было принято только летом 1786 г., причем в результате довольно острых общественно-политических дебатов.

Кук не был первооткрывателем Австралии, да и его высадка на побережье Австралии не была воспринята в Англии как сенсация. Лишь некоторые газеты опубликовали краткие известия об этом. Больший интерес вызвали собранные во время экспедиции ботанические и этнографические материалы. Только в августе 1771 г. после двух аудиенций, данных ботанику Бэнксу, Георг III принял Кука. Сам Кук невысоко оценил итоги высадки в Ботанической бухте. Вскоре после отправления с этих мест, в Батавии, он писал: «Открытия, сделанные в этом путешествии, не очень значительны» <181 >. Характерно, что капитан Кук, возвращавшийся позднее и на Таити, и к Новой Зеландии, так и не посетил более берегов Австралии, хотя и находился всего в десяти днях плавания от Ботанической бухты во время третьей экспедиции. Казалось, что объявленный им британским владением континент был менее привлекательным для Англии по сравнению с островами Тихого океана. «Нет никаких документов о том, чтобы Кук предлагал кому-то из государственных деятелей начать колонизацию Австралии. Когда он вернулся в 1771 г. в Англию, никто и не предполагал, что было открыто новое направление колонизации. Кому была нужна новая колония, если она не сулила скорой прибыли», – заметил историк Дж. Робертсон < 182>. В описании побережья Ботанической бухты, данном Куком в его путевых журналах, преобладают данные этнографического характера <183>. Они позднее сыграли роль в принятии решения о создании колонии Новый Южный Уэльс.

Принципиальное решение о посылке экспедиции для основания поселения на побережье Ботанической бухты было принято британским правительством в августе 1786 г. по предложению Т. Тауншенда, виконта Сиднея, занимавшего пост государственного секретаря по внутренним делам. В январе 1788 г. одиннадцать кораблей под командованием А. Филиппа прибыли сюда, имея на бортах 700 осужденных и 200 моряков. Непосредственной причиной для создания Нового Южного Уэльса явилась необходимость решения вопроса о высадке из Англии осужденных преступников. Англия высылала осужденных в Америку и Вест-Индию уже с конца XVI в. К началу 1770-х гг. из Англии через Атлантику ежегодно отправляли до тысячи заключенных. Положение изменилось со времени войны за независимость в Северной Америке. Английские тюрьмы были переполнены. Для содержания осужденных использовались даже полузатопленные на Темзе баржи. Ситуация казалась критической и всерьез беспокоила правительство Питта-младшего. Отметим, что за время с 1787 по 1809 г. а Австралию отправили около десяти тысяч ссыльных <184>.

Английское правительство не сразу избрало побережье Ботанической бухты как место для основания поселения. И после Американской войны, вплоть до 1790-х гг., британские политики полагали, что будет по-прежнему возможно отправлять осужденных в Северную Америку, и «закрытие» американских портов для этих целей явилось для них неожиданным. В 1784 г. небольшая партия заключенных (всего 86 человек) была отправлена в Гондурас, однако Центральная Америка не могла быть базой для приема таких поселенцев, так как любые действия Великобритании здесь неминуемо вели к осложнению англо-испанских отношений. Густо населенные острова Британской Вест-Индии могли принять только ограниченное количество переселенцев, а незаселенные острова Карибского моря были слишком малы, чтобы обеспечить ссыльных всем необходимым. По этой же причине отказались от идеи создания колонии ссыльных переселенцев на островах Св. Елены и Тристан-да-Кунья, на которых колонии существовали бы целиком за счет снабжения извне, хотя более плотное их заселение и могло привести к укреплению стратегических позиций Великобритании на путях в Индию. С точки зрения самообеспечения. Фолкленды были более приемлемы, но они были объектом англо-испанского соперничества, а кроме того, лежали вдали от торговых путей. Были также отклонены планы отправки осужденных в Канаду. В качестве альтернативы Австралии рассматривался Ньюфаундленд, куда направили партию преступников даже после основания Нового Южного Уэльса, в 1789 г. В целом Ньюфаундленд проигрывал Австралии как место для колонии ссыльных не только потому, что с него было легче скрыться, но, главным образом, потому, что земли здесь были недостаточно плодородны, чтобы прокормить большое население.

Английское правительство также всерьез рассматривало возможность создания поселения ссыльных где-либо на побережье Африки. Казалось, что это могло бы укрепить позиции англичан на путях в Индию. С точки зрения руководителей Ост-Индской компании наиболее приемлемым пунктом мог стать мыс Доброй Надежды, который, как известно, находился в руках голландцев. Еще в октябре 1781 г. председатель Совета директоров компании Сьюливэн и его заместитель У. Джеймс писали лорду Хиллсборо: «То, что страна, обладающая мысом Доброй Надежды, держит в своих руках ключ к Ост-Индии, является истиной, не требующей доказательств. Можно назвать мыс Доброй Надежды Гибралтаром Индии. Это было не так чувствительно, пока сохранялся длительный мир с Голландией, наша нынешняя схватка с Генеральными Штатами полностью изменила дело. Теперь Ост-Индская компания нуждается в поселении в тех местах, чтобы могли снабжаться всем необходимым наши корабли (то есть корабли компании – А. С.) и корабли Его Величества, и чтобы они могли укрыться там во время войны» <185>. Попытка создать английское поселение ссыльных в 1781–1782 гг. в непосредственной близости от голландских владений провалилась: часть поселенцев погибла, а некоторые и вовсе сбежали к голландцам и вскоре сражались против англичан.

Наиболее серьезно рассматривались два африканских варианта, первый из которых – Гамбия и Сьерра-Леоне. Партию ссыльных попытались отправить в Сьерра-Леоне в 1786 г. Историк Г. Мартин объяснял настойчивость в попытках создать колонию ссыльных на африканском побережье активностью работорговцев и их политического лобби, заинтересованных в укреплении своих позиций в Экваториальной Африке <186>. От этой идеи пришлось отказаться, в том числе по гуманным соображениям: «Преступников можно было оставить умирать в Африке или голодать на Ньюфаундленде – солдат нельзя». <187>. Второй основной африканский вариант – район впадения в Атлантический океан реки Оранжевой. Эта территория была отрезана от Кейптауна сотнями миль пустыни. Для разведки сюда был прислан корабль «Наутилус», вернувшийся в Англию в июле 1786 г. Именно полученные в результате этого данные позволили Сиднею прийти к выводу о преимуществах Ботанического залива и сделать окончательный выбор в пользу Австралии.

Как видим, решение о создании Нового Южного Уэльса было принято после обсуждении ряда проектов. Считается, что первым использовать побережье Ботанической бухты предложил на заседании комитета палаты общин по высылке преступников Бэнкс. На вопрос, может ли он назвать место на Земном шаре, где возможна организация колонии осужденных преступников, откуда нельзя сбежать, и где благодаря плодородию почвы через год после поселения колонисты будут способны обеспечить себя, он назвал Ботанический залив на побережье Новой Голландии, в семи месяцах плавания от Англии. Среди других преимуществ он отметил малую вероятность сопротивления со стороны туземцев, немногочисленных в этом районе, климат, напоминающий климат Южной Франции, плодородную почву, способную прокормить большое население, отсутствие хищных животных, хорошие травы, съедобные овощи, достаточное количество воды, а также древесины для строительства жилья и поддержания огня. Бэнкс также указывал на то, что создание нового поселения увеличит потребность в европейских товарах, и что Новая Голландия, более значительная по территории, чем Европа, «обеспечит выгодный возврат» <188>. В выступлении Бэнкса ничего не говорилось о политических или стратегических выгодах, а только об условиях выживания.

Другим сторонником этого плана был Дж. М. Матра, уроженец Нью-Йорка, также участник экспедиции Кука. Считают, что именно он был автором первого, вышедшего анонимно в 1771 г., описания путешествия на «Эндоувере» (так назывался корабль Кука). Как считал Матра, климат и почва побережья Ботанического залива благоприятны для выращивания любых европейских, ост-индских и американских культур, и уже через 20–30 лет незначительное число переселенцев совершит настоящую революцию в европейской торговле, защитив господство Великобритании в торговле <189>. Матра не ограничился характеристикой этих торговых преимуществ. По его мнению, колония займет важное стратегическое положение, и это окажет влияние на европейскую политику. В случае войны с Голландией или Испанией поселение в Австралии сможет стать базой для нападения на голландские владения на острове Ява, даже на Испанскую Америку. Итак, для Матры Австралия – это скорее место не для поселения ссыльных, а для свободных колонистов. Австралия может стать приютом американских лоялистов, где они обретут «утраченную удачу» <190>. Как видим, аргументы Матры отличались от аргументов Бэнкса. В поддержку идеи создания колонии на побережье Ботанической бухты высказался адмирал Дж. Янг, долгие годы находившийся на службе Ост-Индской компании, и некоторые другие известные лица, служившие в Индии еще под руководством Клайва (Э. Томпсон, Дж. Колл). Янг полагал, что новая колония должна быть создана как посредством высылки осужденных, так и привлечением свободных поселенцев.

Для рассмотрения вопроса о транспортировке осужденных был создан специальный комитет под председательством лорда Бьючэмпа, который и должен был дать правительству рекомендацию о месте расположения колонии для ссыльных. Определенное влияние на обсуждение вопроса оказало выступление Нэпиана, чиновника Министерства внутренних дел. Он обратил внимание комитета на трудности, возникающие при размещении заключенных в Африке, на то, что Африканская компания отказывалась расселять их в своих фортах и поселениях < 191>. В конечном итоге комитет фактически предоставил правительству свободу действий. Рекомендации были даны в следующем порядке: та часть побережья Африки, которая уже принадлежит британской короне (то есть Гамбия); британские острова в Вест-Индии, и, наконец, «те отдаленные территории, владение которыми не нарушает прав каких-либо европейских монархов или держав» <192>. В августе 1786 г., обосновывая решение о направлении «Первого Флота», Сидней указывал на то, что новая колония сможет получать материалы стратегического значения для кораблестроительных работ из Новой Зеландии или с острова Норфолк: это дает некоторые основания предположить, что министр рассматривал Новый Южный Уэльс как будущую военно-морскую базу.

Целесообразность создания колонии в столь отдаленной от Англии части Земного шара вызывала сомнения некоторых парламентариев. В феврале 1791 г. палата общин потребовала от правительства представить отчеты, относящиеся к Новому Южному Уэльсу: какое количество заключенных отправлено в эту колонию и сколько должно быть послано; каковы расходы на транспортировку и во что обходится снабжение колонии провизией и другими необходимыми материалами, какова стоимость содержания гражданского и военного управления в подобных поселениях <193>. Как видим, сам характер вопросов свидетельствует о сомнении в финансовой целесообразности содержания колонии. Вскоре депутаты получили затребованные материалы <194>. Весьма показательно, что вопрос о Новом Южном Уэльсе был поднят одновременно с обсуждением билля о создании Компании Сьерра-Леоне.

При всем разнообразии подходов и аргументов, которые нашли отражение в работах историков, посвященных анализу причин основания Нового Южного Уэльса, представляется, что эти работы могут быть разделены на две большие группы. К первой группе можно условно отнести те работы, авторы которых исходят из понимания истории Британской империи, при котором ее расширение, в том числе во второй половине ХVIII века, было результатом и следствием определенной и сознательной государственной политики, направленной на укрепление торговых и стратегических интересов Великобритании, в данном случае в Ост-Индии и Тихоокеанском регионе. Так, М. Стэвен отмечал: «Грандиозные амбиции английских купцов определяли заботливые усилия Питта, направленные на перестройку империи. В условиях ограниченных экономических и человеческих ресурсов, находясь в уязвимом политическом положении, его правительство не могло позволить себе никаких проявлений «отсутствия смысла» в политике» <195>. Вторую группу составляют те работы, авторы которых следуют в русле тезиса Дж. Сили об «отсутствии смысла» (точнее, замысла) в колониальной политике Великобритании. При рассмотрении вопроса о создании Нового Южного Уэльса эти исследователи делают упор на то, что, организуя данную колонию, правительство решало вполне конкретную задачу выселения каторжников, разгрузки английских тюрем, снижения социальной напряженности. Сторонники концепций «имперской предначертанности» иногда называли подход своих оппонентов теорией «мусорной свалки». Можно использовать и другой термин, определив вслед за И. Бентамом Новый Южный Уэльс как «не инспектируемую Бастилию».

Дискуссия по поводу причин основания Нового Южного Уэльса приобрела более острый характер в 1950–1960-х гг. Ряд специалистов (К. М. Даллас, Дж. Блэйни, Х. Фрай, А. Фрост и др.) в своих работах подчеркивали, что главным для правительства Великобритании мотивом при основании этой колонии была даже не высылка преступников, а иные, торговые или стратегические (или те и другие) соображения. В этой связи привлекает внимание известная фраза Питта-младшего: «Британская политика – это британская торговля». Критика этих взглядов была дана австралийским историком Г. Мартином. Он полагал, что аргументы в пользу коммерческих и стратегических мотивов не являются в должной мере вескими. По его мнению, ссылки на Матру сами по себе не доказывают, что правительство именно так и оценивало перспективы в этом регионе. С другой стороны, Стивен рассмотрела значение Нового Южного Уэльса в контексте коммерческих интересов Великобритании в Тихоокеанском регионе, особенно для пушной торговли, китобойного и тюленьего промыслов: «Политики могли бездействовать, когда звучали гуманитарные призывы к исправлению преступников, но только до того времени, пока не стало ясно, что движение за моря вносит вклад в увеличение национального богатства» <196>. Если Стивен писала о британских торговых интересах в Тихоокеанском регионе, что для Фрая и Фроста ключ к пониманию мотивов британского правительства лежит в его политике в Ост-Индии <197>. Фрост, отрицая теорию «мусорной свалки», подчеркивал стремление Франции взять реванш в Индии и вытеснить Англию с тех позиций, которые она занимала в восточной торговле. Судьба англо-французского соперничества в 80-е гг. ХVIII в. решалась в зависимости от того, кто сумеет первым создать надежную базу на Дальнем Востоке, способную снабжать флот, действовавший в ост-индских морях, всем необходимым. Фрост утверждал, что Питт и его советники разрабатывали свой «имперский план», в целях восстановления империи в условиях агрессивности со стороны Франции.

Характерна дискуссия между Фростом и историком М. Гиллен на страницах журнала «Инглиш хисторикал ревью». В октябре 1982 г. в нем был опубликован материал Гиллен под характерным названием «Решение о Ботанической бухте, 1786: ссыльные, не империя» <198>. Фрост назвал эту статью проявлением «ретроградства» и писал, что главный интерес администрации Питта состоял в том, чтобы получить стратегически важные материалы для строительства флота в юго-западной части Тихого океана. В ответ на это Гиллен отмечала: «Лен не культивировали, специалисты по кораблестроению не были посланы, заключенные не строили доков. Не было никакого плана создавать, развивать или использовать Новый Южный Уэльс в качестве стратегической базы. В этом историческая истина, а все остальное – это воображение» <199>. Д. Макэй оспорил мнение, будто потеря североамериканских колоний привела к появлению «нового направления в имперском мышлении». Те, кто шел «в кильватере за Куком», отнюдь не следовали четкому правительственному плану, а чаще всего действовали во имя собственных доходов, приноравливаясь к существовавшим имперским структурам <200>. Итак, можно констатировать, что в течение последних десятилетий спор о причинах колонизации Австралии продолжался. Маршалл заметил: «Новый Южный Уэльс должен был спасти Англию от преступников. Предполагались ли при этом другие выгоды, является предметом ожесточенной полемики. Нет никакого сомнения, что проблема вывоза осужденных стояла крайне остро. Соблазнительно объяснить решение выслать преступников в столь дальнее поселение при больших финансовых затратах существованием стратегического плана проникновения в Тихоокеанский регион. В поддержку такого предположения написано немало, но решающего доказательства для подтверждения еще не найдено» <201>.

Как можно было видеть, вопрос о создании колонии Новый Южный Уэльс увязывается рядом исследователей со стремлением Великобритании расширить свою торговлю с Китаем. В конце ХVIII в. еще не шло речи о подчинении Китая прямому политическому влиянию Англии, тем более о колониальной агрессии. Тем не менее уже во второй половине ХVIII в. исследователи обнаруживали «корни» британской колониальной политики в этой стране. Такой подход в известной степени подтвержден работами тех зарубежных специалистов, которые согласны с концепцией Дж. Галлахера и Р. Робинсона о «неформальной империи влияния». В соответствии с их концепцией собственно Британская империя представляла собой лишь верхушку айсберга, главная подводная часть которого – страны и территории, находившиеся, оставаясь формально политически независимыми от Великобритании, под ее фактическим и жестким контролем <202>. К числу этих стран можно отнести и Китай. Вопрос о политике Англии в Китае также связан с темой «великого колониального замысла». Проблема состоит в том, действительно ли Китай занимал некое место в имперских планах правительства Питта-младшего, и если занимал, то каким было это место. Вопрос в том, что составляло главный предмет забот правительства Великобритании, когда оно направляло в Китай посольства Каткарта, а затем Макартни: защита прав купцов, или это было только внешним прикрытием истинных имперских замыслов.

Эта проблема не является надуманной: сами руководители британского правительства осознавали, что пример Индии будет находиться перед глазами императора и его мандаринов, ибо начало колонизации Индии тоже происходило под лозунгом защиты торговых интересов. В сентябре 1792 г. Дандас подписал инструкции направлявшемуся в Китай лорду Макартни, в которых говорилось: «Наши намерения чисто коммерческие, у нас нет ни малейшего стремления к получению каких-либо территорий, мы не хотим иметь военных укреплений, мы хотим только того, чтобы китайское правительство защитило наших купцов и агентов. Вы должны быть готовы отклонить любые подозрения, которые могут возникнуть в связи с тем, что мы сейчас господствуем в Индии. Следует отвечать, что такая ситуация создалась без специальных намерений с нашей стороны, а лишь из необходимости самозащиты от угнетения со стороны мятежных навабов, которые в ущерб нам вступали в союзы с другими европейскими нациями и нарушали права, предоставленные нам императором. Должно подчеркнуть, что другие европейские нации развивают мысль о том, что подданные Великобритании опасны тем, что повсюду ставят целью территориальную экспансию. Нет ничего более лживого, чем такие представления» <203>.

Представляется, что заявление Дандаса было достаточно искренним. В начале 90-х гг. ХVIII в. у Великобритании действительно не было оснований рассчитывать на то, что удастся создать британские укрепленные военно-торговые поселения на китайской территории. Это не значит, что в Англии не было «горячих голов», опьяненных успехами в Индии и с сожалением смотревших на Китай как на сказочное Эльдорадо, богатства которого по-прежнему скрыты от них. Еще в 1769 г. А. Далримпл опубликовал «План расширения торговли королевства и Ост-Индской компании», в котором, в частности, развивалась идея более активного внедрения в китайский рынок. Однако наиболее убедительным доказательством существования экспансионистских устремлений в отношении Китая в правящей элите Великобритании является признание самого лорда Макартни. Пытаясь проанализировать причины провала своей дипломатической миссии, он, в частности, писал в дневнике: «Проект, направленный на захват китайской территории, который, как я слышал, принадлежит покойному лорду Клайву, слишком безумен, чтобы говорить о нем всерьез, особенно если можно мирно получить то, для чего предлагают действовать иначе. Благодаря моему посольству китайцы узнали нас, и это заставит их думать о нас правильно и поступать в соответствии с этим в будущем» <204>.

С начала ХVIII в. Ост-Индская компания обладала монополией на торговлю с Китаем. Уже тогда сложился порядок, в соответствии с которым европейцы могли торговать только с узкой группой китайских купцов, составивших привилегированную корпорацию Ко-Хонг. В 1755 г. этот порядок был утвержден окончательно, а с 1757 г. появление европейских кораблей в каких-либо портах, кроме Кантона, было полностью запрещено. Этот порядок вошел в историю как «кантонская система» и был подтвержден указом императора Цяньлуна в 1760 г. <205>. Рост торговых операций и препятствия, нараставшие в англо-китайской торговле, заставляли Ост-Индскую компанию просить правительство направить посольство к императору-богдыхану для отмены этих ограничений. Дополнительным основанием для организации посольства была необходимость урегулирования вопроса о судьбе британских подданных, попадавших под юрисдикцию китайских властей, которых держали как заложников.

Принципиальное решение о посольстве было принято в Англии в 1787 г. Послом назначили полковника Ч. Каткарта, имевший опыт службы в Бенгалии. В своей записке он выразил мнение, что посольство будет иметь шанс на успех только в том случае, если оно будет отправлено не от имени компании (как это не раз делалось в Индии), а от имени короны. При обсуждении задач посольства Каткарт встречался с Питтом, неоднократно с Дандасом, с директорами компании. Дебатировался, в частности, вопрос, куда должен прибыть посольский корабль. Представитель компании в Кантоне Т. Фитцхью настоятельно рекомендовал избрать Кантон, единственный открытый для европейцев порт. Он предупреждал: «Правительство Китая гордо и высокомерно. Оно с презрением смотрит на иностранцев. Его невежество в отношении наших возможностей дает ему уверенность в собственных силах, и она укрепляется за счет побед, одержанных над соседними татарскими ордами, и я думаю, что на посольство они смотрят только как на признание собственного превосходства» <206>. Осторожный Фитцхью рекомендовал приурочить посольство к 75-летию императора Цяньлуна, то есть отложить его до 1794 г. Посольство Каткарта не состоялось: на пути в Китай он скончался.

В 1792 г. новая миссия была поручена опытному дипломату лорду Макартни (служившему и в России). Он полагал, надо решать как коммерческие, так и политические задачи. К числу коммерческих задач относилась отмена ограничений в области торговли, открытие новых портов для британских купцов, уничтожение или уменьшение таможенных сборов, создание одной-двух новых факторий в Китае, заключение торгового договора с целью распространения британской торговли по всему Китаю. В плане политическом речь шла о сборе разнообразной информации о Китае, о характере отношений Китая с другими странами, в частности, с Россией. Посол должен был заверить правителей Китая в отсутствии у Великобритании устремлений к территориальной экспансии. Инструкции от Ост-Индской компании также предусматривали изучение состояния русско-китайских торговых отношений. В целом они были составлены в умеренном духе: руководители компании явно опасались, как бы посольство еще более не испортило ее положения в этой стране. Красной нитью через эти инструкции проходила мысль: «Пытаясь добиться улучшения положения дел, совершенно необходимо проявить величайшую осмотрительность» <207>. Посольство должно было поставить вопрос об открытии постоянной миссии Великобритании в Пекине.

В сентябре 1792 г. посольство Макартни отплыло из Англии, а через год он встречался с высшими чиновниками Поднебесной, в том числе с главным фаворитом Цяньлуна Хэ Шэнем. Макартни развивал мысль о миролюбии Англии, доказывал взаимную выгоду, которую могут получить обе страны от торговли. Английская миссия была принята вежливо, англичанам показали достопримечательности столицы, посол получил аудиенцию у императора, однако, ссылаясь на традиции, в разрешении иметь постоянное посольство в Пекине отказали. 5 октября, когда Макартни еще надеялся на благоприятный результат своей миссии, во все провинции страны был отослан секретный императорский указ, предостерегавший против англичан. 7 октября Макартни был вручен ответ, смысл которого состоял в том, что английский посол был настолько дерзок, что посмел вручить богдыхану просьбы, идущие вразрез с обычаями страны. Макартни, подходивший к своей миссии с европейскими мерками, недоумевал. 13 октября он писал в дневнике: «Как можно понять противоречия, которые проявились в действиях китайского правительства по отношению к нам? Они приняли нас с величайшим отличием, демонстрируя знаки исключительного расположения и внимания, сам главный министр в течение двух дней показывал и, как Цицерон, описывал их сады и дворцы, нам предоставили изысканные развлечения. И меньше чем через два месяца нам пожелали скорее убираться, отказали во всех просьбах без какого-либо намека на вежливость, ускорили наш отъезд и оставили нас неудовлетворенными. Я должен распутать эту тайну <208>.

Грамота, врученная китайцами в адрес Георга III, была недвусмысленно враждебна: «Заключаю, что просьбы, высказанные твоим послом; направлены против законов и порядков нашей империи и в то же время совершенно бесполезны, и я не могу согласиться с ними. Я предостерегаю тебя, король, поступать в точности с моими намерениями, чтобы мы могли сохранить мир и дружбу. Исходя из настойчивости твоего посла, я должен еще раз предупредить на случай, если Ваше Величество пошлет корабли в Нин-по, Шусан, Тянцзинь или другие места. Наш закон исключительно суров в таких делах, и я буду вынужден приказать своим мандаринам атаковать твои корабли, чтобы очистить эти порты; это будет большой бедой, и все старания твоих купцов будут сразу разрушены. И ты не сможешь жаловаться, что я заранее не предупреждал тебя» <209>. Данный текст не требует дополнительных комментариев. Посольство Макартни потерпело провал: ни одно из ходатайств не было удовлетворено, самих англичан по-прежнему рассматривали как далекий варварский народ. Макартни не испытывал иллюзий относительно итогов посольства, хотя и надеялся, что его миссия впечатлила китайцев и пробила первую брешь в китайской «закрытости». Он объяснял неудачу интригами со стороны ряда мандаринов, а также со стороны голландцев, португальцев и других европейцев из Кантона. Дело также в том, что император и правящая верхушка «стремились оградиться от иностранцев и иностранных идей, чтобы сохранить полный контроль над народом и скрыть слабость государства» <210>. Иногда в литературе высказывалось мнение, что причиной неудачи было то, что посол отказался подчиниться традиционному ритуалу, требовавшему опуститься на колени и стучать об пол головой перед императором <211>. Обзор посольств Каткарта и Макартни показывает, что действия Великобритании в Китае вписываются в общую тенденцию активизации ее политики на Востоке. Оснований считать, что в конце ХVIII в. в правящих кругах Англии существовав конкретный план закабаления Китая, нет. При этом очевидно, что в отношении Поднебесной империи англичане пытались действовать по тому же сценарию, который успешно «сработал» в Индии: расширение привилегий купцов – создание находившихся под британской юрисдикцией факторий – экономическое и политическое господство.

Примечания

1. Tucker R. W., Hendrickson D. C. The Fall of the First British Empire. Origins of the War of American Independence. L., 1982. P. 61.

2. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 142. Л. 14 об.–15.

3. Anrews Ch. Op. cit. V. IV. P. 422.

4. Cм.: Tucker R. W., Hendrikson D. C. Op. cit. P. 67.

5. Цит. по: Ibidem.

6. Cм.: Christie J. R. Crisis of Empire: Great Britain and the American Colonies 1754–1783. L., 1966.

7. Wickwire Fr. B. British Subministers and Colonial America 17631783. Princeton. 1966. P. 97.

8. Barrow Th. Op. cit. P. 185.

9. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 153. Л. 7 об.

10. Там же. Д. 154. Л. 41.

11. Tucker R. W., Hendrikson D. C. Op. cit. P. 127.

12. Bullion J. L. A Great and Necessary Measure. George Grenville and the Genesis of the Stamp Act 1763–1765. Columbia. 1982. P. 4.

13. Anecdotes of the Life of… William Pitt. V. I. P. 290.

14. The British Cicero. V. II. P. 4.

15. Ibid. P. 6; Parl. Hist. V. 16. C. 107.

16. Tucker R. W., Hendrikson D. C. Op. cit. P. 225.

17. Thomas P. British Politics and the Stamp Act. P. 364.

18. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 170. Л. 192.

19. Цит. по: Зубков А. Ю. Английская корона и американские колонии накануне войны за независимость // Вопросы истории. 1983. № 1 1 С. 171.

20. The Works of Right Hon. Edmund Burke. V. II. L., 1826. P. 3.

21. Perry K. Op. cit. P. 43.

22. Цит. no: Tucker R. W., Hendrikson D. C. Op. cit. P. 235.

23. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 190. Л. 97–97 об.

24. Там же. Л. 108.

25. Christie J., Labaree B. W. Empire or Independence 1760–1776. N. Y. 1976. P. 100.

26. Harlow V. T. Op. cit. V. I. P. 191.

27. Ibid. P. 194.

28. Ibid. P. 195.

29. Tucker R. W., Hendrikson D. C. Op. cit. P. 248–249.

30. Thomas P. The Townshend Duties Crisis. Oxford. 1987. P. 266–267.

31. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 204. Л. 59–59 об.

32. Там же. Л. 28 об.

33. Perry К. Op. cit. P. 52.

34. Spector М. М. An American Department of the British Government 1768–1782. N. Y. 1976. P. 20.

35. The Works of… Edmund Burke. V. II. P. 106.

36. Ibid. P. 1 18.

37. Новая и новейшая история. 1982. № 2. С. 59. См. также: Tucker R. W., Hendrikson D. C. Op. cit. P. 284.

38. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 230. Л. 12–13.

39. Там же. Л. 28–28 об.

40. Tucker R. W., Hendrikson D. C. Op. cit. P. 291.

41. Реrrу К. Op. cit. P. 70–71.

42. Ibid. P. 74.

43. Новая и новейшая история. 1982. № 2. С. 61.

44. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 261. Л. 78.

45. The British Cicero. V. II. P. 9.

46. См.: Согрин В. В. Идейные течения в Американской революции ХVIII века. М., 1980. С. 100.

47. Новая и новейшая история. 1982. № 2. С. 64.

48. Anecdotes of the Life of… W. Pitt. V. 2. P. 120.

49. Tucker R. W., Hendrikson D. C. Op. cit. P. 398.

50. Political Tracts. L., 1776. P. 160.

51. Four Letters on Important National Subjects. By J. Tucker. L., 1773. P. 7;. Ragatz L. The Fall of the Planter Class in the British Caribbean, 1763–1833. N. Y. 1963. P. VII.

52. American Revolution and the West Indies / Ed. by Ch. W. Tooth. N. Y. 1975. P. 9.

53. Carrington C. H. H. The American Revolution and the British West Indies Economy // British Capitalism and Caribbean Slavery. Cambridge. 1987. P. 135–162.

54. Ward J. R. British West Indian Slavery 1750–1834. Oxford. 1988. P. 7.

55. Duffy M. Soldiers, Sugar and Seapower. Oxford. 1987. P. 13.

56. Remarks on a Letter Addressed to Two Great Men. L., 1760. P. 46.

57. Beer G. L. British Colonial Policy 1754–1765. Gloucaster. 1958. P. 139.

58. The French Canadians, 1759–1766: Conquered? Half-conquered? Liberated? Vancouver. 1966. P. 28.

59. Lloyd T. Op. cit. P. 83.

60. Graham J. British Policy and Canada 1774–1791. L., 1968. P. 6.

61. Бродель Ф. Время мира. М., 1992. С. 423.

62. A Letter from a West Indian Merchant to a Gentleman at Tiunbridge. L., 1762. P. 4.

63. Massie J. A Historical Account of the Naval Power of France from its First Foundation to the Present Time. L., 1762. P. 19.

64. Pares R. War and Trade in the West Indies 1739-1763. Oxford. 1936. P. 219– 22 4 .

65. Ibid. P. 224.

66. Williams E. Capitalism and Slavery. N. Y., 1980. Русский перевод более раннего издания: Вильямс Э. Капитализм и рабство. М. 1955.

67. См., напр.: British Capitalism and Caribbean Slavery. The Legacy of Eric Williams / Ed. by B. L. Solow and S. L. Engerman. Cambridge. 1987.

68. Ibid. P. 10.

69. Fage J. D. A History of West Africa. An Introductory Survey. Cambridge. 1969. P. l12.

70. Richardson R. K. Op. cit. P. 5.

71. Drescher S. Econocide: British Slavery in the Era of Abolition. Pittsbuig. 1977.

72. Metcalf G. Op. cit. P. 233.

73. The Classical Period… V. II. P. 428–429.

74. Ibid. P. 317–318.

75. Ibid. P. 323.

76. Metcalf G. Op. cit. P. 233.

77. The Classical Period. . V. II. P. 265–266.

78. Lloyd T. Op. cit. P. 83.

79. Goodling E. Op. cit. P. 20.

80. Newberry C. W. British Policy Towards West Africa. Select Documents 1786– 1874. Oxford. 1965. P. 3.

81. Klingberg Fr. J. The Antislavery Movement in England. A Study in English Humanitarism. N. Y., 1968. P. 66.

82. Coupland R. Wilberforce. L., 1945. P. 83.

83. The British Colonial Developments, 1774–1834 / Ed. by V. Harlow and Fr. Madden. Oxford. 1953. P. 525.

84. Parl. Hist. V. 27. C. 495–506.

85. Goveia E. Slave Society in the British Leeward Islands at the End of the Eighteenth Century. New Haven. 1965. P. 44.

86. Parl. Hist. V. 29. C. 250–262.

87. Ibid. C. 335; 354.

88. См.: Ibid. V. 28. Cc. 31 1–315; 71 1–714; V. 29. C. 250–359.

89. Clingberg Fr. Op. cit. P. 94.

90. Newberry C. W. Op. cit. P. 182.

91. Curtin D. The Image of Africa. British Idea and Action, 1780-1850. Madison. 1964. P. 101–102.

92. JHC. V. XLVI. P 442–454.

93. George C. The Rise of the British West Africa. N. Y., 1968. P. 17.

94. Gardner B. The African Dream. N. Y., 1970. P. 6.

95. Тишков В. А. Освободительное движение в колониальной Канаде. М., 1978. С. 9.

96. Там же. С. 18.

97. См.: Burt A. L. The Old Province of Quebec. Toronto. 1933; Creighton D. The Empire of St Lawrence. Boston. 1958.

98. Lower A. Colony to Nation. A History of Canada. Toronto. 1964.

99. Coupland R. The Quebec Act. A Study of Statesmanship. Oxford. 1968.

100. Graham G. S. British Policy and Canada 1774–1791. Westport. 1974; Idem. Britain and Canada. L., 943; Idem. A Concise History of Canada. L., 1968.

101. Harlow V. T. Op. cit. V. I. P. 773.

102. Тишков В. А. Указ. соч. С. 30.

103. Canadian Archives. 1759–1791 / Ed. by A. Shortt and A. Doughty. Ottawa 1918. P. 71.

104. Lower A. Op. cit. P. 72.

105. The French Canadians. P. 102.

106. Graham G. S. Britain and Canada. P. 7.

107. The French Canadians… P. 77.

108. Canadian Archives. P. 232–235.

109. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 191. Л. 146 об.–147.

110. Там же. Д. 203. JI. 139–139 об.

111. Creighton D. Op. cit. P. 40.

112. Fitzmourice J. Quebec and Canada. Past, Present, Future. N. Y., 1985. P 11.

113. Harlow V. T. Op. cit. V. II. P. 680.

114. Lower A. Op. cit. P. 75.

115. Parl. Hist. V. 17. C. 1406.

116. Ibid. C. 357–1358; 1359–1361.

117. Ibid. C. 1358.

118. Ibid. C. 1362.

119. Ibid. C. 1368.

120. Ibid. C. 1370.

121. Ibid. C. 1374.

122. Bergeron L. The History of Quebec. Toronto. 1978. P. 51.

123. Harlow V. T. Op. cit. V. II. P. 688–689.

124. Political Tracts Containing The False Alarm; Falkland’s Islands; The Patriot; and; Taxation nor Tyranne. L., 1776. P. 153.

125. Ward J. M. Colonial Self-Government. The British Experience 1759–1856. L. 1976. P. 12.

126. Parl. Hist. V. 23. C. 409.

127. Harlow V. T. Op. cit. V. II. P. 733–735.

128. British Colonial Developments. P. 194.

129. Ward J. M. Op. cit. P. 13.

130. British Colonial Developments P. 205.

131. Parl. Hist. V. 28. C. 1377.

132. Ward J. M. Op. cit. P. 17.

133. Harlow V. T. Op. cit. V. II. P. 432.

134. Anecdotes of the Life… of William Pitt. V. I. Ch. XVIII.

135. Muir R. The Making of the British India Lahore. 1969. P 63–64.

136. The Journal of Imperial and Commonwealth History. V. 21. Jan. 1993. P 46.

137. Gardner B. The East India Company. A History. L., 1971. P. 94.

138. Антонова К. А. Британское завоевание Индии в ХVIII веке. М., 1958. С. 101.

139. Marshall Р. Problems of Empire. P. 29.

140. Parl. Hist. V. 23. С. 1226.

141. Philips C. H. The East India Company 1784–1834. Manchester. 1961. P. 23.

142. АВПРИ. Ф. 35/6. Д 179. Л. 73.

143. Там же. Л. 73 об.–74.

144. Marshall P. Problems of Empire. P. 30.

145. АВПРИ. ф. 35/6. Д. 190. Л. 3.

146. Там же. Л. 55 об.

147. Там же. Д. 191. Л. 53–53 об.

148. Chandhun N. G. Cartier. Governor of Bengal, 1769–1772. Calcutta. 1970. P. 71.

149. Parl. Hist. V. 17. C. 833.

150. Ibid. C. 833–834.

151. Ibid. C. 835–836.

152. Marshall P Problems of Empire. P. 171–172.

153. Parl. Hist. V. 17. C. 908–909.

154. Ibid. C. 912.

155. Ibid C. 902.

156. АВПРИ. Ф. 35/6. Д. 261. Л. 79.

157. Там же. Л. 16.

158. Marshall P. Problems of Empire. P. 35.

159. The Works of… Edmund Burke. V. XI. L., 1826. P. 45-47.

160. Marshall P. Problems of Empire. P. 155–156.

161. Wilson P. W. William Pitt, the Younger. N. Y., 1933. P. 45.

162. Parl. Hist. V. 23. C. 1276.

163. JHL. V. XXXVI1. P. 18.

164. The Works of… Edmund Burke. V. IV. L., 1826, P. 40.

165. Ibid. P. 13.

166. Parl. Hist. V. 24. C. 10–11.

167. Ibid. C. 28–29.

168. The British Cicero. V. II. P. 153.

169. Parl. Hist. V. 24. C. 322.

170. Ibid. C. 393.

171. Philips C. H. Op. cit. P. 31.

172. The British Cicero. V. II. P. 167.

173. Marshall P. Problems of Empire. P. 44.

174. Philips C. H. Op. cit. P. 33–34.

175. Ibid. P. 41–42.

176. Marshall P. Problems of Empire. P. 46.

177. Цит. по: Антонова K. A. Указ. соч. С. 133.

178. Philips C. H. Op. cit. P. 52.

179. Тарле Е. В. Очерки истории колониальной политики… С. 358–359.

180. Robertson J. The Captain Cook Myth. L., 1981. P. 68.

181. Ibid. P. 68–69.

182. The Voyages of Captain James Cook. L., 1949. P. 67.

183. Fitzpatrick Br. British Imperialism and Australia 1783–1833. Economic History of Australia. L., 1939. P. 17.

184. British Colonial Developments. P. 6–7.

185. Hyam R., Martin G. Op. cit. P. 47.

186. Ibid. P. 59.

187. JHC. V. XXVII. P. 31 1–314. См. также: Sources of Australian History / Selected and Edited by M. Clark L., 1957. P. 61–62.

188. Cм.: Frost A. Convicts and Empire. P. 13–14.

189. British Colonial Developments. P. 428–430.

190. Ibid. P. 433–434.

191. Sources of Australian History. P. 67–69.

192. JHC. V. XLVI. P. 162.

193. Ibid P. 334.

194. Steven M. Trade, Tactics and Territory. Britain in the Pacific 1783–1823. Melbourne. 1983. P. 106.

195. Ibid. P. 122.

196. Fry H. «Cathay and the Way-thither»: The Background to Botany Bay // HS. XIV (1969–1970); Frost A. Convicts and Empire.

197. English Historical Review. V. XCVII. N 385. P. 740–766.

198. Ibid. V. C. N 395. P. 330.

199. Mackay D. Op. cit. P 192.

200. British Politics and Society from Walpole to Pitt. P. 189.

201. Gallacher J. Robinson R. E. The Imperialism of Free Trade / Econ. Hist. Rev. 2nd ser. VI (1953); См. об этом: Cain P. J., Hopkins A. G. British Imperialism. Innovation and Expansion 1688–1914. L., N. Y. 1993. P. 7.

202. British Colonial Developments. P. 46–47.

203. Robbins H. Our First Ambassador to China. The Life and Correspondence of George, Earl of Macartney. L., 1908. P. 386.

204. Pritchard E. H. The Crucial Years of the Anglo-Chinese Relations, 1750– 1800. Washington. 1936. P. 133–134.

205. British Colonial Developments. P. 44–45.

206. Ibid. P. 49.

207. Robbins H. Op. cit. P. 347.

208. British Colonial Developments. P. 52.

209. Pritchard E. H. Op. cit. P. 365.

210. History Today. V. 43. 1993. Nov. P 28-34.

Заключение

В ХVIII в. внешняя и колониальная политика находилась под более пристальным общественным вниманием, чем в XVII в., хотя общественное мнение не превратилось в решающий фактор выработки мер в этой области. Окончательные решения по международным делам по-прежнему принимались узким кругом лиц в обстановке секретности. Правительственные кабинеты обладали широкими возможностями для манипулирования мнением парламентариев и стремились в минимальной степени информировать парламент о своей деятельности в сфере внешней политики. И все же возросшая «открытость» в обсуждении внешнеполитических вопросов вела к усилению политической борьбы в правительстве, парламенте и прессе. Менее всего известно о разногласиях в правительстве, однако имеющиеся источники (архивные, мемуарные и др.) позволяют считать, что соперничество между министрами было обычным явлением. Как правило, оно имело личный характер (соображения карьеры, близость к монарху и т. д.) в сочетании с расхождениями по принципиальным вопросам. Так, расхождения по вопросам внешней политики во многом определяли соперничество между Оксфордом и Болингброком в период заключения Утрехтского мира, противодействие группировок Стэнхопа-Сандерленда и Уолпола-Тауншенда после прихода к власти Георга I, противостояние Уолпола Картерету, а позднее Таушленду в 1720-е гг., разногласия Пэлхэмов и Картерета в годы войны за австрийское наследство, споры по вопросам военной стратегии в годы Семилетней войны, борьбу политических группировок в 1760–1780-е гг.

Поскольку парламентские дебаты в основном опубликованы, судить о политической борьбе в парламенте легче. Хотя степень влияния парламентских дискуссий на формирование внешней политики иногда трудно определить, можно согласиться с выводом традиционной либеральной историографии, что роль парламента в этих вопросах возросла в ХVIII в. На протяжении всего ХVIII в. критика внешней политики являлась одним из эффективных рычагов парламентской оппозиции. Обсуждению в парламенте сопутствовала борьба различных мнений в прессе. «Памфлетная война» продолжалась на протяжении всего ХVIII в. Тем не менее требуется осторожность в оценке характера и степени влияния общественного мнения на выработку решений в сфере внешней политики. Дело не только в том, насколько «свободны» были государственные деятели от необходимости следовать ему, но и в том, что, по выражению Блэка, «существовало не одно общественное мнение, а многие мнения».

Конфликт по вопросам внешней и колониальной политики, как и общественная борьба в целом, отразил различие интересов отдельных социальных групп населения. Оппозиция обычно определяла собственную позицию как мнение «страны», т. е. большинства населения. Этому противопоставлялись действия узкой группы лиц, которые, находясь у трона, ведут политику в корыстных интересах, отличных от национальных интересов Великобритании. Политические лидеры постоянно апеллировали к идеям патриотизма, очень часто трактуя их с демагогических позиций в собственных политических интересах. В известной степени политическая борьба отражала некоторые тенденции в социально-экономическом развитии Великобритании в ХVIII в. Вигов считали партией городской, буржуазной, связанной с интересами финансового капитала. Тори часто рассматривалась как сельская партия, партия «земельного интереса». Это деление существовало только в виде тенденции. Разве не были лидеры вигов крупными землевладельцами? Разве многие тори не были вовлечены в предпринимательскую деятельность? Не случайно уже после войны за испанское наследство многие современники считали, что различие партийных принципов, рожденных Славной революцией, уходит в прошлое.

В ХVIII в. Англия действительно находилась на пути социальных, экономических и политических изменений, однако эти сдвиги не были прямым и скорым результатом Славной революции. Господствующие экономические и политические позиции занимала земельная аристократия, представлявшая собой достаточно замкнутую группу. На принятие решений в области внешней и колониальной политики также оказывала влияние верхушка купечества, занятая главным образом внешней торговлей. В ХVIII в. английские короли сохраняли значительную власть, особенно в области внешней политики, остававшейся прерогативой монарха. Окончательное принятие решений в сфере внешней и колониальной политики принадлежало короне.

В Англии развивались партии тори и вигов, и деление на эти партии имело немалое значение для политической борьбы. Поскольку степень единства внутри партий была невелика, разногласия по данным вопросам зачастую возникали и внутри политических партий и группировок. Не было «чисто» вигской или «чисто» торийской внешней политики. И торийский «изоляционизм», и вигское активное вмешательство на континенте, являлись необходимыми элементами, дополнявшими друг друга. В то же время именно эти платформы и составили ядро дебатов в области внешней политики. Должна ли Англия, будучи частью Европы, вести активную политику на континенте, или, как островному государству, ей предназначено избегать этого, сосредоточив усилия на торговле и колониальной экспансии? Приверженность концепции «голубой воды» помогала создавать политические капиталы, но на практике следовать ей в полном объеме было невозможно: Англия не могла игнорировать происходившие на континенте события.

Важным предметом для дискуссий остается вопрос о факторах внешней политики. Если на протяжении долгого времени большинство историков исходило из того, что внешняя политика Англии была подчинена интересам зашиты национальной промышленности и торговли, а со второй половины ХVIII в. и обеспечению расширения Британской империи, то в некоторых работах последних лет делается акцент на другом. Само понятие торговых интересов было в известной степени абстрактным, а действия разных коммерческих групп не всегда совпадали. Дискуссии между исследователями касаются также роли религиозного и династического факторов в международных отношениях в ХVIII в., которые, как представляется, имели важное значение.

Один из важных выводов, который сформулирован по итогам данного исследования, состоит в том, что в ХVIII в. европейская политика продолжала оставаться ведущим элементом в системе «внешняя-колониальная политика». Принимая решения по колониальным делам, министры и члены парламента, прежде всего, учитывали соображения, связанные с расстановкой сил в самой Европе: в эпоху, когда идеи меркантилизма еще сохраняли свое значение, колонии оставались для многих британских политиков лишь «довеском», который улучшает баланс сил на европейском континенте в пользу Англии. Именно этим во многом объясняется политика «благотворного пренебрежения». Даже во второй половине ХVIII в., когда колониальная экспансия ускорилась, а внимание к колониям возросло, одной из главных целей реформ в области колониального управления было сохранение преимуществ над соперниками в Европе, прежде всего над Францией. Другим важным фактором, определявшим колониальную политику и ход соответствующих дебатов в парламенте и обществе, было то, что происходило непосредственно в колониях. События в колониях и те последствия, которые они имели в самой Англии, подталкивали министров к разработке колониальной политики. «Имперского плана» построения Второй Британской империи взамен утраченных североамериканских колоний не существовало, однако расширение империи было закономерным процессом, отражавшим социально-политические и идейные сдвиги, происходившие в британском обществе.

Проведенный анализ опровергает мнение историков Британской империи, которые утверждали, что политическая борьба началась только после заключения Парижского мира, когда была выдвинута имперская программа Гренвила. На самом деле уже с начала ХVIII в. предметом острых споров в парламенте являлся вопрос об изъятии хартий собственнических и привилегированных колоний. Он не был решен, так как затрагивал не только интересы самих колонистов, но и влиятельных политических кругов в метрополии. Другим вопросом политической борьбы был вопрос об объединении в той или иной форме американских владений Великобритании. Разногласия по нему свидетельствуют, что в правящих кругах не было единства в понимании того, что является наилучшим дня управления колониями в Америке: принцип «разделяй и властвуй», или политика усиления централизации.

Требуют уточнения традиционная характеристика колониальной политики в Америке до 1760-х гг. как политики «благотворного пренебрежения». Действительно, назначение на должности в колониях часто было средством для политического вознаграждения, а руководители Британской империи, уделяя основное внимание европейской политике, предпочитали не проявлять в Америке особой жесткости. В то же время в колониальной политике Англии были «всплески» активности, пришедшиеся на войну за испанское наследство, конец 20-х – начало 30-х гг., конец 40-х – начало 50-х гг. Уже с начала ХVIII в. в колониальной политике обнаруживаются две тенденции: умеренная, частью которой и было «благотворное пренебрежение», и жесткая, направленная на усиление контроля над колониями, на укрепление власти губернаторов, влияние которых ощутимо падало при возвышении ассамблей. В целом британская политика представляла собой симбиоз этих тенденций, складывавшийся подчас под влиянием обстоятельств и конкретных политиков, и потому она не была последовательной.

В историографии преобладает оценка колониальной политики Великобритании в 1763–1774 гг. как политики «давления», ограничения свобод американцев. Эта оценка происходит от «Декларации независимости» и других документов, отражавших «американское» понимание причин войны за независимость. На самом деле законодательство английских властей ни в чем (может быть, за исключением быстро отмененного гербового сбора) не нарушало традиционных принципов взаимоотношений между метрополией и колониями в Америке. Британская политика накануне Американской революции отличалась в большей степени непоследовательностью и нерешительностью, чем жесткостью и произволом. Причины Американской революции лежали не в усилении давления метрополии, а в том, что развитие экономики и политическая самостоятельность колоний достигли такой степени, что требование полной независимости было лишь делом времени.

Представляется также, что неправильно говорить о политике Великобритании в Вест-Индии как о политике «давления». Там скорее проводилась политика, складывавшаяся из непоследовательных и часто противоречивых рекомендаций губернаторам. Даже требуя от них решительных действий, метрополия редко подкрепляла эти требования действенной поддержкой. Противоречивая и не всегда твердая имперская политика была одним из источников не прекращавшегося конфликта между губернаторами и ассамблеями. Противоречия в имперской политике в Вест-Индии явились отражением политической борьбы в правящих кругах и парламенте Великобритании. Примером могут служить разногласия между «вест-индским» и «североамериканским» интересами, проявившиеся при обсуждении Паточного и Сахарного актов, дискуссии по поводу условий Парижского мира (Канада или Гваделупа?), острая политическая борьба по вопросу об отмене работорговли в конце 80-х – начале 90-х гг.

После завоевания Канады в действиях британских властей, как в метрополии, так и в самой колонии, прослеживаются три тенденции: к насильственной и быстрой англизации при насаждении англиканства; к постепенной англизации при поощрении эмиграции англоязычного населения и ограничения прав католической церкви; к сохранению в общих чертах прежних законов, действовавших при французах, сохранению старых форм землевладения и феодальных повинностей абитанов, а также привилегий католической церкви. Соотношение этих тенденций во многом зависело от развития политической борьбы в самой Англии, на что влиял ряд факторов: местные условия колонии, где англоязычное население в течение длительного времени было в незначительном меньшинстве; позиция губернаторов, видевших в поддержке франкоязычной знати и католической церкви условие, необходимое для сохранения стабильности в колонии; идеологические разногласия в правящих кругах Англии, когда, с одной стороны, антикатолицизм рассматривался как важнейшая составляющая патриотической политики, с другой стороны, происходило распространение идей Просвещения и терпимости; стремление сохранить Канаду вопреки реваншистским желаниям Франции и агрессивности США.

В отношении Индии можно заметить, что со времени битвы при Плесси до принятия Акта Питта-младшего в правящих кругах Великобритании прослеживались две тенденции, «умеренная», сторонники которой исходили из того, что главная задача компании по-прежнему торговая; сторонники «экспансионистской» тенденции выступали за установление прямого колониального управления, причем некоторые (начиная с Клайва) полагали, что административные функции должны быть переданы от компании к государству. Логика развития событий в Бенгалии и в Индии в целом вела к быстрому ослаблению позиций «умеренных», хотя единства по вопросу о разделении полномочий между правительством и компанией в вопросах колониального управления в британских правящих кругах так и не возникло. По поводу создания колонии в Австралии можно заметить, что в историографии так и не представлено убедительных доказательств, что за этим решением, вытекавшим из необходимости переселить из метрополии заключенных, скрывались далеко идущие геополитические цели.

1

Здесь указаны некоторые из этих публикаций: Англия в XVIII веке: споры историков // Вопросы всеобщей истории. Рязань. 1997; Англичане о состоянии русского флота при Екатерине Ii // Вестник Костромского университета. 1997. Специальный выпуск; Граф Бэкингемшир при дворе Екатерины II. Документ из Королевского архива // Вопросы истории. 1999. № 4–5; «Очаковское дело». Англо-российский конфликт 1791 г. // Отечественная история. 2002. № 4; Происхождение среднего класса в Англии // Знание – сила. 2013. № 7–8; «Россия должна вернуть завоеванное». Как Очаковский кризис 1791 г. повлиял на русско-британские отношения // История. 2014. № 10; Прав ли Маркс? Заметки о британской политике по отношению к России в XVIII веке // Родина. 2014. № 10.

2

Здесь указаны немногие монографические работы: Акимов Ю. Г. Очерки ранней истории Канады. СПб. 1999; Его же. От межколониальных конфликтов к битве империй: англо-французское соперничество в Северной Америке в XVII – начале XVIII в. СПб. 2005; Ивонина Л. И. Война за испанское наследство. М. 2009; Киселев А. А. Рождение империи. Британское государство и колониализм в XVII – XVIII вв. Волгоград. 2012; Лабутина Т. Л. Британцы в России в XVIII в. СПб. 2013; Малкин С. Г. «Мятежный край его величества»: британское военное присутствие в Горной Шотландии в 1715–174 гг. СПб. 201 1; Орлов А. А. «Теперь вижу англичан вблизи…» Британия и британцы в представлениях россиян о мире и о себе (вторая половина XVIII – первая половина XIX вв.). М. 2008; Станков К. Н. Яков II и становление движения якобитов 1685–1701 гг. СПб. 2014.

Content

Соколов А. Б.
«Правь, Британия, морями»? Политические дискуссии в Англии по вопросам внешней и колониальной политики в XVIII веке

Предисловие

Введение

Глава 1 Споры о длине каблуков. Борьба политических партий в Англии в годы войны за испанское наследство

Глава 2 Между «изоляционизмом» и «интервенционизмом». Политическая борьба в Англии по вопросам внешней политики, 1714–1763

Глава 3 «Благотворное пренебрежение»? Обсуждение проблем колониальной политики в первой половине XVIII века

Глава 4 От «блестящей изоляции» до войны с революционной Францией. Политические дебаты по вопросам внешней политики, 1763-1793

Глава 5 От старой империи к Новой. Дискуссии по проблемам колониальной политики во второй половине XVIII века

Заключение

1