Анна Матвеева

Каждые сто лет. Роман с дневником

Светлой памяти моей бабушки

Ксении Михайловны Лёвшиной

Часть первая

Ксана и Ксеничка

Обстоятельства не имеют большого значения, вся суть – в характере; тщетно порываем мы с предметами и существами внешнего мира, порвать сами с собой мы не можем. Мы меняем своё положение, но в каждое из них мы переносим те муки, от которых надеялись избавиться, а так как перемена места не исправляет человека, то оказывается, что мы только присовокупляем к сожалениям угрызения совести, а к страданиям – ошибки.

Бенжамен Констан. «Адольф» (перевод А. Кулишер)

Как известно, кто счастлив, молчит.

Роберт Вальзер (перевод С. Апта)

Утопленница

Полтава, май 1893 г.

Я некрасива и знаю это.

Для девочки быть некрасивой – обидно, сознавать такое тоже невесело. Тебе всего девять, а ты уже точно знаешь, что не вырастешь в красавицу…

У меня треугольное бледное лицо. Излишне пухлые губы. Глаза – серые, это неплохо, создаёт контраст с тёмными длинными волосами. Волосы заплетают в косу, но они пушистые, выбиваются. И самое ненавистное – нос. Большой, неизящной формы: не нос, а целое испытание, которое, как говорит мама, «придётся переживать до конца своих дней».

При этом я не урод, всего лишь некрасива, и родители меня всё же немного любят. Я младшая дочь действительного статского советника Михаила Яковлевича Лёвшина. Мы не бедны, но вовсе не богаты, и об этом тоже не следует забывать.

Наша знакомая, Елена Фёдоровна Абаза, видит, что я некрасива, но всякий раз пытается сказать что-то приятное. Папа произносит ей комплименты и целует ручки.

– Ксеничка напоминает мне Офелию, – говорит Елена Фёдоровна.

Отец переспрашивает:

– Кого напоминает?

– Невесту Гамлета.

Я побежала к маме, она готовила посуду для чая.

– Кто была Офелия? Принцесса?

– Откуда ты её взяла?

– Елена Фёдоровна сказала, я на неё похожа.

– О господи! Выдумают же! Офелия была красавица, а ты дурнушка.

– А почему Елена Фёдоровна сказала?

– Вот уж не знаю почему.

– А Офелия вышла замуж за Гамлета?

– Она сошла с ума и утонула в ручье!

Ин дер Швайц

Свердловск, июнь 1980 г.

– Ин Франкрайх. Ин Индиен. Ин Полен. Но! Ин дер Швайц!

Быля швыряет на стол зелёный словарик. Поднимает и снова швыряет. Странички всхлипывают. Я тоже.

– Ин! Дер! Швайц!

Мне десять лет. Я беспросветно глупа, да ещё и без памяти.

Платье у Были – в крупную мутную клетку. Меня от этой клетки подташнивает. Минутная стрелка настенных часов халтурит. А часовая вообще не работает.

Моя бабушка, как утверждает папа, знала немецкий в совершенстве. Бабушка давно умерла, я никогда её не видела, но сказала, что буду учить этот язык, и у папы тогда слёзы стояли в глазах без всякого смеха.

Теперь немецкий мне надоел. Но мама говорит, что надо быть последовательной. Поэтому – Ин! Дер! Швайц!

К счастью, Быля приходит только два раза в неделю.

Львиный камень

Полтава, июнь 1893 г.

Отец гордится своим происхождением и требует, чтобы мы тоже им гордились. «Ваши предки легли на Куликовом поле!» Лёвшины были столбовые дворяне по Шестой родословной книге, записаны наравне с Рюриковичами и другими славными фамилиями.

Про чужих предков – всегда скучно, другое дело – свои. Наш род пошёл от немецкого рыцаря Сувола Лёвенштейна, также его называли Сцеволом, как Гая Муция, который стерпел боль, вложив руку в горящий на алтаре огонь. Как же ему подходит это имя – Муций! В нём звучат муки – непритворные, истинные.

Наш Сцевол был младший брат феодального графа Кальвского, родом из Швабии. Папа римский Урбан невзлюбил Сцевола за «прилепление предков своих к цесарям швабского дому», и тот отправился искать лучшей доли сначала в Ригу, а затем в Северо-Западную Русь. В Россию Сцевол Лёвенштейн – фамилия переводится как «Львиный камень» – прибыл в 1365 году, и с ним было двенадцать рыцарей. Словно Зигфрид в сверкающих латах, он явился в Новгород. И стал зваться Суволом Левшой. Или Лёвштиным. Но русскому языку трудно выговорить «Лёвштин» – вот так мои предки стали Лёвшиными.

А дальше славному роду дворянскому, о котором нам так долго и внушительно рассказывает отец, предстояли многие подвиги.

Найди пять отличий

Свердловск, июль 1980 г.

Я точно знаю, что отличаюсь от других, и мне это не нравится. Мне хочется быть такой же, как моя подруга Варя, которую папа один раз назвал обидным и почему-то привлекательным словом «мещаночка». Варя знает, что я пытаюсь к ней подделаться, поэтому мы часто ссоримся. Вот и вчера тоже. А тут ещё этот немецкий… Быля уже пыхтит, поднимаясь по лестнице. Хоть бы раз опоздала, но она pünktlich. Вообще-то сейчас лето, каникулы, но мы занимаемся. Былю не собьёшь с толку солнечным светом. А я теперь больше хочу учить французский.

Мама сегодня плакала – умер Высоцкий. У меня есть его маленькая пластинка с четырьмя песнями, которые я очень люблю. И большая «Алиса», где он поёт за Додо вкрадчивым голосом. Я тоже плачу, но как-то не всерьёз: мне не верится, что Высоцкого больше нет. Его портрет висит у Вари дома на стене, потому что её папа – он носит очень неприятную бороду, за которую ужасно хочется дёрнуть, – обожает Высоцкого. Наверное, он сейчас тоже плачет.

Жаль, что в каникулы нет занятий в музыкальной школе. Вот по кому я скучаю, так это по Луизе Акимовне. Она не то что Быля! У неё душистые маленькие ручки в кольцах. Кольца стучат по клавишам. А Быля орёт, что я неправильно сделала Hausaufgabe.

Я как будто слушала немку, а сама под столом разглядывала журнал. «Сравни две картинки, найди пять отличий». Быля объясняла, как заучивать глаголы, а сама смотрела на столик трельяжа, где у мамы косметика: крем «Балет», тушь «Ленинградская», духи «Пани Валевска».

Первое отличие: у мальчика на левой картинке есть ружьё, а у мальчика на правой – нет. Второе: зайчик на левой картинке серый, а на правой – белый. Остальные я найти не успела: Быля выудила журнал с моих колен и так завопила, что с кухни прибежала мама.

Быля отказывается заниматься с этим ленивым ребёнком. У неё сотни тысяч предложений от заинтересованных родителей. Дети там все трудолюбивые, как на подбор, сознательные и думают о будущем. Да ещё за такие деньги стараться – была бы охота… Тут Быля собирается заговорить о повышении платы за урок, но я успеваю сказать первая:

– А вы брали мамин крем, я видела!

Она правда брала – «Балет» стрелял ей в щёку длинным бежевым плевком. Размазывала его торопливо, кокетливо посматривая на себя в зеркало… Теперь Быля на глазах стала белой, как зайчик на правой картинке, никакой крем не поможет. Она даже не догадывается, как брезглива моя мама! Тема немецкого языка закрыта. Мама провожает Былю до дверей в последний раз – и дарит тот самый тюбик крема на прощание.

Теперь я совершенно одна. Буду вести дневник и записывать всё, что приходит в голову. Толстая тетрадь у меня как раз есть.

Чем я отличаюсь от других людей?

1. Люди любят вещи. А я – музыку.

2. Варю её мама чмокает в губки вот так: «Муа! Муа!» У нас такое не принято. Я бы хотела, чтобы мама меня тоже целовала и звала Ксеничкой, а не Ксаной.

3. Все верят в любовь, а я никогда не поверю!

4. У меня руки-крюки, я не могу научиться даже самым простым вещам – вязанию или вышивке.

Пятое отличие я не могу доверить даже дневнику. Потому что никто не ведёт дневник, не думая при этом, что он может попасть в чужие руки. Дневники ведут для того, чтобы их кто-то прочёл.

Курская линия

Полтава, август 1893 г.

Я могла бы родиться в другой семье, в ином роду. Или в нашем же, но не захудалой курской линии, а знаменитой тульской – к ней принадлежала любимая фрейлина Екатерины II, «черномазая Лёвушка». «Вы, школы Лёвшина птенцы» – так сказано в «Евгении Онегине» об одном моём предке по тульской линии. Почему я – это именно я?

Каждое утро просыпаюсь и думаю о том. А начала так делать в Полтаве, куда мы переехали из Ловича. В Полтаву прибыли ночью в карете под названием фаэтон. Шёл сильный дождь, было очень темно, в Ловиче так не бывало.

Я родилась в Царстве Польском, в городе Влоцлавск-на-Висле, а в Лович мы переехали через два года. Приятно произносить это слово – Лович… Оно мне напоминает фамилию красивого офицера, хотя Геничка сказала бы, что рано мне ещё заботиться о красивых фамилиях.

Мне нравятся названия городов: некоторые звучат как музыка. Вот, к примеру, «Полтава» – это удар колокола. Пол-л-лтава, тава!

Из фаэтона я не увидала ни города, ни людей. Только раз отец сказал:

– Мост через Ворсклу. – И добавил: – Дорога идёт в гору.

Впоследствии я долго искала взглядом какую-то гору; мне даже в голову не пришло, что это всего лишь такое выражение.

Дух мой

Свердловск, сентябрь 1980 г.

Ксеничкины дневники я нашла случайно и никому об этом не рассказывала. Они лежали в стенном шкафу, в крапивном мешке. Это я слышала у папы в музее: «После него осталось два крапивных мешка рукописей». Это значит, мешки большие, толстые, серо-коричневого цвета. В моём мешке – аккуратно перевязанные стопки вроде тех, что готовят под переезд. Сначала я подумала, это мамины школьные тетради, но они были уж слишком старые.

Я начала читать не с той тетради, что была сверху, а с той, которую мне удалось выудить из перевязанной шпагатом пачки так, чтобы не пришлось распутывать узел. Потом-то я, конечно, распутала его и теперь развязываю и связываю заново нужную пачку. Некоторые записи – немыслимая вещь! – на французском языке.

Автор дневника – я не сразу сообразила, что это моя бабушка, в честь которой меня назвали, – пишет очень интересно, жаль, что иногда речь идёт о не совсем понятных мне вещах. Я всё равно пытаюсь их понять и мучаюсь, что нельзя спросить у мамы или папы, ведь мне никто не разрешал совать нос в чужой мешок.

Папа редко сердится на меня, но если сердится, то всегда повторяет одну и ту же обидную фразу:

– Скройся с глаз моих, и чтобы духу твоего здесь не было!

В Ксеничкиных дневниках был мой дух, это я сразу поняла. Там начинала жить моя душа.

Философия Ксенички

Полтава, ноябрь 1893 г.

Девочки, с которыми я изредка играю в Корпусном саду, не любят говорить о серьёзном. «Опять Ксеничка разводит философию», – смеются они, а я так дорожу их обществом, что стараюсь лишний раз не расстраивать игру своим несоответствием. Я отличаюсь от подруг, и отличие не в мою пользу.

За годы жизни в Полтаве я узнала многое о нашей семье. Начиная вести дневник, я думала о том, что сперва следует рассказать об истории нашего рода и о тех обстоятельствах, которые привели нас сюда, в Малороссию.

Имею ли я основания вести дневник или для сего нужно быть выдающимся, необыкновенным человеком? Об этом я и хотела бы поговорить с девочками из Корпусного сада, но, верно, не стану. А сестра Геничка – она одиннадцатью годами старше – точно высмеет мои размышления. Поэтому я никому не смею рассказать о своём дневнике и прячу тетрадь даже от мамы. Это довольно нелёгкое дело.

С дневником я не чувствую себя такой одинокой. Ах, если бы я не была самой младшей в семье! Старшие имеют такие занятия, которые мне будут недоступны долгие годы.

Ну, будет себя жалеть! Завтра начну записывать о том, что знаю – из семейной истории, о нашей жизни, родителях, Гене и Лёле.

С богом, любимый дневничок.

На следующий день

В октябре мне исполнилось десять, но я многое помню из раннего детства, даже то, чего не хотелось бы. А то, что связано с историей семьи, папа велит заучивать и рассказывать ему каждый день par cœur[1]. Я считаюсь папиной любимицей и не имею права расстраивать его.

Мой отец, Михаил Яковлевич Лёвшин, вышел в отставку в конце лета 1890 года. Двадцать три года провёл он в Польше – сначала был преподавателем, потом инспектором и, наконец, директором реального училища.

Миша был младшим из тринадцати детей Якова Фёдоровича и Евгении Яковлевны Лёвшиных. Евгения Яковлевна ласково звала его заскрёбышком. Она рано осталась вдовой и, продав за долги родовое имение Фатеж в Курской губернии на реке Псёл, вместе с ним и дочерью Анной перебралась в маленькое приданое именьице в Харьковской губернии. Семья была ограничена в средствах, так что Мишу пришлось отдать на воспитание тётушкам Назаровым, которые жили в Харькове и очень полюбили мальчика. Евгения Яковлевна осталась в деревне с Анной.

Миша в детстве был невысоким, щуплым. Однажды какой-то рослый генерал засмеялся, увидев маленького приготовишку с огромным ранцем, сказал: «Вот так великан!» – и поставил его, как игрушечного солдатика, на высокую каменную тумбу, которая стояла у ворот казармы.

Когда папа рассказывал об этом, он тоже смеялся, как бы отзываясь на давнюю шутку того генерала, но в глазах его вновь стояли слёзы. Я думаю, что свой скромный рост отец переживает как большую обиду. И то, что пошутивший над ним генерал был рослым, лишь пуще растравляет её. Пронизывающий взгляд и густой строгий баритон отца заставляли считаться с ним и на службе, и дома, но ему как будто постоянно нужно доказывать всем свою значимость, серьёзность.

Рослые люди обходятся без этого.

А я, слушая папу, решила, что мне повезло родиться девочкой. Маленький рост для женщины – не такая обида.

Нет, Марина, нет!

Свердловск, декабрь 1980 г.

В прошлом учебном году со мной произошло сразу несколько важных событий. Во-первых, я познакомилась с новенькими девочками Наташей и Мариной и поняла, что хочу дружить с Мариной, а Наташа хочет дружить лишь бы с кем. Во-вторых, я влюбилась в Алёшу П. К сожалению, Алёша П. на уроке чтения рисовал на промокашке свастику, и я нажаловалась на него учительнице, потому что рисовать свастику – подло. Не для того погибли герои-молодогвардейцы, Зоя Космодемьянская и мой двоюродный дедушка, чтобы Алёша П. рисовал на промокашках фашистские кривые кресты! Алёша П. стал после этого дразнить меня Ксенькой-ябедой, и ни о какой любви теперь не может быть и речи.

Однажды весной я убедила Марину погулять в её дворе, обойти вокруг дома. Она отнесла домой свой портфель, чтобы не таскаться, а мне зайти не предложила. Я чувствовала себя очень глупо со своим жёлтым портфелем в руке: Марина-то шла налегке. День был такой весёлый, солнечный! Я оставила портфель и синий мешок со сменкой в кустах, но, когда мы вернулись, портфеля там не было. И сменки тоже.

После зимы портфель весь был покрыт тонкими чёрными линиями, похожими на трещины в берёзовой коре. Вряд ли уличных воров заинтересует такая добыча. Но кто-то же утащил мои вещи! А в синем мешке (мама сшила его сама, там были даже мои инициалы красными нитками – К. Л.) лежали почти новые туфли, и вот за них мне точно попадёт. А учебники, тетради, дневник? Как же я закончу второй класс безо всех этих нужных предметов?

Я по-прежнему смотрела на то место, где оставила портфель и мешок, как будто ждала, что они там снова появятся. Но ничего не появилось, а Марина вздохнула:

– Ладно, Ксень, мне домой пора!

И она действительно пошла домой, в свой пятиэтажный дом, который казался мне дворцом сказочной принцессы – я бы ни за что не поверила, что дома у Марины такие же точно диван, ковёр и, например, утюг, как у нас.

Она ушла, а я заплакала и плакала довольно долго, пока меня не обнаружила Лена Елизарова, одноклассница Димки. Это очень решительная девочка с короткими волосами, отличница и пионерка.

– Что случилось, Ксеня? – спросила Лена, и я кинулась к ней на грудь, как будто это не чужая старшая девочка, а самый близкий человек во всём мире. Я что-то объясняла ей сквозь слёзы, а Лена, слушая, волокла меня за руку домой. Когда мы уже свернули в наш двор, навстречу выскочил Димка:

– Ксанка! Тебя милиционеры ищут по всему району!

Брат небрежно кивнул Елизаровой – в его компании девочек всерьёз не принимали – и потащил меня обратно в школу. Лена пошла было за нами, но по дороге, видимо, передумала, так что в кабинет директора мы зашли вдвоём с братом.

Директора звали, как сказала однажды мама, эффектно – Емельян Паригорьевич. Он был не очень страшный, я боялась его намного меньше, чем учителя физкультуры Семёна Ивановича или завуча Насиму Аюповну.

– Разве тебе не объясняли, что нельзя бросать без присмотра личные вещи? – спросил Емельян Паригорьевич. – Скоро тебя будут принимать в пионеры, но как же тебе можно доверить пионерский галстук? Что, если ты и его бросишь в кустах?

Димка от стыда за меня начал грызть ногти, за что ему всё время попадает от мамы. Я клялась, как умела, что никогда в жизни не потеряю пионерского галстука и буду беречь его как десницу ока. Тут директор так захохотал, что у меня сразу же высохли слёзы.

Жёлтый портфель с синим мешком, привязанным к ручке, лежал на стуле в директорском кабинете. Оказалось, пока я гуляла с Мариной (она-то, наверное, уже сделала уроки и теперь пьёт молоко с булочкой), мой портфель нашла в кустах какая-то женщина и решила, что ребёнка похитили преступники. Женщина побежала с моими вещами в милицию, оттуда позвонили в школу и домой. Директор уже набирал рабочий номер мамы, когда явились мы с Димкой.

– Надеюсь, Ксеня, ты сделала правильные выводы, – сказал директор на прощание.

Брат довёл меня до порога и пошёл гулять. А я долго сидела в пустой квартире одна, пока не пришли мама с папой. У меня глаза сильно чесались от слёз, а родители уже обо всём знали: встретили по дороге маму Лены Елизаровой – их квартира в соседнем доме. Она выложила им историю с портфелем, а от себя ещё добавила: слава богу, всё обошлось, потому что по городу ходит маньяк и в парке Маяковского третьего дня опять нашли мёртвую девушку…

– А кто такой маньяк? – спросила я брата, но он ничего не ответил. Видимо, и сам не знал. А у родителей мы спрашивать не решились.

Мама ругала меня за портфель, а папа обнимал и гладил по голове. Когда я уже легла спать, он пришёл в детскую и спросил, почему я всё-таки оставила свои вещи в кустах. Я рассказала ему про Марину.

– Она не очень хороший друг, – заметил папа. – Бросила тебя одну и даже не побеспокоилась узнать потом, всё ли у тебя в порядке.

У меня защипало в носу, как от фанты. Это такой оранжевый порошок, который надо разводить водой, Варины родители привезли в прошлом году из Таллина. Папа поцеловал мне руку, как взрослой (я этого ужасно не люблю), и ушёл из детской. А я, засыпая, представляла себе, как завтра после уроков Марина спросит:

– Пойдём домой вместе?

И тогда я отвечу ей:

– Нет, Марина, нет!

Александр Сергеевич не Пушкин и другие

Полтава, январь 1894 г.

Вчера была целая история с моим дневником: я забыла его на столе, и Геничка почему-то решила, что может прочесть в нём, как если бы он был её собственный. Лёля сказал, что это нечестно, но Геничка всё равно сунула нос в мои записи и потом дразнила, что я воображаю себя сочинительницей! Но я никем себя не воображаю! Мама пришла узнать, почему мы шумим, и рассудила, что Геня не должна читать чужих дневников, ведь это всё равно что вскрывать письма, которые тебе не предназначены. Геня была вся красная от стыда и принуждённо просила у меня прощения. Но я на неё не слишком сержусь, скорее на себя: вольно ж было забывать дневник на столе! Больше я таких ошибок не сделаю.

Теперь мой дневник для Генички под запретом вместе с целым списком книг, которые нам пока нельзя читать. Для меня запрещён журнал «Задушевное слово», брату не дозволяют читать Майн Рида и Густава Эмара.

Геничка берёт у кого-то из подруг «Вестник иностранной литературы», но ей приходится прятать от отца журналы. Возможно, ему не понравилось бы и то, о чём я пишу в моём дневнике?.. А впрочем, разве это дурно – записывать что-то из истории нашего рода? Геничка не права: я воображаю себя не сочинительницей, а летописцем с бесконечным свитком в руках…

Третьего дня отец показывал мне фотографический портрет своей мамы Евгении Яковлевны. Он сказал при этом, что бабушка была замечательная красавица и что у неё были чудесные синие глаза, но на дагерротипе Евгения Яковлевна запечатлена уже очень пожилой, лицо у неё напряжённое, и особенной красоты я в нём не отметила. Разумеется, отцу я об этом не сказала.

Вместе с портретом бабушки и сестёр Назаровых, вырастивших маленького Мишу, лежали другие фотопортреты, и на одном был представлен моложавый безбородый блондин довольно приятного вида, немного, как мне показалось, похожий на кота. Наискось, через фото, прямо по лицу размашисто написано отцовским почерком: «Мой мучитель!!!» Я заметила, что на обратной стороне фотокарточки есть любезная подпись «На память от А. Л. Апухтина» и ещё что-то, но отец с досадой отбросил портрет мучителя в сторону, так что я не успела разобрать более ни слова.

Расспрашивать отца я не посмела, но на другой вечер обратилась за разъяснениями к маме. Она сказала, что Апухтин был попечителем Варшавского учебного округа и что отцу пришлось подать преждевременно в отставку из-за невыносимых отношений, которые сложились меж ними.

Отец рос у тётушек Назаровых истинным баловнем, плохо учился и даже остался на второй год в четвёртом классе. Но когда умерла вначале одна тётушка, а за ней вскоре другая, Мише пришлось заботиться о себе самому. Евгения Яковлевна с сестрой Анной не выезжали из именьица, присылали слёзные письма, что жить не на что и Анну одеть не во что. Отец ещё сам был мальчишкой, когда начал репетиторствовать за гроши и при этом упорно учиться. Нужда научила его аккуратности, бережливости, поэтому он так пристально следит за своей и нашей одеждой и обувью.

Старший брат нашего папы, Николай, в те годы учился медицине и уже был женат, так что помогать сразу и матери, и брату не мог. Когда Мише приходилось жить почти что впроголодь, он превозмогал гордость и стыд и обращался за поддержкой к дядюшкам. Александру Сергеевичу Лёвшину Миша был внучатый племянник, с ним можно было сосчитаться роднёй, а другому дядюшке – Льву Ираклиевичу, генерал-полицмейстеру Варшавы, – приходился десятой водой на киселе. Поэтому чаще всего отец писал Александру Сергеевичу – его фотопортрет свято хранится вместе с другими семейными реликвиями. Дядюшка был красивый мужчина с лицом умным, выразительным и чуть-чуть ироническим. Богатый волынский помещик, он никогда не был женат, жил в благоустроенном доходном имении с плодовым садом, оранжереями и великолепной библиотекой, где Мише иногда дозволялось листать книги.

Ни тот ни другой дядюшка не спешили оказывать помощь нуждающемуся юноше, её нужно было всякий раз испрашивать, и для самолюбивого Михаила это было тяжкое испытание.

Семнадцати лет от роду мой отец поступил на математический факультет Харьковского университета. В том же году умерла кроткая, добродушная Евгения Яковлевна. Когда Николай и Михаил приехали на похороны и принимать наследство, то выяснилось, что по закону их сестре Анне приходится лишь четырнадцатая часть и без того невеликого состояния. Кто-то из сердобольных, знающих людей сказал, что, будь у Анны хоть маленькое приданое, ей можно было бы сыскать жениха. Братья отказались от наследства, продали именьице, отдали деньги сестре, и она действительно вышла замуж за небогатого помещика. Николай кончил университет, стал врачом, но из бедности так и не вышел и через несколько лет умер от чахотки.

Я продолжу летопись, как только расспрошу маму про её предков – она происходит из дворянского рода Шаверновских. Обязательно расскажу о том, как они с отцом познакомились, о том, что было в нашей жизни до переезда в Полтаву.

Думается, мой дневник может быть интересен для моих будущих детей. Возможно, они захотят узнать, как жили в Малороссии и Царстве Польском в конце девятнадцатого столетия.

А я бы хотела однажды увидеть море, Швейцарию и Санкт-Петербург…

Ольга и Шопен

Свердловск, июль 1981 г.

Мама говорит, что любая нормальная девочка должна уметь кататься на велосипеде и плавать. Насчёт плавания я согласна, хотя мне больше нравится в Орске «ходить» по дну Урала, там где мелко, на руках. Тогда всё тело просто висит в воде и можно воображать себя русалкой. Велосипед – совсем другое дело. Я его уже просто видеть не могу, но мама заставляет меня кататься каждый день. Уже получается проехать два-три метра, после чего я падаю в траву или на дорожку, посыпанную камешками.

Мы уезжаем к бабушке в Орск послезавтра! Я видела наши с Димкой билеты на поезд, они бледно-оранжевые и вкусно пахнут новой книжкой. А в библиотеке всё самое интересное оказалось на руках.

Сейчас я расскажу очень грустную историю. Не хотела её записывать, но Ксеничка считает, что необходимо рассказывать обо всём, ничего не скрывая.

Вчера вечером я гуляла одна и слушала с улицы, как папа играет на пианино. Шопен или Шуберт, я их вечно путаю. Хотя ничего похожего, как говорит папа, между ними нет, эта буква «Ш» меня постоянно сбивает. А ведь есть ещё и Шуман.

Девочки из соседнего дома громко спорили, кто там на четвёртом этаже бренькает, и я очень боялась, что они догадаются: это мой папа. Мне кажется, что играть на пианино – не самое подходящее занятие для мужчин. Я просто сгорала от стыда за папу и в конце концов стала смеяться вместе с девочками, которые изображали, как человек бьёт по клавишам. Я ещё, вроде бы, даже подвывала в тон Шопену или Шуберту, и девочки были от этого в восторге. А теперь я чувствую себя настоящей предательницей, тем более что папа совсем недавно вернулся из Москвы и привёз мне в подарок немецкую куклу Эльзу. А девочек этих я даже не знаю по именам, и они мне не очень нравятся.

Потом появилась Ольга. Ей уже, наверное, лет тринадцать, если не больше. Ольга, на мой взгляд, самая красивая девочка из всех. Даже лучше Марины. Я бы поменялась с ней в одну секунду: если бы можно было оставить моих родителей и Ксеничкины дневники, а всё остальное чтобы было как у Ольги – я согласна! У неё гладкие, коротко подстриженные волосы и глаза сине-зелёные, как конфеты «Морские камушки». И она ходит не в платьях, а в брюках с ремнём и рубашке. Ольга не только сама была очень красивой, но и велосипед, который она вела за руль, был совершенно новый и блестел на солнце, как фольга. Папа очень вовремя взял мажорный аккорд, из нашего окна выдуло ветром штору, а Ольга спросила у меня – у меня! – хочу ли я прокатиться.

– Попа не годится, – зашумели проклятые девочки, но Ольга их будто бы не слышала. Она поставила передо мной велик и терпеливо его держала, пока я взгромождалась на высокое седло. Я сразу понимала, что не нужно этого делать, зачем я согласилась?!

– Сделай два круга! – сказала Ольга. – Или даже три! Не спеши, я пока музыку послушаю. Это ведь Шопен, правда?

– Жопен! – хохотали девочки.

Я ехала вперёд, не падая, почти целых полдома, побив все свои прежние рекорды. Я почти поверила, что смогу сделать круг, а потом ловко спрыгну с велика и верну его Ольге со сдержанной благодарностью. А она, наверное, пригласит меня к себе в гости… Больше всего на свете я люблю ходить в гости к подругам, а мы с Ольгой обязательно станем подругами. Точнее, мы уже подруги, размышляла я в тот момент, когда на дорогу выскочил какой-то карапуз с совочком в руке. Я резко затормозила, велосипед повело в сторону, в нём что-то скрипнуло и застонало, как если бы это был живой человек. Карапуз с воплями понёсся к маме, а мы с великом лежали на асфальте. Мне было очень больно. На ноге набухала и сочилась кровью длинная ссадина, похожая на след от малярной кисти… Ко мне бежали девочки и Ольга, а той мамаши с карапузом и след простыл. И папина музыка стихла, и кто-то затянул штору обратно в окно.

– Она тебе «восьмёрку» на велике сделала! «Восьмёрку»! – ликовали девочки.

Я боялась посмотреть Ольге в глаза.

– Дура ты, Ксеня, – сказала Ольга и вытащила из-под меня изуродованный велосипед.

Как хорошо, что мы скоро уезжаем! Всего один день остался, всего один день.

Долматовы и Шаверновские

Полтава, май 1894 г.

История рода требует полнейшего посвящения этому предмету, и теперь, благодаря маме, мне вновь есть о чём рассказать.

Во время наполеоновских войн жил в Митаве обеспеченный бюргер по фамилии Пфейфер. У него была дочь Агнесса – высокая и статная, с пышными белокуро-пепельными волосами. Она получила небольшое образование, прочла несколько романов и была соответствующим образом настроена.

Едва ли не сразу после разгрома Наполеона в Митаве остановился на отдых русский пехотный полк, и на квартиру к Пфейферу поставили молодого красивого офицера – Александра Долматова. Дальше всё было действительно как в одном из тех романов, что читала Агнесса: молодые люди полюбили друг друга, но отец девушки и слышать не хотел о браке дочери с каким-то проезжим офицером, да ещё и русским, а не из хорошей немецкой семьи! Тогда Агнесса убежала из дома, навсегда порвав с родителями, и где-то тайно обвенчалась с Александром. Большая часть жизни этой женщины, моей прабабушки, прошла в Риге. Муж её Александр постоянно был в походах, семью навещал редко, а ведь у них родилось семеро детей! Олимпиада, Иван, Ольга, Наталия, Александр (мой дед), Павел и Константин. Во время отсутствия мужа Агнессе выплачивалась только лишь половина его жалованья, и без того невеликого… Александр Долматов-старший умер где-то на чужбине совсем ещё молодым человеком, и Агнессе пришлось узнать бедность и лишения.

Другая женщина на её месте стала бы искать помощи у семьи, возродив отношения, или же впала бы в отчаяние, но наша Агнесса отличалась огромной энергией и силой воли. Она не гнушалась никакою работою, с утра до ночи трудилась, шила, вязала, ухаживала за больными, помогала хозяйкам на больших приёмах и свадьбах. Маленькие девочки Долматовых с шестилетнего возраста вязали на продажу чулки и помогали в хозяйстве.

Конечно, Агнессе было нелегко поднимать одной такую большую семью, и это изменило её характер. Она стала суровой, малоразговорчивой, дети побаивались своей строгой матери.

С большими усилиями Агнесса дала возможность старшему сыну Ивану окончить гимназию. Он был толковым парнем, любил свою семью и поставил себе цель вывести её из бедности. После гимназии Иван поступил мелким служащим на только что построенную частную Риго-Орловскую железную дорогу. У него была практическая жилка и хорошие организаторские способности, так что он быстро стал продвигаться, а когда младшие братья подросли, Иван был уже настолько обеспечен, что помог Александру, Павлу и Константину получить высшее образование. Позднее Иван стал одним из директоров той самой дороги, на которую поступил маленьким служащим.

Мой дед Александр Александрович Долматов, второй сын Агнессы после Ивана, окончил университет в Дерпте по специальности «Классическая филология». Был он, как все сыновья Агнессы, высок и строен, держался очень прямо, черты лица имел крупные, но правильные. В пору его учения брат Иван ещё не достиг вершины своей карьеры, поэтому мой дед подрабатывал уроками, а летом уезжал на кондиции[2]. На последнем курсе он нанялся летним репетитором в богатую русскую помещичью семью и встретил там свою будущую жену Юлию Петровну Шаверновскую, недавно поступившую туда же гувернанткой. Получилось, что Александр единственный из всей семьи вышел из круга немецкой родни, связав свою жизнь с обрусевшей полькой.

Шаверновские – родовитая петербуржская семья, обрусение и обнищание которой начались довольно давно. Родители Юлии Петровны умерли совсем молодыми, оставив трёх девочек – Юлию, Лизу, Луизу – и сына Петра. Видимо, у них была тогда всё же рука, потому что сирот удалось хорошо пристроить: девочек – по институтам, Петра – в Морской корпус. Моя бабушка Юлия Петровна окончила Смольный институт с шифром, в числе одной из шести лучших выпускниц! Этот шифр представляет собой золотой вензель в виде инициала императрицы Екатерины II – его носят на белом банте с золотыми полосками.

Выпускницы Смольного часто становятся фрейлинами, но судьба Юлии Петровны сложилась иначе. Она была старшей дочерью, сёстры и брат ещё учились, а из взрослой родни жива была лишь обнищавшая тётка. Нужно было самой о себе заботиться, и Юлия Петровна благодаря шифру устроилась гувернанткой в богатую семью. Лиза и Луиза удачно вышли замуж, брат Пётр стал морским инженером, работал в основном в Кронштадте, а позднее построил называвшийся «новым» Петергофский вокзал.

Встреча моих деда и бабушки была огромным везением и счастьем, они женились по большой любви и сумели сохранить её до самой смерти.

Мама лишь раз обмолвилась, что Юлия Петровна была к ней неласкова, что она росла дурнушкой – нелюбимой, пугливой, неловкой. Бабушка любила и баловала вторую свою дочь, красавицу Нелли. Той всё сходило с рук, и соответственно формировался характер: Нелли выросла смелой, ласковой, вкрадчивой. Третья дочь Вера была ни красива, ни дурна и характер имела какой-то безличный, Юленька относилась к ней по-среднему. А младшую, хворую с детства Сашу, все жалели и баловали, прощая ей даже крупные шалости. Саша была очень шаловлива и вредна, мама в детстве натерпелась от её проказ и никогда не говорила об этой своей сестре, умершей восемнадцати лет, с жалостью или сочувствием…

Александр Александрович после женитьбы преподавал некоторое время латинский и греческий в Псковской гимназии. Там, во Пскове, и родилась в 1848 году моя мама Юлия Александровна Долматова. Через некоторое время дед получил место в училище правоведения в Петербурге, и это было большое продвижение.

В Петербурге для Юлии Петровны настало хорошее время. Муж получил казённую квартиру, имел солидный оклад. Мамина мама любила выезды, наряды, светские развлечения. Воспитанием детей занималась пригретая старая тетушка Граббегорская.

Когда Юленьке исполнилось девять лет, Александр Александрович тяжело заболел. Мама говорит, что у него была нервная горячка от переутомления. Болезнь была долгой, лечению поддавалась плохо. Брат Иван, к тому времени уже разбогатевший, пришёл на помощь, и больного увезли в Швейцарию, в чудесную деревеньку Кларан (Clarens) вблизи Монтрё. Тогда эти города ещё не так подвергались нашествию туристов, как случилось позднее. В Кларане в ту пору даже не было набережной! Иван купил брату дом на берегу Женевского озера с садом, спускавшимся до самого пляжа. Его назвали вилла Эрмитаж – убежище отшельника.

Игра в маньяка

Орск, июль 1981 г.

Мы живём в Орске уже вторую неделю. Димка с утра на рыбалке, а у нас с бабушкой «тихий час», и я прячусь в сарае, где есть небольшой диванчик и целые залежи журналов «Крокодил» и «Здоровье». Это несколько примиряет меня с действительностью, как сказала бы героиня библиотечной книги, которую я сейчас читаю. И ещё я тут пишу дневник.

Когда ждали поезд, мама вдруг начала гладить меня по голове, что было странно, потому что обычно она никогда так не делает. Мама зашла с нами в купе, и мне в какой-то момент показалось, что она тоже едет в Орск. Но проводница крикнула, что через две минуты отправляемся, и вот мама уже стоит на перроне (а шторки грязные, а Димка уже ест курицу) и машет нам с таким жалобным лицом, что я чуть не заплакала…

Мы с Димкой лежали на наших верхних полках, смотрели каждый в своё окно и, пока не стемнело, считали животных. По правилам игры можно считать всех, кроме собак и кошек. Лошади, овцы, коровы, свиньи… Я попросила брата рассказать ещё о маньяке, и он согласился. Оказывается, папа Димкиного одноклассника Серёжи Сиверцева ведёт расследование по делу этого убийцы, но преступник попался исключительно хитрый, его так просто не возьмёшь. Вот уже несколько лет маньяк орудует в Свердловске: убивает один раз в год, обычно в мае. В каком-нибудь городском парке весной находят задушенную девушку, над которой маньяк «надругался» (не очень понимаю, что это значит).

С вокзала мы шли пешком. Я бежала впереди всех по пыльной дороге, которая снится мне зимой в Свердловске: во сне она длинная-длинная, а на самом деле мы проходим её минут за пятнадцать, и вот уже видно зелёную крышу бабушкиного дома. Бабушка Нюра многие годы работала главным бухгалтером на мясокомбинате, и её в коллективе очень ценили, уважали и слушались. Я тоже уважаю бабушку, но не могу сказать, что люблю её как маму или папу. С бабушкой только расслабишься, как она тут же отругает тебя на ровном месте или начнёт ворчать на маму, чего я терпеть не могу. Моя мама – прекрасный человек, это все говорят. А бабушка смотрит на свою дочь какими-то другими глазами. Мама не любит приезжать в Орск, я знаю. Может потому, что она каждый год одна белит извёсткой в бабушкином доме стены? И у неё болят руки от холодной воды, в которой надо полоскать бельё. Здесь из крана течёт только холодная вода.

Удивительное дело, как отличаются две моих бабушки, мамина и папина! Я не представляю себе, чтобы орская баба Нюра вела дневники, и не могу вообразить, чтобы Ксеничка Лёвшина ругала своего внука за то, что он слопал нужный в хозяйстве семенной помидор! Хотя я знаю папину маму только по её детским дневникам, а до взрослых ещё не дошла…

Жаль, что я не взяла с собой хотя бы пару тетрадок из тайника! Читать здесь кроме «Крокодила», «Здоровья» и старых, ещё маминых детских книжек совершенно нечего, и в библиотеке Дома культуры железнодорожников тоже мало интересного. Правда, в читальном зале мне дали Большую советскую энциклопедию на букву «М». Я переписала: слово маньяк произошло от маниакально (фр. maniaque, от греч. mania – безумие, восторженность, страсть) и означает «человек, одержимый болезненным односторонним пристрастием, влечением к чему-либо». Не могу сказать, чтобы это мне что-то прояснило, по-моему, тот, кто сочинял на букву «М», не очень хорошо представлял себе, кто такие маньяки…

Я научила Раю и Светку с другого конца улицы играть в маньяка. Одна из нас не спеша гуляет на пригорке, ловит кузнечиков, собирает цветы. Вторая нападает на неё и, надругавшись, убивает (ругаемся мы настоящими матерными словами, но без голоса, как будто у телевизора выключили звук), а третья потом приходит на место преступления как милиционер. Маньяку нужно успеть спрятаться до того, как появится милиция, – в общем, игра получилась невероятно увлекательная, уж во всяком случае лучше, чем все эти «колечки» и «цепи кованые»!

Мне больше нравится быть маньяком или милиционером, а вот жертвой – не очень. Хотя в этом тоже есть какое-то странное волнение… Скорее бы кончился этот «тихий час», который зачем-то придумала бабушка, и можно будет позвать девочек гулять. Впрочем, в сарае, с его журналами, мухами и укропом, который сушится на расстеленных газетах, мне тоже неплохо. «Крокодил» я пролистываю быстро, все карикатуры там довольно скучные – про несунов, взятки, конец квартала и премии. Зато мне нравится читать названия зарубежных журналов, из которых здесь перепечатывают шутки: «Канадиан бизнес», «Ойленшпигель», «Панч», «Рогач», «Пуркуа па»… Однажды я обязательно приеду в какую-нибудь зарубежную страну, куплю в киоске журнал «Пуркуа па» и вспомню, как читала его в бабушкином сарае…

Почему бы и нет?

Лелива

Полтава, июнь 1894 г.

Прежде чем продолжить рассказ о детстве моей матери, я должна записать несколько важных слов о фамильном гербе Лёвшиных. Здесь есть чудесная и звучная перекличка, потому как на нём изображается символ «лелива» – что за прелесть это переливчатое слово! И как оно созвучно Лёвшиным…

Переписываю из книги А. Б. Лакиера «Русская геральдика», что дал мне папа: «Лелива (Leliwa) состоит из положенных в голубом поле шестиугольной звезды, цвета золотого, и под нею же золотого же полумесяца, рогами обращённого вверх. Нашлемник из павлиньих перьев, на которых повторяется та же фигура. Это знамя, общее многим славянским племенам, есть вместе и герб Иллирии. Польские геральдики утверждают, что леливу принёс с собою в XI столетии с берегов Рейна некто Тицимир, который, основав в Польше город и породнившись с польскими фамилиями, сообщил им свой герб. Ср. гербы Белозерских, Таракановых, Тарновских и т. д.».

И дальше: «Из немцев, равно как из Цесарии, Бархатная книга выводит очень много таких родов, которые по всем приметам выехали в Россию из Пруссии и других славянских земель… Много также признаков славянского происхождения носят на себе гербы Безобразовых, Мавриных, Наумовых и Лёвшиных… Что же касается Лёвшиных, то их производят от выехавшего к великому князю Дмитрию Иоанновичу Донскому из Швабии Сувола Лёвенштейна. Поэтому первоначально употреблялся в их роде герб Лёвенштейнов, т. е. лев, стоящий на задних лапах и увенчанный короною, а впоследствии герб их изменился и утверждён в царствование государя императора Павла Петровича. Он употребляется Лёвшиными доныне: щит разделён двумя горизонтальными чертами, соединёнными на средине щита, и третью рассечён пополам. Затем из трёх частей в верхней изображён герб-лелива, т. е. звезда над луною; в нижней части в правом, красном поле виден выходящий с левой стороны до половины белый орёл с распростёртым крылом; а в левом, голубом, поле стоящий чёрный медведь держит в передних лапах серебряный меч. Тот же медведь до половины виден и в нашлемнике».

Лев, орёл, медведь… Героические символы! Впрочем, для гербов иных и не выбирают. Кто это видывал гербы с крысами, свиньями или же блохою? Всем подавай зверей красивых, бесстрашных и мудрых.

Отец только что прислал за мной и расспрашивал: для чего я сижу так долго за письмом? Я не решилась сказать, что веду теперь семейную летопись, укрытую в дневнике: предугадать отца невозможно, и я не могу показать ему всей работы, пока она ещё не окончена. И как отделить её от других мыслей, от частных переживаний? Я ответила уклончиво, что готовлю сюрпризы к именинам, и он, кажется, удовлетворился.

Теперь перенесёмся же снова в благодатную Швейцарию, о которой я так много слышала и где мечтаю однажды побывать…

Итак, дом, купленный Иваном для больного брата, имел название Эрмитаж. Вилла стояла вблизи от озера, места были прекрасные и довольно безлюдные. Из сада, где росли розы, открывался дивный вид горной панорамы.

Чудесный климат, спокойная обстановка и забота любимой жены оказали своё действие: дедушка совершенно выздоровел. Долматовы остались жить на берегу Лемана, не пожелав расстаться с этой спасительной землёю. Они открыли школу с пансионом для русских детей, матери которых подолгу лечились в Швейцарии, но это оказалось делом невыгодным, и тогда практичная Юлия Петровна устроила на вилле пансион для туристов. Именно бабушка моя стала душою этих предприятий, тогда как дед жил здесь, скорее, как обеспеченный рантье. Он изучал санскрит, много, в удовольствие, читал.

Болезнь деда разделила семью. Уезжая в Швейцарию, Юлия Петровна взяла с собой любимицу Нелли и больную Сашу. Юленьку забрала к себе тётя Лиза, Веру – тётя Луиза. В Швейцарии у Юлии Петровны родились два сына, Александр и Владимир. Мамины родители живут в Кларане и сейчас, а возвращаться в Россию не спешат, хотя подданство сохранили.

Когда мама рассказывает о своей жизни у тёти Лизы во Пскове, глаза её делаются теплее, а на губах появляется улыбка… Тётя Лиза была замужем за генералом из обрусевших поляков. Детей у них не было. Между собой они говорили по-русски, любили друг друга и вели широкую светскую жизнь. Эти прекрасные, добрые люди окружили мою маму такой лаской и баловством, какие ей и не снились. Понемногу она оттаяла, стала весёлой, приветливой девочкой. Чему-то её учили, Юленька много читала или играла с крепостной девочкой Дуней, взятой ей в подруги.

К сожалению, счастливая пора маминого детства продолжалась недолго, каких-то четыре года. Потом тётя Лиза сильно заболела, и Юленьку спешно и непродуманно сбыли в захудалый институт принца Ольденбургского в Петербурге: туда принимали офицерских сирот и полусирот. В тот же год тётя Лиза умерла, а за ней скончался и её муж, генерал…

Почти сразу же после поступления Юленька заболела брюшным тифом. Выздоровление шло медленно, она ослабла, память ухудшилась, и учение, к которому в детстве она была очень способна, стало даваться ей с трудом. Но мама была настойчива, старательна и всю институтскую программу усвоила добросовестно. Некоторые преподаватели её даже выделяли, особенно чудак, преподававший русский язык, он всегда ставил ей 5+, а иногда, за особо удачные ответы, – 6. Юленька охотно занималась музыкой под руководством добрейшей старой девы мадемуазель Матисен.

Классная дама у Юленьки была, напротив, женщиной недоброй, она – как, впрочем, и глупая немка-начальница, и часть подруг позажиточнее – презрительно относилась к моей маме, некрасивой, угловатой, одинокой. Для остальных обитателей института, сдружившихся за несколько лет совместной жизни, она была чужая.

Кормили институток скверно. Эконом умело экономил себе в карман. Обеды и ужины иногда подавали такие, что институтки отказывались есть. Но чёрный хлеб привозили вкусный. Девочки радовались, когда к ужину давали отварной картофель с маслом. Они разминали картошку и намазывали её на ломти чёрного хлеба. В такой вечер они бывали сыты.

Со временем отношение многих воспитанниц к Юленьке улучшилось. Она охотно помогала подругам по языкам, делала за них домашние задания, а подруги помогали ей в рукоделии, которое Юленьке никак не давалось. Ей даже присвоили ласковое прозвище Долматик, но настоящих подруг у мамы не было, до конца института она оставалась одинокой.

Единственной радостью Юленьки в институте принца Ольденбургского оставалось чтение – жаль, что список разрешённых французских книг был очень скуден. Даже Шатобриан и Бернарден де Сен-Пьер попали в число недозволенных. Добрая душа – учительница музыки Матисен – с риском для себя снабжала Юленьку книгами. Неизгладимое впечатление оставили «Векфильдский священник», «Базар житейской суеты» и особенно «Джен Эйр». Мама усмотрела сходство между детством и юностью Джен и своими. Она начала мечтать о самостоятельной трудовой жизни.

Неблизкие родственники

Орск, июль 1981 г.

За последнее время произошли два события, о которых надо рассказать.

Первое событие: приехали Женя и Лида, наши троюродные брат и сестра; они проводят каникулы у своей бабушки, и сегодня мы с Димкой пойдём к ним в гости! Лида младше меня на два года, она живёт в Киеве и считается очень болезненной. За неё все так волнуются, что я начинаю чувствовать себя рядом с ней слишком крепкой и здоровой, какой-то кровью с молоком! Лида учится в английской школе; ещё она, как и я, занимается музыкой.

Женя постарше, он спокойный и воспитанный. Живёт в Тюмени. Его мама и мама Лиды – родные сёстры, которые когда-то уехали из Орска учиться в другие города.

Второе событие: кто-то из соседей рассказал бабушке Нюре про нашу игру в маньяка, и она велела мне подробно объяснить, откуда я взяла такую идею. Мы как раз ехали в Старый город. Обычно мне нравились эти поездки, потому что бабушка обязательно покупала мне мороженое, а орское мороженое – самое лучшее в мире! Но сегодня сразу стало понятно, что мороженого не будет: бабушка очень рассердилась, потому что я, видите ли, дурно влияю на Раю и Светку.

– Чтоб я больше не слышала ни про каких маньяков! – грозно сказала она. – Играйте лучше в дочки-матери.

Не понимаю, чем игра не угодила бабушке! Моя вторая бабушка Ксеничка из дневников не стала бы придираться по всяким пустякам. Как несправедливо, что папина мама умерла задолго до моего рождения! Папа рассказывал, что бабушка жила в Ленинграде и была учительницей немецкого языка. У него не сохранилось ни одной её фотографии. Я чувствую связь с Ксеничкой, которая не зависит ни от каких фотографий, хотя, конечно, жаль, что я не представляю себе, как она выглядела. «Вижу» её всегда как бы в размытом свете или со спины…

Когда в Орске меня начинают ругать на все лады, я как будто прячусь в Ксеничкины дневники. Вижу фиолетовые, местами выцветшие строчки, вдыхаю сладкий аромат страниц…

– Ты вообще слышишь меня или нет? – сердится бабушка Нюра.

Слишком уж часто она сердится. Скорее бы мама приехала!

Вообще-то в Орске не так уж плохо, особенно после того, как появились Женя и Лида! Вчера мы с Димкой ходили в гости к тёте Зое, у которой они живут. Тётя Зоя – сестра бабушки, но они с ней совершенно не похожи. Как все неблизкие родственники, тётя Зоя ведёт себя с нами вежливо, не ругает и не воспитывает.

Мы стали играть – по моему предложению, в маньяка. Квартира тёти Зои – в трёхэтажном доме, далеко от нашей улицы. Двор тут просторный, зелёный, есть где спрятаться. И, я надеюсь, тот, кто нажаловался бабушке, здесь не ходит. Играли долго, пока не стемнело. Когда я была жертвой, а Женя – маньяком, он склонился надо мной, и у меня вдруг что-то вспыхнуло внутри и зажглось таким чудесным ярким светом!

Я не могу объяснить и передать это чувство, но, возможно, это и есть любовь?

Да, но нельзя же любить своего брата, пусть он и троюродный?

Да, но в книгах женщины часто выходят замуж даже за своих кузенов.

Да, но Женя пока что не предложил мне выйти за него замуж…

В общем, когда тётя Зоя предложила нам с Димкой остаться ночевать, я ужасно обрадовалась. Тётя Зоя позвонила бабушке, и та разрешила с условием, что завтра мы будем помогать ей с прополкой.

Мы с Лидой улеглись в спальне, Димка и Женя – в гостиной. Лида быстро уснула, а я ворочалась допоздна и слышала, как Димка за стенкой рассказывает Жене, что на самом деле делал со своими жертвами свердловский маньяк.

Мне было так жутко, что я прятала голову под подушку и затыкала уши руками, но всё равно почему-то услышала всё до слова.

Я никогда больше не стану играть в эту игру.

Comme tu es laide!

Полтава, июль 1894 г.

Как важно человеку родиться красивым! Люди, одарённые приятной, располагающей внешностью, не могут вообразить страданий тех, кому выпало обладать менее гармоничными чертами… Впрочем, даже последние имеют право однажды поверить не зеркалу, а чужому взгляду, способному превратить дурнушку в красавицу. Увы, моей маме такого счастья не выпало. А ведь она вовсе не так дурна собой, как вообразила её мать! Я с удовольствием разглядываю мамины прежние портреты и даже нахожу её хорошенькой… Жаль, что мне нельзя вернуться в прошлое и приласкать мою бедную маму, когда она была так одинока и несчастлива в Петербурге…

По окончании института Юленька поехала к родителям в Швейцарию. Она забыла детские обиды, радовалась, что едет к семье… На вокзале в Кларане её встретили мать и сестра Нелли, красивая стройная девушка. Нелли было всего пятнадцать, но она казалась взрослой. Мать при виде старшей дочери всплеснула руками: Mon Dieu, Julie! Comme tu es laide![3]

Юленька эти слова запомнила крепко.

То был период в жизни Долматовых, когда они содержали школу-пансион для русских детей. Постоянных учащихся в школе не было, и она еле-еле существовала. Семья же за это время выросла, маму встретили два цветущих мальчугана – шестилетний Саша и двухлетний Володя. Была ещё жива болезненная младшая сестра Александра. Хозяйство велось с большой экономией, и Юленьку быстро превратили в няньку и прислугу, если не хуже, потому что с прислугой-швейцаркой Юлия Петровна считалась, а если нужно было выполнить какую-нибудь грязную работу, которая могла бы вызвать недовольство, она поручалась Юленьке. Нелли в хозяйстве никакого участия не принимала, она уже окончила школу, вела праздный образ жизни, наряжалась и привлекала своей красотой внимание знакомой молодёжи. Володя, избалованный и капризный мальчик, не питал к Юленьке нежных чувств, и она платила ему тем же…

Но не всё было так плохо! Никогда не бывает плохо всё. Разве это не счастье – жить в таком климате, в красивой вилле на берегу озера, ходить в горные экскурсии, кататься с сестрой на лодке? Юленька искала и находила маленькие радости, но бездушное отношение матери, её подчёркнутая любовь к Нелли отравляли их. Падчерица и родная дочь – как в сказке! Если Нелли с Юленькой собирались гулять и моя мама пыталась принарядиться, надеть на шею бархатку с медальоном по тогдашней моде или покрасивее причесать свои белокурые волосы, Юлия Петровна раздражалась и вскрикивала:

– Сейчас же сними бархатку! Сейчас же перечешись! Не с твоим лицом причёсываться по моде. Вот ещё вздумала! Не забывай, что ты некрасива. Что можно Нелли, тебе нельзя.

Дела с пансионом шли хуже и хуже, Юлия Петровна нервничала, срывала раздражение на дочери. День ото дня придирки и брань усиливались. Александр Александрович занимался своими делами и ничего не замечал. Лишь раз, когда после очередной обиды расстроенная и заплаканная Юленька в затрапезном платье, с ведром в руке столкнулась на лестнице с отцом, он что-то заподозрил.

– Nun was? Was, Julinka? – спросил он встревоженно. – Разве тебе плохо живётся?

Вдруг он притянул её к себе и крепко обнял. С этого времени началась Юленькина дружба с отцом. Мама всякий раз оживляется, получив письмо со швейцарской маркой, с адресом, написанным слегка дрожащим, но всё ещё красивым почерком. Она бережно вскрывает конверт, её нахмуренное лицо яснеет, а потом она любовно укладывает прочитанное письмо в палисандровую шкатулку с перламутровой выкладкой. Там хранятся её письма, фотографии родных, там, на самом дне (случайно получилось, что я это знаю), припрятано фото Андрея фон Модраха, героя её неудачного романа.

Изменить положение Юленьки в семье помог случай. Малоразговорчивый в семейном кругу Александр Александрович становился совсем другим, когда к нему приезжали старые университетские товарищи. Один из друзей занимал важный пост в Министерстве просвещения. Летом 1868 года он заехал в Кларан и остановился в Эрмитаже. Это был живой, наблюдательный человек, он быстро понял, какое положение занимает в семье Юленька. Раз он застал её в коридоре за выполнением какой-то чёрной работы.

– Охота вам этим заниматься! – сказал он. – Поезжайте на родину. Сейчас у нас везде открываются женские гимназии, я вам устрою место учительницы французского языка. Хотите, переговорю с Александром Александровичем?

Конечно, она хотела! Юленька ухватилась за эту возможность вырваться из родительского дома. Это было как раз то, о чём она мечтала, – самостоятельная трудовая жизнь, как у Джен Эйр. Александр Александрович согласился отпустить дочь.

Вскоре мама получила место учительницы французского языка и классной дамы в губернском городе Седлец. В Царстве Польском.

Хорошо представляю себе, с какой радостью и надеждами она ехала из опостылевшей Швейцарии в Россию, как многого ждала от своей новой жизни… Я спросила её раз: ты была тогда счастлива, рада? Мама сказала: да, но никто не бывает счастлив и рад постоянно.

Жизнь в Седлеце отличалась от всего, что Юленька знала прежде. Жена полкового командира госпожа Люц – видная в городе дама, с характером, модница – взялась опекать «новенькую» в городе девушку, выросшую вне светских условий. Люц предоставила маме комнату и стол в своей квартире, наняла ей отдельную горничную, которой было нечего делать, и та изнывала от скуки. Мама убеждала свою опекуншу, что никакой горничной ей не нужно, но Люц заявила: иначе будет неприлично, – и Юленька подчинилась.

У мамы были хорошие педагогические способности, преподавание ей нравилось. Петербургский институт показал Юленьке, как не надо обращаться с детьми, – она хорошо усвоила те уроки. Девочки её любили и слушались. Мама совершенно преобразилась – больше никто не называл её дурнушкой, не мешал одеваться и причёсываться так, как хотелось. Более того, Люц привязалась к Юленьке и, словно дочь, вывозила её в местный «свет».

В доме полкового командира Люца постоянно бывали военные, а в офицерском собрании устраивались балы. Мама прекрасно танцевала, она была очень хорошо сложена и грациозна. Институтская благовоспитанность сочеталась в ней с непринуждённостью и полным отсутствием жеманства, и на вечерах её вскоре заметили. Теперь Юленьку наперебой приглашали, а лучший в городе танцор открывал с ней мазурку.

Неутомимая Люц подыскивала маме жениха, а она уже отдала своё сердце. Избранником её оказался тридцатилетний полковник, красавец и превосходный танцор Андрей фон Модрах. Он рано сделал карьеру, кроме того, он был русский немец. А мама совсем не знала русской жизни: институт, Швейцария, несколько французских книг – вот и весь её опыт.

Протеже Люц был мой отец, Михаил Яковлевич Лёвшин. Когда он появлялся в обществе, вокруг него тотчас собирался кружок, и он умел так направить разговор, чтобы всем было интересно. Он не только заставлял себя слушать, но давал рассказывать другим, вследствие чего беседа становилась общей, оживлённой, интересной для всех. Юленьке нравились его живость и остроумие.

Мама не рассказала мне в подробностях, отчего они с Модрахом расстались. В один день она вдруг увидела его иными глазами: он предстал перед ней не героем, а слабым человеком, и роман прекратился.

Тем временем Михаил Яковлевич успел навлечь на себя нерасположение начальства, его перевели из Седлеца в уездный город Влоцлавск. Накануне отъезда он сделал Юленьке предложение – и получил отказ. Попросил разрешения писать ей, она сказала, что запретить не может, но отвечать не будет.

Уже самое первое письмо расположило в его пользу. Михаил Яковлевич умел писать, чувство его было действительно искренним и глубоким. Люц продолжала свою агитацию, сердце Юленьки было пусто, она колебалась… Человек, которого она любила, оказался ничтожеством, а этот – умница и ценит её по-настоящему. Он так хорошо, интересно говорит, она всегда восхищалась его речами…

Когда мама наконец вышла замуж за папу, он был безумно счастлив и не сомневался, что сумеет завоевать её любовь.

Во все времена считалось, что сын – это хорошо, а дочь – обуза. Михаил Яковлевич Лёвшин был очень счастлив и горд, когда жена подарила ему первенца-сына. Он пожелал назвать младенца Александром в честь своего благодетеля Александра Сергеевича Лёвшина. Через год у Лёвшиных родился второй сын – его назвали Львом в честь другого благодетеля, Льва Ираклиевича. Михаил Яковлевич горячо любил малюток, его привязанность к ним сблизила родителей. А потом оба мальчика умерли, и мама с папой были безутешны. Мама совсем не может говорить об этом, её печаль жива даже спустя столько лет. Я пытаюсь вообразить, что у меня есть два старших брата помимо Лёли, – и не могу. Хотя и считаю со всей уверенностью, что братья куда как лучше сестёр.

В 1874 году родилась моя старшая сестра Евгения, названная в честь бабушки Евгении Яковлевны. Геничка росла краснощёким здоровым ребёнком. Лицом она походит на мать, но всё зависит от характерного излома бровей, и порой в ней можно отметить много отцовского. Геничка старше меня на одиннадцать лет, она моя крёстная, и мама говорит, что сестра очень любила меня, когда я была крошкой. Но теперь она проявляет только лишь небрежный надзор высшего существа над подопечной персоной. Я не вижу от неё тепла и ласки, но и плохого в её отношении ко мне нет. Разве что она раздражается, если я слишком пристану, и тогда гонит меня прочь.

Как ни любили родители Геничку, это всё же была дочь, а им нужен был сын, продолжатель древнего славного рода. Мой брат Алексей, по-домашнему Лёля, родился в 1878 году. Он пошёл в долматовскую породу – светловолосый, с крупными, но правильными чертами лица. И по характеру Лёля походит на маму: сдержанный, добрый, чуткий. Рос он сперва здоровым мальчиком, но двух лет на даче в Александрии заболел малярией.

Врачи мучили Лёлю лекарствами и непонятной диэтой. Кто-то из знакомых посоветовал для выздоровления брата переменить климат. Лёле было лет пять, когда мама поехала с ним и Геничкой к родителям в Швейцарию. Уже по дороге ему стало значительно лучше, а в Кларане болезнь полностью отступила и более не повторялась.

К замужней дочери в Кларане относились терпимо, хотя Юлия Петровна беспрестанно восхваляла достоинства Нелли и её удачное замужество. Красавица Нелли вышла замуж за богатого и родовитого псковского помещика Львова и блистала в тамошнем «свете». Мой папа и дедушка отчего-то не поладили, но мама не открыла мне, в чем была причина их взаимной, такой глубокой антипатии.

После возвращения из Швейцарии во Влоцлавск, где отец возглавлял реальное училище, было решено завести лошадь, хотя это лишние расходы, а Михаил Яковлевич был экономен и всегда откладывал что-то на чёрный день. Но он был важной персоной в небольшом городе, и ему следовало поддерживать свой престиж.

Михаил Яковлевич не жалел денег, когда надо было купить что-нибудь броское, кидающееся в глаза, но вкуса у него не было и лишних денег тоже. Истратив много на одном, экономил на другом. Так, он купил для гостиной мебель «чёрного дерева», обитую красным рытым бархатом. Стоила она очень дорого, но портьеры в гостиной и зале были из толстой бумажной материи зелёно-серого цвета: очень добротные, но не нарядные и совсем не подходившие к мебели.

У Юлии Александровны никогда не было полной гармонии в туалете. Когда муж покупал ей в Париже дорогую шёлковую мантилью, то обязательно отказывал в шляпе. Ей приходилось сидеть в гостях в роскошном платье, сшитом у лучшей варшавской портнихи, и прятать ноги, чтобы не было видно старой обуви. Сам Михаил Яковлевич был чрезвычайно чистоплотен и аккуратен, одежду он носил подолгу и очень берёг. Вся мебель, посуда, бельё, верхняя одежда и платье были в семье заинвентаризованы. Каждая новая вещь благоговейно вносилась в список как ценный вклад в домашнее счастье.

Юлии Александровне было трудно держать дом на широкую ногу при ограниченных средствах. Ей приходилось устраивать званые обеды и вечера, принимать попечителя и архиерея. Супруг, составив для неё план «воспитания идеальной жены и хозяйки», ввёл в него обязательное раннее вставание. Каждое утро он будил Юлию Александровну без двух минут шесть – две минуты полагалось на одевание. (Так продолжалось всю жизнь. Юлия Александровна привыкла и даже после смерти мужа вставала в шесть часов утра, но об этом его требовании вспоминала с досадой. Видно, не так легко досталась ей эта привычка и не так уж была необходима.)

Домашнее образование Евгении требовало денег и тоже легло всей тяжестью на плечи Юлии, и так уже задёрганной сложным хозяйством, детьми и неспокойным мужем. Он потребовал, чтобы Юлия Александровна сидела на всех уроках, так как нельзя было оставлять девочку без надзора одну с мужчиной. Помимо школьных предметов Геничка обучалась рисованию, к которому имела способность.

Дети много читали, особенно Геня. Но детское чтение строго контролировалось, каждая книга, каждый журнал вначале просматривались отцом. Выписывались детские журналы, немецкие и французские. Кроме того, Геня с десятилетнего возраста училась музыке у мадам Тур, а Лёлю учила играть на фортепиано Юлия Александровна. Михаил Яковлевич считал, что мальчика надо учить играть на скрипке, но пока смотрел сквозь пальцы на его занятия с мамой. (Слух, впрочем, был плохой и у брата, и у сестры.)

Отец очень гордится тем, что Геня получила хорошее домашнее образование, наиболее приличное, по его мнению, для дворянской девицы, которую любящие родители не хотели отдать в институт. Дальнейший этап в жизни Генички – приискание хорошего жениха.

Семечки

Свердловск, сентябрь 1981 г.

Как выразилась мама, лето закончилось в тот самый момент, когда мы сели в поезд. В Свердловске нас встречал на вокзале папа, шёл проливной дождь, а мы везли с собой из Орска помидоры, яблоки, вишнёвое варенье и ещё что-то. Баклажаны! Мы ехали домой в такси, и меня затошнило от запаха в машине.

Варя вернулась из Прибалтики, как сказал Димка, вся прибалтнённая. Я не очень поняла, что это значит, но Варя действительно выглядит совсем другой, чем раньше. На ней юбка из замши, вышитая жилетка и, главное, настоящая сумочка на ремешке, как у взрослой! Ещё ей купили в Таллине детские тёмные очки и парфюмерно-косметический набор «Карлсон», о котором я давно мечтаю.

Мы с Варей очень хорошо играли целую неделю, и мама вдруг спросила:

– А что, если перевести тебя в другую школу? Будете с Варей в одном классе.

Моя школа довольно далеко от дома, я хожу туда через три дороги с машинами, и мама каждый раз нервничает и волнуется. А Варина – прямо у нас во дворе. Можно встать за десять минут до начала уроков – и всё равно не опоздаешь! Всех Вариных одноклассников и учителей я отлично знаю по рассказам, даже не нужно учить их имена. А в моей школе в последний год вообще было не с кем общаться. Марина держалась на расстоянии, да и я к ней остыла после той истории с портфелем. Наташа мне никогда особенно не нравилась. Так что мама сходила в школу, забрала документы, и с 1 сентября я пошла в Варину (а теперь уже и в мою) школу.

Теперь я учусь с Варей в одном классе, но мы с ней стали почему-то меньше дружить. Дома я не замечала в Варе тех черт, которые стали буквально выпирать из неё в школе. Она девочка скучная, ведомая, как выражается мама. В классе с Варей никто особенно не дружит, разве что Люся Иманова, у которой ужасно уродливые ноги: толстые и покрытые, как у мужчин, волосами. Люся совершенно не стесняется своих ног, носит прозрачные колготки, и школьная форма у неё очень короткая. Дома Варя смеялась над Люсей, а в школе ходила с ней под руку на переменах и перебрасывалась записочками на уроках.

Вместе со мной в класс пришла ещё одна новенькая, девочка с блестящими рыжими волосами, к которой очень шла её фамилия Тараканова. Я сразу вспомнила эту Иру Тараканову, потому что мы в детском саду были с ней в одной группе. А её старшая сестра Светлана ходила в одну группу с Димкой. Мама часто возвращалась из садика вместе с отцом Таракановых, они живут от нас через три дома. Виталий Николаевич Тараканов был не очень высокий, он всегда носил коричневый костюм и рубашку без галстука.

Держалась Ира очень уверенно. В ушах у неё были большие серьги, и классная руководительница велела их тут же снять. И заплестись, потому что Тараканова носила волосы распущенными до плеч. Нас, как новеньких, посадили за одну парту, и Тараканова спросила у меня шёпотом:

– Поедешь в воскресенье в парк Маяковского?

Люся Иманова, которая сидела сзади, ткнула Ире в спину карандашом, чтобы не разговаривала. Это был урок математики, и Тамару Викторовну я боялась ещё по Вариным рассказам. Её все боялись. Она говорила всегда очень тихим голосом, даже каким-то убаюкивающим, но этот тихий голос и нежные интонации пугали намного сильнее, чем если бы она кричала на нас и ругалась, как делают другие учителя. Гера Яковлевна по истории однажды так кричала, что у неё выпал изо рта зуб – и прилетел прямо к Варе на парту! Может быть, страшно было потому, что Тамара Викторовна действительно выполняла свои угрозы: если пугали двойкой, то ставила её в журнал, если говорила, что весь класс придёт завтра к нулевому уроку, то все на самом деле приходили. А другие учителя как будто выкрикивали вслух своё недовольство и на этом успокаивались.

Тамара Викторовна улыбнулась, сощурилась, как добрая тётушка, и поманила к себе пальцем Тараканову.

– Смотри-ка, только пришла, а уже болтает на уроках! – сказала она как будто даже с восхищением. – Ну-ка, давай к доске и покажи нам, как решать это уравнение. Серёжа, садись, три.

Серёжа Аксёнов, мучившийся у доски уже минут десять, отдал Таракановой мелок и резво побежал на своё место. Ира посмотрела на доску, на уже вполовину решённое уравнение, и пожала плечами.

– Мы это ещё не проходили, – заявила она.

Тамара Викторовна улыбнулась ещё шире:

– Так что же ты болтаешь с соседкой, мешаешь и ей, и себе, вместо того чтобы слушать? Ты в школу зачем ходишь – учиться? Или разговоры разговаривать?

– Учиться, – нехотя признала Тараканова.

Тамара Викторовна поигрывала шариковой ручкой, как бы задумавшись. Класс замер.

– Ладно, – сказала вдруг Тамара Викторовна. – На первый раз прощаю. Садись. Откройте учебник на странице двенадцать…

Тараканова выглядела по-прежнему невозмутимой. Разве что пахло от неё чем-то горьким, а я, по мнению мамы, всегда была чувствительной к запахам. На перемене после того урока меня схватила под руку Варя: ей хотелось предъявить классу права на подругу, потому что новенькие (особенно девочки) всегда вызывают большой интерес. Но Тараканова стояла тут же, с нами, третьей, и было ясно, что от неё просто так не отделаться!

– Вот точно, что таракан! – разозлилась Варя, такая обычно сдержанная и уступчивая.

Ира не отходила от меня ни на шаг: упорно следовала по пятам, села рядом в столовой, ждала в гардеробе.

– Так поедешь в парк? – спросила она уже около моего подъезда.

Я сказала, что спрошу родителей.

Всё это было первого сентября, а сегодня – уже девятнадцатое. Папа решительно не отпустил меня в парк Маяковского вдвоём с подружкой, и мама тоже сказала своё любимое:

– Исключено!

Поэтому я поеду в парк без разрешения. Скажу потом, что была у Вари, или ещё что-то придумаю. Завтра как раз воскресенье. Мы с Ирой договорились встретиться ровно в одиннадцать на остановке у «Буревестника».

На следующий день

В одиннадцать утра я как штык была на трамвайной остановке. Ира пришла только через полчаса, но даже не извинилась за опоздание. В ушах у неё были очень большие жёлтые серьги в виде цветков, на пальцах – многочисленные кольца, а на шее – цепочка с ещё одним цветочком. Это называется кулон. Она выглядела очень взрослой и слегка надменной. Это странно, ведь ростом она ниже меня, а я не самая высокая в классе. Волосы у неё блестели на солнце, на плече висела сумочка почти как у Вари. Я не знала, о чём с ней говорить, и очень беспокоилась, что меня потеряют дома.

– Деньги взяла? – спросила Ира.

– Нет, – смутилась я. Мне и в голову не пришло, что в парке нам понадобятся деньги. А ведь на аттракционах никто просто так катать не станет! Я испугалась, что Ира отправит меня домой, и вместе с тем обрадовалась, потому что мне уже совсем не хотелось ехать ни в какой парк. Совесть грызла, и совсем чужой была эта Ира с её странными украшениями. Но она нисколько не расстроилась, а даже с каким-то удовольствием похлопала по своей сумочке:

– У меня есть!

Пришёл наконец третий номер. Тараканова пробила в компостере два абонемента, кольца её жутко блестели, а я смотрела в окно с такой тоской, как будто навсегда покидала родные места. Ира достала из кармана семечки.

– Будешь? – спросила она. Мне было неловко отказываться, хотя семечек я не любила и грызть их не умела – открывала каждую руками, после чего у меня болело под ногтями. Дома у нас семечки были под запретом, как игральные карты, которые очень осуждает папа. И если семечки можно было пережить, то запрет на карты казался нам с Димкой несправедливым, ведь мы давным-давно научились играть в «дурака» и в «пьяницу».

Я протянула ладонь, Ира высыпала туда горсть семечек и начала умело щёлкать оставшиеся. Шелуху она сплёвывала себе под ноги, прямо на пол! Мне это очень не понравилось, но я не посмела сделать ей замечание. А вот бабушка, которая раньше цыкала на Ирины кольца, посмела:

– Эй ты, бесстыжая!

Ира даже головы не повернула. Тогда бабушка, не поленившись, встала с места и подошла к нам, хотя трамвай шёл быстро и вагон заносило на повороте.

– Ты что это здесь помойку устроила? А ну, собирай!

– Сама собирай! – Ира выплюнула ответ вместе с шелухой, и эта грозная старуха вдруг отступила назад. Так отступают (я видела раз) собаки, которые только что громко лаяли на незнакомого человека, пока он не взял палку и не замахнулся на них. Бабушка отступала и ворчала при этом:

– Думает, раз кольца надела, то всё можно! Ну погоди, наплачутся с тобой родители! Ох наплачутся!

Она вышла на следующей остановке. Мне было стыдно смотреть на Иру, стыдно встречаться взглядами с другими пассажирами. Семечки так и лежали в кармане куртки, я молча перебирала их пальцами. Наконец мы приехали – «ЦПКиО имени Маяковского». Я вывалилась из трамвая, как из мешка. Меня подташнивало, и я думала, что ничего хорошего сегодня уже не будет. Но Ира выглядела такой уверенной в себе, что я, шагая рядом, успокоилась. Даже подсказала ей убрать с верхней губы прилипшую чёрную шелуху.

Жёлтые ворота парка Маяковского большие и нарядные, с красивой белой отделкой. Это даже и не ворота, а что-то вроде триумфальной арки, только более современного вида. Я сразу повеселела, когда их увидела, подумала, что такие могли бы украсить и Москву, и Киев! И уж точно, что в Орске нет ничего подобного! Я вспомнила Раю и Светку, попыталась увидеть нас с Таракановой их глазами, и настроение стало совсем хорошее. В самом деле, мы идём вдвоём по самому страшному городскому парку, одни, без взрослых! Даже Димка на такое не решается!

Нас с братом всего один раз привозили в ЦПКиО прошлым летом, было очень много комаров, а цены на карусели показались маме непомерными. Странно, маме они кажутся непомерными, а Таракановой – в самый раз! Она шла вперёд с таким видом, как будто знала этот парк не хуже собственной квартиры.

– Сначала на колесо оборзения, – сказала Ира, и я не поняла: специально она коверкает слово или действительно считает, что колесо так называется? Честно говоря, мне совершенно не хотелось на нём кататься, потому что оно может остановиться именно в тот момент, когда наша кабинка будет на самом верху. А я довольно сильно боюсь высоты. Ире я об этом не сказала. Она купила билеты, и работник ЦПКиО усадил нас в одну из ржавых кабинок, которые раскачивались на ветру. Ира сплёвывала вниз шелуху от семечек, которые всё никак не заканчивались, а я ещё на половине подъёма закрыла глаза и открыла их только после того, как нашу кабинку остановила рука того самого работника. Он улыбнулся:

– Испугалась, девонька?

Зубы у него были железные, на пальцах вытатуированы перстни.

Потом Ира повела меня к цепной карусели, – пока мы летели по кругу, она раскачивала своё сиденье и подлетала ко мне так, что наши сиденья громко стукались боками. Потом мы ходили на совершенно новый аттракцион «Иллюзион», где нас мотало и крутило внутри с такой силой, что меня сразу после этого вырвало. Хорошо, что успела добежать до кустов!

Моя новая подруга вела себя непривычно во всём. Мы с ней почти не разговаривали, но усердно и старательно развлекались. Раскачивались на громадных «лодочках». Проехались по детской железной дороге. Когда захотелось есть, Тараканова купила у цыганки петушков на палочке. Мама называла их кустарными и строго запрещала даже пробовать, но мамы здесь не было, а петушки оказались очень вкусными. Горьковатые леденцовые крошки прилипали к зубам, в горле приятно саднило. Мы шли в сторону от аттракционов, поднимаясь вверх по аллее, где стоял памятник Кирову. Я рассказала Таракановой о Кирове, чья судьба виделась мне чудовищно несправедливой, но Ира на это никак не отреагировала.

– У тебя песенник есть? – спросила она невпопад.

Парк тем временем перешёл в самый настоящий лес. По стволу сосны взбиралась белка, сверху нам на головы падали шишки.

– Уже четыре, вообще-то, – спохватилась Тараканова, глянув на часы. Они у неё были как у взрослой, на кожаной браслетке и даже, по-моему, с секундной стрелкой. – Отец подарил, – сказала она, с удовольствием отследив мой взгляд.

Мы повернули к выходу – точнее, пошли туда, где, как считала Тараканова, должен быть выход. И заблудились.

Не знаю зачем, но я вдруг начала рассказывать Ире про маньяка, который ходит в этом парке. Теперь, когда я уже дома и пишу всё это в своей кровати, я думаю, что мне просто захотелось отплатить Ире за её независимость, щедрость и смелость. За её кольца, взрослые часы и накрашенные ресницы. За то, что она во всём превосходила меня. От страха Ира завизжала так громко, что рядом с нами кто-то вскрикнул от неожиданности, – это в кустах целовалась какая-то парочка. Девушка с длинными волосами и мужчина в полотняной куртке показали нам, в какую сторону идти, а потом мы увидели за деревьями «колесо оборзения» и выбрались на главную аллею.

А прямо у ворот стоял мой папа…

Он был в светло-сером костюме, который носит только по праздникам, и выглядел растерянным, как будто тоже заблудился. В руках у него была сумка с пластиковыми ручками – очень родная, домашняя. Я иногда беру её в музыкальную школу, когда не могу найти папку с выдавленной лирой… И я сразу заметила, что в сумке лежит какая-то коробка.

– Ксеня! Ты как здесь? – испугался папа и стал озираться по сторонам, как будто ждал, что рядом появятся мама с Димкой, но рядом была только Тараканова, даже на минуту не прекращавшая грызть свои нескончаемые семечки.

– Здрысть, – сказала папе Тараканова.

У него на лице появилось то выражение, которое я хорошо знала, – оно не предвещало ничего хорошего.

– Немедленно домой! – сказал папа, но тут же вспомнил, что мне нельзя одной ездить по городу. Он как будто бы даже застонал немного, но потом взял себя в руки – и меня за руку – и потащил к трамвайной остановке. Тараканова шла на расстоянии, невозмутимо лузгая семечки.

Дома был страшный скандал. Родители заявили, что и представить не могли, какая я лгунья! Теперь я наказана: две недели без прогулок, сразу из школы домой и никаких библиотек! И чтобы не смела даже приближаться к этой Ире Таракановой! Мама брезгливо вытрясла семечки из моего кармана в помойное ведро. Даже Димка мне сегодня посочувствовал…

Кстати, я успела заглянуть в сумку, которую папа бросил в прихожей. Там лежала моя мечта – парфюмерно-косметический набор «Карлсон». Зубная паста и одеколон в красивой коробке.

Если это не мне, то кому тогда?

Директорская дочка. Антон Деникин

Полтава, сентябрь 1894 г.

Мне было всего пять лет, когда родители покинули Польшу, но я о многом помню, хотя эти воспоминания, как считает мама, успели перемешаться с тем, что мне рассказывали позднее.

Сестру мою называли инспекторской дочкой, потому что отец был назначен инспектором в год её рождения. Я была «директорской», так как в 1885 году Михаил Яковлевич стал директором реального училища во Влоцлавске, а также действительным статским советником, то есть «его превосходительством». Я очень похожа на отца, может быть, поэтому папа любит меня, а мама считает нужным это подчёркивать. Часто слышу, что я папина любимица, папина дочка. Маленькую он носил меня на руках, целовал, хотя мне не очень нравились его поцелуи: жёсткая борода кололась…

Росла я, как другие дети, ходить и говорить стала рано, но маленькой сильно простудилась, и родители опасались, что у меня будет воспаление лёгких. Эту болезнь лечат очень плохо, у кого-то из знакомых от воспаления лёгких умерла десятилетняя девочка, и это так напугало маму, что она стала меня кутать, беречь от воздуха, выводить гулять только в самую хорошую погоду. Даже теперь мне не всегда дозволяют гулять в зимнее время.

По маминым рассказам, Влоцлавск был красивый, хоть и небольшой уездный город с речной пристанью на Висле. Город вёл хорошую торговлю хлебом, в городе были фаянсовая и цикорная фабрика, медоваренный завод и реальное училище, имевшее добрую репутацию. Многие учившиеся там вышли в большие люди, а некоторые последовали за нашей семьёй в Лович, когда директор Лёвшин получил новое назначение.

Мама часто вспоминает одного папиного ученика по имени Антон Деникин – я его, разумеется, не помню, но по рассказам он меня очень интересует. Хотела бы я знать, что с ним сейчас сталось! Он был родом из деревни Шпеталь Дольный, отец его служил, если мама правильно запомнила, в Александровской бригаде пограничной стражи, штаб которой находился во Влоцлавске. Вышел в отставку в чине майора, женился на польке из Стрельно. Жили они на пенсию очень бедно, нуждались… Когда Антону исполнилось шесть, семья переехала во Влоцлавск, чтобы он мог начать школьное ученье; квартирка у них была на Пекарской улице, небольшая, но чистенькая. Антон носил мундирчик, выкроенный из старого отцовского сюртука, не имел дорогих «фаберовских» карандашей и коньков, не мог купить себе сердельку, какие продавали в коридоре училища на буфетной стойке… Даже в летнюю купальню на Висле войти не мог – вход стоил три копейки, а на открытый берег родители его по малолетству не пускали.

Однажды, ещё до поступления Антона в училище, мой отец стал свидетелем неприятного разговора между отцом Деникина и инспектором. Этот инспектор позволил себе отчитать гимназиста 7-го класса Капустянского, который играл на улице с ребятишками, по очереди подбрасывал, перевёртывал в воздухе весело визжавших мальчишек, среди которых был шестилетний Антон, босой, в плохонькой одежонке…

– Как вам не стыдно возиться с уличными мальчишками! – прикрикнул инспектор.

Капустянский поставил Антона на землю, а тот взревел горькими слезами и помчался домой, где рассказал всё отцу.

Бывалый вояка рассвирепел, схватил шапку и направился в училище, такими крепкими словами отделав инспектора, что тот не знал, куда деваться. Потом ещё и Михаил Яковлевич ему от себя добавил, но в более вежливых выражениях.

Ученики в классе Антона были в основном польского происхождения, русских в каждом классе было два-три человека. Несмотря на запреты, мальчик разговаривал с поляками на польском, а с русскими по-русски (он знал в равной степени два языка).

Мой отец любил Антона Деникина: тот имел цельный характер, порядочно учился, хорошо пел в ученическом церковном хоре, который основал Михаил Яковлевич и очень гордился этим своим детищем. Отец заступался за Деникина, когда тот сделал большие пропуски в учёбе по болезни, даже хотел, чтобы ему надбавили баллы за экзамены в пятом классе, но учитель математики воспротивился, и Антона оставили на второй год. Целое лето мальчик репетиторствовал в деревне и так преуспел в учёбе, что на следующий год вышел в первые ученики.

Во Влоцлавском училище было тогда шесть классов, и после окончания их выпускники обычно приискивали другую школу. Деникин выбирал между Варшавским училищем, где было «общее отделение дополнительного класса», и Ловичским, с «механико-техническим отделением». И выбрал, вообразите, последнее, во многом потому, что в Лович перевели директора Лёвшина!

У Деникина к тому времени умер отец, и Антон с матерью очень бедствовали. Репетиторство было делом утомительным, да и свои уроки было нужно готовить… Решили испросить у директора училища разрешения на держание ученической квартиры для восьми человек. Отец это разрешение дал и назначил Антона старшим по квартире. Деникин надзирал за порядком, но, к сожалению, должен был ещё и заполнять ежемесячную отчётность, где следовало вписывать имена «уличённых в разговорах на польском языке». Мама говорит, что Антон всякий раз писал: «Таких случаев не было». В итоге его вызвали к Михаилу Яковлевичу. Директор сказал:

– Вы всякий раз пишете в отчётности, что уличённых в разговоре на польском не было, но я знаю, что это неправда.

Антон промолчал.

– Вы не хотите понять, что этой меры требуют русские государственные интересы: мы должны замирить и обрусить этот край. Ну что же, подрастёте и когда-нибудь поймёте. Можете идти.

Отец понял, что Деникин не выполняет своих обязанностей, но ему и самому претила система доносов и бесчеловечного угнетения поляков. И он не стал смещать Антона «с должности»: на словах сделал ему выговор, а на деле пожалел и даже, быть может, внутри себя согласился с поведением строптивого юноши.

Мы ничего не знаем о дальнейшей судьбе Антона, но родители всегда вспоминают о нём с симпатией. Мама говорит, я много раз видела Деникина, будучи в младенческом возрасте, но, конечно же, не помню его, хотя по рассказам представляю отлично. Жаль, что память человека устроена так несправедливо.

Красное кольцо

Свердловск, октябрь 1981 г.

Варя посмеивается над нашей дружбой с Ирой, но мне кажется, в глубине души она немного ревнует или даже завидует. Ира очень самостоятельная, взрослая, всегда такая невозмутимая, что рядом с ней легко выглядеть маленькой девочкой. Особенно Варе с её косичками!

После той истории с парком Ира ещё несколько раз приглашала поехать вместе на Птичий рынок или пойти в кино, но родители никуда меня больше не отпускали, я ездила только в музыкалку, с отцом или мамой.

– А к тебе можно? – спросила однажды Тараканова, и я сказала, что да.

У нас дома Ира выглядела какой-то очень чужой, но и сама наша квартира как будто бы изменилась после того, как в неё вошла Тараканова. Когда Ира изучала одну комнату за другой (она даже в кладовку заглянула и на балкон попыталась проникнуть, хотя он уже был закрыт на зиму), дом стал маленьким, жалким и не слишком уютным… Шторы в гостиной давно вышли из моды, мебельной стенки у нас как не было, так и нет, а стекло в кухонной двери треснуло вдоль, будто молния ударила, да так и осталось навсегда.

– Никогда не видала столько книг, – сказала Тараканова. Это прозвучало у неё с некоторым осуждением.

Тут как раз пришёл из своей школы Димка. Он смутился при виде Иры и, возможно от злости на себя за это смущение, начал вдруг громко напевать какую-то песню с припевом «Тараканы набежали». Я не знала, как это прекратить, мне было ужасно стыдно перед Ирой, но гостья выглядела спокойной, как всегда.

– Ты Светку помнишь? – спросила она у брата.

Димка, к моему удивлению, ответил, что помнит Ирину сестру, и они начали общаться вдвоём. Без меня!

Я сначала пыталась как-то участвовать в этой беседе, но Димка постоянно перебивал меня, а Тараканова усмехалась, как будто они с Димкой взрослые, а я несмышлёный младенец! Честно говоря, я чуть не заплакала. То есть я действительно заплакала, но уже потом, когда ушла из комнаты. А они сидели там и смеялись. Тогда я просто ушла из дома – и встретила на углу Варю, которая показалась мне вдруг такой родной и хорошей…

Я вернулась домой, когда мама с папой уже пришли с работы. Димки не было.

– Видел его на улице с девочкой, – задумчиво сказал папа. – Кажется, твоя приятельница, Ксана?

– Никакая она не приятельница, – обиделась я. Мне показалось странным, что папа называет Тараканову приятельницей – это было взрослое, серьёзное слово. А мы ещё дети.

– Почему на ней столько украшений? – Папа как будто не слышал меня. – Как Хозяйка Медной горы…

Мама сказала:

– Родители, наверное, не уследили. Может, у матери без спроса взяла?

На другой день Тараканова как ни в чём не бывало подошла ко мне в школе и сказала:

– Сегодня к нам пойдём.

Она не спрашивала, хочу ли я идти к ним домой, не приглашала, а просто поставила, как выражается папа, перед фактом. И я не нашла в себе сил отказаться, хотя Варя сильно обиделась: ещё вчера вечером я жаловалась ей на Иру, а сегодня, видите ли, иду к ней в гости!

Таракановы живут в одной из трёх жёлтых девятиэтажек, которые стоят на Шаумяна. Совершенно одинаковые дома, но на одном сверху есть огромные буквы «БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ НА УЛИЦЕ!» Вот это и есть их дом.

Всего один подъезд, лифт ходит медленно, с тяжёлыми, почти человеческими стонами. Сильно пахнет помойкой. Мы поднялись на третий этаж, Ира открыла дверь ключами. Я думала, дома никого нет, но из кухни вдруг вышел Виталий Николаевич, отец Иры. Он был в тренировочных штанах и с газетой. Я только сейчас заметила, какие у него странные глаза – тёмно-жёлтого или, можно сказать, горчичного цвета.

– Привет, – сказала отцу Тараканова.

– Привет, – отозвался Виталий Николаевич. – Много двоек принесла?

– Прекрати, – сурово одёрнула его дочь. Хотя, между прочим, получила в тот день целых две «пары» – по математике и русскому.

Мы прошли в Ирину комнату, она же, видимо, гостиная. Я озиралась по сторонам, потому что нигде и никогда раньше такого не видела. Всё здесь было заставлено шкафчиками и комодиками, так что с трудом нашлось место для тумбы с телевизором и тахты, на которую мы и уселись. Ира принесла с кухни целый батон, мы отрывали от него куски и запивали молоком из одной бутылки по очереди. Было и вкусно, и противно сразу. Я старалась не думать о том, что сказала бы на это мама.

На полках в Ириной комнате сидели и стояли куклы – их было, я потом сосчитала, тридцать шесть! Тридцать шесть кукол, от пупсика до гигантской ходячей Наташи, страстной мечты моего раннего детства (если верить бабушкиным рассказам)! Была даже кукла-негритянка в синем платье и с золотыми серьгами в ушах.

– Коллекция, – махнула рукой Тараканова. – Ещё Светка начала собирать. А ты что копишь?

– Марки, – сказала я. – Вкладыши от жвачки.

– А Дима?

– Значки и тоже марки. Только у него фауна, а у меня флора.

– Понятно! – бодро отозвалась Ира. – А я мыло коплю. Показать?

Не вставая с места, Тараканова протянула руку и вытащила из-под куклы-негритянки большую картонную коробку. Там действительно лежало душистое мыло в упаковках – индийское, германское, югославское… Ира открыла одну из пачек, и мне на ладонь выпал гладкий зеленоватый брикет с выдавленными буквами Lux. Запахло ландышами и ещё чем-то свежим, приятным.

Потом Тараканова показала мне шкатулку с соломенной инкрустацией. Там хранились драгоценности, лежали, свившись как змеи, золотые и серебряные цепочки, сцепившиеся серьги и кольца. Некоторые камни в перстнях были потемневшими, наверное, они были очень старые и их часто носили. Я запомнила один очень необычный перстень – камень в нём переливался, как мокрый! Тараканова взяла его у меня и бросила обратно в шкатулку. А потом, усмехаясь, вытащила оттуда пластмассовое красное кольцо и вручила мне со словами:

– Дарю на память!

Такие кольца продают в киосках «Союзпечать». Конечно, я не ждала, что Ира подарит мне старинный перстень с переливным камнем, но лучше бы я обошлась вообще без подарков. Я не знала, как поступить, вертела кольцо в руках. Ира сама – как жених в сказке! – надела его мне на палец. И сказала, чтобы я шла домой.

Снять кольцо я попыталась ещё на лестнице, но у меня ничего не вышло. Когда пришла домой, палец посинел, но проклятое кольцо так и не снималось, хотя я крутила его во все стороны так, что горела кожа.

– Что это у тебя? – изумилась мама. – Ксана, разве можно носить такие безвкусные вещи? Где ты взяла кольцо?

Она говорила всё это, а сама намыливала мне палец мылом (туалетным, никакого Lux) над раковиной. Кольцо соскользнуло маме в ладонь.

– Выброшу? – спросила она с каким-то даже состраданием.

Я ответила, что подарки выбрасывать нельзя, и спрятала кольцо в ящик стола, где хранится мой дневник. Вечером я долго не могла уснуть, всё ворочалась с боку на бок и пыталась понять, что показалось мне у Таракановых самым странным. Точно, что не куклы, и не мыло, и не клубки из цепочек, и даже не папа с его жёлтыми глазами…

Только засыпая, я вспомнила: у них совсем не было книг. Ни в одной комнате.

Следующим вечером

Как же я завидую Ксеничке, что у неё была такая интересная жизнь! А у прабабушки Юлии – ещё интереснее! Гимназии, гувернантки, домашнее музицирование…

Мне тоже хочется стать летописцем нашей семьи, рассказать, например, о маминых корнях. Я расспрашивала маму о наших предках, и вроде бы ей это было приятно, хотя рассказала она не так много – что бабушке Нюре и деду Славе досталось очень трудное детство. Поэтому они так усердно трудятся даже теперь, когда могли бы лежать на диване и отдыхать. Поэтому берегут каждую копейку и не позволяют выбрасывать и крошки хлеба. Поэтому бабушка бывает такой суровой. Почему-то их заставили в 1924 году уехать из родной деревни в Пензенской области. Там у них были дом, корова, овцы, лошади. Они выращивали хлеб, то есть рожь и пшеницу. Но их оттуда выгнали, причём сначала отца, а потом уже мать с детьми. Нюре тогда было десять лет, почти как мне, а младшему Мише всего шесть. Так они попали в далёкий жаркий Орск. И трое суток просидели на вокзале, пока не нашли каких-то добрых людей – они отвели их к отцу в какой-то посёлок. Дети все эти три дня ели зёрна пшеницы, больше у них ничего не было, и пили воду из вокзального крана. Мне так жаль стало маленькую бабушку Нюру, что я даже немного поплакала, а потом села писать ей письмо. Рассказала про все наши новости, про то, как я закончила четверть (без троек).

Димка наконец уснул (вот только что), и теперь я могу достать из тайника тетрадь с пометкой «Хабаровск». Это уже взрослая Ксеничка вспоминает своё детство. Дополнительно к своим детским дневникам (там иногда тоже попадаются взрослые примечания, между строк или в скобках). Я, кстати, нашла на карте этот город Хабаровск, он близко от Китая! Не представляю, сколько дней ехать туда на поезде. Неделю? Две?

Первый бал Евгении Лёвшиной

Хабаровск, апрель 1951 г.

Из воспоминаний Ксении Михайловны Лёвшиной

Одна из наших полтавских знакомых, Юлия Ильинична Шафранова, с которой мне пришлось впоследствии встретиться в Петербурге, поделилась со мной воспоминаниями о первом появлении отца и Генички на каком-то вечере. Я рассказу Шафрановой верю, так как она очень дружественно относилась к Лёвшиным, говорила о главе семьи с уважением, вспоминала его умные быстрые глаза и увлекательную речь, но отмечала чересчур большое самолюбие.

Итак, первый выход в свет. Михаил Яковлевич входит в зал под руку с дочерью, когда большая часть публики уже собралась. Очевидно, он опоздал намеренно, чтобы обратить на себя внимание, вошёл медленно и важно, как крупный сановник, знающий, что все на него взирают. И действительно, весь зал смотрел на эту пару, едва удерживая улыбку: до того комично было явление маленького чванного чиновника и его коротенькой, нескладно толстой, красной как рак (от волнения или злости) дочери, одетой в яркое розовое платье. Дебют был неудачен и сразу закрыл Лёвшиным доступ в некоторые дома.

И всё же года через три после переезда в Полтаву знакомств набралось порядочно. Знакомство с Забаринскими многое изменило в семейном укладе. Теперь на Рождество и Пасху к Лёвшиным прибывали один за другим взятые на час извозчики, и торопящиеся мужчины в сюртуках и мундирах кланялись, поздравляли, пожимали руки и на минуту присаживались, чтобы тут же вскочить и ехать дальше. Эти гости отказывались не только отведать какие-нибудь яства праздничного стола, но даже от того, чтоб выпить рюмку превосходного старого токайского. Некоторое количество бутылок этого вина составляло привезённый из Польши «погреб» Михаила Яковлевича. В своё время он завёл его в подражание богатому дядюшке-помещику Александру Сергеевичу.

На второй день праздника приезжали с визитами затянутые в корсеты дамы. Они сидели дольше, иногда соглашались выпить чашку чая, на Пасхе рассказывали об удаче или неудаче с выпечкой «тюлевой» бабы. Юлия Александровна «тюлевую» не признавала:

– Восемьдесят желтков – и столько треволнений!

Она делала «кружевную» из шестидесяти желтков, и всегда удачно. В дни выпечки баб не разрешалось бегать по комнатам, хлопать дверьми и даже играть на рояле, так как и «кружевная» была капризная, могла опасть.

Михаил Яковлевич и Юлия Александровна также делали визиты по праздникам и ходили в гости. Детям нравилось, когда отец надевал цилиндр. В первый раз, увидев эту высокую чёрную блестящую штуку, я решила, что это коробка, и очень удивилась, когда папа водрузил её себе на голову. Зимой он носил длинную, чуть не до полу, медвежью шубу с бобровым воротником и высокую боярскую шапку.

Иногда Юлия Александровна уезжала на званый обед вдвоём с Геней и заходила в детскую проститься со мной. Она казалась мне прекрасной в сером муаровом платье ловичских времён, окаймлённом по подолу рюшью из серых страусовых пёрышек, и с наколкой из настоящих кружев на седых волосах. Когда-то этот наряд стоил очень дорого. Было ли это платье модным или хотя бы достаточно свежим в Полтаве? Хорошо ли себя чувствовала в нём Юлия Александровна? В блеске серого муара лицо её не было весёлым, и она лишь нехотя улыбалась в ответ на мои восторги.

Что случилось с Ольгой

Свердловск, весна 1982 г.

Восьмое марта был раньше мой самый любимый праздник, но теперь уже никогда таким снова не станет. Даже несмотря на то, что я получила от папы с мамой тот самый парфюмерно-косметический набор «Карлсон», о котором так долго мечтала! Интересно, тот ли это набор, который лежал в сумке тогда, в парке Маяковского. Родители часто припрятывают хорошие вещи, чтобы подарить их потом мне или Димке по какому-то случаю. Мне это очень не нравится. Когда я вырасту, буду дарить своим детям подарки просто так, не обязательно в честь праздника. Честно говоря, за это время мне уже расхотелось иметь этот набор, он какой-то слишком уж детский. Я бы лучше душилась («душнилась», как говорит Тараканова) «Шахерезадой». Это сладкие духи в маленькой бутылочке, они слегка зеленоватые на вид, а не жёлтые, как мамины «Роша», которыми я иногда мажусь, если мама не видит. Конечно, «Шахерезада» есть у Таракановой! У неё вообще всё есть.

Сразу же после зимних каникул Ира начала приходить к нам в гости чуть ли не каждый день. Причём, её интересую не столько я, сколько Димка. Ира сидит в моей комнате и крутит головой, как сова, прислушиваясь к разным звукам. А когда Димка возвращается из школы, она уходит вроде бы как в туалет и на обратном пути оказывается уже в его комнате. Мне это всё ужасно неприятно, но я не решаюсь поговорить об этом с мамой и тем более с братом. Димка, судя по всему, не слишком тяготится Ириным обществом, во всяком случае, дома он стал бывать значительно чаще прежнего. Ну вот, не хотела рассказывать про Тараканову – и целую страницу про неё исписала!

Будто бы нет других причин расстраиваться!

Вчера вечером я услышала телефонный звонок и схватила трубку раньше папы. У нас два аппарата: у родителей в спальне жёлтый, а в коридоре – чёрный. Я даже не успела сказать «алло», как вдруг услышала чужой детский голос:

– Папа, это ты?

И мой папа, представляете, сказал:

– Да, Танечка, это я. Но ты же знаешь, что сюда мне лучше не звонить?

Он так ласково говорил с этой незнакомой Танечкой, словно боялся её обидеть. Я затаила дыхание и слушала. У моего папы есть ещё одна дочка? Моя сестра, которую от меня скрывают?

Танечка говорила очень быстро, и я не всё понимала в этой сбивчивой, щебечущей речи. Зато я заметила, что голос у неё очень похож на мой. Как будто это я позвонила папе и слушаю каким-то удивительным образом наш с ним разговор по параллельной линии. От этого можно с ума сойти! А ведь мне нужно было ещё и не дышать, чтобы они меня не слышали… В конце концов я уловила смысл Танечкиных слов: она благодарила папу за подарок, потому что давно мечтала о наборе «Карлсон»…

У меня внутри всё куда-то ухнуло и оборвалось. Получается, что наш с Димкой папа – ещё и папа совершенно чужой девочки. А что, если она похожа на меня, как близнец? А что, если она и есть мой близнец, которого прячут от всех в железной маске, как в романе Дюма? Тогда я бы очень хотела с ней познакомиться! Наконец-то в моей жизни тоже произошло что-то действительно интересное и необычное. Сестра-близнец намного лучше подруги! Мы бы менялись с ней местами, как Электроник с Сыроежкиным! Как принц и нищий!

Я так увлеклась этими мыслями, что незаметно для себя начала довольно громко дышать в трубку, а папа как раз в тот момент просил Танечку звонить ему по рабочему номеру и очень заботливо спрашивал, не забыла ли она его. Танечка сказала, что ей очень хотелось поблагодарить его, потому что мама (какая мама?) отдала ей набор именно сегодня. И что завтра выходной.

Папа сказал: «Подожди-ка минутку, Танечка» – и вышел из спальни! Я повесила трубку и забежала в ванную. Включила воду. Чем окончился их разговор, я не знаю, но радость от того, что у меня имеется сестра-близнец, куда-то исчезла. Я долго намыливала руки, смотрела, как утекает в слив кудрявая пена, и мне казалось, вместе с этой пеной исчезает что-то очень важное, ценное, то, что никогда уже ко мне не вернётся.

Мне хотелось поговорить с кем-то об этом случае, но я не решилась спрашивать папу, а маме, я чувствовала, эта история не понравится. Можно было бы довериться Димке, но в последнее время, когда он дома, в его комнате почти всегда сидит Тараканова, брякая своими кольцами и благоухая «Шахерезадой». С Варей мы совсем перестали общаться, она теперь дружит с Люсей Имановой и даже подарила ей пупсика на Восьмое марта. И в школьных анкетах на вопрос «Ваш лучший друг» пишет не «К. Л.», а «Л. И.».

Как жаль, что невозможно рассказать обо всём Ксеничке Лёвшиной!.. Ксеничка такая умная, она обязательно дала бы мне хороший совет.

Я долго не могла уснуть в тот вечер, а ночью несколько раз просыпалась и думала, что больше не люблю день Восьмого марта. И никогда не смогу его полюбить.

Спустя две недели

Ура! Ура! Ура!

Я буду учить французский язык! Папа нашёл через знакомых учительницу, которую зовут Майя Глебовна, причём у неё французская фамилия Ришар. Честное слово, Ришар, как у того смешного киноартиста, который вечно спотыкается на ровном месте.

Это вам не какая-нибудь Быля. Это настоящая француженка, пусть и в четвёртом поколении! Её прадедушка бежал из Франции, потому что был коммунистом (очень правильно сделал), и у них в семье исторически знают французский язык. Майя Глебовна живёт далеко, на улице Гагарина во Втузгородке, но я буду ездить туда самостоятельно, по вторникам и пятницам, когда нет музыки.

Надеюсь, что бабушкины способности к языкам передались мне по наследству. Ведь если она даже дневники иногда вела на французском, так, наверное, знала его в совершенстве, как и немецкий. Я ещё и поэтому хочу выучить французский, чтобы прочитать те тетрадки – там, наверное, самое интересное!

Вчера, когда пили чай, я спросила у папы, как умерла его мама, и он уронил чайную ложку под стол.

– Сейчас Тараканова придёт! – заметила мама. Она только что вошла в кухню и не слышала, о чём я спрашивала. – Ложечка-то маленькая…

И выразительно посмотрела на Димку, а он почему-то покраснел и полез под стол за ложкой. Обычно так никто не делает, ведь кто уронил, тот и поднимает!

– Мама умерла в блокаду, от голода, – сказал папа.

– А почему ты нам об этом не рассказывал? – удивился Димка. – Мы на истории недавно проходили блокаду.

Папа встал и вышел из-за стола, хотя сам всегда говорит, что так делать неприлично. Мама тихим голосом стала объяснять, что для папы это очень тяжёлая тема. Его совсем маленьким успели отправить из Ленинграда, и он почти не помнит своей мамы. У него даже фотографий не сохранилось.

Но ведь в стенном шкафу хранятся дневники Ксении Михайловны! Там столько о ней, что можно и без фотографий обойтись! Хотя посмотреть на неё, конечно, тоже интересно. Я представляю её похожей на меня, только немного ниже ростом…

Мне очень жаль Ксеничку, что она погибла в голодном Ленинграде из-за фашистов. Я даже поплакала вчера перед сном. А утром мама сказала про уроки французского, и я опять стала совершенно счастливой!

Вечером следующего дня

Майя Глебовна открыла дверь только после третьего звонка – я уже испугалась, что адрес неверный или я пришла не ко времени. Совсем молодая женщина с гладким и полным лицом и в длинном шёлковом халате, от которого во все стороны летят трескучие искры. В квартире был свой, особенный запах, скорее неприятный. Так пахнет старая одежда, которую давно пора выкинуть.

К моему приходу готовились – меня это даже немного удивило. Родители Майи Глебовны приветливо кивали, бабушка тащила из комнаты пылесос, а молодой человек с усиками (как выяснилось, муж моей учительницы) пошёл в кухню заваривать чай, подмигнув мне по дороге так, что я покраснела. Мне ещё никто никогда не подмигивал, и я не знала, как на это реагировать.

Мысли мои разбежались по сторонам, а ведь Майя Глебовна уже минут пятнадцать объясняла мне про французский алфавит и основные правила чтения. Я кивала и даже что-то записывала в своей красивой новой тетради, но это был совершенно бесполезный труд. Ещё я зачем-то вспомнила Былю, её платье в мутную клетку и то, как она кричала на меня: «Эс це ха! Здесь эс це ха, ну что за бестолочь, никак не может запомнить!»

Французский, конечно, намного красивее немецкого, даже если судить по произношению. Французские слова падают, словно капли крови, быстрые и тёплые, а немецкие скрежещут пилкой по стеклу…

В дверь постучали, и у меня исчезли даже посторонние мысли. Я и не знала, что могу влюбиться за секунду в чужого мужа, который всего лишь подмигнул небрежно в прихожей! Я ведь даже имени его не запомнила, то есть Майя Глебовна представила его, когда мы знакомились, но имя исчезло вместе с мыслями. Кажется, оно было детским – не то Артём, не то Денис, несерьёзное какое-то… Но в комнату вошла всего лишь мама Майи Глебовны, улыбчивая женщина в возрасте Были, но намного женственнее. Она держала в руках поднос с тёмно-синими чашками с золотым ободком (у нас дома такие же), ещё там были сахарница и блюдце с печеньем «хворост».

Мы сделали перерыв. Мама Майи Глебовны подливала чай и так умильно смотрела на меня, что я несколько раз чуть не подавилась «хворостом». К тому же мне было стыдно за то, что я чувствую затхлый запах, исходящий от хозяев и от всей их квартиры… Думаю, французский язык всегда теперь будет иметь для меня некоторый затхлый привкус. Потом моя учительница ненадолго вышла (меня ударило током от её халата), а её мама сказала, что Майя сама ещё студентка, но решила давать уроки, потому что жить тоже на что-то надо.

– Вообще-то мой муж на четверть француз, – любезно пояснила она, размешивая сахар в своей чашке. Я кивнула. Мне было очень скучно.

За дверью кто-то хохотал и слышались такие звуки, как когда люди целуются. У мамы моей учительницы на шее появились мелкие розовые пятна, словно бусы. В самом конце этого странного урока в комнату пришёл ещё и папа Майи Глебовны. Он попросил меня сказать слово oui, но я накрепко закрыла рот, как однажды сделала на приёме у зубного врача (мама потом со мной полдня не разговаривала).

И вот теперь я думаю, что не очень-то хочу продолжать эти уроки, где со мной занимается не один человек, а целая семья. Это не занятия французским, а что-то совсем другое, бессмысленное и неприятное. Но как это объяснить родителям?

А ещё я очень злюсь на себя за то, что так быстро и неудачно влюбляюсь. Когда я уходила от Майи Глебовны, то мельком увидела в дальней комнате Артёма-Дениса – он лежал на кровати с гитарой. И я даже не успела запомнить его лицо. Только усики щекочут память…

Через два месяца

Сегодня 21 мая. Мой день рождения. Родители подарили мне платье и книгу «Записки о Шерлоке Холмсе», Димка – голубые ажурные гольфы. Думаю, что их тоже купила мама и просто дала брату, чтобы он меня поздравил. Гольфы красивые и подходят к платью. Гостей позвали заранее – Варю, Люсю Иманову (пришлось, потому что она очень навязывалась), Тараканову, Рыбку и Ольгу.

Пришли все, кроме Ольги, и это очень странно, потому что она была явно рада приглашению и даже спрашивала, что бы мне хотелось получить в подарок. Я сказала, что мне ничего не нужно, – не представляю, как можно иначе ответить на этот вопрос. Тогда Ольга пообещала сама что-то придумать. Я её очень ждала, даже не хотела садиться за стол, но мама шепнула мне на ухо, что это невежливо по отношению к другим гостям.

Могла хотя бы позвонить!

Варя подарила мне переливной календарик и книгу Бориса Алмазова «Самый красивый конь», у меня уже есть такая. Рыбка вручила шоколадку «Сказы Бажова» и книгу «Малахитовая шкатулка» – она зачем-то подписала её, разлиновав угол на первой странице. Я считаю, книги может подписывать только автор, но, конечно, Рыбке об этом не сказала. Люся Иманова принесла самодельную шкатулку из разрезанных открыток, сшитых толстыми цветными нитками. Тараканова вручила золотую цепочку, чем очень смутила моих родителей. Мама сказала, что мы не можем принять такой дорогой подарок, но Ира очень по-взрослому ответила:

– Я вас умоляю, тётя Вера! – Она всех знакомых взрослых зовёт тётями и дядями, и я вижу, как мама от этой «тёти» вздрагивает.

Настроение у меня было не очень хорошее. Варя демонстративно общалась только с Люсей, Рыбка ела за пятерых, а Тараканова, как водится, незаметно исчезла сразу после чая, чтобы остаться вдвоём с Димкой в его комнате. У них там очень громко играла музыка – итальянцы. Димке кто-то записал целую кассету – Пупо, Аль Бано и Ромина Пауэр, «Рикки э повери». Варя спросила: нельзя ли нам тоже пойти послушать музыку? Мы постучались в дверь Димкиной комнаты, но нам никто не ответил, а ворваться я почему-то не решилась, хотя у меня, между прочим, был день рождения. Потом Рыбке стало плохо, потому что она одна заглотила полторта (хорошо, что без свечек, пошутил папа), и её ужасно противно тошнило в туалете.

Вечером, когда все ушли – даже Тараканова, хотя она сидела в Димкиной комнате до полной темноты и «Феличиту» они прослушали раз тридцать, – я всё смотрела в Ольгины окна, они как раз напротив наших. Одно было ярко освещено, а другое оставалось тёмным. И никаких людей там видно не было.

Что же случилось с Ольгой, почему она не пришла? Неужели просто забыла о моём дне? Полночи я не могла уснуть, бегала то на кухню, то в туалет… Потом со скуки принялась перебирать подарки. Гольфы при ближайшем рассмотрении оказались всё-таки слишком уж детскими. Тараканова даже в жару носит капроновые колготки.

Я решила примерить цепочку, Ирин подарок, и пошла в ванную, потому что там хорошее, неискажающее зеркало. Расцепила замок, но застегнуть его почему-то не сумела. Много раз пыталась, даже пальцы заболели и на указательном появилась красная бороздка. Но ничего не получилось.

В дверь ванной постучали, я открыла и увидела сонную сердитую маму в ночной рубашке.

– Ну что за полуночница! – рассердилась она. – Ведь завтра в школу!

– Я никак не могу цепочку застегнуть, – сказала я маме и вдруг разревелась.

Мама погладила меня по голове, как маленькую, и я с наслаждением поплакала, умирая от жалости к себе. А потом мама взяла у меня цепочку и поднесла её ближе к лампочке.

– Замок поцарапанный, Ксана, – сказала она. – И погнутый, вот, смотри. Это не новая вещь, её кто-то долго носил до тебя. Неизвестно кто.

Мама очень брезглива, она никогда не пользуется чужими вещами, даже не разрешает мне донашивать одежду за дочками своих подруг. А вот Рыбка, наоборот, всегда одевается в обносочки, и там попадаются такие красивые вещи! Я решила, что не буду носить золотую цепочку Таракановой (она, кстати, говорит цепочка), убрала её в самодельную шкатулку Люси Имановой и спрятала в верхний ящик стола, который стараюсь открывать как можно реже, потому что он сломан и застревает.

А перед тем как всё-таки лечь спать, ещё раз высунулась в окно и увидела, что теперь у Ольги оба окна ярко освещены и в одном отчётливо видны сразу несколько силуэтов. Может, к ним родственники приехали?

От букета сирени, которая стоит у меня на столе (её принёс папа), кружится голова и внутри всё странно дрожит. Может, это и не от цветов, я не знаю. Сирени в этом году очень много, она зацвела рано и одновременно по всему городу. Как будто кто-то дал приказ – цвести!

22 мая

Ольга пропала. Вот прямо по-настоящему пропала! Мама разбудила меня утром, сказала, что Ольгины родители ночью звонили, спрашивали, может, мы что-то знаем, видели её… Ольга не сказала родителям про мой день рождения, ушла из дома ещё днём, вроде бы гулять с какими-то подругами. Мама пыталась утешить Ольгиных родителей, но сама, я видела, очень разволновалась. Папа – тот вообще весь сразу побледнел.

В школе я рассказала об этом Таракановой, но она только плечом дёрнула пренебрежительно: «Может, у парня осталась. Делов-то!» Не думаю, что красивая умная Ольга может остаться у какого-то парня, не предупредив маму и папу. Она совсем не такая. После третьего урока в школу приходил милиционер и говорил о чём-то с Ольгиными одноклассниками и физичкой Натальей Николаевной, которая у них классная.

Я ни о чём другом не могла думать, кроме как о том, что случилось с Ольгой, – и боялась своих мыслей. Фантазия у меня совершенно неуправляемая.

Почитаю лучше Ксеничкины дневники. Только они меня успокаивают и утешают.

В окнах у Ольги – темнота.

24 мая

Вчера утром в парке Маяковского нашли Ольгу. Её задушили собственной кофточкой. Я думаю, это была та спортивная кофточка, в которой Ольга открыла мне дверь, когда я приглашала её на день рождения. Синяя, с белой полосой… Получается, Ольга умерла в тот самый день, когда мы сидели за столом и праздновали. Может, именно в тот момент, пока я примеряла цепочку Таракановой, маньяк убил нашу Ольгу.

Похороны – через три дня. Мама сказала, что пойдёт туда вместе со мной и Димкой. Рыбка тоже пойдёт, и Люся Иманова, и Варя, если её отпустят. Тараканова уехала куда-то в деревню к родственникам, ведь учебный год уже закончился.

Не могу больше ничего сегодня писать. Ксеничка, помоги, расскажи о том, что было сто лет назад…

Болтава

Полтава, ноябрь 1894 г.

В первый раз я услышала, что мы уезжаем, во время обеда. Было светло и солнечно, в столовой шёл общий возбуждённый разговор. Отец был весел, а мама хмурилась. Родители последовали чьему-то совету перебраться в Полтаву – город, утопающий в садах, со здоровым чистым воздухом и дешёвой жизнью. У отца были сбережения, которых хватило бы на покупку небольшого деревянного дома. Он мечтал разбить около дома плодовый сад и найти в этом деле новую работу и отдых.

Весть об отъезде меня не слишком поразила, я была всё же ещё слишком мала. Меня заинтересовало лишь слово Полтава, которое мне послышалось как «Болтава». Я сейчас же сопоставила это слово со словом болтать и сказала какую-то чепуху о том, что в Болтаве, наверное, живут одни только болтуны. Все стали смеяться, и это мне очень польстило.

По какой-то причине отъезд наш задержался, мы выехали только в середине сентября. Сборы начались как-то вдруг и шли с лихорадочной поспешностью: надо было освободить квартиру для нового директора училища. Отец выехал в Полтаву, чтобы нанять квартиру, а укладывали вещи мама и Геня. Наша квартира преобразилась. Сперва исчезли занавеси и портьеры, потом – картины и зеркала. Гостиная и столовая опустели, зал превратился в складочное место, теперь там стояли незнакомые большие шкафы – обитатели глубинных комнат. Они стояли с раскрытыми дверцами, и в них укладывали тюки, подушки, другие мягкие вещи. Стулья соединялись попарно, в них тоже что-то накладывали, а потом зашивали в рогожу. Вороха бумаги и стружек валялись на полу…

В груде ещё не уложенных вещей лежала длинная коробка, оклеенная по краям узкой голубой полоской. Любопытство моё разгорелось, но тут вошла мама, сказав: «Ничего на столе не трогай».

Соблазн был слишком велик. Лишь только я осталась одна в зале, как тут же подошла к столу и приоткрыла верх коробки. Там лежала чудесная белокурая кукла в чулочках и туфельках, такая не похожая на моих ободранных «детей». Раздались мамины шаги, я поспешила закрыть коробку и отошла в сторону, сделав вид, что занимаюсь чем-то другим. Мама подозрительно взглянула на меня, потом взяла коробку и унесла её. Это был мой первый сознательный грех. Я поняла, что не послушалась и обманула маму и что эта кукла, предназначенная на мой день рождения, не принесёт никакой радости.

Дорогу я толком не запомнила, да и поездка по железной дороге не была для меня новостью. В Кременчуге мы сели на пароход, переправились через Днепр. Погода была холодной, шёл мелкий дождь. Я сидела с мамой в каюте и глядела в круглое окошечко, из которого была видна свинцовая, волнующаяся поверхность реки. Круглые иллюминаторы меня удивили и напугали, вода через них казалась чересчур близкой и страшной, но ехавшие с нами дамы разговаривали со мной очень ласково, это меня отвлекло и утешило.

Так завершилась первая – польская – глава моей жизни.

Похороны

Свердловск, май 1982 г.

Когда я пишу о чём-то тяжёлом, становится немного легче. Кажется, что горе утекает в слова, как в трубу, но потом всё опять возвращается.

Четыре дня прошло, как мы похоронили Ольгу.

До этого я лишь раз была на похоронах, в Орске, хоронили старенькую бабушкину знакомую. Я тогда старалась плакать вместе с мамой, но мне не было грустно. Сейчас всё совсем по-другому.

Все собрались у Ольгиного подъезда в одиннадцать часов утра. Мама принесла большой букет сирени, а Люся Иманова отломала у яблони цветущую ветку, хотя Ольге бы такое не понравилось. У меня в горле что-то застряло с того самого дня, как я узнала про Ольгу. Я не могла ни проглотить это, ни выплюнуть. Мама сказала, что это моё горе и что потом оно постепенно будет таять и однажды исчезнет, а останется только светлая грусть.

Я не плакала, хотя все остальные девочки сильно ревели. Варя рыдала так, как будто они с Ольгой были лучшие подруги, а ведь они виделись только в школе. Моя мама тоже плакала. Ольгину мать вывели из подъезда под руки, сама она идти не могла. Это красивая женщина с густыми чёрными волосами, но теперь она была совсем седая и очень уставшая.

Гроб стоял у подъезда, и там лежала совсем незнакомая девушка. Я никогда не узнала бы в ней мою весёлую, красивую подругу. Девушка была в белом платье и с белой ленточкой на голове, а в жизни Ольга никаких лент не носила, тем более белых платьев.

– Как невеста, – причитали бабушки из первого корпуса. – Как будто спит…

– Говорят, он после смерти над ней глумился, – сказал кто-то за моей спиной, но, когда я обернулась, там уже никого не было.

Сиренью пахло так, что у меня заболело в левом виске. Я подумала, что слова «сирень» и «смерть» состоят из одинакового количества букв, начинаются и заканчиваются на одинаковые буквы. Когда думаешь про такие вещи, это чуть-чуть успокаивает. Это как счёт – если страшно или больно, надо обязательно считать от одного и до ста. А потом – обратно.

На кладбище мы добирались в автобусах – они заехали прямо во двор. Ольгин отец – главный инженер на заводе, поэтому автобусы были с предприятия. А из суда, где работает её мать, прислали несколько венков с чёрными лентами, как у моряков на бескозырках, и с такими же точно золотыми буквами… Я в автобусе села вначале вместе с мамой и девочками, а потом перешла в самый конец, к Димке и мальчикам из Ольгиного класса. Они говорили довольно тихо, но я их хорошо слышала, у меня развит дополнительный, как я его называю, слух. Я слышу даже больше, чем нужно.

Мальчики рассказывали Димке, как нашли Ольгу. Она поехала в тот день в парк Маяковского (прямо как мы с Таракановой!) – должна была встретиться с какой-то подругой не из школы, но та почему-то не пришла. Нашли Ольгу в той части парка, где он уже переходит в лес. На шее затянуты рукава кофточки, лицо испачкано чем-то чёрным, но не землёй, а как бывает, если тронешь свежую газету…

На кладбище народу стало ещё больше. Земля, которую раскопали под могилу, была совсем даже не чёрная, как я себе представляла, а бледно-жёлтая. Ольгина мама долго не разрешала закрывать гроб и плакала так, что у меня в носу щипало, как в бассейне, когда вдохнёшь хлорированной воды. Но я не плакала, и мне было стыдно, что я никак не проявляю своё горе, крепко засевшее в горле. Потом гроб опустили в могилу, и мы все бросали туда комочки земли. Они разбивались о крышку гроба.

На поминки мы не поехали, вернулись домой на 41-м автобусе. Димка сразу куда-то ушёл, и я сидела одна, пока не стемнело. Выглянула во двор, где невыносимо пахло сиренью, и увидела чёрное Ольгино окно.

И тогда уже заплакала.

Дом Пащенко

Полтава, декабрь 1894 г.

Мой первый день рождения в Полтаве отмечали не так, как было заведено в Польше. Не было традиционного столика с подарками, вообще никакого праздника не получилось. Утром 19 октября меня поздравили и вручили ту роскошную куклу, которую я мельком подсмотрела в Ловиче при укладке. Я была рада, но к этой радости примешивалось неприятное чувство: родители думали, что сделали мне сюрприз, а я знала о нём, но никому не сказала. Поступила нечестно.

Через неделю был день рождения Гени, ей исполнилось шестнадцать – церковное совершеннолетие, большой праздник. Если бы Геничка оставалась директорской дочкой, день её рождения отмечали бы с большою помпой, отец дал бы бал. Сестра получила бы прекрасные подарки, стала бы центром внимания многочисленных гостей. Она так предвкушала радости этого дня, но увы! Отставной директор в чужом городе, в квартире, загромождённой нераспакованными вещами, мог лишь вручить ей купленный ещё в Ловиче золотой браслет…

Только глубокой осенью мы наконец переехали на новую квартиру в доме Пащенко на Ново-Полтавской улице. Меня закрыли в пустой комнате с моей куклой, чтобы я не простудилась от открытых дверей. Было невыносимо скучно. В комнате стоял лишь один стул, а на полу лежало несколько бьющихся вещей, которые следовало аккуратно обходить стороной и не трогать. Мама заглянула на минутку, поставила на стул блюдце с какой-то едой и опять заперла дверь.

Шум и голоса за дверью стихли только к вечеру, явилась мама, и меня отвели на новую квартиру, где уже находились отец, Геня и Лёля.

Дом Пащенко был солидным строением на высоком фундаменте, перед ним росли деревья. Я узнала новые слова фундамент, палисадник, и они мне не понравились, особенно последнее. Вещи уже были расставлены, двери сняты с петель, так что образовалась анфилада из трёх комнат, а всего их было четыре – гостиная, кабинет отца, столовая и комната дочерей, где спала и мама. В столовой шкафами отгородили угол для брата. Нашу комнату тоже перегородили шкафами, и в темноватом уголке, вдали от окна, на стоявшем там сундуке мне отвели место для игр.

Со временем ящики исчезли, книги перекочевали в шкафы, были навешены портьеры, но жизнь не устраивалась. Тесно, неудобно, всюду шкафы и сундуки. Взрослые говорили, что квартира временная и весной опять придётся переезжать. Живя в такой тесноте, немыслимо заводить знакомства! Однако родители не теряли бодрости. Маме нравилась полтавская дешевизна: яйцо стоило одну копейку, мясо – пять-шесть копеек за фунт, дешёвой была всякая птица. Отец выделил ей из пенсии на хозяйство шестьдесят рублей в месяц, и этого с избытком хватало на хорошую еду. Мама наняла молодую девушку из деревни, сама готовила и учила её. Кухня находилась в пристройке, вход туда был мне строго запрещён.

Родители были бодры, но от сестры исходил дух раздражения. Она отчаянно скучала от безделья и одиночества, хотя ей предоставлялась возможность читать книги из отцовской библиотеки – у меня и того не было. Рукоделия Геня не любила, рояль пока ещё не привезли. Выходить на улицу девушке без сопровождения неприлично, и Геня могла гулять только с мамой, а той всегда не хватало на это времени.

В Польше отец был отделён от семьи службой и большой квартирой, а здесь он находился рядом, к чему домашние не привыкли. Мы все были у него на виду, многое вызывало замечания, он во всё вмешивался, раздражался. Зато брат Лёля стал мне в Полтаве ближе: он готовил уроки в столовой, был очень усидчивым и трудолюбивым. В промежутках между занятиями Лёля играл со мной, показывал свои чертёжные принадлежности, особенно он дорожил «съёмкой», мягкой чёрной резинкой, которую ученики изготавливали самостоятельно. Подарил мне несколько цветных игрушечных вагончиков и оловянных солдатиков, не гнушался со мной ими играть.

Я быстро привыкла к обстановке, новизны уже не было, кукла быстро надоела. О, скука – страшное, омерзительное состояние, когда всё вдруг становится противным и не знаешь, что с собою делать…

Княжна Тараканова

Свердловск, Орск, 1982–1983 гг.

Французский и музыка закончились в один день – меня отпустили на каникулы до сентября. У Майи Глебовны сессия, потом она куда-то уезжает. Я не очень расстроилась, потому что от этих занятий никакого толку. Майя Глебовна дала мне целую кучу заданий на лето, и Луиза Акимовна тоже отметила много номеров – я заметила, что там есть этюд Черни и «Киарина» Шумана, которую часто играет папа. Учить мне всё это пока что лень, и я хожу мимо пианино и французских учебников как мимо посторонних предметов, не имеющих ко мне отношения.

Я несколько раз встречала на улице Ольгину маму, она здоровается со мной с какой-то особенной нежностью. Руки у неё черноватые, как у бабушки Нюры, когда она работает на огороде. Я догадалась, что Ольгина мама каждый день ездит на кладбище и руки у неё такие от земли – сверху-то она чёрная, только потом идёт тот рыжий слой.

Тараканова всё ещё в деревне. Странно, но я по ней скучаю. Встретила вчера её папу в хлебном – и так ему обрадовалась! Виталий Николаевич, по-моему, не узнал меня, что-то буркнул и прошёл мимо. В авоське у него был хлеб кирпичом, а на шее висел ключ на шнурке, как у маленького мальчика.

Варю увезли в Юрмалу. Только я сижу дома, и гулять меня теперь почти не выпускают, только если под присмотром Димки.

Скорей бы в Орск!

Самое интересное, что было в последние дни, – это когда к нам пришёл следователь и как я шпионила за папой и Танечкой.

Следователь позвонил в дверь поздно вечером, когда все были дома и собирались смотреть программу «Время». Он невысокий, с очень широкими плечами и небольшой лысиной. Имя его я от волнения забыла. Следователь сказал, что хочет поговорить сначала с детьми, а потом со взрослыми. И что с каждым будет разговаривать отдельно.

Мы заходили в кухню, как на экзамен. Следователь пил чай, который ему налила мама – она всех всегда кормит и поит чаем, даже если это совершенно незнакомые рабочие, которые кладут плитку. От еды гость отказался (хотя у нас были фаршированные перцы), но чай пил с удовольствием. И немного хлюпал при этом.

Я была первой. Следователь положил на кухонный стол клеёнчатую папку и спросил, как меня зовут. Я сказала, что меня зовут Ксана Лесовая. Он поинтересовался, как я учусь, а потом стал задавать разные вопросы об Ольге. Не видела ли я, чтобы за ней кто-то ходил из взрослых, не говорила ли она про каких-то своих знакомых… Я рассказала правду: что я зашла к Ольге накануне дня рождения и она обещала прийти ко мне и даже спросила, что я хочу в подарок.

– С прошедшим тебя, – рассеянно сказал следователь.

А потом спросил, не слышала ли я про такую девочку Катю, которая пропала в прошлом году? Она гуляла с подругами, а по пути домой решила срезать уголок через лесопарк… Я сказала, что не слышала, но зато мне брат рассказывал про маньяка, который всё время убивает молодых и красивых девушек в Свердловске.

– Он прямо так и сказал – маньяк? – заинтересовался следователь.

– Все давно уже прямо так и говорят, – сказала я и тут же испугалась, что сболтнула лишнего про Димку. Поэтому спросила, а что случилось с той девочкой Катей, которая срезала уголок, но следователь мне почему-то не ответил. Поинтересовался вместо этого, не помню ли я, было в тот вечер на пальце у Ольги колечко «неделька»?

Я немного удивилась, что он знает про «недельку» – это набор из семи простых колечек, они совсем немного различаются цветом, и надо их менять каждый день. Ещё есть чехословацкие трусики «неделька» – моя мечта! У Вари есть такие, каждые обшиты по краю тоненькой кружевной тесёмкой разных цветов. Про трусики я следователю, конечно, рассказывать не стала, но вспомнила, что действительно заметила у Ольги розовую «недельку»: когда она подняла руку, прощаясь со мной, на свету блеснуло колечко. Странно, ведь Ольга ни серёжек не носила, ни цепочек, ни тем более браслетов, а вот «неделька» у неё была.

Я решила, что следователь забыл ответить на мой вопрос про девочку Катю, и ещё раз вежливо задала его, но он нахмурился и велел позвать Димку. С Димкой они говорили очень долго, и брат потом вышел из кухни совершенно красный и даже слегка дымящийся, как из бани. Потом следователь говорил с мамой, потом – с папой. Потом он уже почти согласился съесть фаршированный перец, но в последнюю минуту всё-таки отказался и ушёл, прижимая к груди свою клеёнчатую папку.

На другой день Димка сказал, что у Ольгиной соседки по лестничной площадке пропал взрослый сын – она бегала по двору, расспрашивала мальчишек и плакала. Неужели этот маньяк нападает теперь и на взрослых людей? На мужчин? Сын соседки, его зовут Валерий, похож на статую физкультурника, с таким ни один маньяк не справится. Если только сзади подкрасться и ударить?

Я всё время об этом думаю, и мысли у меня в голове болят. Мама говорит, отвлекись, займись делом – вытри пыль, сделай французский, начни разучивать «Киарину», – но я ничего не могу делать, мне всё кажется каким-то несерьёзным, кукольным. Скорей бы в Орск! Ну или вернулась бы Тараканова. Вот уж не думала, что буду по ней так тосковать…

Вчера вечером меня, правда, отвлекла одна история, но лучше бы она меня не отвлекала… Мамы не было дома, Димка гулял, а мы с папой сидели каждый в своей комнате, я читала, он что-то писал у себя за столом. Потом зазвонил телефон, папа взял трубку, и я сразу догадалась, что он говорит с Танечкой. Ласково и виновато папа сказал:

– Да, конечно. Да. Я буду ждать тебя через полчаса на остановке у «Буревестника».

Папа не знал, что я всё слышала, он просто сказал, что у нас закончился хлеб и он сходит в магазин. И запретил мне выходить из дому. А сам взял какой-то пакет из шкафа, надел чистую рубашку и ушёл встречаться с Танечкой.

Я даже минуты не раздумывала, закрыла дверь ключом и тоже пошла к «Буревестнику» дворами, мимо гаражей. Я умею быть совсем незаметной, и даже знакомые часто не узнают меня на улицах. Шла немного сгорбившись, специально засунув руки в карманы летних штанов – обычно я так не хожу. Прямо на ходу приподняла волосы заколками, и теперь меня точно никто не узнает: все привыкли видеть меня с двумя косами, которые я потом связываю в одну. Заколки мне подарила Ира, они белые и блестящие, и, если их долго носить, болит голова.

Папа стоял на остановке и выглядывал трамвай с таким нетерпением, что мне стало его почему-то ужасно жалко. Со стороны папа выглядел совсем чужим, но был при этом моим родным папой, и я с трудом удержалась от того, чтобы к нему подойти. Спряталась за остановкой, и тут как раз пришёл 26-й трамвай. Значит, Танечка живёт совсем недалеко от нас.

Из первого вагона выпрыгнула девочка – очень хорошенькая и высокая, постарше меня. С виду – ровесница Димки. Она бросилась к папе, и он так крепко обнял её, что у меня внутри сильно вспыхнуло, как бывает, если что-то испугало, но страх докатывается не сразу, а накрывает через минуту. Папа обнимал Танечку и при этом озирался по сторонам, как будто боялся, что их кто-то увидит. Они сели на остановке под козырёк, и я, к сожалению, не могла услышать, о чём они разговаривают, но, кажется, Танечка о чём-то просила папу, и он в конце концов достал кошелёк и вынул оттуда три рубля. И отдал их Танечке. Она сразу стала улыбаться и напомнила мне Димку, у неё были такие же точно ямочки на щеках. Потом папа поцеловал её в одну из этих щёк с ямочками, и они перешли на другую остановку, где трамвай идёт в обратную сторону.

А я пошла домой. И прямо на ходу заплетала себе косы.

Через месяц

Начинаю новую тетрадь своего дневника. Она очень красивая и такая чистая, что хочется записывать сюда только хорошее. Или хотя бы умное, интересное для моих будущих детей… Может, спустя сто лет моя внучка или правнучка тоже случайно найдёт эти тетрадки и будет читать их втайне от всех, а потом начнёт вести свой дневник, подражая бабушке, и так будет продолжаться вечно, каждые сто лет!

Думаю, что моим потомкам будет интересно узнать, что маньяка поймали.

Первым об этом услышал Димка от Серёжи Сиверцева. Тот сказал, что это тот самый Валерий, который жил с Ольгой на одной лестничной клетке. Он попал под подозрение, потому что в это же самое время, когда Ольга пропала, отсутствовал на работе. Его мать, конечно, считает, что это неправда, но ведь так рассуждала бы любая мать! Когда Валерия арестовали, её не было дома, и она заявила о его пропаже – думала, что на сына тоже напал маньяк, а он сам и оказался маньяк!

Мне не слишком жалко эту тётю Дусю, потому что преступник должен быть наказан, и, даже если Валерия расстреляют, это будет справедливо. Правда, я вспомнила, как однажды весной Валерий делал нам с Димкой кораблики из бумаги, но, может, он таким способом хотел втереться к нам в доверие? Кораблики были, кстати, довольно красивые. Даже не кораблики, а пароходики с трубами. Валерий работает – то есть работал – чертёжником, и чёрные следы на Ольгиной кофточке стали подтверждением его вины. Теперь у Валерия возьмут разные анализы и будут его допрашивать. Очень надеюсь, что его расстреляют. Следствие не может ошибиться – только не в Советском Союзе!

Ольгина мать подошла ко мне на улице и спросила: не хочу ли я взять что-то на память о её дочери? Я сказала, что не знаю, и она велела ждать её на улице, а потом принесла оставшиеся колечки «недельки», их было шесть. Я взяла их и положила в открыточную шкатулку вместе с красным кольцом Таракановой.

Таракановой всё ещё нет. Через неделю мы с Димкой уезжаем в Орск вместе с мамой. А папа будет, наверное, гулять в это время с Танечкой…

Я очень хочу рассказать обо всём этом кому-нибудь, но не решаюсь довериться никому, кроме дневника. И Ксенички – я обо всём рассказываю ей перед сном, в мыслях, и она в такие минуты как будто бы сидит со мной рядом. Я даже чувствую на своей щеке её дыхание…

Октябрь 1982 г.

Из Орска мы вернулись, как всегда, в начале августа и ездили потом ещё в Шиловский дом отдыха. По вечерам там были танцы, и папа танцевал с мамой вальс, это выглядело немного странно, к тому же сабо у мамы всё время спадывали с ног.

Валерий после долгих допросов во всём признался: даже в том, что убил ту девочку Катю – задушил пионерским галстуком. Расстреляли Валерия в конце сентября. Так рассказал Серёжа Сиверцев. Тётя Дуся переехала, обменяла квартиру на другой город, где никто не знает про её позор. А Тараканова появилась только в самом конце лета, очень загорелая, в каких-то широких красных брюках. У неё теперь новые подруги – Злата Овечкина из девятого (!) класса и Марина Купцова из двенадцатого дома. Они ходят повсюду втроём.

Ну и к нам она тоже, конечно, приходит – и чуть ли не сразу идёт в комнату Димки. Со мной едва здоровается, как будто я здесь какая-то соседка!

Я один раз не выдержала и сказала Ире:

– Это мой брат, а не твой…

Не подобрала, что сказать: «хахаль», «друг», «парень», – просто хмыкнула вместо этого слова. А Ира посмотрела мимо меня и закрыла прямо перед моим носом дверь в Димкину комнату.

Димка стал уже очень взрослый, у него на руках и на ногах растут большие волосы и над губами усики, а губы как будто немножко всегда улыбаются. И мне сложно поверить, что это тот самый Димка, с которым мы читали одну книгу, лёжа на животах… Мне кажется, что тот, прежний, Димка куда-то уехал – в Орск, например – и живёт там всё так же, не меняясь, а этот чужой парень занял его место.

Месяц назад мама сказала, что Димке нужно больше пространства, поэтому мне придётся переехать вместе с моим столом и диваном в гостиную. Я сначала возмутилась, а потом подумала, что будет неплохо жить поближе к телевизору. И сейчас я действительно здесь живу, а в нашей бывшей детской сделали ремонт: наклеили новые обои и покрасили полы.

– Это тебе, Дмитрий, до двадцати пяти лет! – сказал папа.

Димка хотел сделать изнутри замок, но родители не разрешили.

На прошлой неделе у нас был с классом культпоход в Картинную галерею на улице Вайнера. Там много картин, есть и скульптуры. Меня больше всего поразила «Княжна Тараканова» художника Флавицкого – все наши мальчики, конечно, хохотали над этим совпадением, но Ира, как говорится, и бровью не повела.

– Это моя прабабушка, – заявила она.

Марина Валентиновна, наша классная руководительница, позвала экскурсовода, и та сказала, что фамилия у княжны была другая. Не Тараканова.

– Как это? – не поняла Ира. Она иногда не понимает самых простых вещей.

Экскурсовод (немного старенькая, с седыми волосами) стала рассказывать историю красивой княжны с портрета. На самом деле её звали Елизавета Владимирская, и она была самозванка. Она хотела стать царицей, и Екатерина II этого, конечно, не стерпела, посадила Елизавету в Петропавловскую крепость, а тут как раз случилось наводнение. Нева вышла из берегов, как Екатерина II вышла из терпения, и бедная княжна утонула в своей камере. Воды на картине очень много, и я, когда смотрела на неё, вдруг почувствовала такой особенный запах, какой бывает в затопленных подвалах весной. Я даже вдруг ощутила себя на месте этой бедной девушки, представила, как тяжелеет с каждой минутой платье и дышать всё труднее. Как ни задирай голову, вода всё выше и выше, вот уже дохлые мыши плавают рядом, и никто не спасёт, не придёт на помощь…

Все уже давно ушли к другим картинам, а я всё смотрела и смотрела на несчастную княжну Тараканову…

– Ты очень впечатлительная девочка, – покачала головой экскурсовод.

И я зачем-то рассказала ей, что у меня тоже дворянское происхождение: по папиной линии я принадлежу к Лёвшиным, о которых писал Пушкин. Но экскурсовод вдруг начала оглядываться по сторонам, а потом схватила меня за руку – очень больно! – и зашептала:

– Никогда не рассказывай посторонним о таких вещах! Это очень опасно и для тебя, и для других!

Я еле высвободила свою руку и бегом догнала наших. Ночью мне снилось, что я тону. Проснулась утром со слезами на лице, они ещё даже не высохли, и щёки были совсем мокрые. Как будто я по правде тонула.

А Тараканову теперь все в нашем классе зовут не Ирой и не по фамилии, а коротко – Княжна. И она с удовольствием отзывается, хотя никаких дворянских корней у неё нет. Мне это кажется несправедливым.

Май 1983 г.

Ужас, как давно я сюда не заглядывала! Последняя запись – в декабре, про новогоднюю дискотеку. Перечитала её, расстроилась и вырвала из дневника. Ну да, у меня нет красивых и модных вещей, но это не повод так убиваться! Та же Люся Иманова намного уродливее, а носит короткие юбки и школьную форму обрезала чуть не до трусов. Её даже к директору за это вызывали. Но теперь с ней ходит Саша Потеряев. Ходит – это значит дружит, так что ей вызовы к директору без разницы.

Без разницы – любимое выражение Княжны, она повторяет эти два слова каждый день по многу раз, но ведёт себя при этом вовсе не безразлично. Наверное, это единственный человек в моей жизни, у которого слова никак не связаны с поступками. Ира приходит к нам изо дня в день – папа зовёт её дежурная по подъезду, потому что стоит кому-то из нас вернуться домой, как тут же появляется Тараканова. От угощений Княжна всегда отказывается, но приносит с собой семечки. Димка стал забирать к себе в комнату прочитанные папой газеты – мы думали, это для политинформаций, а оказалось, для Иры, чтобы шелуха не летела на пол.

В школе Ира иногда вспоминает о том, что дружит со мной, а не с Димкой, но как только занятия заканчиваются, она исчезает. Переодевается, навешивает на себя все свои украшения разом и идёт к нам. Сейчас Ира носит не золото, а пластмассовые клипсы и браслеты, очень модные, чехословацкие, я о таких мечтаю. У неё есть два гарнитура – бледно-розовый и жёлтый. Соседка из семьдесят третьей квартиры назвала Княжну развязанной; наверное, она хотела сказать «развязная». Я была у Иры дома всего только раз за последнее время, мы ели батон с майонезом, а потом она показала мне секретную шкатулку своего отца с надписью «Личное». Шкатулка закрыта на висячий замочек, а ключ Княжна найти не может, хотя обрыла весь дом.

Интересно, что может хранить в такой шкатулке взрослый человек? Какие-то письма? Фотографии?

Димка, по-моему, начал курить, от него вечерами пахнет так, как будто он съел много семечек – эти запахи очень похожи. Французские уроки прекратились, Майя Глебовна родила сына, и ей не до меня. Я, честно говоря, рада. Мне теперь хочется учить итальянский, но я не представляю себе, где в Свердловске найти такого учителя… В общем, у меня в последнее время довольно плохое настроение, радует только то, что мама достала три путёвки в речной круиз – от Уфы до Астрахани. В середине июля мы поплывём на теплоходе втроём, с мамой и Димкой. Скорей бы!

Ксеничкины дневники я всё это время не читала, мне они стали казаться слишком детскими, прямо как те голубые гольфы, но сейчас снова захотелось к ним вернуться. Это от одиночества. Я ужасно одинока, и меня никто по-настоящему не любит. Страшно подумать, что так будет всегда.

Погода стоит очень хорошая.

Как только я достала из мешка Ксеничкину тетрадку, явился брат с прогулки; я думала, он сразу пойдёт к себе, и еле успела спрятать дневник под подушку.

– Ты спишь? – спросил он шёпотом.

Родители уже погасили свет в своей спальне.

– Нет. – Брат редко со мной разговаривает, и я так удивилась, что у меня сердце заколотилось со всей силы, даже видно было, как дрожит ночнушка на груди (эту ночную рубашку, кстати, я сама сшила на трудах в шестом классе). Он сел ко мне на кровать, от него жарко пахнуло сигаретами – или семечками.

– Сиверцев сказал, нашли ещё одну девушку. Задушенную. В лесопарке.

– Но ведь Валерия уже расстреляли!

– Значит, это был не Валерий, – сказал брат. И добавил заботливо: – Ты поосторожнее, Ксана. Не гуляй в парках. И… подругам скажи.

Я сразу поняла, что Димка говорит про Княжну. Но ведь он и сам может ей это сказать? Лесопарк от нас ближе, чем парк Маяковского. Димка неловко погладил меня по голове и пошёл спать. А я никак не могла заснуть. Крутилась с боку на бок так, что рубашка задралась почти до шеи, а постель нагрелась, и в ней просто невозможно находиться. Не знаю, усну ли сегодня, но надо попробовать.

Полтавская битва

Хабаровск, апрель 1952 г.

Из воспоминаний Ксении Михайловны Лёвшиной

Опять, как при переезде в новую квартиру, меня заперли в дальней комнате, откуда были слышны топот сапог, обрывки разговоров и начальственные окрики Михаила Яковлевича. Когда же разрешили выйти в гостиную, там стоял большой хвостатый рояль. Все члены семьи толпились около него – и все сияли. Но Юлия Александровна никому не позволила играть, потому что роялю надо было «отдохнуть» с дороги.

Приобретение рояля завершило долгую подготовку к завоеванию Полтавы, города, привыкшего к победным сражениям. Теперь Лёвшиным следовало усиленно обзаводиться знакомыми: предстояло сделать множество визитов и обеспечить старшей дочери выезды в местный свет. Выдать замуж – и с плеч долой!

Рояль заметно разнообразил нашу жизнь. Геничка просиживала за ним часы напролёт, повторяя разученные с мадам Тур сонаты Бетховена и пьесы Шопена. По вечерам за рояль садилась мама, и её серебристую игру сразу же можно было отличить от более правильной, но сухой манеры Гени.

Моё музыкальное образование ограничивалось редким исполнением под аккомпанемент рояля песенок из единственного в то время детского сборника «Гусельки». Песенка «Ах, попалась, птичка, стой!» была моим лучшим номером. По вечерам я с наслаждением слушала в постели игру мамы и Гени, пока не одолевал сон.

Вскоре началась подготовка к сезону, встал вопрос о платьях. Раскрылись длинные зелёные сундуки, на диванах, стульях и столах лежали старые, но ещё приличные платья и новые, купленные ранее в Варшаве материалы. Меня восхитила диковинка, невиданная дотоле: ярко-голубой сарафан из шёлка, весь расшитый белыми бусами под жемчуг, и такой же, усыпанный бусами, кокошник. Простодушные детские восторги по поводу русского костюма так рассердили Геню, что она схватила сарафан и со злостью бросила его на дно опустевшего сундука. Лишь через много лет мне стало понятно, почему один вид этого нарядного костюма вызвал у сестры такую ярость. В Царстве Польском Михаил Яковлевич требовал, чтобы старшая дочь посещала церковь по большим праздникам непременно в костюме русской боярышни. Такая демонстрация, пусть она и не выходила за пределы домовой церкви реального училища, всё же вызвала толки среди местного русского и польского общества, и Геня это хорошо чувствовала. Кроме того, сарафан не шёл к ней, а только подчеркивал нестатность её фигуры. Требование отца было для Евгении настолько тягостным, что она пыталась протестовать, – вот с этого-то сарафана и пошли у ней столкновения и нелады с ним…

Внимание привлекла ещё одна вещь, достойная, по моему мнению, лишь Золушки на балу у принца: это была короткая пелерина из белого, затканного крупными цветами шёлка на розовом атласном подкладе, да ещё и опушённая по вороту и краям чем-то белым и очень нежным.

– Лебяжий пух! – с благоговением сказала мама.

Рядом с пелериной лежали длинные белые перчатки и веер из слоновой кости, отороченный белыми страусовыми перьями. Но я не могла оторвать глаз от дивной пелерины:

– Что это?

– Сорти-де-баль, – разъяснила мама, – его надевают на плечи, когда бал кончается, чтобы не простудиться при разборе шуб.

– Столетней давности старьё! – с дрожью в голосе крикнула сестра, и сорти-де-баль полетел в сундук вслед за сарафаном.

Тут как раз пришёл отец, и начался оживлённый спор по поводу двух кусков материала нежных и красивых тонов розового и голубого цвета. Будущие бальные платья Гени! Отец на чём-то настаивал, у мамы был недовольный вид – она тоже спорила, что-то доказывая. Геня сидела надутая и злая. Лишь только отец ушёл, обе возбуждённо заговорили по-немецки. На другой день розовые и голубые волны материала со стола исчезли…

Помню тот далёкий год, когда отец решил учить меня чтению. Грамота давалась легко, отец был доволен, хвалил, мама улыбалась. Уроки с отцом мне очень нравились, и он занимался со мной с увлечением. Занятия шли ежедневно – и в будни, и по воскресеньям. К середине января я прочла «Букварь», сравнительно бегло читала рассказики из «Родного слова» и умела писать строчные буквы, освоила устный счёт.

И вдруг занятия оборвались! Я прекрасно помню, как сидела за столиком в ожидании отца, а он вошёл в комнату вместе с мамой, о чём-то оживлённо беседуя. Разговор затягивался, перешёл в спор, отец волновался, а я ждала, когда кончат, скучала… Наконец спор прекратился, отец подошёл к столику, сел, потом тут же вскочил и повернулся к маме, всё ещё стоявшей в раздумье:

– Зачем мне её учить? Она уже хорошо читает. А письмом, Юленька, можешь ты с ней заниматься. Ну, арифметику я, пожалуй, продолжу.

Он быстро вышел. Мне хотелось плакать. Мама ничего не сказала, вышла следом с нахмуренным лицом.

С тех пор каждое утро мама задавала мне списать страницу букв, а потом – страницу слов и фраз из книжки с прописями. Первое время она или, по её поручению, Геня следили за тем, как я пишу. Пока я писала знакомые мне строчные буквы, дело шло, но когда дошла до заглавных, которых с отцом не проходила, началось мучение. Мне самой было тошно от кривых и разлапистых «Б» и «В». Мама и сестра подходили всё реже, а подходя, ужасались, ругали, подправляли мои каракули и задавали дальше. Точно так же каждое утро я приходила к отцу за заданием по арифметике; он лежал одетый на кровати с книгой и курил, проверял задание и писал новые примеры, иногда что-то объясняя. Весь урок занимал десять-пятнадцать минут. От отца странно пахло, но я не понимала, что это запах вина: тогда он и начал пить.

В то время я ещё не боялась отца; моя беда началась, когда дело дошло до таблицы умножения. С такой охотой учивший меня прежде, папа теперь из-за каждой ошибки выходил из себя, кричал, ругал так, что я пугалась и уходила в слезах. Мама, чтобы избежать этих «историй», начала меня предварительно спрашивать, проверять, готова ли я к «уроку», и отпускала к отцу лишь после тщательной проверки. И всё же я шла к нему с сильно бьющимся сердцем. С нетерпением ждала, когда кончатся ненавистные столбики цифр, но за таблицей умножения последовала таблица деления, которая была ещё хуже. Даже мама начала терять терпение… Затем отец заболел, в течение нескольких дней я к нему не ходила, и занятия арифметикой прекратились сами собой. Но страх перед отцом остался…

В середине сезона произошло событие, которое вывело из себя Геню, возбудило всю семью и бесконечно обсуждалось на русском и немецком языках. Прибыли бальные платья из Варшавы. Вот куда делись те внезапно исчезнувшие волны голубой и розовой материй!

Отец настоял на том, чтобы платья шила та знаменитая портниха, которой заказывали выездные платья мамы. Геня и мама были против, но, как всегда, подчинились, и материи с надлежащими мерками отправили в Варшаву. Ждать пришлось несколько месяцев, и прибытие посылки встретили радостными восклицаниями. Картонки вскрыли, из них вынули что-то голубое, необыкновенно воздушное, и розовое, несколько менее воздушное, но очень пышное. Два чуда варшавского вкуса!

Однако за два-три месяца после отправки заказа Геня успела располнеть, и оба платья оказались ей тесны. Голубое, представлявшее собой ворох рюшей и узких оборок, было настолько изрезано, что переделать его не имелось возможности, а розовое переделали, но шик при этом потерялся.

Запоздалое завоевание Полтавы начиналось не очень удачно, отца и Геничку с первых же дней постигли разочарования. Не страдавшая тщеславием Юлия Александровна переносила неудачи спокойно, тем более что ей выпала лучшая доля. Её такт, прекрасный французский язык, простота и достоинство в обращении с лёгкостью завоёвывали людей – именно Юлии Александровне принадлежала заслуга в том, что у Лёвшиных появился довольно обширный круг знакомых.

Михаилу Яковлевичу пришлось труднее. Ставка на знатность рода была сразу же бита. Полтавское общество, группировавшееся вокруг губернатора, состояло из богатых помещиков, имевших в городе свои дома. Они большей частью принадлежали к родовитой украинской знати – Старицкие, Сулима – или же к русскому дворянству по той же Шестой книге – Ахшарумовы, Милорадовичи и так далее. Богатая и чванная полтавская аристократия не пожелала впустить в свою среду отставного действительного статского советника, приехавшего откуда-то с окраины, не обладавшего ни домом, ни имением, ни деньгами, да к тому же не игравшего в карты. И даже эрудиция не проложила Михаилу Яковлевичу пути. Он мог блистать в Ловиче, крохотном городке, где был на голову выше окружающих и занимал видное положение, тогда как полтавскому обществу, погрязшему в картах и сплетнях, нужен был блеск иного рода – деньги, связи…

Бюрократическая Полтава, обленившаяся на сытных хлебах, встретила Лёвшина приветливо, как всякого нового партнёра в карты, но радушная улыбка хозяев гасла, когда Михаил Яковлевич широким жестом отклонял приглашение составить партию в преферанс или винт, говоря, что в карты принципиально не играет. Даже для блага семьи он не нарушил этот принцип, хотя супруга, сразу верно оценившая положение, советовала ему не гнушаться этим могущественным средством приобретения веса в обществе.

В конечном счёте в штурме полтавского общества Лёвшин потерпел поражение – боролся не тем оружием. Но поначалу неудачи его не обескураживали, и борьба продолжалась несколько лет. В окружение губернатора проникнуть не удалось, зато он встретил поддержку у предводителя дворянства Ахиллеса Ивановича Забаринского. Здесь Шестая книга не подвела.

«Галантерея-Трикотаж»

Свердловск, февраль – май 1984 г.

Если папа узнает, что я уже несколько лет без разрешения читаю чужие личные дневники, то совершенно точно заберёт мой любимый крапивный мешок и перепрячет так, что я его уже никогда не найду. Когда я об этом думаю, у меня даже горло перехватывает отстраха, как бывает, если вдруг представишь, что мама умрёт… Я не смогу обходиться без Ксеничкиных историй, без её голоса, который звучит у меня в ушах, а я ведь даже не знаю, какой у неё был голос… Высокий, как у меня, или низкий, как у Княжны?

Наверное, всё же высокий.

С Княжной вышла такая история: однажды я вошла в Димкину комнату не постучав и застыла на пороге. Димка сидел на диване, а Ира полулежала рядом, обнимая его руками за шею. Она меня не видела и не услышала – у них во всю мощь играла музыка. А вот Димка увидел – он весь стал красный, но ничего не сказал, даже не попытался отцепить от себя Тараканову, а просто закрыл глаза, как будто этого достаточно для того, чтобы я исчезла.

И я действительно исчезла, тихо прикрыв за собой дверь.

Димка после того случая перестал смотреть мне в глаза. Он и раньше-то меня не удостаивал особым вниманием, а теперь ведёт себя так, будто мы с ним еле знакомы. Даже мой сосед по парте Ринат Файрушин ведёт себя дружелюбнее, хотя иногда на него находит и он вдруг ни с того ни с сего ломает карандаш в руке. Причём это всегда именно мой карандаш, не его! Ринат не злой, но вспыльчивый.

Тараканова в школе – сама любезность. Занимает мне место в столовой, ждёт у зеркала, чтобы вместе идти домой. Димка, видимо, не рассказал Ире, что я всё видела, а может, это для неё неважно? Они сидят в комнате закрывшись, слушают музыку, и мама начинает беспокоиться.

– Дима совсем перестал учиться, – сказала она вчера вечером папе, шуршащему газетой. Мы втроём сидели в гостиной, точнее, это мы с папой сидели, а мама гладила бельё, и утюг в её руках иногда очень кстати ворчал и пофыркивал. – Вторую четверть закончил с шестью тройками. Уроки не делает, только гостей принимает.

Выразительный взгляд в мою сторону. Я сделала вид, что меня это не касается, прилежно склонилась над сочинением. Я уже второй месяц пишу сочинения для девочек из параллельного класса, а они взамен – по очереди – делают для меня черчение, с которым у меня совсем плохо. Одна из этих девочек, Лена Ногина, собирается поступать в архитектурный и чертит так красиво, что меня чуть на районную олимпиаду не послали после одной её работы! Я попросила Лену чертить похуже, но она сказала, что органически к этому не способна. В общем, я её понимаю, мне тоже трудно писать плохие сочинения, поэтому я ограничиваюсь тем, что делаю там орфографические ошибки, так что девочки получают 5/3 и полную гарантию того, что ни на какую олимпиаду их не отправят.

Писать сочинения для меня – самое настоящее удовольствие, и поэтому я даже для Таракановой это делаю, уже без всяких «взамен». Она в смысле учёбы совсем ничего предложить не может. Только на физкультуре Княжна действительно хороша: в минуту взбирается по канату к потолку, а через козла прыгает так, что в спортзале вдруг становится тихо, как на математике…

Ну и вот, мама жаловалась на Димку, а сама при этом смотрела на меня.

– Что-то вы с братом совсем мало общаетесь, – сказала она вдруг.

Папа шелестнул газетой и показался из-за неё, как будто из-за занавеса в театре.

– Как же так, Ксана, – пожурил меня папа. – Ведь вы же брат и сестра, это очень важно!

Я никогда не ощущала Димку близким мне человеком. А у папы нет ни брата, ни сестры, он был единственным сыном своей мамы, может, поэтому ему и кажется, что иметь сестру или брата так уж важно. Лучше бы он рассказал мне о своём детстве, о маме и об отце – его он никогда не упоминает. Слишком уж много тайн у нашего папы… Хорошо хоть про Танечку я давно не слышала. Она нам больше не звонит, я начала её понемногу забывать, и только сейчас, когда папа стал меня журить из-за газеты, мне пришёл в голову дерзкий ответ: «Ну конечно, это очень важно – быть братом и сестрой! Примерно так же, как сестрой и сестрой, правда, папа?»

Естественно, вслух я ничего такого не сказала, промолчала. А маму моё молчание раздражает ещё сильнее, чем когда я начинаю огрызаться.

– Брат целые дни с твоей подругой проводит! – повысила голос мама. – Тебя это совсем не задевает? Удивляюсь, Ксана!

– А что я могу сделать? – наконец-то разозлилась я. – Она теперь его подруга, не моя. Я с ней вообще не дружу. Я ей нужна, только чтобы дверь открывать. А с Димкой мы никогда не дружили…

– Как-то рано они, – с беспокойством сказала мама. – Ире четырнадцать лет. Серёжа, ну что ты опять в газету уткнулся или тебе всё равно? У тебя, насколько я знаю, только один сын!

На этот раз папа появился над газетой, лицо у него было совершенно красное. Я даже не догадывалась, что взрослые умеют так ярко краснеть!

– А что ты предлагаешь? – спросил он. – Выгнать эту девочку?

– Ну, можно ведь просто поговорить…

– Лучше ты. И не с ней, а с родителями.

– Димка вам этого никогда не простит! – сказала я.

У меня такое часто бывает: я вроде бы и не чувствую к брату особенной любви, но знаю, что должна его защищать. Может, это и есть то, что соединяет сестру и брата и что папа называет «важным»?

Если хорошенько вспомнить, мне от Димки всю жизнь были одни только неприятности. Когда мы были маленькими, он меня довольно часто стукал и даже пинался, если родители не видели. А я на него ябедничала – было дело. У нас с ним никогда не было такой дружбы, как, например, у Лиды с Женей, но ведь Лида с Женей живут в разных городах, видятся только на каникулах, и делить им нечего. А нам очень даже есть чего! Мама, например, совершенно точно больше любит брата, чем меня, – во всех ссорах с самого раннего детства она всегда принимала его сторону. Раньше я из-за этого не так обижалась, потому что считала, что папа сильнее любит меня, чем Димку, – в этом была справедливость. Но это было до того, как появилась Танечка. Теперь я вообще не понимаю: кому я нужна в этой жизни и зачем было меня рожать?

Я подумала об этом и вдруг заплакала – я в последнее время стала очень легко и часто плакать. Мама перепугалась, уронила утюг.

– Даже Ксана переживает за брата! – сказала она папе укоризненно. – Надо что-то делать, Серёжа… Давай позвоним её родителям. Что же, у неё совершенно никаких обязанностей по дому нет? Почему она сидит у нас дотемна семь дней в неделю?

Папа аккуратно сложил газету и потёр кулаком переносицу.

– Как же мне это всё надоело, – тихо сказал он, глядя куда-то в потолок. Мама в тот самый момент отключала утюг, чтобы не спалить синтетические плавки, поэтому ничего не услышала.

А я услышала – и по-настоящему испугалась.

Март 1984 г.

Сцена, достойная карикатуры в журнале «Крокодил»: мы с мамой идём к Таракановым «для разговора». У мамы в руке газетный кулёк с бледной мимозой, похожей на полынь. Я иду как на казнь: сколько слёз, угроз и лишних слов было потрачено, всё впустую! Спорить с мамой бесполезно. «Ты должна мне помочь», – твердила она и всё гремела в шкатулке своими каменными бусами, спутавшимися в клубок, пока не высвободила наконец малахитовую нитку.

Так вот, мы шли к Таракановым с мимозой и серьёзным разговором, который, судя по маминым сжатым губам, уже полностью сложился в её мыслях. Был предпраздничный день, и абсолютно все мужчины, которых мы встречали по дороге, несли цветы в обёрточной бумаге. У меня было плохое настроение не только из-за Таракановых. Мальчишки поздравляли нас в тот день после пятого урока, и мне вручил подарок (какой-то нелепый блокнот с мартышкой!) Илья Кабанов по кличке Свин. Я, конечно, понимаю, что мальчики тоже тянут из шапки бумажки с нашими фамилиями и мне просто в очередной раз не повезло, но ведь мог же кто-то предложить Свину поменяться?.. Тот, кому хотелось бы вручить мне пусть даже и блокнот с мартышкой? Желающих, как видно, не нашлось. Ну что ж, Свин так Свин. От него пахнет, он ковыряет в носу и после еды вытирает руки о штаны, как маленький. Говорят, у него экстраординарные способности к математике, но кого это волнует?

Варю поздравлял Саша Потеряев, Люсю Иманову – Беляев, Княжну – Ринат Файрушин. Все самые нормальные мальчики вытянули бумажки с фамилиями самых популярных девочек… Как такое могло получиться? И почему я попала в «чёрный список» вместе с Тоней Жуковой и Леной Абрамовой, похожей на слона?

В подъезде Таракановых, как и в прошлый раз, сильно пахло помойкой. Дверь открыла Ирина мама. Я плохо помнила её лицо и теперь как бы знакомилась заново. На школьные собрания приходит обычно Виталий Николаевич или Света, старшая сестра Княжны. Мама Иры сказала, чтобы я звала её тётей Валей. Она невысокая, волосы крашеные, жёлтые, тёмные у пробора. В ушах золотые серьги с красными камешками.

Таракановы занимают в квартире две комнаты, а в третьей живёт соседка, баба Фрося. Когда мы пришли, она приоткрыла дверь своей комнаты и внимательно наблюдала за нами. Стояла там в чёрной комбинации, тесно облегающей сушёное тело, и рассматривала нас с мамой, как это делают маленькие дети: серьёзно, с любопытством и опаской. От бабы Фроси шёл тяжёлый, душный запах, как от таблетки стрептоцида, растёртой в медной ложке.

– Не обращайте внимания! – махнула рукой тётя Валя и повела нас почему-то в спальню. Светы и Виталия Николаевича дома не было. В спальне оказалось не прибрано, смятая постель застелена бельём розового цвета, а на простыне темнело небольшое кровавое пятнышко. Я сразу заметила это пятнышко, тётя Валя поспешно прикрыла его одеялом.

Мы не знали, куда сесть – на кроватях, как считалось у нас дома, сидеть не принято, но в спальне не было ни стула, ни кресла. В другой комнате, где обитали Ира и Света, был ещё больший беспорядок. Тётя Валя прикрыла туда дверь, но я успела заметить грязную посуду на столе и какие-то тряпки на полу.

– Садитесь здесь, – тётя Валя похлопала рукой по кровати, и мы с мамой осторожно сели на одеяло, как две принцессы на горошину. Кулёк с мимозой остался лежать нераспакованным на подоконнике, и мама то и дело посматривала на него. Она всегда очень беспокоится о своих и чужих цветах, неважно, срезанные они, в горшках или растут на клумбе. Тётя Валя села рядом с нами и сказала извиняющимся голосом:

– Я чуть-чуть это самое… Праздник же.

От неё действительно пахло вином и ещё чем-то неприятно знакомым.

– Конечно, – сказала мама. – С наступающим, Валентина Николаевна! А вы знаете, где сейчас Ира?

– Моя Ирка? – удивилась тётя Валя. – Так это, гуляет, наверно. Ирка у нас самостоятельная…

– Валентина Николаевна, Ира вот уже несколько месяцев проводит все дни у нас дома. Сидит с Ксаниным братом в комнате. И я не думаю, что они готовят там вместе уроки… Я решила с вами поговорить, потому что у Димы от этой… дружбы… начинает страдать учёба.

– А сколько лет вашему? – спросила вдруг тётя Валя.

– Летом исполнится семнадцать.

– Да. Что-то рано она зачесалась! – сказала тётя Валя. – Так что, сказать, пусть не ходит к вам больше?

– Ну почему сразу «не ходит»? – заволновалась мама. – Вы просто обратите внимание на эту ситуацию, меня она очень беспокоит. Ира ведь младше Димы, они с Ксаной в одном классе учатся и дружат.

Я дёрнулась.

– Поговорите с ней! – продолжала мама. – Пусть она хотя бы через день к нам приходит. И не сидит допоздна.

Тётя Валя вдруг всхлипнула, качнулась вперёд.

– Обманула жизнь! – провыла она. – Обманула, подлая!

Мама испугалась, неловко приобняла тётю Валю, а та вдруг упала ей на грудь даже с каким-то стуком.

– Живём как эти самые! – причитала она. – Ютимся! А он не может квартиру выбить в своей типографии!

Мама смотрела на меня поверх тёти-Валиной головы широко открытыми глазами – я никогда не видела, чтобы у неё было такое растерянное лицо. Наконец тётя Валя оторвалась от мамы, и слава богу, потому что выглядело всё это очень неловко.

– Твой-то где работает? – спросила она маму точно так же невпопад, как это обычно делает Княжна.

– В музее Горного института, – сказала мама. – Валентина Николаевна, мы, наверное, пойдём. Собирайся, Ксана!

Всю обратную дорогу мама мрачно молчала. А я так и не поняла, зачем ей нужно было тащить меня за собой к Таракановым.

Может, она просто боялась идти туда одна?

Апрель 1984 г.

У нас дома много книг и камней. Те, кто приходит к нам впервые, сразу начинают спрашивать: ах, у вас кто-нибудь геолог? На самом деле не геолог, а минералог. Папа работает старшим научным сотрудником в геологическом музее при Горном институте. Он кандидат наук, а когда защитит докторскую, то станет профессором.

Камни папа находил в экспедициях, точнее, не камни, а образцы различных пород, а ещё окаменелости и ракушки-аммониты, похожие на улиток или на бараньи рога. И если честно, наша домашняя коллекция мне нравится больше музейной: каждый образец здесь как родной, а в музее уж слишком много всего разложено и выставлено – устаёшь смотреть, трудно сосредоточиться.

Самый интересный в музее четвёртый этаж, там выставлены кости мамонта, шерстистого носорога и две древние человеческие головы с немного обезьяньими лицами (не настоящие, конечно, а муляжи, но вот кости совершенно настоящие). Когда я была маленькая, то придумывала про этих людей сказки с участием мамонта и шерстистого носорога. Я ведь, можно сказать, выросла в музее, как, кстати, и Димка. Папа здесь уже очень долго работает, на нём колоссальная ответственность, хотя кабинет у него тут крошечный, мы даже с ним вдвоём там едва умещаемся. Вместе с папой работает ещё один научный сотрудник, только младший, Александра Петровна. У неё белые волосы и длинные ногти, которыми, наверное, очень удобно открывать стеклянные крышки ящиков с экспонатами.

Сегодня после музыки я решила заехать к папе в музей, вышла на площади 1905 года и пошла пешком по улице Хохрякова. День был тёплый, кое-где уже виднелись прогалины сухого асфальта. Я видела куст сирени без единого листочка – множество веток, торчащих из снега, напоминали метлу для великана. Не верится, что из этих веток потом начнут расти листья в форме сердечек и гроздья цветов, запаха которых я не переношу.

Я шла уже довольно долго, когда слева появилось наконец здание Горного института и «дырявый камень», поставленный у входа. На самом деле это лимонитовая жеода бурого железняка с пустотой, найденная в Бакальском месторождении в 1905 году. Вес около десяти тонн! Внутрь этой жеоды можно залезть, как в пещеру. Когда мы с Димкой были маленькие, постоянно так делали.

Как папа поразится, увидав меня на пороге! У него как раз заканчивается рабочий день, так что мы сможем пройтись пешком до Московской, а может, и до самого дома. Я люблю гулять с папой, он не делает мне без конца замечания, как мама, а рассказывает интересные истории про свои экспедиции и про то, каким раньше был наш город.

Папа учился в девятой спецшколе, она у нас в городе самая старая и самая лучшая. Нам с Димкой сюда было не попасть, потому что мы стопроцентные гуманитарии, а в «девятку» берут только детей с техническим складом ума. У папы в школьные годы были специальные занятия по краеведению, которые проводил старый преподаватель с удивительным именем Модест Онисимович Клер. Дети называли его просто «дедушка Мо». Вот этот самый дедушка и привил моему папе любовь к камням, к геологии и минералогии, и теперь папа безуспешно пытается привить её нам с Димкой.

Папины рассказы о минералах всегда слишком сложные; мне больше нравится, когда он вспоминает что-нибудь другое. Например, как члены геологического кружка приходили в гости к дедушке Мо. Он жил недалеко от музея и показывал детям зуб доисторической акулы, который сам же и нашёл где-то в окрестностях города. Да, я тоже была поражена, когда узнала, что на месте Свердловска когда-то бушевало древнее море! Отсюда и взялись на Урале раковины аммонита – головоногого моллюска, отсюда и тот акулий зуб, который отыскал дедушка Мо! Вот это меня действительно волнует, а экспонаты я люблю рассматривать, не глядя на таблички, и тогда замечаю, как родонит похож на окорок, ортоклаз – на кирпич, а селенит – на свечной огарок. Конечно, кое-что я успела запомнить, например, что древнейшая горная порода на Урале называется израндит и ей два миллиарда лет или что боксит (шаровая отдельность, будущий алюминий!), похожий на пушечное ядро, был обнаружен в месторождении Красная Шапочка. Эти факты случайно остались у меня в памяти, а что там осталось, то уже никуда не денется – память у меня исключительная.

Вот о чём я думала, поднимаясь по широкой лестнице на четвёртый этаж, к мамонтам и папиному кабинетику. Меня в музее все знают: и гардеробщица, и кассир, я просто сказала, что иду к папе, и меня с улыбкой пропустили, а двое посетителей (иногородние, сразу видно) с интересом меня разглядывали, и это оказалось очень приятно. Настроение у меня было хорошее, и я навестила своих любимцев на третьем этаже, прежде чем пойти к папе. Это «зеркало скольжения на медном колчедане», похожее на золото, и «микроскладка» каменной соли – яркий полосатый камень, очень весёлый и праздничный.

Экспонаты в музее хранятся под стеклом, в старинных деревянных витринах, но самые крупные стоят сами по себе, и если это какой-нибудь кварц, то в солнечный день, такой как сегодня, он весь переливается на свету! Хочется прикоснуться к большому блестящему гладкому камню или лизнуть каменную соль, но прикасаться к экспонатам нельзя! Если кто-то об этом забудет, ему напомнит Марианна Аркадьевна, смотрительница. Она всегда носит на плечах ажурную шаль, похожую на скатерть. В ушах у неё – тяжёлые серьги из малахита.

– Руками не трогать! – говорит Марианна Аркадьевна свистящим шёпотом, и нарушитель, только что цапнувший экспонат, вспыхивает от стыда.

Со мной Марианна Аркадьевна говорит ласково, но тоже шёпотом – честно говоря, я никогда и не слышала её нормального голоса…

– Ксаночка, дорогая! Ты к папочке? Он у Александры Петровны, посиди тут на стульчике, я его позову!

– Да не надо, Марианна Аркадьевна, я сама!

Марианна Аркадьевна поправила на плечах ажурную шаль, как будто взмахнула крыльями:

– Ну как знаешь.

Она села на стульчик, где сбоку очень по-домашнему лежали книжка, вязанье и очки на цепочке. Читать или вязать Марианна Аркадьевна не стала, а вместо этого внимательно следила за тем, как я продвигаюсь по залу. Будто я не дочь ведущего научного сотрудника музея, а совершенно посторонний ребёнок, впервые увидевший чёрные кости мамонта и жёлтые – как из дерева! – зубы доисторической акулы. Я даже обернулась от её взгляда. Марианна Аркадьевна следила за мной, как будто это был театр и я играла на сцене – очень странное, непривычное ощущение! Взгляд смотрительницы подталкивал меня в спину, как сильный ветер.

У лестницы я повернула вправо и очутилась прямо перед кабинетом Александры Петровны. Он располагается точно под папиным, но обставлен иначе. Я ещё раньше думала, что у Александры Петровны, как у нашей мамы, есть дар делать уютным любое помещение, даже купе в поезде. У неё были здесь разные салфетки, картинки и фотографии на стенах, а на стуле лежала мягкая подушечка. Одна фотография в рамке показалась мне знакомой, там была изображена девочка, немного похожая на артистку Яну Поплавскую. Но я не успела понять, кто эта девочка, потому что увидела папу. Он стоял ко мне лицом и крепко целовал Александру Петровну. Папа увидел меня, и я побежала прочь, обратно в зал, где довольная Марианна Аркадьевна поправляла на носу свои очки на цепочке.

Я металась, как ненормальная, по залу, а потом услышала за спиной папин голос, его быстрые шаги и, слетев вниз по лестнице, обронив где-то папку с нотами, припустила через дорогу. Влетела в здание Горного института, забежала на второй этаж и оказалась в длинном коридоре, на стенах которого с обеих сторон висели фотографии умных печальных людей. Студентов уже не было, преподаватели ушли домой. Я была совсем одна. Села прямо на пол, пытаясь отдышаться, смотрела на эти портреты, и они тоже как будто бы смотрели на меня.

Один из этих портретов изображал женщину с усталым, расстроенным лицом. Под ним была подпись: Ксения Михайловна Лёвшина, первая заведующая кафедрой иностранных языков.

И годы жизни: рождение совпадало с Ксеничкиным, год смерти – 1965-й.

Май 1984 г.

В одном из бабушкиных дневников рассказывалось о подземных ходах, которые были прорыты в Полтаве в незапамятные времена. Когда я убегала в тот день из музея, то ни о чём не могла думать, кроме как о том, чтобы провалиться в какой-нибудь подземный ход – и никогда больше не видеть ни отца, ни Александру Петровну, ни Димку с Княжной…

Наверное, надо рассказать маме о том, что я видела в музее. Но что, если она разведётся с папой и он уйдёт жить к Александре Петровне? Я вспоминала её руки на папиной рубашке (мамой, между прочим, выглаженной!) и прямо вся передёргивалась от отвращения, как бывает, если случайно увидишь на улице мёртвого голубя…

В институте, где я пряталась от папы и случайно увидела портрет бабушкиной тёзки, до меня дошло, что в кабинете у Александры Петровны висела фотография Танечки. Я чувствовала себя так, будто решала очень трудную задачу по геометрии. Кстати, завтра у нас годовая контрольная, к которой я совершенно не готова. Придётся списывать, не знаю у кого.

Дано: папа целует Александру Петровну прямо у себя на работе. На стене у Александры Петровны висит фотография Танечки, которая считает моего папу своим. Доказать: Танечка – дочь моего папы и Александры Петровны?!

Как только я задала себе этот вопрос, у меня всё внутри похолодело. Получается, что папа уже столько лет обманывает нас с мамой! Или же мама обо всём знает и это только от нас с Димкой скрывают?

Но зачем им с Александрой Петровной так целоваться, если они столько лет знакомы? С нашей мамой папа никогда не целуется – я ни разу не видела. Может, Танечка – приёмная дочь папы? Но почему тогда она так похожа на Димку (даже больше, чем на Яну Поплавскую)? У меня даже мозги заболели от всех этих мыслей, и надо было уходить из института: мама будет волноваться. И… папа. Я не представляла себе, что он мне скажет и что я ему скажу. Я просто не хотела его больше видеть никогда в жизни. Ну или хотя бы несколько дней.

На этаже, где я пряталась, вдруг выключили свет. Я побежала вниз, чтобы меня не закрыли в институте, и по дороге думала, что Ксеничка каким-то удивительным способом передала мне свою поддержку: ведь понятно же, что портрет усталой женщины, который висит в Горном, не имел к ней отношения, но он всё равно напомнил о моей любимой бабушке-подружке.

Почему не имел отношения? Здесь всё просто, обойдёмся без «дано» и «доказать». Во-первых, Ксеничка погибла в блокадном Ленинграде, а Ксения Михайловна с портрета прожила аж до 1965 года. Во-вторых, фамилия у Ксенички должна быть как у моего папы – Лесовая, а портрет подписан девичьей: Лёвшина. Конечно, Лёвшина – не самая распространённая в мире фамилия, но в жизни встречаются разные удивительные совпадения.

Я шла пешком, потому что начался час пик и в трамвай я бы просто не влезла. Всё-таки удивительно, что я читаю дневники Ксении Михайловны Лёвшиной – и вдруг вижу в институте портрет женщины с таким же точно именем. И она была преподавательницей иностранных языков! Я резко затормозила, до меня только сейчас это дошло – про иностранные языки…

Мысли мешались, путались, всё скаталось в какой-то клубок, как бывает, если я берусь вышивать крестиком. Мама вечно ругается, потому что аккуратные рулетики дефицитных мулине превращаются в лохматые колтуны «на выброс»… Может, вся эта история с Александрой Петровной как-нибудь сама собой решится и забудется?

Я так устала об этом думать, вообще, я так устала в тот день, что ноги сами несли меня домой, пока я не увидела, что магазин «Галантерея-Трикотаж» ещё открыт. Это мой любимый магазин, хотя на прилавках там нет ничего интересного (за интересным надо ехать на барахолку). Зато здесь работает самая красивая в мире продавщица.

Она сама, конечно, знает, что красива: на неё всё время кто-нибудь заходит поглазеть. Она даже лучше артисток польского кино из набора открыток! Высокая, светловолосая, с тонким носом и синими глазами. Непонятно, что она делает в этой «Галантерее-Трикотаже». По просьбам скучных тётенек красавица отрезает какое-то количество тесьмы или складывает пуговицы в кулёк из бумаги.

На табличке, которая висит на стене, указано: «Вас обслуживает продавец 3-й категории Бланкеннагель Е. Д.». Я думала, что её зовут Елена (Прекрасная!), пока не услышала, как со склада ей кто-то крикнул однажды: «Кать, прими товар!» Значит, Екатерина. Она, как заколдованная принцесса из сказки, томится за прилавком и продаёт разные скучные вещи. Только один раз здесь давали дефицит – японские зонты. Очередь тянулась чуть не до автобусной остановки, и нам с мамой не хватило.

В тот вечер я разглядывала Бланкеннагель ещё внимательнее, чем обычно, мечтала: вот бы мне тоже стать такой, когда вырасту. Бывает же, когда девочки полностью меняются – сбрасывают свою детскую внешность, как лягушачью кожу, и расцветают! Во многих книгах такое описано, вот пусть и со мной произойдёт. Если я стану изумительной красавицей, то папа будет гордиться мною больше, чем Танечкой. Походить на Яну Поплавскую тоже неплохо, но я предпочла бы стать точной копией Екатерины Бланкеннагель.

– Тебе что-то нужно? – ласково обратилась ко мне красавица.

Я растерялась, потому что ни сутаж, ни пуговицы покупать не собиралась. Лицо её стало сердитым, нахмуренным – я думала, это потому, что я молчу, как дурочка, но нет, Бланкеннагель рассердилась на посетителя, который только что вошёл в магазин. Он был тоже, наверное, красив, во всяком случае высок и молод. И пьян, ужасно пьян!

– Ну что, немчура? – сказал он продавщице. – Долго ещё ломаться будешь?

– Уходи отсюда, – сквозь зубы сказала Бланкеннагель. – Тут покупатели.

Она кивнула в мою сторону, но пьяный, бегло глянув на меня, рассмеялся:

– Покупатели! Не смеши давай! Сегодня чтоб пришла, ясно тебе?

Бланкеннагель вдруг вспыхнула, как будто ей стало жарко, и мелко кивнула, со страхом глядя, как пьяный идёт к прилавку. На меня он не смотрел, а больше в магазине никого не было. И вот он уже тянет к ней руку и проводит пальцем по её белому гладкому горлу… А она молчит и терпит, молчит и дышит… Не знаю, что со мной произошло, но я вдруг схватила ножницы, которые стояли в вазочке рядом с кассой, и ударила его прямо в ногу! Сильно. Ножницы упали на пол, пьяный взревел, повернулся ко мне – и стал прямо очень похож на маньяка!

– Анна Олеговна! Анна Олеговна! – кричала страшным голосом Бланкеннагель. Из подсобки выбежала женщина («Вас обслуживает кассир Полякова А. О.»), и, пока они все трое визжали и кричали, я вылетела из «Галантереи-Трикотажа» и в пять минут добежала до нашего подъезда.

Мне навстречу метнулась тёмная тень с нотной папкой в руках.

– Пожалуйста, не говори ничего маме, – попросил отец. – Я сам ей всё потом объясню.

Я молчала. В окне у Димки горел свет. Всё-таки у мамы замечательный вкус – эти оранжевые шторы делают комнату очень уютной.

Отец говорил ещё что-то, но мне его слова были понятны не больше, чем табличка в музее: «Рогово-обманковый габбропегматит с тулитизированным плагиоклазом». Я пыталась понять – и не могла, просто слушала папины слова, не отражая смысл. Как иностранный язык, которого не знаешь. Как музыку, которую не любишь.

– Вы что это тут делаете? – К подъезду шла весёлая, довольная мама с небольшим пакетом в руках.

Она с загадочным видом потрясла пакетом у нас перед лицами, а потом вытащила оттуда мужскую сорочку и галстук.

– Импортные галстуки продаются только так, с нагрузкой, – пояснила она. И забеспокоилась: – Серёжа, нравится расцветка?

Спустя три дня

Сегодня мы шли из школы вместе с Княжной. Она дожидалась меня внизу, у зеркала, лицо у неё было загадочное и даже какое-то торжественное. Всю дорогу она молчала, только иногда вздыхала, отбрасывая за спину свои густые рыжие волосы. Может, она хотела, чтобы я задала ей какой-то вопрос? Скорее всего, это помогло бы, но я из вредности тоже молчала. Почему я должна всегда идти навстречу другим, если они не делают даже шага в мою сторону?

В классе у нас все теперь помешались на «Модерн Токинг». На физкультуре Иманова рассказывала, что в Германии было покушение на Томаса Андерса, и Варя заявила: тех, кто на это решился, надо расстрелять! У неё было такое суровое лицо, что я не выдержала и рассмеялась, и почти все наши меня осудили. Хотя мне Томас тоже очень нравится, и я за него переживаю не меньше Вариного… Я как раз думала о Томасе, о его красивом, идеальном лице, когда заметила на стенде у милиции фотографию другого красивого лица. Я сразу узнала его, но прошла вперёд на автомате и только потом вернулась и протёрла пыльное стекло.

Их разыскивает милиция

11 мая ушла с работы и не вернулась домой Бланкеннагель Е. Д., 25 лет. Была одета в синее платье и косынку с узором «огурцы». Туфли чёрные, сумка коричневая. При себе имела незначительную сумму денег, флакон духов французской марки «Клима» и книгу Фейхтвангера «Гойя». В ушах – золотые серьги-листики. Особые приметы – блондинка, синие глаза, родинка над верхней губой. Просим всех, кто имеет сведения о пропавшей женщине, позвонить по телефону 23-12-30 или 02.

– Ну, ты скоро? – недовольно окликнула меня Тараканова.

– Нескоро. Иди одна.

– В милицию собралась?

– А тебе-то что?

На глазах у Таракановой я гордо зашла в отделение, где не бывала до того ни разу в жизни. Внутри всё не слишком-то отличалось от обстановки в нашей школе или, например, в районной поликлинике, только люди были в форме и смотрели на меня с удивлением.

– Ты к кому? – спросил дежурный. Я сказала, что хочу поделиться сведениями о пропавшей гражданке Бланкеннагель. Сама сейчас не понимаю, откуда у меня взялась такая смелость! Дежурный велел сесть на стул в углу, а сам позвонил по телефону, и вскоре к нам спустился мужчина в мятых брюках. От него сильно пахло сигаретами. Усы свисали как слишком длинные шнурки.

– Пойдёмте со мной.

Он говорил мне «вы». Это было сразу и приятно, и нет. Мы прошли на второй этаж, и мужчина открыл дверь маленького кабинета, где на столе дымилась сигарета в пепельнице. Такие пепельницы (я это знала от Димки) делают заключённые на зоне. А на стене висела сплетённая из больничных капельниц рыбка с длинным хвостом. Я видела такую у Вари, её дедушка подолгу лежал в больнице и там от скуки научился делать таких рыбок, а ещё оленей и человечков в шляпах. Мужчина заметил, как я разглядываю рыбку, и усмехнулся:

– Вы очень наблюдательны, так ведь?

Я промолчала, потому что не знала, как на это ответить. И мне было стыдно, что я вижу, какие у него мятые брюки и неприятные усы.

– Меня зовут Василий Михайлович, я следователь. Слушаю вас внимательно!

Он, кстати, и смотрел на меня очень внимательно – я чувствовала его взгляд на своём лице так, что хотелось прищуриться, как от яркого света. Я стала рассказывать Василию Михайловичу о той истории в галантерейном магазине, когда пьяный мужчина обозвал Бланкеннагель «немчурой». Про ножницы я благоразумно умолчала – вдруг мне за это попадёт?

Следователь почти не перебивал, подробно записал в блокноте моё описание пьяницы и только в самом конце спросил, была ли я знакома с Екатериной Дитриховной лично? Я сказала: нет, не была. А откуда я тогда её знаю? Я ответила, что, во-первых, Екатерина Дитриховна была такая красивая, что на неё многие специально приходили посмотреть, а во-вторых, я фамилию запомнила по табличке на стене.

– Да, фамилия у ней редкая, – с удовольствием подтвердил следователь. – Это вам не Иванова и не Кузнецова…

Тут в дверь кабинета постучали, и вошёл ещё один мужчина в рубашке с коротким рукавом.

– А вот как раз майор Иванов! – обрадовался Василий Михайлович. – Какими судьбами, Валентин Петрович?

– По вашему делу, – кратко сказал гость, и я его тут же вспомнила. Это был тот самый следователь, который приходил тогда к нам домой, расспрашивал про Ольгу и отказался есть фаршированные перцы.

– Напомните ваше имя, – сказал Василий Михайлович, хотя я его ещё и не называла.

– Ксения Лесовая.

– Лесовая, Лесовая… – Валентин Петрович так гримасничал, что мне стало его даже немного жалко. Мой папа тоже всегда корчит гримасы, когда не может что-то вспомнить или, например, открыть консервную банку с первой попытки.

– Вы приходили к нам, когда убили Ольгу Тарасову.

– Точно! – Теперь у следователя было лицо как у папы, когда он открыл наконец проклятую банку. – Брат учится в одном классе с младшим Сиверцевым, верно?

– Да.

Он выглядел совершенно счастливым всего секунду.

– А сейчас к нам с какой целью явились?

До этого Василий Михайлович в наш разговор не вмешивался, следил за ним, как пишут в книгах, «с растущим интересом», но тут сказал:

– У девушки информация о пропавшей Бланкеннагель. Говорит, красивая была женщина.

– Почему «была»? – возмутился Валентин Петрович.

– Ну, это я так, – смутился Василий Михайлович. – Вы, Ксения, оставьте нам свои данные: адрес домашний, школа, класс. Телефончик обязательно. Мы ваш сигнал проверим.

– Её найдут? – спросила я сразу у обоих мужчин, но они отвели глаза и ничего не ответили.

Дома я попыталась готовиться к экзаменам, но как только открыла учебник, так тут же и застряла на первой странице. Никак не могла сосредоточиться!

Теперь я ещё от каждого телефонного звонка вздрагиваю, мне кажется, что это звонит следователь Василий Михайлович, а там – мамина подруга тётя Эля, у которой всегда разговоров на два часа. Папа играет на пианино дуэт Альфреда и Виолетты из оперы «Травиата». А я совсем забросила музыку. Луиза Акимовна говорит, что ей стыдно будет выпускать меня на сцену в общем концерте.

Очень хочется кому-то довериться. Выговорить вслух всё, что накопилось внутри и лежит там, такое тяжёлое и чёрное, как свежий дымящийся асфальт. В детстве я любила подойти к этому асфальту ближе и вдыхать его жаркий запах полной грудью, но мама всегда отгоняла меня, говорила: это вредно. Кому рассказать? Маме – нельзя, с папой я стараюсь не общаться, Димка теперь идёт в одном комплекте с Княжной, Варя дружит с Имановой и разнесёт сплетни по всей школе. Луиза Акимовна сердится на меня из-за посторонней болтовни на уроках.

Я дожила почти что до четырнадцати лет – и рядом нет никого, с кем я могу поделиться или посоветоваться!

Как вдруг меня осенило: Танечка!

«Истории»

Полтава, декабрь 1895 г.

Воистину, у моего дневника есть незримый покровитель: стоило мне завершить воспоминания о прошлом нашей семьи и уткнуться, будто в тупиковую стену, в сегодняшний день, как подоспели свежие, пусть и очень невесёлые события. Описывать их труднее, чем сцены из прошлых лет; многое нелегко выговорить. Но я решила сделать это, и теперь произойдёт то, о чём я давно мечтаю. Мой дневник станет именно дневником, а не летописью. Я предполагаю ловить каждый день, как бабочку, и оставлять на этих страницах свидетельства о разных событиях, важных и незначительных в равной степени.

Я почти не рассказывала о том, что отец мой болен, прежде всего потому, что не могла себе самой в этом признаться. Мне всё казалось, что это пройдёт, что однажды я проснусь поутру и услышу его весёлый голос, но нет, такого больше не случится, да и я сама не могу более отстраняться от наших семейных проблем. Мама и Геня называют их просто – «истории».

Папа тяжело переживал, что нам так и не удалось пробиться в высший круг полтавского общества. Денег у нас немного, жениха Геничке не получается приискать… Ни фруктового сада, ни домика, о котором он так мечтал в Польше, – ничего не сбылось, не случилось. Папа стал хандрить, больше не ездит с мамой в гости, вдруг постарел. Дома дышит почти нормально, а выходя на улицу, начинает дышать так шумно, что прохожие оглядываются; мама считает, что у него астма, но пояснять, что это такое, не спешит. Ночами у него бессонница.

Меня «истории» прежде не касались, они бушевали где-то далеко, в кабинете. Раньше гнев отца возбуждался от протеста Евгении или от четвёрки, полученной братом; теперь же он вспыхивает от всякого пустяка, и я – с недавних пор – полноправная участница событий. Подоплёки, причины многих «историй» я не всегда знаю – застаю уже их разгар: внезапное появление взрослых в гостиной, расстроенное лицо мамы, взбешённое – Гени, наступающие движения отца, стремление матери уйти от перепалки и увести Евгению, склонённая над чертежом голова брата, его застывшее бледное лицо. А у мамы в такие моменты лицо каменное. Обязанности свои она выполняет деловито и невозмутимо, но её спокойный голос тоже звучит как вызов. И через некоторое время разражается скандал. Иногда, начавшись очень бурно, он сам по себе утихает, но гораздо чаще после «истории» следует длительный период отцовского гнева-молчания. В таких случаях он выходит из кабинета только для приёма пищи, ни на кого не глядит, ни с кем не разговаривает, не подпускает к руке детей и даже меня отталкивает; раньше я этого пугалась, потому что не понимала, в чём провинилась, теперь же привыкла. А в доме наступает душная тишина.

«Историй» в нашем доме все боятся, потому что никто не знает, когда очередная закончится, во что выльется. Изредка её удаётся предупредить – звучит взволнованный голос сестры, мамы или брата: «Не надо говорить об этом папе, будет “история”».

Предвидеть, что раздражит отца, а что покажется ничтожным, я долго не умела. На Пасху мы как-то были с ним вместе: папа сидел на скамье у крылечка, а я сбегала с крыльца на тротуар и обратно. Был очень сухой, тёплый день, мне дозволили выйти в одном платье, и я чувствовала себя легко, свободно. По нашей обычно тихой улице шли с Подола принаряженные, весёлые люди. «Светлый праздник», – сказал кто-то из них, и мне пришла в голову глупая мысль, которую я к чему-то озвучила:

– Папа! Вот сегодня как хорошо и светло, и все говорят: «Светлый праздник». А если бы было пасмурно или дождь? Тогда был бы тёмный праздник?

Отец рассвирепел, начал меня бранить и сердиться, что я, его дочь, говорю глупости. Даже не просто глупости, а что-то ужасное, позорящее и меня, и его, и всю семью. Он дошёл до крика, потом быстро вошёл в дом, накричал на маму и скрылся в кабинете. А мама выбежала на крыльцо, увела меня домой и тоже отругала за то, что суюсь к отцу с глупостями и сейчас выйдет «история».

После одной «истории» мама и Геничка стояли с нахмуренными лицами в гостиной, а отец говорил с большим жаром, несколько раз упомянув слово «честность». Заметив меня, подозвал и сказал проникновенно:

– Помни, Ксеничка, что надо быть честной. Тебя к этому обязывает твоё происхождение. Ты не простая девочка, а столбовая дворянка по Шестой книге.

Я же вспомнила не о своих замечательных предках, но о словах, давно сказанных мне мамой по случаю: «Что ты дворянка – это правда. Но это случайность. Ты родилась в дворянской семье, а могла бы родиться у крестьянки или нищенки и была бы тогда крестьянкой или нищенкой. Предки твои давно умерли, и думать о них не стоит. И никакая ты не особенная. Пред лицом Бога все люди и все маленькие девочки равны».

Как это сложно – увязать два родительских мнения в одно, когда они противоположны…

«Истории» случаются всё чаще и чаще. Успокоение приносит нам разве что прибытие гостей. За завтраком и обедом все сидим в гнетущей атмосфере, как вдруг – звонок. Отец оживляется, мама становится любезной, и даже после, когда гости уходят, сохраняется лёгкость, шутливый тон. Недавно в самый разгар «истории» под вечер приехали две дамы, М. и N. Отец вышел к ним, мама несколько задержалась. Я сделала реверанс и остановилась у кресла отца.

N. – она была моложе, говорливая, весёлая – обратила на меня внимание, приласкала, похвалила мои косы:

– Боже! Как она на вас походит! Копия! – И обратилась к отцу: – Это ваша любимица? Ведь правда?

Отец улыбнулся и кивнул в знак согласия.

– А ты? – N. схватила меня за руки, притянула к себе и воззрилась прямо в глаза. – Говори правду! Кого больше любишь, папу или маму?

Я растерялась. Никто раньше таких вопросов мне не задавал и спасительного ответа «одинаково» не подсказывал. Тут я и увидела лицо отца. Он глядел на меня и ждал ответа. Лицо его было таким напряжённым, как будто от этого ответа зависело что-то очень важное для него, жизненно важное! Этот взгляд заставил меня прошептать:

– Папу.

N. засмеялась, захлопала в ладоши:

– Так и знала, так и знала!

Папино лицо просветлело, как будто огромная тяжесть спала. Он обнял меня, и в этот миг я увидела маму – она давно вошла в гостиную и всё слышала. Я уловила в её лице что-то никогда раньше не виданное: оно исказилось, стало злым. И тогда я поняла, что сказала неправду. Я просто струсила, мама была мне дороже.

Гости ушли, ушёл и отец. Мама стояла у окна и безучастно смотрела на улицу.

Я подошла к ней:

– Мама, не сердись, я ведь тебя тоже очень, очень люблю.

Она поглядела на меня всё тем же холодным взглядом:

– Ничего! Ничего! Так и надо. Ты правильно поступила. Ложись спать.

Но я долго не могла уснуть и горько плакала в постели. Мне было жаль маму и жаль себя. Я не понимала, как могла сказать неправду, и подумала: а что, если я маму действительно не люблю? Ведь если бы я по-настоящему любила, разве бы я от этого отказалась?

Тогда я с ужасом впервые почувствовала то, в чём готова признаться: я никого не люблю – ни папу, ни маму. От любви становится радостно, светло, хочется обнять, приласкаться. Но у меня нет и не было ни малейшего желания обнимать или ласкаться к отцу или матери.

Не сомневаюсь, что родители меня любят. Виною всему лишь моя чёрствость.

Сестра

Свердловск, май 1984 г.

Папина записная книжка хранится у него в комнате, рядом с телефоном. Чёрная, с полустёртым словом «Алфавит» на обложке. Он никогда не прятал от меня эту книжку, но, конечно, ему не понравилось бы, что я её взяла.

Вчера, когда папы не было дома, я открыла книжку на вырезанной ступенькой букве «С» и нашла запись – «Соргина Александра Петровна, тел. дом. 28-44-39». Ниже был ещё один, зачёркнутый номер – «Д1-06-88». Буквами обозначались старые свердловские номера. Значит, папа был давно знаком с Александрой Петровной, может, ещё до того, как она пришла работать в музей. Может, он её и устроил в музей – по блату? Эта мысль, шевельнувшаяся внутри, была такой гадкой, что меня передёрнуло, как при виде вытащенной наружу диванной начинки, похожей на испачканные облака. (Иногда мне приходят на ум такие странные сравнения, что я должна записать их в дневнике. Или хотя бы вставить в сочинение, чужое или своё. Чтобы не пропали!)

Я очень скучаю по отцу – и по тому времени, когда я ничего не знала про Танечку. Идея найти её стала казаться глупой, особенно сейчас, во время экзаменов за восьмой класс! Завтра, например, мы сдаём русский устно, а я вместо того, чтобы повторять правила или хотя бы писать шпаргалки, пытаюсь найти совсем незнакомую девочку… Адреса в книжке, к сожалению, не было, но когда я пролистала её внимательно ещё раз, то обнаружила заложенный между страницами бумажный клочок, где было записано карандашом: ул. Волгоградская, 190-26. И никаких пояснений! Может, здесь и живёт Танечка со своей мамой, видеть которую мне нисколько не хотелось?

День стоял прохладный. Я вытащила из шкафа клетчатую фланелевую рубашку, на которой не хватает одной пуговицы, надела, закатав рукава. Светлые брюки, которые мама зовёт неприятным словом «чесучовые» (от него так и тянет почесаться), теннисные тапочки, слегка пожелтевшие с прошлого года. Носить мне совершенно нечего, но это никого не волнует. Волосы я забрала в хвост и спрятала под довольно дурацкую велосипедную кепку с прозрачным козырьком. Теперь главное – не встретить никого из нормальных людей по дороге, хотя, скорее всего, они бы меня в таком виде просто не узнали!

Между гаражами на Белореченской я случайно наступила на канализационный люк – крышка лежала неплотно, грохотнула, и мне пришлось отскочить в сторону. Там, на дорожке, убегавшей в кусты, лежало серебряное кольцо с лиловым камнем. Оправа в завитках.

Есть такая примета, что нельзя примерять чужие кольца, мне об этом рассказывала Варя. Будто бы с чужим кольцом на палец переходят чужие грехи. Интересно, а почему они не переходят, когда мы примеряем одежду друг друга? Варя с Имановой даже лифчиками менялись, когда Имановой понадобилась телесная «анжелика»!

В общем, я подняла кольцо и положила его в карман. Сейчас оно лежит, спрятанное в верхнем ящике стола, где у меня место ссылки для всех сомнительных предметов. Кольцо, думаю, дорогое – местами почернелое, а камень выпуклый и слегка треснутый. Похож на аметист или александрит.

До Танечкиного дома я дошла за пятнадцать минут. На трамвае было бы ещё быстрее, но мне хотелось пройти эту дорогу. Почему-то это было важно.

Дом как две капли воды походил на мой, такая же длинная серая пятиэтажка. Все эти юго-западные дома похожи друг на друга и ещё – на грубые картонные коробки из-под «Уралобуви». Второй подъезд, третий этаж, белые шторы, открытая форточка затянута сеткой от комаров. Под окнами набирающая цвет сирень и клумба, разбитая внутри старого автомобильного колеса: из неё пёрли вверх жёсткие зелёные конусы.

Входная дверь в квартиру Соргиных была обита мягким материалом и украшена декоративными гвоздиками, звонок пел мелодию «К Элизе». В самый последний момент, когда Танечка уже открывала замки (не спросив, кто там, и даже не поглядев в глазок!), я стащила с головы кепку и сунула её в карман.

Первое, что я замечаю в чужих домах, – это запахи. У нас дома пахнет книжной пылью. У Вари – растворимым кофе и пастой Теймурова, которой её мама мажет подмышки. У Таракановых – бабой Фросей. А здесь, в квартире Танечки и Александры Петровны, пахло моим папой: его рубашками, нотами, любимым чёрным чаем… Я чуть не снесла с дороги Танечку, так захотелось мне войти в эту запасную, дополнительную папину жизнь! Она удивлённо моргала, мы стояли в коридоре, пока я не догадалась сказать:

– Знаешь, кто я? Твоя сестра!

Танечка молча посторонилась. Она, видимо, только что пришла из школы и ещё не успела переодеться. Школьное платье было у неё не коричневое, а бордовое, цвета варёной свёклы. На груди комсомольский значок, фартук отглажен, оборки топорщатся, как новенькие. Ноги при этом голые – ни колготок, ни гольфов. Может, я её как раз отвлекла от переодевания?

Танечка молчала, и я тоже не знала, с чего начинать разговор. Вспомнила мамин совет: если не знаешь, что сказать, говори что-нибудь нейтральное.

– Ты в десятом учишься?

– В девятом.

– Везёт!

– Почему это?

– Ну, тебе не надо в этом году экзамены сдавать.

Я говорила это и думала: значит, Танечкин год рождения лежит между нашими с братом. Сначала родился Димка, потом Танечка, после – я.

– А отец знает, что ты здесь? – спросила Танечка.

– Нет, конечно, и ты ему не говори ни в коем случае!

– Почему это? – снова спросила сестра. Её любимое выражение подходило, скорее, Таракановой.

Я не знала, как ей всё объяснить, и мы какое-то время молча сидели на софе, угрюмо разглядывая друг друга. А я ещё и косилась по сторонам.

Комната, куда Танечка меня привела, очень напоминала нашу гостиную – такие же полки, сколоченные папой, тот же телевизор и даже пианино «Этюд». На крышке пианино, с левой стороны – стопка нот. Точно как у нас дома.

– Ты играешь? – спросила я.

– И я, и отец, – ответила она и сразу же стала ужасно неприятной. Какое право она имела называть моего папу отцом? Почему она вообще существует, зачем сидит здесь, дышит, смотрит в окно? Если бы не было этой Танечки, моя жизнь была бы счастливой, как раньше. А теперь я так запуталась, что ниткам мулине не снилось… Я совсем позабыла, что пришла сюда не выяснять отношения с Танечкой, а потому, что мне нужно было кому-то довериться, рассказать про Бланкеннагель, про Димку и Княжну, про все эти сложности, которые вдруг на меня свалились. Теперь мне казалось, что я должна всё высказать этой самозваной сестре, должна отомстить ей за мою маму (пусть даже мама ничего не знает – когда-нибудь всё равно догадается!).

Мне до сих пор стыдно того, что случилось после.

Я хотела ударить Танечку по лицу, но вместо этого просто заревела, как маленькая девочка. И тогда Танечка вдруг притянула меня к себе, стала гладить по голове и повторять «ш-ш-ш», как говорят совсем маленьким детям. А я из-за этого ещё сильнее расплакалась, потому что даже сквозь слёзы понимала, какие мы с ней разные и насколько она меня лучше, добрее, взрослее. И, к несчастью, красивее.

Всё-таки чем-то мы были похожи, это сходство проявлялось не в чертах лица, а в каких-то движениях, жестах, поворотах головы. Я смотрела на Танечку, как она ходит по комнате, как поправляет бретельку фартука, как протягивает мне носовой платок, а потом достаёт из буфета чайные чашки с рисунком, и видела словно бы своё собственное мелькание в зеркале.

– Сейчас чай будем пить, – объявила Танечка. – Но сперва я всё-таки переоденусь.

Она скрылась в соседней комнате, а я тихонько подошла к письменному столу, над которым висели полки, и стала рассматривать книжные корешки. Всё те же справочники по геологии и минералогии, которые стояли у нас дома и казались мне невозможно скучными. В историях, которые папа рассказывал мне во время наших прогулок или перед сном, минералы и руды были живыми: они рождались глубоко в земле, пили воду, распускались самоцветными букетами, приносили богатства одним людям и горе другим. Бедные мастеровые находили золотые слитки, но алчные хозяева заводов отбирали их, а мастеровых избивали плетьми до полусмерти.

Интересно, рассказывал ли папа Танечке про «гнилой камень» рапакиви? Путала ли она в детстве, как я, слова «слюда» и «слюна», смеялся ли отец над этой ошибкой? Разглядывала ли с отцом мою любимую карту полезных ископаемых Урала, где длинная горная змея испещрена геометрическими фигурами: золото – круг из двух половин, чёрной и белой, а торф – три кирпича, походящих на олимпийский пьедестал? Есть ли у неё деревянная шкатулка с приклеенной этикеткой «Коллекция шлиховых минералов»? Эту шкатулку папа подарил мне к десятилетию. Она раскрывается на две половины: в одной лежат прелестные маленькие пробирки, заткнутые пробочками, в другой – пронумерованные выемки, на дне которых написаны чёрной тушью названия: андалузит, берилл, биотит, барит, вольфрамит, гранат, золото (моя гордость!) и так далее по алфавиту до сфена, турмалина и флюорита. В каждой пробирке хранятся образцы, напоминающие то песок, то каменную мелочь, то простую пыль. Не хотелось бы видеть у Танечки такую же точно шкатулку, но… всё-таки она имела на неё право. Тем более у неё не только папа в музее работает, но и мама.

Танечка вышла из комнаты в коротких спортивных брюках и носках-джурабах, и я тут же вспомнила, как мечтала о таких ярких носках с орнаментом и как мама всего за одну ночь связала их для меня! Мне так жаль стало маму, что слёзы снова выступили на глазах, и Танечка нахмурилась:

– Ты всё время такая плаксивая? Знаешь, ведь это мне надо плакать, что отец живёт с вами, а не со мной! Мама говорит, они раньше познакомились, чем с Верой Петровной, и, если бы Вера Петровна не забеременела…

Тут Танечка тоже чуть было не заплакала, но в последний момент всё-таки сдержалась, только носом шмыгнула. У неё гораздо более сильный, чем у меня, характер, а впрочем, она ведь старше на целый год. И, оказывается, знает имя и отчество моей мамы! А вот мама даже не подозревает о существовании Танечки и думает, что Александра Петровна – просто какая-то коллега по музею. Всё теперь было ещё хуже, чем раньше. Непонятно, почему я думала, что мне станет легче после знакомства с Танечкой, – наверно, я просто очень хотела с ней познакомиться и пыталась найти для этого причины.

– Кстати, ты слышала про маньяка? – спросила вдруг Танечка. – Отец так боялся за меня, что чуть ли не каждый вечер проверял, когда я домой вернулась. Всё-таки хорошо, что его поймали!

– Никого они не поймали! Ты ничего об этом не знаешь!

– А ты, конечно, знаешь!

– Да. Вот увидишь, скоро найдут ещё одну жертву! И у неё будет немецкая фамилия!

На этих словах я вылетела из квартиры опешившей Танечки и сбежала вниз по ступенькам. Потом, успокоившись, пошла быстрым шагом. Запоминала бетонные плиты во дворе, вздыбившиеся, как айсберги. Запоминала голубей на крыше гаража – неподвижные, будто их посадили на клей. Одни, с бензиновым ожерельем вокруг шеи, были сизыми, как свежий асфальт, другие – конопатыми, в ржавых перьях. Всё это – чужое и ненавистное, но в то же время родное и знакомое – нужно было запомнить для того, чтобы никогда сюда больше не возвращаться, достаточно будет вызвать в памяти сегодняшнюю картинку: книги, Танечка в джурабах, голуби…

И, пожалуй, хватит на сегодня. У меня рука болит, мозоль на пальце, и в тетради осталось всего три страницы. Но сама я при этом совсем не устала, мне даже стало легче.

Прямо посреди ночи нам домой позвонил следователь Василий Михайлович. Завтра днём, сразу после экзамена, я должна буду опознавать подозреваемого. Василий Михайлович сказал, что они задержали соответствующего моим описаниям человека.

Старые слёзы

Полтава, февраль 1896 г.

Надежд на хорошую партию для Генички теперь уже вовсе не было, тогда как Оля Абаза стала невестой, выходила по любви за молоденького пехотного офицерика. Выбор Оли удивил Полтаву: такая богатая невеста не смогла найти ничего лучше? После свадьбы молодые должны были поехать в Кобеляки, захолустнейший город губернии, новое место службы Олиного жениха.

Семья Абаза – это высший полтавский свет, потому мы так дорожим этим знакомством, но, честно признать, Елена Фёдоровна нравилась бы мне и без этих условностей. Она из обрусевшей немецкой семьи Дейтрих, и брат её Владимир Фёдорович занимает высокий пост в Петербурге. Елена Фёдоровна выделяется простотой и непринуждённостью в обращении. Лет ей около сорока, и, по отзывам моих родителей, она ещё очень хороша собой. Я так не считаю: дамы зрелого возраста кажутся мне все одинаково некрасивыми.

Абаза – дворянский род молдаванского происхождения. Многие члены этой семьи были крупными сановниками, сенаторами, а один из прямых родственников мужа Елены Фёдоровны был откупщиком и нажил на этом деле миллионное состояние! Говорят, он построил дворец на окраине Петербурга, превосходное большое здание, напоминающее творения Растрелли. Подобный выстроен также в Абазовке, имении вблизи от Полтавы.

Ко времени нашего знакомства старшей дочери Елены Фёдоровны, Оле, исполнилось шестнадцать лет, и она только что вышла из полтавского института. Брат её Саша учился в кадетском корпусе и уже снискал себе славу лентяя, а младшей Тане было двенадцать лет. Таня пошла в мать, она очень красива и сознаёт это. При жизни мужа – он был полтавским головой, любителем давать званые обеды и жить на широкую ногу – Елена Фёдоровна блистала на балах и устраивала в своём дворце роскошные приёмы.

Про богатство Абаза в городе ходит много слухов. Говорили, что муж оставил Елене Фёдоровне огромное количество фамильного серебра, предназначенного в приданое дочерям, – будто бы оно помещается в специально оборудованном хранилище, а для приёмов им не пользуются, серебра для гостей у них с лихвой. Там даже были серебряные самовары, вызолоченные внутри, и серебряная, также вызолоченная внутри самоварная труба, сделанная по особому заказу. В самовары Полтава верила, а вот труба служила предметом споров: одни сомневались в её существовании, другие упорно его отстаивали.

Позднее, впрочем, выяснилось, что за Олей ничего не дали – положение их было безнадёжное. Хорошо хоть тряпки справили! Между прочим, разговоры о серебряной трубе Абаза оказались не выдумкой, а чистой правдой. В Полтаве жил один почтенный ювелир, потом он уехал, а на его место явился новый. И вот приходит к нему человек и приносит самоварную серебряную трубу, вызолоченную внутри, предлагает купить. Ювелир был наслышан о серебряных кладовых Абаза, но не верил россказням – как вдруг эта самая труба лежит у него на прилавке! Ювелир заподозрил неладное, навёл справки и выяснил, что кладовая Абаза пуста! За всё время вдовства Елена Фёдоровна не удосужилась хотя бы раз проверить сокровищницу, и бывший домоуправитель семейства, человек, как считал покойный муж Елены Фёдоровны, безукоризненно честный, подделал ключ и повытаскал всё серебро, продавая его в разных городах. Трубу оставил напоследок и решил рискнуть с новым ювелиром, думая, что тот не узнает. Оказалось, что домоуправитель выстроил себе два дома, в Полтаве и в Кременчуге, положил деньги в банк и жил себе припеваючи! Его, конечно, посадили в тюрьму, но состояния Елене Фёдоровне никто не вернул.

Геничка теряла дом, где можно было встречаться с молодёжью… Забаринские не принимали, Ахиллес Иванович сильно болел. Мама жаловалась, что не может уложиться в шестьдесят рублей, отведённых на хозяйство, но просить прибавки не решалась. Пенсия отца строго распределена: квартира, папиросы, одежда и наши сберкнижки…

Тут и Лёля добавил неприятностей. Он ещё в начале года говорил маме, что не сможет удержать первое место в классе, потому что у него появился сильный соперник в лице недавно поступившего в класс Ициксона. Этот юный еврей обладает блестящими способностями, память имеет великолепную, вообразите, даже у Коваржика с первого же разу получил «пять»! Лёля снизил по русскому, и его учитель Изваленский предложил заниматься с ним отдельно. Говорили, что этот учитель играет на снижении оценок, чтобы потом давать уроки отстающим, и так дошла очередь до брата. Пришлось пойти на этот расход.

Я не знаю, как жила бы, если бы не мой дневник… Здесь я пишу обо всём честно, без опасений быть неверно понятой и незаслуженно наказанной. Вечерами я теперь подолгу не могу заснуть и выдумываю разные сказки, чтобы отвлечься, отстраниться от того, что происходит в семье.

Недавно я играла в мячик в гостиной и невольно стала свидетельницей такой сцены: мама вышла из столовой и остановилась, прислонясь спиной к роялю. Вид у неё был усталый, руки в изнеможении опущены, глаза смотрели куда-то вдаль и, кажется, ничего не видели… Следом за ней вбежал отец, протянул к ней руки и воскликнул, задыхаясь:

– Зачем ты меня мучаешь, скажи, зачем?

Вид его был так жалок, что я решила помочь ему, подошла к маме и сказала:

– Мама, не мучай папу.

Она вздрогнула, дико посмотрела на меня, сверкнув глазами. А отец схватил меня в объятья и начал покрывать поцелуями:

– Вот это моя дочь, она меня пожалела!

Не скажи он этого, я бы серьёзно поверила, что мама каким-то образом мучает отца, но его театральный тон и мамин взгляд открыли мне правду. Я тихонько освободилась от ласк отца и ушла в свой угол.

Мама стояла у окна и читала письмо, написанное по-немецки, готическим шрифтом. Уже темнело. По щекам мамы катились крупные слёзы, а ведь я никогда не видала её плачущей!

Я чувствовала себя виноватой. Тихонько дотронулась до маминой руки:

– Мама! Ты плачешь…

Она сказала неожиданно тихо и ласково:

– Оставь меня, Ксеничка. Это старые слёзы.

Перстень и цепочка

Свердловск, июнь 1984 г.

Очная ставка – это от слова «очи». Людей сводят в одной комнате, чтобы они смотрели друг другу в очи. Я люблю думать о том, как из одних слов рождаются другие, люблю разгадывать секреты и видеть связи между словами даже там, где их нет, а есть одно лишь созвучие. Папа говорит, что я прирождённый лингвист, но мне не хочется заниматься наукой. Скукота. Вот если бы можно было целый день сидеть за столом и думать о том, как одни слова связаны с другими! Но ведь придётся и лекции читать, и диссертации писать! Нет, это не для меня.

Ну и милицейские расследования тоже, как выяснилось, не для меня. Папа сказал, что пойдёт на очную ставку вместе со мной, а Василий Михайлович назвал это необходимым, поскольку я несовершеннолетняя.

Мы шли на Белореченскую вдвоём и молчали. Когда проходили мимо киоска с мороженым, папа предложил купить стаканчик, но я, конечно, отказалась. Мороженое здесь не поможет.

– Ну не сердись на меня, пожалуйста! – сказал папа вдруг с такой мольбой, что у меня внутри всё сжалось. – Думаешь, легко так жить, на две семьи?

Я опять промолчала.

На Белореченской нас ждали. Сразу же провели в довольно большую комнату, где уже сидели машинистка, Валентин Петрович в сером свитере и незнакомый мужчина с круглым, как будто беременным, животом.

Потом в коридоре раздался топот, и в комнату вошли гуськом, как мы ходим на физкультуре, пятеро высоких мужчин, среди которых я сразу же узнала того красивого злобного типа. Он прихрамывал. И тоже меня узнал – бугры на щеках ходили, как ветер по морю.

Беременный мужчина каким-то будничным голосом сказал:

– Посмотри, Ксения, внимательно на этих людей и скажи, кто из них присутствовал в галантерейном магазине и вступал в конфликт с ныне покойной гражданкой Бланкеннагель?

– Покойной?

У меня после его слов очень сильно заболела голова, даже волосы потянуло куда-то вверх. А Василий Михайлович глянул с досадой на беременного мужчину и сказал торопливо:

– Да, тело нашли вчера утром в Зелёной роще.

Он говорил про Екатерину Дитриховну просто «тело», а Валентин Петрович нетерпеливо поглядывал на пятерых мужчин, сидевших напротив меня прямо как в детской игре «Колечко». Мы в Орске играли в неё с Раей и Светкой, когда были совсем маленькие: все складывают руки лодочкой, а ведущая подходит к каждой и свою «лодочку» опускает в чужую. И так, незаметно, передаёт кому-то «колечко». Играть интереснее, когда людей больше. Вот там, в милиции, был идеальный вариант: пять человек и только один – убийца.

– Смотри внимательно, Ксеня, – сказал Валентин Петрович.

Я для чистоты эксперимента заглянула в лицо каждому, но потом указала на хромого красавца. После этого четверо других мужчин встали с места и так же, гуськом, ушли из комнаты, а хромой закричал:

– Я хочу сделать заявление! Эта девка на меня напала с ножницами!

Он даже пытался снять брюки, чтобы показать ранение, но его удержали следователи и беременный мужчина, оказавшийся неожиданно быстрым. А папа мой вскочил с места и тоже закричал:

– Не сметь называть мою дочь девкой! Какая она тебе девка?

– Гражданин, успокойтесь, – сказал Валентин Петрович, махнув рукой кому-то в коридоре. – Уведите.

Хромой ухитрился плюнуть на пол перед тем, как его увели из комнаты, и я всё оставшееся время смотрела на этот харчок: его почему-то никто не спешил убирать. Может, потому что все здесь, кроме нас с машинисткой, были мужчины, а они не придают значения чистоте и опрятности? Папа весь просто кипел, но я знала – как только он хотя бы чуть-чуть успокоится, так тут же спросит: что за история с ножницами? Что на самом деле произошло?

Через некоторое время нас попросили перейти в другую комнату и подписать показания. Валентин Петрович спросил как бы небрежно:

– А ты не помнишь, Ксеня, было на руке у покойной, то есть у гражданки Бланкеннагель, старинное кольцо с аметистом? Тогда, в магазине?

Я сказала, что не помню, – и в тот же момент вообразила на пальце Екатерины Дитриховны то старинное кольцо, которое нашла на днях у гаражей. Мама всегда говорит, что я часто путаю память с фантазией и сама не всегда понимаю, что происходило со мной на самом деле, а что я попросту выдумала. Но то кольцо действительно очень подходило к ней, более того, я вдруг увидела, как Екатерина Дитриховна поднимает руку, чтобы поправить волосы, и лиловый камень вспыхивает быстрой искрой… А ногти она не красила, и острижены они были коротко.

Валентин Петрович не сводил с меня глаз.

– Дело в том, Ксеня, что у Екатерины Дитриховны остались маленькая дочка и старенькая мама. И её мама утверждает, что Екатерина никогда не снимала тот перстень, что он вроде бы как фамильная драгоценность.

– Я недавно нашла кольцо с аметистом на улице. Не знаю, то или другое… Могу показать.

Папа вместе со стулом резко развернулся ко мне, а Василий Михайлович поспешно вышел из комнаты и почти сразу же вернулся с листком бумаги. Там было нарисовано именно то кольцо, которое лежит у меня дома в ящике стола.

– Интересно, – задумчиво сказал Валентин Петрович, – как только происходит убийство, так тут же поблизости оказывается Ксения Лесовая… Дружит с жертвой, опознаёт подозреваемого, находит кольцо…

Я не поняла, хорошо это или плохо, но на всякий случай польщённо улыбнулась. Мы шли к нам домой целую вечность: я, папа и два следователя. Встретили химичку, потом Лену Ногину с мамой и Виталия Николаевича Тараканова, я вежливо здоровалась со всеми, а Василий Михайлович подозрительно спрашивал о каждом, кто это.

Мама уже вернулась. Открыла дверь в фартуке, в прихожей пахло подгоревшим тестом. Босоножки Таракановой стояли рядом с Димкиными кедами.

– Беляши спалила, – начала объяснять мама, но увидела следователей и замолчала.

Они почему-то не сняли обувь в прихожей, сразу же прошли в комнату, и я целую вечность выдёргивала ящик письменного стола, потому что он всё время застревает.

– Давай помогу, – сказал отец в тот самый момент, когда ящик вывалился мне в руки.

На дне самодельной шкатулки лежали красное пластмассовое кольцо Княжны, её же цепочка со сломанным замком, Ольгина «неделька» и перстень с аметистом. Валентин Петрович даже присвистнул, когда его увидел, а Василий Михайлович достал из кармана пиджака листок с рисунком. И все мы сразу поняли, что это то самое кольцо. Оно было как будто сбывшейся мечтой обоих следователей, они выглядели теперь совершенно счастливыми.

– Вот просто шла по улице и нашла? – шутливо, как у маленькой девочки, спросил Василий Михайлович. Мне это не понравилось, но я постаралась ответить сдержанно:

– Да, именно так всё и было.

– А можешь показать место, где оно лежало?

– Конечно.

Я хотела убрать шкатулку на место в ящик, но Валентин Петрович вдруг достал из неё цепочку со сломанным замком:

– А это что такое?

– Цепочка.

Я нарочно сказала это слово по-таракановски, с ударением на первый слог, чтобы позлить отца: но он никак не отреагировал на вопиющее нарушение культуры речи. Лишь вздохнул, как человек, терпение которого на исходе.

– Понимаю, что цепочка (в отличие от меня, Валентин Петрович произносил это слово, как будто так и надо). Откуда она у тебя взялась?

– Подруга подарила. На день рождения.

– Давно?

– Два года назад.

– Ты не будешь возражать, если мы временно одолжим эту цепочку?

– Пожалуйста. Я всё равно её не ношу. Там замок сломан, видите?

– Вот и именно, что сломан, – сказал Валентин Петрович, буровя взглядом Василия Михайловича. – Вот и именно.

Я подумала, что Валентин Петрович, судя по всему, читает не так много книг, иначе он бы знал, что надо говорить «вот именно», а не «вот и именно». Но исправлять его вслух не стала. Странно, что на Ольгину «недельку» ни тот, ни другой следователь не обратили внимания…

Потом мы вышли из дома (мама неуверенно предлагала милиционерам беляши, но они отказались). Я показывала дорогу. Мне к тому времени всё это уже надоело, я устала и хотела есть, была согласна даже на подгоревшие беляши. Но следователи никуда не торопились. Василий Михайлович изучал надписи на гаражах, Валентин Петрович что-то записывал в блокноте. Место, где лежало кольцо, они исследовали особенно внимательно, потом осмотрели все кусты, траву и даже заглянули в помойный ящик, который стоит по соседству! Василий Михайлович взвесил на ладони поломанную ветку сирени и подобрал с земли пуговицу – блестящую, белую, с нитками и кусочком ткани. Про такие говорят: «Вырвана с мясом».

– Ты очень нам помогла, Ксения, – сказал Василий Михайлович.

А Валентин Петрович хмыкнул при этих словах.

Где варенье?

Полтава, декабрь 1896 г.

Несмотря на все предосторожности, новую до пят шубу, два головных платка, тёплые чулки и большие резиновые боты, отороченные барашком, я умудрилась простудиться, а скорей всего, заразилась инфлюэнцей. Слово это только вошло в употребление. После болезни меня долго мучил кашель, я сидела дома, мама ежедневно ходила в гимназию за уроками. Я стала такая худая и бледная, что мама, когда я как-то к ней обернулась, чтобы о чём-то спросить, не могла скрыть жалости и тревоги, сказав:

– Ну что ты, моя бледнушка?

Это было сказано с такой теплотой в голосе, что у меня от радости сердце забилось. Значит, она всё-таки меня любит! И я почувствовала, что тоже её люблю. Это открытие меня обрадовало. Мне всегда не по себе сознавать, что я не люблю своих родителей.

Мама не на шутку встревожилась и начала меня лечить. Рыбий жир я пила, сколько себя помню, но нужно было добавить ещё что-то укрепляющее, и меня стали поить молоком с чайной ложкой коньяку. Потом кто-то надоумил натыкать гвоздей в антоновку и испечь. Я послушно ела яблоки, печённые с гвоздями, без всякого, впрочем, удовольствия. Так как ни румянца, ни полноты не прибавлялось, обратились к доктору, Овсею Захаровичу. Тот пробормотал что-то о конституциональной худобе и прописал железо с молоком. От этого железа, гвоздей или от того и другого у меня пожелтели зубы. Это, конечно, не красило мою худую физиономию.

Мой плохой вид бросился в глаза даже отцу. Он решил помочь делу гимнастикой. Каждое утро выходил в залу с руководством по шведской гимнастике системы Миллера и заставлял меня делать вдохи и выдохи, махать руками и ногами. Мне это нравилось, тем более что отец был миролюбив и не раздражался. Но раз он не вышел, сославшись на плохое самочувствие, а потом переложил всё дело на меня: пусть сама делает, все движения знает. Я сперва делала, потом раз забыла, другой раз забыла, никто мне не напоминал, и моя физкультура кончилась.

Отец решил возобновить прерванные периодом запоя литературные чтения и начал знакомить меня с Тургеневым. Прежде он прочитал мне главные произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя и «Горе от ума». Сперва читались избранные рассказы из «Записок охотника», потом «Дворянское гнездо». Но роман есть роман, отец, не подготовившись заранее, начал останавливаться, пробегать глазами страницу, опять читать, плохо связав с предыдущим текстом. Такое чтение со скачками и пропусками не доставляло удовольствия ни ему, ни мне, тем более что о Лизе я уже знала из «Галереи детских портретов». Отец скомкал роман, и чтения прекратились, к моему большому сожалению.

Ему становилось всё хуже: водка, табак и гастрономические увлечения делали своё дело. Как-то мама принесла целое блюдо ярко-красных варёных раков и велела мне чистить их для ракового супа. У неё было сердитое лицо:

– Потребовал раковый суп… Знает ведь, что он ему вреден. Прошлый раз болел. Но нет, подай ему раковый суп!

Суп был очень вкусный. В его однородной массе плавали вычищенные мною раковые шейки и красные скорлупки с выпученными глазами и длинными усами, набитые фаршем из сухарей с толчёными лапками. Суп подавался холодным.

Вечером отец заболел. Ему стало очень худо, послали за Овсеем Захаровичем. Мама, испуганная, вбежала в кабинет, где я читала при свечке:

– Молись, молись, Ксеничка, папе очень плохо. Молись, чтоб он не умер.

Я бросилась на колени, стала молиться. В эту минуту мне казалось ужасным его потерять. Через некоторое время мама прибежала:

– Ложись спать. Папе лучше.

В конце месяца приехал брат, он был на практике, на станции Кавказской. Лёля стал ещё красивее, стройнее. Держал себя непринуждённо, немножко важничал, рассказывал смешные анекдоты про товарищей и профессоров. Со мной поздоровался за руку, но разговором не удостоил.

Я ходила в гимназию, готовила уроки, читала, занималась с мамой французским и немецким. На музыку времени уже не оставалось, правда, мама принесла от Шафрановых этюды Бруннера, но они не прижились. Мне играть их не хотелось, а мама не заставляла. Когда отцу стало лучше, он начал читать накопившиеся номера «Нивы» и «Севера» и приложения к ним. Читал газету и делился новостями с мамой. Читал про дело Дрейфюса и крестьянские волнения. Иногда подзывал маму:

– Вот! Читай! Революции не миновать!

Мама читала и вздыхала.

– Все будем висеть на фонаре, – говорил отец.

Мама отходила от него с новым вздохом.

Я прежде читала про французскую революцию, мне всё это казалось далёким историческим прошлым, не относящимся к нашей стране. Разговор родителей встревожил, и я спросила маму:

– Правда, что у нас будет революция?

Она немножко удивилась вопросу, задумалась и затем сказала твёрдо:

– Конечно, будет.

– И мы все будем висеть на фонаре?

– Кто же это может знать? Революция будет, потому что народу жить очень тяжело. А тебе незачем беспокоиться. Ещё не скоро будет.

В ноябре пришло напугавшее всех известие: брат, тогда студент III курса, заболел брюшным тифом. Мама стала сама не своя. Письма и телеграммы из Петербурга от Гени шли беспрерывно. Сестра успокаивала маму. Врачи обнадёживают, организм крепкий, болезнь идёт без осложнений. Отец пил. Мама сидела в столовой, читала письма, вздыхала, писала сама.

Было солнечное зимнее утро, когда пришла страшная телеграмма, что у Лёли рецидив и положение почти безнадёжное. Отец был в состоянии тяжёлого запоя, он кричал, бредил. Говорить с ним было бесполезно: он ничего не понимал. Мама с телеграммой в руках стояла, точно окаменев. Потом быстро подошла к шкафу и начала брать оттуда бельё. На меня даже не глянула. Я собралась с духом:

– Ты… уезжаешь?

Также не глядя на меня, она стала укладывать вещи и потом сказала твёрдым голосом, как бы говоря с самой собой:

– Если надо выбирать между мужем и сыном, я выбираю сына.

Я не помню, как мы простились, она так спешила, точно за нею гнались. Возможно, боялась, что отец очнётся и ей помешает. Мама поручила меня прислуге Глаше и исчезла. Глаша подала мне обед, и я ела его, глотая слёзы. После Глаша принесла четырёх котят и сказала, что барыня велела передать их мне. Котята были удивительно красивы: два чёрных, как смоль (один с белой грудкой), один совсем белый и один серый, полосатый. Опасаясь простуды и не доверяя Глаше, мама распорядилась, чтобы я сидела дома, в гимназию не ходила, и я осталась в четырёх стенах без школы, без прогулок, с пьяным отцом и четырьмя котятами.

Из комнаты отца неслись дикие крики. Ничего подобного раньше не было. Глаша отсиживалась в кухне и появлялась только с едой или самоваром. Несколько дней отец бушевал, не пил, не ел и не спал.

«А вдруг он умрёт?» – думала я. И, почувствовав себя такой жалкой, всеми покинутой, начала реветь.

Поздно вечером пришла первая телеграмма от мамы из Петербурга, Глаша принесла её отцу. Он сел в кровати и бессмысленно смотрел на неё. Глаша требовала расписки, совала ему карандаш, он что-то стал чертить дрожащей рукой и завалился на подушку. Нераскрытая телеграмма лежала около его руки на кровати. Я расписалась, Глаша ушла, не задув свечи. Меня охватила тревога. Что там, в телеграмме? Может, брат умер? Застала ли мама его живым?

Отец зашевелился, открыл глаза. Я спросила:

– Что пишет мама?

Он что-то забормотал, я повысила голос:

– Папа! Дай прочесть телеграмму. Лёля жив?

Он смотрел на меня красными, воспалёнными глазами и пытался взять телеграмму, но пальцы скользили мимо. Тогда я сделала попытку овладеть телеграммой, но он меня оттолкнул и опять стал её нащупывать. Что на меня нашло, не знаю, но я почувствовала отчаянную решимость и с криком «Давай телеграмму!» вырвала её у него из руки. Лицо отца стало страшным, он прохрипел:

– Ты, ты… не моя дочь.

– А ты не мой отец! – закричала я и выбежала прочь с телеграммой. Там стояло: положение тяжёлое, но есть ещё слабая надежда.

Когда я пришла в себя, подумала: что же будет со мной, когда отец очнётся? Тихонько заглянула в его угол. Он спал. Я положила телеграмму на стул. Утром он действительно очнулся, но ничего не сказал, не помнил нашей ночной борьбы. Так и продолжала я жить со своими котятами и полной свободой изучать отцовскую библиотеку. Отец с небольшими перерывами продолжал пить.

Мама часто писала отцу, он мне ничего не рассказывал, но письма передавал. Брат долго болел, одно осложнение следовало за другим: воспаление лёгких, воспаление почек, водянка, закупорка вены, ещё что-то. Его поместили в частную немецкую больницу, в отдельную комнату. Мама жила с Лёлей и ухаживала за ним, переходя от надежды к отчаянию. Отец после запоя был очень слаб, не вставал, за ним ходила Глаша, а мною он не интересовался. Я свыклась со своим одиночеством и стала чувствовать себя очень недурно. В одном из писем мама написала, чтобы я брала варенье из шкафика в комнате. Я поняла это разрешение как неограниченное и стала уплетать варенье в любую пору дня, особенно за чаем. Не знала, как отнесётся отец к моему хозяйничанью, поэтому действовала осторожно, стараясь не звякнуть ключиком, не стукнуть дверцей, но отец обычно был в таком состоянии, что ничего не примечал или спал. Варенье услаждало моё одиночество, но быстро таяло.

Брат выздоровел – врачи заявили, что только благодаря самоотверженному уходу мамы. Когда она вернулась в Полтаву, тут же стала наводить везде порядок. Открыв шкафик, остановилась в недоумении. Он был пуст, осталось лишь немного чёрной смородины.

– Ксеня! Где же варенье?

– Да ведь ты сама мне написала, чтобы я ела.

Мама посмотрела на меня, покачала головой и ничего не сказала. Может быть, она подумала, что мне помогла Глаша. Но этого не могло быть – шкафик я запирала, а варенье можно очень быстро уничтожить, если в течение четырёх месяцев есть его столовыми ложками.

Чужие дневники

Свердловск, июль 1984 г.

Я нашла дневники Ксении Михайловны Лёвшиной в стенном шкафу, когда мне было десять лет. Я знала, что мою бабушку, погибшую во время ленинградской блокады, звали Ксенией и что меня назвали в её честь.

Все эти годы я доставала из крапивного мешка тетради и читала их тайком от родителей и брата. Я боялась признаться, что читаю их без спроса, – и ни разу, ни разу не попалась!

До сегодняшнего дня.

Мама с папой утром разругались, и мама плакала, а я не могу, когда она плачет, у меня внутри как будто всё слипается в один комок: и сердце, и желудок, и лёгкие превращаются в один тяжёлый больной шар.

Наверное, он рассказал ей про Танечку и Александру Петровну. Я не знаю.

Пьяницу, который убил Бланкеннагель, будут судить, об этом даже писали в газетах. В самом конце статьи выражалась благодарность следователям, задержавшим опасного преступника. Нашлись свидетели: оказалось, что пьяница ударил Екатерину Дитриховну на той тропинке, где валялось кольцо. Оно даже слетело у неё с руки, и пуговица от кофточки отпала. Не понимаю, почему свидетели не вмешались и только теперь вдруг стали рассказывать о том, что тогда произошло. Серёжа Сиверцев говорил, что обвиняемый признался, что у них с Бланкеннагель была ссора и даже потасовка, но отказался брать на себя убийство.

– Всё равно ему вышка, – сказал Серёжа. – И тех, других, скорее всего, тоже он убивал, так что зря того парня расстреляли.

У меня это в голове не укладывалось, и вообще я последнее время чувствовала себя как-то мутно, точно как в детстве, когда Димка налил мне в компот мыльные пузыри. Может, поэтому я вела себя не так бдительно, как обычно, и, когда папа заглянул ко мне в комнату, не успела спрятать Ксеничкин дневник. Там – сто лет назад – тоже была грустная семейная история… Михаил Яковлевич изводил свою жену, она плакала, и Ксеничка страдала от этого не меньше, чем я.

– Что это у тебя? – спросил папа.

Я попыталась спрятать тетрадку, как на контрольной, когда скидываешь на колени шпору, но учитель уже рядом, и всё это бесполезно, бессмысленно!

Лицо у папы стало вдруг напряжённым (а было все последние месяцы виноватым). Он выхватил у меня из рук тетрадь, из неё выпал лепесток, засушенный, видимо, Ксеничкой. Он был таким ветхим, что разлетелся в пыль. А жаль, мама бы сразу же определила, что это за цветок… Я стала собирать пыль со стола, она была похожа на специи хмели-сунели.

– Кто тебе разрешил это брать? – Папа говорил спокойно, но это было какое-то нехорошее спокойствие.

– Никто. Я думала, что имею право читать дневники своей бабушки.

– Бабушки? – Он с таким изумлением смотрел на меня, что я совсем растерялась и ещё больше занервничала.

– Но ведь она была твоей мамой? Значит, бабушка…

– Эти дневники… – сказал папа, размахивая тетрадкой. – Я забрал их домой из музея, потому что они пылились там неизвестно сколько времени.

Вздохнул и добавил:

– Твоя бабушка, Ксения Витольдовна Лесовая, никогда не вела дневников.

Часть вторая

Изобретение велосипеда

Мы не можем сменить родину. Давайте-ка сменим тему.

Джеймс Джойс. «Улисс» (перевод В. Хинкиса, С. Хоружего)

Втёмную

Лозанна, август 2017 г.

На квартиру приехали поздно ночью, город крепко спал: дома слегка похрапывали, улицы постанывали во сне. Здесь ложатся рано – из окна машины Ксана увидела только одного пешехода, старичка с потерянным лицом.

Ещё в аэропорту ей сказали, что электричества в доме нет, отключили за неуплату, и она может на первую ночь остаться у Наташи – принимающей стороны. Работа начнётся утром, а свет дадут в лучшем случае к обеду, тогда и переедет. Ксана с благодарностью согласилась: повезло с Наташей, не всегда так везёт! Но по дороге всё-таки попросила показать тот дом без света.

Он стоял высоко над озером. Трёхэтажный, старый, с хорошей крепкой крышей, дом был даже не вписан, а врезан в рельеф. Лозанна холмистая, улицы здесь проложены по бывшим горным тропам, и дома тоже, как умеют, взбираются в гору. Дверь в квартиру, по русским понятиям хлипкая, открывалась единственным ключом, одним поворотом. А внутри было вовсе не темно: комнату, обещанную Ксане, заливал лунный свет – как в романсе! Окна открыты, но всё равно пахнет старой мебелью и ещё чем-то с детства знакомым. Вдруг вспомнился орский сарайчик, где она пряталась от бабушки с подшивками «Крокодила». Мечтала о заграницах, уплетая горох и помидоры. Вот они, заграницы…

– Я даже не знаю, где тут у них свечи, – сказала Наташа. – А, вот, глядите, фонарик!

– Замечательно! Давайте не будем огород городить (ещё раз отозвался родный-огородный Орск), я здесь прекрасно высплюсь. Скажите, куда и когда мне нужно завтра…

– Мы за вами заедем! К девяти спускайтесь, – замахала руками Наташа.

Ксане понравилось, что «принимающая сторона» не стала её уговаривать: хочешь спать в потёмках – спи спокойно, дорогой товарищ! В России никто бы не потерпел такой дури, за руку бы уволокли на свет, за ушко да на солнышко! А здесь просто пожали руку – и через минуту Наташина машина сворачивала в ближайший проулок.

Надо разобраться, как закрыть дверь изнутри. На всякий случай. Любой человек из девяностых помнит про «всякий случай» и запирается на ключ даже в Швейцарии. Она подсветила замок фонариком – там была круглая ручка, похожая на комодную. Покрутила влево, и – вуаля – дверь больше не открывалась. Луна тем временем скрылась. Прошумел одинокий автомобиль, какая-то ночная птица начала было петь, но передумала. Квартира, судя по всему, большая, кухню и ванную Ксана нашла с третьей попытки. Приняла душ при свете фонарика и легла в кровать, думая о том, что ещё ни разу не засыпала в настолько незнакомом месте. Увидеть его можно будет только завтра.

День выдался не из лёгких: два перелёта, задержка рейса в Москве, непрестанно кричащий младенец в самолёте и точно так же непрестанно пожирающие изнутри угрызения совести.

«Опять в Швейцарию!» – с обидой выкрикнул Андрюша, когда Ксана стала с ним прощаться. Даже не сказал ей до свидания, но деньги, оставленные на тумбочке, забрал.

Лёжа под чужим одеялом и вдыхая родные орские запахи (откуда, каким ветром?), Ксана пыталась успокоиться и заснуть. Она здесь не ради развлечения, это её работа. Работа нужна для того, чтобы зарабатывать деньги. Деньги нужны для того, чтобы отдать Долг. В Лозанне, если всё удачно сложится, она получит не меньше двух тысяч франков. Плюс еда. Будет один выходной день (возможно). Заснуть всё равно не могла: слишком много было кофе, перемещений и переживаний для одного дня. Читать в темноте не получится, ноутбук разрядился ещё в Москве. Глаза тем временем привыкли к темноте: вон там, справа, шкаф – дверцы на ключах. Окна без штор. Над комодом – картина, неведомо что изображающая.

Ксане нравилось останавливаться в чужих домах – здесь каждая вещь рассказывала свою историю, какие-то говорили громче, какие-то шептали. Ксана старалась выслушать каждую, если не падала вечером замертво после целого дня работы. Чем старше она становилась, тем труднее было настроиться на дивное, непосредственное восприятие, наслаждаться моментом – у всякого, даже самого прекрасного впечатления имелась своя тень.

Ксана вдруг села в постели. Вспомнила, что мама вчера сунула ей с собой какой-то пакетик. Была у них такая семейная игра: когда кто-то уезжал, ему давали с собой «секретное письмо», открыть которое надо было не раньше, чем доедешь до места назначения. Это было мамино суеверие, тоже, по сути своей, семейная игра, но выросшая из трагедии. Мамин орский дядя возвращался из путешествия в Среднюю Азию, телеграфировал «Приеду девятнадцатого», но умер в вагоне поезда. С тех пор во всей маминой семье «приеду» было под запретом, говорили исключительно «должен, должна приехать». А если вдруг оговаривались, тут же сами себя поправляли.

Лет тридцать или больше не получала она «секретных писем», ну надо же. Какой-то свёрток, при нём конверт из-под счёта за квартиру: мама тоже на всём экономит, даже пакетики от хлеба не выбрасывает – «их же можно ещё куда-нибудь»… Ксана тяжко вздохнула, в бессчётный раз пожалев маму за её нищенскую старость, сердясь на себя, что не обеспечила её так, как следовало бы. Вот Танечка справилась на отлично – Александра Петровна и по санаториям ездит, и в Париже дни рождения празднует, и даже ногти накладные носит – на руках и на ногах! Танечка работает в банке, премии получает по миллиону. Нет нужды везти домой пробники из аптек и мыло из гостиничных ванных.

Ксана включила фонарик, достала из конверта свёрнутый вдвое листок бумаги. «Девочка моя, – писала мама, – я нашла этот дневник у тебя в столе, когда мы с Андрюшей делали уборку. И ещё одну тетрадку при нём – похоже, из того мешка, оставшегося от Лёвшиной. Вдруг у тебя будет свободная минутка в Швейцарии – почитаешь. Вспомнишь, какой ты была и какими мы все тогда были. Целую. Мама».

В пакете действительно лежали две тетради – одна с красным корешком, буква «О» в слове «Общая» густо закрашена чернилами. Вторая – ветхая, в картонной обложке. Ксана взглянула на тетради и тут же поняла, что сон отменяется.

Ксеничка Лёвшина. Лучшая подруга детства и чужая бабушка…

На улице тут же запела давешняя птица, как будто одобряла глупое решение не спать до утра.

Скользкий полоз

Лозанна, февраль 1899 г.

Ксеничка думала, что тяжело будет переживать разлуку с мамой: расставались обе в слезах, – но теперь она наверное знала, что холодна сердцем, потому как здесь, у Лакомбов, словно бы воспрянула ото сна и увидела в жизни новые краски. Болезнь Лёли, Генины выкрутасы, отцовские «истории», Полтава – всё теперь виделось словно бы через некую дымку. О маме Ксеничка, конечно же, скучала, но не могла сказать, будто её каждодневно не хватает.

В последние полтавские дни отец почти не покидал постели, часто был нетрезвым или каким-то оглушённым. Младшая дочь его почти не видела и не стремилась видеть. Все ритуалы с целованием рук отпали сами собою. Ксеничка ходила в гимназию, её перевели в четвёртый класс со всеми пятёрками и присвоили награду – книгу «Среди цветов» в хорошем переплёте, но невыносимо скучную; даже Лёлин учебник по ботанике, сухой и плохо изданный, был интереснее.

Дня через три после своего возвращения из Петербурга мама вдруг остановила Ксеничку:

– Как ты держишься? Стань прямо.

– Да я прямо стою.

– Нет, криво, одно плечо подняла, другое опустила.

– Я прямо стою! Не понимаю, чего ты от меня хочешь.

Мама взяла Ксеничку за плечи и охнула:

– Господи боже! Когда ты успела скривиться? Вот беда! Кто ж тебя замуж возьмёт, кривобокую!

Скривиться было немудрено, когда сидишь втроём на одной парте и пишешь, спустя одну руку в проход, вся изогнувшись. Так учились в полтавской гимназии.

Обратились к неизменному Овсею Захаровичу, узнали новое слово – сколиоз. Ксеничке, чуткой к словам, увиделся скользкий змей-полоз. Пока мамы не было в Полтаве, змей успел прогнуть позвоночник в двух местах, один бок у девочки был теперь заметно выше другого. Овсей Захарович прописал особенный корсет и посоветовал обратиться к специалистам. Корсет (опущенное плечо подпиралось твёрдой замшевой подушечкой, как у костылей) оказался, увы, бесполезным и даже вредным, так как натёр кожу до сильнейшего раздражения.

О том, что семья в очередной раз меняет квартиру, а потом все едут в Петербург за Лёлей, а после – в Швейцарию к дедушке, Ксеничка узнала едва ли не в последнюю минуту. А ведь то была великая новость! Лёле после тифа требовался длительный отдых в хорошем климате, но он был слаб и один ехать не мог, а Овсей Захарович порекомендовал ещё и папу свозить за границу для поправления его расшатанного здоровья. Дедушка Долматов написал, что в Лозанне есть ортопедический (ещё одно новое слово!) институт, где кривизну вылечивают, так что и Ксеничке будет польза.

Такой роскошный план и обрадовал, и озадачил Ксеничку. Слишком уж всё выглядело сказочным. Даже не верилось. Она несмело спросила у матери:

– А деньги где возьмём?

– Дедушка даёт, – ответила мама.

Ксеничка едва не воскликнула: как так, ведь они с папой в ссоре! Но прикусила язык. Опыт научил её, что не всегда следует входить в подробности.

Начались суета, сборы.

Наконец отправились в путь. Поезд шёл глубокой ночью, пришлось долго ждать на вокзале. Отец после беспокойной зимы был очень слаб, говорил мало, казался ко всему равнодушным. Всем заправляла мама, и это было непривычно. Ксеничке очень хотелось спать. В зале первого класса было пусто, только два красномордых помещика сидели перед батареей бутылок и спорили пьяными голосами. Ксеничка их ненавидела. Из экономии решено было ехать в третьем классе. Мама наняла носильщика, дала ему хорошо на чай, и он повёл Лёвшиных по тёмным железнодорожным путям к ещё не поданному вагону. Там дали на чай кондуктору и заняли два нижних места. При всех пересадках использовался тот же метод.

Отец всю дорогу пытался приобрести прежний вид и авторитет. Вначале ему это плохо удавалось, он лёжа разглагольствовал, высказывал вслух свои мнения о пассажирах, вообще вёл себя так, что Ксеничке было неловко. К концу дороги посвежел, подбодрился, встал, смотрел вместе с дочерью в окно и делился впечатлениями. И опять, как бывало в прежние времена, Ксеничке стало с ним интересно и радостно, и тёплое чувство к нему вновь зашевелилось.

Уже немного пути оставалось, когда поезд остановился на разъезде, в лесу. Отец вдруг сказал:

– Смотри, Ксеня, вот осина.

С осиной, северным деревом, Ксеничка была знакома плохо, но приметы её знала. Поезд тронулся, девочка посмотрела, куда указывал отец, но увидела лишь кудрявую берёзу. И дёрнуло же её сказать те несчастные слова:

– Это не осина, а берёза!

Раньше Ксеничка никогда не осмелилась бы ему перечить, но тут, в поезде, поверила лишь своим глазам и ляпнула не подумав. Тут же выплыло «неуважение к отцу» – он поменялся в лице, отошёл от окна. Наступило тягостное молчание, в котором и доехали до Петербурга. Евгения, встретившая семью на вокзале, по деревянной физиономии сестры и постным лицам родителей сразу поняла, что произошла «история». Взяли извозчика, чтобы ехать на квартиру к Долматовым. Ясная погода, широкий Невский, чудесные клодтовские кони – всё теперь было неважно, радость от Петербурга погасла.

Анета с детьми гостила у деда в Швейцарии, Александр уехал за границу по служебным делам. Отец был мрачен, скрылся в долматовском кабинете; мама с расстроенным лицом требовала, чтобы Ксеничка шла просить прощения.

– Но ведь я в самом деле не видала осины!

– Это неважно! Как ты могла возражать папе?

– Раз я видала берёзу?

На солнце

Лозанна, август 2017 г.

Ксана глянула на часы: ого, полдевятого! В затылке мрачно постукивала усталость, уснула ведь только под утро, читала Ксеничкин дневник, тоже писанный в Лозанне. Скоро приедет Наташа с клиентами. Ксана вскочила с кровати и, чертыхаясь на всех языках, натянула джинсы и футболку. Чуть не запнулась о собственный чемодан, стоявший посреди прихожей.

О еде вспомнила, когда осталось несколько минут до встречи. Утренний приём пищи самый важный – Ксана могла не обедать и не ужинать, но всегда завтракала, и ей, как правило, хватало этого на целый день. Достала из чемодана пакетик с сушками «Малютка», вытащила из кармана ветровки мандарин. Потом сообразила, что прихватила с собой булочку и сливочное масло, которыми, помимо прочего, потчевали в «Аэрофлоте». Масло растаяло с боков и стало ещё вкуснее. А воду в Швейцарии можно пить из-под крана. Конечно, кофе бы не помешал, но, будем надеяться, в клинике стоят автоматы. В клиниках всегда автоматы.

Ксана поспешно жевала булочку с маслом, рассматривая картину на стене. Ночью это был чёрный квадрат в раме, утром он обратился белыми розами, старательно выписанными доморощенным живописцем. Такие розы, помнится, любила Тараканова – на свадьбе в «Старой крепости» каждый стол был украшен букетом белых роз, а салфетки на тарелках сложены высокими треугольниками, напоминавшими паруса. Ира, хоть и была беременна, напилась ещё до того, как подали горячее, и поминутно выбегала в холл звонить из телефона-автомата. Принялась зачем-то ощипывать розы, сосредоточенно обрывая лепестки и выкладывая из них на скатерти одной ей понятный орнамент, а потом, сдвинув тарелки, положила голову на руки и лежала на столе, как мёртвая.

Ксана выпила воды из-под крана – было вкусно, как в детстве. Когда спустилась вниз, её уже поджидала знакомая машинка – за рулём Наташа, на заднем сиденье клиенты. Румяный мальчик лет пятнадцати и его мама с горестными заломами у рта. На плече поблёскивает антиникотиновый пластырь. Ксана будто в зеркале себя увидела. Наташа искала выезд на трассу и одновременно знакомила Ксану с клиентами.

– Это у нас Боря, а это его мама, Лидия Александровна.

– Да можно просто Лида.

– А меня тогда зовите Ксения.

Боря смотрел в окно, на Леман и Альпы. Горы напоминали высокую волну, уже поднявшуюся стеной и готовую обрушиться на озеро.

– Красиво, правда? – спросила Лида у сына. Говорила она с ним заискивающе, точно как мама с Андрюшей в трудные дни.

– Нормально, – ответил он.

– Первый раз в Швейцарии? – поинтересовалась Ксана.

– Первый. И, надеюсь, последний. Ну то есть хотелось бы при других обстоятельствах, вы понимаете…

Ксана очень хорошо понимала Лиду. Именно потому, что она очень хорошо понимала таких Лид, у неё и было столько работы: в реестре она была самой востребованной. Наниматели терпеливо ждали, когда именно эта переводчица возьмёт заказ. Романдия, Бельгия, Франция – она моталась из одной клиники в другую, из Парижа в Дижон, из Брюсселя в Женеву, из Ниццы в Эвиан, из Клермон-Феррана в Лозанну. Если попытаться начертить на карте её обычный трёхмесячный маршрут, получится каляка-маляка расстроенного малыша. По утрам, просыпаясь, спрашивала себя, где находится, – ещё до того, как скороговоркой помолиться и вспомнить обо всём, что хочешь забыть. Иногда стены гостиничного номера или нанятой комнаты о чём-то говорили, иногда только сильнее запутывали: в парижском отеле висел постер с женевским фонтаном, в Женеве прямо напротив кровати прилепили карту Брюсселя. Мир, который был в детстве огромным и непостижимым, давно принял размеры гимнастического мяча, который никак не давался маленькой Ксане Лесовой, отчисленной из секции художественной гимнастики при свердловском областном Доме спорта. «Девочка способная и ест мало – это хорошо. Но ленивая. Не будет толку», – сказала, как припечатала, тренерша с башкирской фамилией. Ксана и вправду не стремилась к спортивным успехам – прыгала на пыльных матах с такими же лентяйками, пока другие усердные девочки доставали ногами до головы и делали кувырок назад.

Зато теперь Ксану лентяйкой не назовёшь – хватается за каждое предложение, как святой Фома за пояс Богородицы. Пациенты, их напуганные родственники, врачи, страховщики, координаторы… Ложится спать поздно ночью, а в голове продолжают крутиться чужие диагнозы и слова сочувствия, французские и русские, слипшиеся к вечеру трудного дня в монолитную массу. Тем не менее находились люди, которые завидовали Ксане. Как же – заграница! Сыр, комфорт, зарплата в твёрдой валюте. Прекрасные пейзажи, точные поезда, свобода слова.

Боря всё время смотрел в окно. Ехали мимо виноградников Обонна. Высокая и немного нелепая белая башня торчала посреди пейзажа как восклицательный знак.

– Эту башню, – неожиданно включилась Наташа, – построил в XVII веке Жан-Батист Тавернье. Он продавал бриллианты французским королям, а потом купил себе город Обонн и ушёл на покой.

Боря внимательно слушал, хотя его блестящее гладкое лицо (у всех, кто принимает эти препараты, такие лица) было всё так же повёрнуто в сторону окна.

– И что дальше? – Мальчик не желал покоя Жану-Батисту Тавернье, хотел знать, что было потом.

Наташа крутанула руль – свернули на просёлок, тянущийся между виноградников. У некоторых лоз были высажены розовые кусты – так делают, чтобы следить за виноградом. По самочувствию роз судят о благополучии лозы: швейцарский метод, о котором Ксана слышала раньше, возможно во время другой поездки с другими Борей и Лидой в другую клинику.

– А дальше он внезапно решил ехать в Москву, по каким-то срочным бриллиантовым делам. – Наташа говорила нараспев, как будто читала вслух сказку. – Был Жан-Батист Тавернье уже очень немолодым человеком. Сидеть бы такому в мягком кресле у тёплого камина, любоваться горами над Леманом… Так нет же! – В голосе Наташи вдруг звякнули железные нотки, как будто связка ключей упала на каменный пол. – Зачем-то поехал в Москву и сгинул там.

– Как – сгинул? – Боря отвернулся от окна, раскрыл рот.

Наташа, судя по всему, имевшая к обладателю замка какие-то личные счёты, пожала плечами:

– А вот так – сгинул, и всё. Никто не знает, где он похоронен. Нечего было ездить в Москву в таком возрасте!

Боря проводил внимательным взглядом обоннскую башню, ещё раз мелькнувшую за окном, как будто призрак Тавернье погрозил толстым белым пальцем, прежде чем скрыться в холмах.

Приехали. Наташа вышла из машины первой, Ксана и Лида выбрались следом, а Боря долго не выходил, настороженно разглядывая в окно большой белый дом с коричневой крышей и живую изгородь из роз. Лепестки лежали на траве вперемешку, словно розы всю ночь дрались.

– Борис, нам пора! – оживлённо сказала Наташа, открывая пассажирскую дверцу.

Вблизи гулко звенели коровьи колокольцы, будто кто-то ни разу не воспитанный мешал сахар в стакане гигантской ложкой.

Доктор был высокий, знающий, равнодушный. Говорил про кетаминовые капельницы, нейромодуляции и транскраниальную магнитную стимуляцию.

– Не забывайте, ему только шестнадцать, – волновалась Лида.

Всё как обычно: Ксана переводила, не дожидаясь, пока доктор закончит фразу, она заранее знала, что услышит. Её метод перевода подходил не всем, один нервный невролог упрекнул Ксану: «Мадам Лесовай, мне кажется, вы сидите у меня в голове и оттуда выкрикиваете!» Но что поделаешь, за годы практики она сама уже стала кем-то вроде психиатра, во всяком случае, с диагнозом ошибалась редко; вот Борю увидела и сразу догадалась: биполярка. Сейчас у него период упадка, вялость, потом начнётся «гон», бешеная активность, он будет делать уроки вперёд на неделю, играть с друзьями в компьютер, а потом снова заляжет у себя в комнате, как в берлоге, и станет смотреть в потолок, как другие смотрят в телевизор.

Доктор заметно повеселел: предполагаемый пациент только что стал пациентом реальным. Сказал, бумаги подготовят часа через два, а пока они могут погулять в саду, или вот у них тут в Бушийоне есть дивный дикий пляж. Буквально десять минут на машине – и можно искупаться или позагорать в тени деревьев, день-то жаркий! Выяснилось, что у всех, кроме Ксаны, были с собой купальные костюмы. Какие предусмотрительные люди!

Спустились в Бушийон, крошечный городок, где велосипеды привязывают к деревьям. Машину оставили рядом с часовней. По очереди посетили бесплатный туалет, переоделись. В багажнике нашлись полотенца – застиранные, с намертво въевшимися пятнами от солнцезащитного крема. Пляж скрывался за деревьями, они, казалось, выше, чем горы. Горы, тем более, успели скрыться в облаках – какого-то часа в клинике хватило, чтобы они спрятались. Так, мутнело что-то впереди, и вода, как в учебнике физики, превращалась в пар.

Боря не стал раздеваться: стеснялся. Они сидели вдвоём с Ксаной на берегу, пока Лида с Наташей – обе неожиданно стройные, подтянутые, а Лида ещё и с красивыми ногами – плескались в озере. Боря молчал, косился на соседей, занявших лучшее на всём пляже место под акацией и кедром. Вне всяких сомнений, пациент всё той же клиники и его отец. Мальчик – олигофрен.

Как же много во всех языках этих слов, которых приходится избегать: больной, сумасшедший, безумный, ненормальный, рехнулся, чокнулся, не в себе, у тебя с головой что-то, не соображаешь, дебил, псих, с ума сошёл… Или кто-то вдруг говорит: «Да это какое-то безумие!» Или «У нас тут дурдом». Или «Он с ума по ней сходит».

В мировой культуре – и той, что в заоблачных далях, и той, что плещется на уровне колен, – изобилие именно этих сюжетов и совпадений. Там всегда кто-то сходит с ума, как, впрочем, и в жизни, порою совсем некультурной. Вообразите, Аркадий Петрович тоже лежал. И Ольга обращалась. А Саша получает регулярное лечение, иначе почему бы у него лицо стало в последнее время таким гладким и немного блестящим? Это, я вам точно говорю, от препаратов с обратным захватом серотонина. Таблетки в баночках гремят, как детские погремушки. Рецепты хранятся в плотных конвертах и пластиковых «файлах». Нам бы с минимальной «побочкой».

Ксана оперлась на локти, выглядывая в воде купальщиц. Лида загорала на камнях, образующих естественный мол. Наташа плыла почти вровень с теплоходом, пересекавшим Леман. Теплоход спешил во Францию. Кажется, Ксану всё-таки прибило к сонному берегу… Ну или сейчас прибьёт.

Она спала, уткнувшись носом в чужое полотенце. Вот сейчас ей действительно можно позавидовать… Швейцария, озеро, солнце, пустота в голове – ни одного медицинского термина не вытрясешь. Птицы звенят-заливаются, как тот дрозд, что пел у них под окном прошлой весной. Ксана считала его соловьём, но мама сказала: нет, это певчий дрозд. И певец – кем бы он ни был – сразу после этих слов умолк. Птицы звенят, заливаются… Теплоход швартуется у пристани Эвиана. Горы играют с облаками, примеряя их, как шляпы.

Ксеничка Лёвшина с маленьким старым чемоданчиком стоит на пороге чужой квартиры и медлит войти.

«Сия девица отменно хороша…»

Лозанна, февраль 1899 г.

На вилле «Роза Ивановна» всё шло своим чередом: Ксеничка каждый день ходила в институт к Шольдеру на бульвар Гранси, терпела болезненные растяжки и упражнения, а потом бежала домой, на Флеретт. Там всякий раз ждал какой-то сюрприз, обычно приятный.

Маргерит встретила в дверях, улыбаясь:

– Тебе письмо из дому.

Письмо было из Петербурга – видно, пора называть его домом. Ксеничка улыбнулась, как того ждала Маргерит, и вышла с письмом в садик, неровно разорвала край конверта. Мама писала поспешно, ей было некогда, как обычно, но всё-таки чувствовалось: она скучает по младшей дочери. Интересно, как они там устроились и когда вернутся в Полтаву? Ксеничка пусть и понимала, что это ошибочно, но всякий раз представляла своих на квартире Долматовых в третьем этаже здания Министерства иностранных дел. Вход с Мойки. Дядя Александр служит дипломатическим курьером, он знает много языков и ездит по службе то в Испанию, то в Сербию, то во Францию.

Квартира у Долматовых великолепная, как все казённые. Высокие лепные потолки, просторные комнаты, обширный зал. Правда, в тот раз в связи с отъездом хозяев вся мебель была под чехлами, картины, люстры и зеркала завешены, портьеры сняты. Только в одной комнате, где Ксеничка спала на диване, висела незавешенная картина – и занимала весь простенок. Это была работа живописца Константина Изенберга, брата Анеты. Картина изображала царевну Софью в монастыре, в бессильном отчаянии перед решетчатым окном. Геня, мельком взглянув, сказала, что картина дурная – пропорции не соблюдены, рука несоразмерно велика и что-то ещё. Но Ксеничке «Софья» нравилась – это было единственное, на что она здесь могла смотреть.

Погода в Петербурге стояла в те дни хорошая, солнце припекало даже через окна. Мамы и Гени целыми днями не было дома. К отсутствию сестры Ксеничка давно привыкла, Евгения была самостоятельна и жила отдельно. Она работала на редакцию журнала «Искусство и художественная промышленность», переводила статьи иностранных писателей с немецкого, английского, французского. И сама, Ксеничка верно знала, пыталась писать о различных художниках, так что Изенберга судила со знанием вопроса. Мама хлопотала заграничные паспорта и навещала Лёлю в больнице. Отец выходил только к обеду.

Ели за столом без скатерти из какой-то сборной посуды, обед приносили из кухмистерской. За едой все молчали. Отец из-за той берёзы запретил брать Ксеничку куда бы то ни было, а она упёрлась в своей невиновности и прощения не просила. Более того, считала себя несчастной, несправедливо обиженной, думала: никого я не люблю, ни папу, который лишает меня возможности увидеть Петербург, ни маму, которая не хочет меня защитить. Книг у Долматовых не было, только в шкафике лежали огромные тома словаря Ларусса. Геня, которая жила здесь после своего бегства из Полтавы, говорила, что Александр и Анета, ссорясь, бросали друг в друга Ларуссом. «Как это они умудрялись бросаться такими тяжёлыми книгами», – думала Ксеничка. Она нашла в конце концов старый англо-французский самоучитель и очень старый франко-русский разговорник с комичными оборотами. Под рубрикой о красоте там были такие фразы «Сия девица отменно хороша. У неё синий (livide), серый (blême)[4], прекрасный цвет лица. Она безобразна. Рука у неё, как у паука».

Та, первая, поездка в Швейцарию почти всей семьёю запомнилась в лучших подробностях. Сели в поезд на Варшавском вокзале, ехали во втором классе, и Ксеничка узнала новое слово плацкарта. Лёля был одет в серый штатский костюм, он сильно похудел после болезни и казался чужим, хотя выглядел весёлым, жизнерадостным.

Ксеничка считала, что она одета очень неплохо. Анета пожертвовала бедным родственникам узелок Нюшиных обносок: несколько кофточек и длинную серую юбку. Эта юбка всё время сползала, кофточки выбивались, ну и кривизна сказывалась – один бок у юбки свисал… Но девочка не стыдилась своего туалета: настолько он был в последнее время заброшен, что ей и такое казалось хорошим.

Она хорошо помнит, как впервые увидала Швейцарию – страна встретила темнотой и длиннейшими туннелями. Огня в вагонах не зажигали, все ехали во тьме кромешной. Отцу становилось всё хуже, он задыхался и дышал громко, с хрипом. Ксеничке было жаль отца и страшновато самой, всё думала: скоро ли, скоро ли будет свет? А его всё не было.

Длинное железнодорожное путешествие наконец завершилось, измученные путешественники сошли с поезда и взяли ландо. Теперь ехали по Ронской долине, Ксеничка глядела на горы и знаменитую Dame du Lac, Деву Озера: следы горных ручьёв избороздили склон так, что получился рисунок дамы в широком платье, подол его терялся где-то у основания. В Эгле тоже был большой замок, а название города означало «орёл». Там Лёвшины наняли два экипажа и начался подъём в горы. Чем выше ехали, тем становилось красивее, но дыхание как будто стеснялось.

Им предстояло ехать до местечка Сепэ, а оттуда в деревню Сернья, где Александр Александрович Долматов, дед Лёли и Ксенички, нанял для себя шале, а для них – половину дома у местного лавочника. Взбирались вверх медленно, подъём был крутой и петлистый. Навстречу с гор ехали экипажи и телеги, запряжённые мулами. Ксеничка полагала, что мул чуть больше осла, но это оказались здоровенные лошади с длинными ушами. Они были красиво убраны, в расцвеченной сбруе, с красными помпонами на голове.

Горы поднимались всё выше и выше. Dents du Midi[5], видные ещё из Ронской долины, сверкали своими семью вершинами. Дорога была хорошая, широкая, огороженная каменным парапетом; через него виднелись крутые спуски, иногда похожие на пропасти. В Сернья прибыли вечером, подъехали к дому, где предстояло жить. На самой дороге среди других шале стоял снизу оштукатуренный и окрашенный в бледно-жёлтый цвет двухэтажный домик. Верхний этаж был чёрный, бревенчатый, крыша крутая, двускатная, на ней лежали большие камни. Слева дверь в лавку, справа – в комнаты. Ксеничка с братом должны были жить наверху. Лавочник с женой стояли у своей двери, их дети – маленькая Жюдит и ещё меньший Антуан – глазели на новых жильцов и на красивого седого господина, пришедшего их встретить.

Ксеничка от смущения продолжала разглядывать Швейцарию: дорога здесь понижалась, потом сворачивала круто в гору. Вблизи росло несколько деревьев, виднелась зелёная лужайка, а дальше – крутизна, обрыв в глубокую долину, поросшую лесом.

Михаил Яковлевич еле держался на ногах. Когда он сошёл с экипажа, лицо у него было как у мученика, когда его возводят на костёр. Встреча зятя с тестем была обоим тягостна. Свиделись два бывших врага, один из которых победил другого великодушием. Михаил Яковлевич сделал какое-то движение руками и что-то пробормотал – маленький, худой, задыхающийся. Александр Александрович – статный, прямой, высокий, тоже смущённый – сделал жест рукой, точно отводя какие-либо разговоры, а мама, вся сияя при виде своего отца, поскорее увела Михаила Яковлевича в комнату.

Швейцарский нож

Лозанна, август 2017 г.

– Электричество дали?

– Не знаю, утром не было.

Они вернулись в Лозанну вечером: оформление бумаг заняло больше времени, чем обещал доктор. Высадили уставшую Лиду и разморённого Борю напротив гостиницы – они жили вблизи церкви Сен-Франсуа. Наташа тоже выглядела утомлённой, зато Ксана то ли после больничного кофе, то ли после отдыха на пляже неожиданно взбодрилась и спать не хотела совсем.

– Давайте я здесь выйду, – сказала она, когда машина поравнялась с площадью Бель-Эйр.

– С ума сошли? – возмутилась Наташа (ну вот опять!). – Это же Флон, опасный район. Здесь одни наркоманы по вечерам ходят.

– Наркоманов я не боюсь. Пусть они меня боятся.

Принимающая сторона вспомнила, что она европейская, и не стала спорить, но с явным неудовольствием притормозила за троллейбусной остановкой «Площадь Шодрон». Опасный Флон уже проехали.

– Если электричества всё ещё нет, звоните. Завтра буду у вас в восемь – отвезём Борю на диагностику, а днём у нас Петербург. Очень капризный, предупреждаю сразу.

Ксана помахала Наташе рукой и пошла будто бы вперёд, по направлению к дому, но как только машина скрылась из виду, развернулась. Она наслаждалась одиночеством – приятное чувство, которое очень скоро пройдёт, как и бывает обычно с приятными чувствами.

Сто лет назад по этой же рю дю Гран-понт шагала Ксеничка Лёвшина; как странно, что их судьбы снова совпали, слились в одну, как сливаются улицы, временно превращаясь в единый проспект, а после снова разбегаются, каждая по своим делам. Улицы Лозанны были как те нитки мулине из детства, – непонятно, откуда какая берёт начало и где решит затянуться в узел-тупичок. Ксана помнила город по своим прошлым поездкам: собор, саркофаг Екатерины Орловой, набережная Уши и та дивная аптека, где покупателям дают бесплатные пробники зубной пасты, шампуней и глазных капель. При первой же возможности надо зайти в эту аптеку и купить что-нибудь дешёвое – пластырь или леденцы. А потом можно будет с условно чистой совестью копаться в коробке с надписью Servez-vous[6] и набивать сумку подарками, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны. Зубная паста в Швейцарии просто отличная, как и шампунь, и капли.

Она перешла на другую сторону улицы и столкнулась с мужчиной, до глаз заросшим чёрной бородой. Казалось, он надел маску, как налётчик. Вздрогнула, но бородач тут же улыбнулся ей приветливо. Ксана, смутившись, сделала вид, что спешит в сувенирный магазинчик – в витрине сверкали ножи Victorinox и коровьи бубенцы с медицинским швейцарским флагом.

Когда-то давно Андрюша просил купить ему швейцарский ножик, но она побоялась: это было и вправду опасно – дарить такому ребёнку нож. А он каждый раз, когда Ксана возвращалась из Швейцарии, бежал проверять чемодан. Серебристой коробочки, невесомой на вид и приятно тяжёлой в руках, там не было, Ксана сочиняла на ходу истории: что нож отобрали в аэропорту, потому что его нельзя провозить в ручной клади, или что у неё закончились деньги, хватило только на шоколад – вот, это тебе… Андрюша разрывал обёртку шоколадки, отламывал дольку и равнодушно жевал. Сейчас он жуёт неравнодушно – еда интересует его в первую очередь. Еда, сон и компьютер. О перочинном швейцарском ноже с крестовой отвёрткой, пинцетом, скальпелем, шилом, кернером и даже зубочисткой они много лет не вспоминали. И вот теперь этот ножик и его собратья лежат перед Ксаной во всём своём зубастом совершенстве, не только красные, но и чёрные, и синие, и «камуфляжные»… Уставшая за день, но всё ещё любезная продавщица с татуировкой на шее спросила, чем она может помочь, и Ксана, вдруг поддавшись минутному чувству, сказала:

– Мне нужен подарок для мальчика.

Дальше был долгий увлечённый диалог. Бессовестная Ксана, не собиравшаяся ничего покупать в этой лавке (да и не было у неё лишних шестнадцати франков), рассказывала продавщице, что мальчик мечтает о синем ноже, но лично ей кажется, что красный лучше – ведь это классика. Продавщица со всей серьёзностью возражала, что синий ничем не хуже, вот только у него прозрачный корпус – уверена ли она, что мальчику это понравится? Сколько ему, кстати, лет?

– Пятнадцать, – соврала Ксана. В апреле Андрюше исполнилось двадцать восемь.

Продавщица доставала один нож за другим, демонстрировала возможности каждого – с открытыми лезвиями «викториноксы» походили на странных ощетинившихся тварей. Женщина-продавец и женщина-покупатель (как бы!) обсуждали, впрочем, не столько функции ножиков, сколько их внешний вид. Может быть, мальчику понравится «камуфляжный» корпус? Ах, он пацифист? Да, конечно, сейчас среди подростков это не редкость. Какой у вас, кстати, интересный акцент – вы француженка? Да, я живу в Париже. О, я обожаю Париж! Ну что вы, он сейчас так испортился.

Вдохновенное враньё, как всегда, успокаивало, Ксана сама начинала верить в то, что живёт в Париже и у неё есть сын Андре пятнадцати лет, совершенно нормальный мальчик, которому нужно привезти в подарок швейцарский нож (желательно синий). Наконец продавщица сказала, что нового синего ножа у неё нет, она может достать с витрины, конечно, но не уверена, что отыщет нужную коробочку… Ксана, обрадовавшись, что покупать ничего не придётся, замахала руками: не беспокойтесь, я зайду завтра, я и так вас задержала. Да, мы закрываемся, но завтра непременно приходите, я прослежу за тем, чтобы синий нож был в наличии. А я спрошу своего мальчика, может, он согласится на красный? Приятного вечера. И вам того же, до скорого!

Ксана свернула на «свою» авеню и пошла к дому почти что в полной темноте. Слева был парк, мельком заметила ещё вчера вечером. Даже не парк – сквер. Два ряда деревьев, скамейки, скульптура, изображающая коня без всякого намёка на всадника, и матовый свет озера, спокойно лежавшего внизу. Хорошо бы зайти в этот сквер, с удовольствием выкурить вечернюю сигарету (при клиентах Ксана не курила – это никому не нравится), но вдруг вспомнились наркоманы и мужик с бородой. Она без особого удовольствия покурила под фонарём и открыла дверь парадной.

Электричество, к счастью, дали. Вечером квартира выглядела уютной и смутно знакомой, как будто Ксана уже останавливалась здесь когда-то давно, но просто забыла об этом. Послонявшись немного по комнатам, вспомнила с досадой, что не купила никакой еды. Лучше бы зашла в супермаркет, чем выбирать нож для выдуманного мальчика. В сумке лежало печеньице в разовой упаковке, которое им дали в клинике вместе с кофе – она незаметно припрятала и печенье, и сахар в бумажном пакетике. Вскипятила воду в чайнике, бросила туда сахар. Съела печенье, закусила сушками «Малютка», вот и весь ужин, он же – ответ на любимый вопрос окружающих: как тебе удалось сохранить фигуру?

Чем ближе подступала ночь, тем тяжелее было на душе – это продолжалось последние восемнадцать лет, набежавшие стремительно, как пени на просроченный платёж. Дело здесь даже не в бессоннице, которая выходит из-за штор, как луна из-за туч. Дело в том, что почти каждую новую ночь своей жизни она вспоминает ту давнюю, октябрьскую. И ничего с этим поделать нельзя, прямо как с Андрюшиной болезнью.

Надо бы позвонить домой, но она малодушно решила сделать это завтра. Утром будет легче. Ксана вообще утренний человек. А Швейцария – отличное место для того, чтобы поставить на чём-нибудь крест. И потом, если сможешь, превратить его в плюс.

Восемнадцать лет назад, в сентябре 1999 года, Ксана впервые в жизни приехала в Швейцарию – устроили вылазку вместе с Людовиком, Людо. И почему-то начали ссориться, наговорили друг другу обидных слов ещё в поезде. Людо надулся, замолчал, только усы вздрагивали, ну и курил каждые пять минут, тогда в поездах ещё можно было курить. Ксана делала вид, что читает, она старалась в любую новую страну брать с собой книгу местного автора, так легче проникнуть в здешнюю культуру. Страниц не перелистывала, просто смотрела на одни и те же строчки, пока они не вытатуировались в памяти навсегда: «Прошлое уже не тайна, настоящее убого, потому что оно с каждым днём всё изнашивается, а будущее – это старение…» Какой всё-таки умный человек Макс Фриш! Теперь-то она полностью с ним согласна, но та Ксана, которая ехала в поезде Париж – Цюрих, только плечами пожала – её будущее ни о каком старении не слыхивало, там всё залито светом и радостью, аж глазам больно смотреть!

Ксане и её брату Димке с детства внушали, что от стараний человека в его жизни зависит многое, если не всё. Не только в семье так считали, но и в школе, в университете, в газетах, на радио – по всей стране… Будь честным, старательным, трудись – и добьёшься всего, чего желаешь. Никто не предупреждал – в семье, школе, университете, на радио и по всей стране, – что усердные люди совсем не обязательно выкуют себе счастье на этой наковальне. Жизнь, как говорила мама впоследствии, любого достанет, каждому доведётся пролить много слёз, весь вопрос только в том, когда это произойдёт: в детстве, юности, зрелости или старости. И от твоих собственных стараний зависит не так уж и много. Другое дело, что привычка к труду избавляет от многих испытаний: когда у тебя есть дело, ты сколько-то защищён от печалей.

В поезде Ксана всего лишь пожала плечами, ответив таким образом Максу Фришу. Людо, как любой мужчина, записал этот жест на свой счёт:

– И что ты этим хочешь сказать? Ксенья, не делай вид, что читаешь, ты ни одной страницы не перевернула, а мы уже на границе.

Тогда ещё надо было проходить границу в Базеле. Дорожные хлопоты на время как будто бы примирили их с Людо, но в Цюрихе начавшая утихать ссора разгорелась по новой. Людо в конце концов замолчал и даже усиками не дёргал. Ксана заставляла себя разглядывать мемориальные доски, фотографировала опрятных лебедей-попрошаек, считала часы в витринах – и часы, оставшиеся до обратного поезда в Париж. Цюрих был не виноват в том, что она невзлюбила его с первой минуты, этот город просто попался под руку, но, хотя столько лет уже прошло с той поездки, Ксана по-прежнему избегает новых встреч с ним. И с Людо, который по сей день пишет ей, особенно если выпьет за ужином не один бокал, а целых три: «Я ведь жениться на тебе хотел. Я бы увёз тебя из России, если бы ты вела себя как нормальный человек». Я, я, я. Типичный moi-je – так французы называют любителей поговорить о себе. О России он только и знал, что граждане этой страны мечтают главным образом о том, чтобы стать гражданами другой страны, например Франции. В Париж она тогда вернулась измотанной, злой, как будто не в Швейцарию ездила, а оттрубила подряд две смены на урановом руднике. «Как вы отдохнули?» – спросила консьержка, и Ксана честно сказала: «Отдохнули хорошо, вот только устали очень». – «О-ля-ля!» – «Не надо ля-ля, и так тошно».

Людо съехал с квартиры через неделю, а Ксана вернула хозяину ключ и улетела в Екатеринбург.

– Ты как чувствуешь, что здесь неладно, – ахнула мама, встретив её на пороге ранним утром. – Эта пьёт с утра до ночи, ребёнок у нас, Димка целыми днями работает, я его не видела почти столько же, сколько тебя.

Обнялись. С годами мама стала ласковее, хотя прикосновений – даже близких людей – по-прежнему не любила. Но как-то научилась с ними мириться, правда, всякий раз вздрагивала, если до неё дотрагивались. Заспанный Андрюша вышел в коридор, пижамные штаны у него были мокрыми.

– Бабушка, ну вот, я опять не сдержался. О, Сана! Привезла ножик с крестиком?

Пока меняли Андрюше постель и разбирали чемодан, рассвело. Был красивый октябрьский денёк, в квартире пахло яблоками – сорт «мельба», сказала мама. Кто-то из коллег угостил. Яблоки лежали на полу, на расстеленных газетах, целое плодовое войско, с которым надо что-то делать. Тонкий свежий аромат заполнял квартиру, как музыка.

Тот год был яблочным – дома чуть ли не каждый день появлялся новый пакет. Жёлтые, красные, шафрановые, кислые, сладкие, душистые. Ешьте скорее, они не хранятся. В варенье можно добавить черноплодную рябину, а в шарлотку – грецкие орехи и корицу. Спасибо, что помогаете справиться с урожаем! Когда вечером в дверь позвонили, Ксана была почти уверена, что это «приехали» очередные яблоки. Открыла дверь с благодарной улыбкой – и увидела Иру Тараканову. Маленькую, тощую, суровую.

– Приехала, значит, – сказала Княжна, деловито отстраняя Ксану и проходя в квартиру. – А Димка у вас?

Мама выбежала из кухни, за ней Андрюша:

– Мамочка!

Он с разбега обнял Княжну, и та, поморщившись от боли, сдержанно погладила мальчика по голове. После чего попыталась высвободиться из его объятий, но это было нелегко. Андрюша всегда был крупным мальчиком и тогда, в свои десять лет, уже перерос Иру.

– Не пущу, не пущу свою любимую мамочку! – приговаривал он, зарываясь лицом в её волосы.

– Прекрати немедленно, – рявкнула Ира. Она была абсолютно трезвая и, как всегда в такие моменты, злая. – Не до тебя, блин! Тётя Вера, вы не знаете, где Димка?

Мама села на табуретку в прихожей – это была особая табуретка, с секретом. Её сиденье приподнималось, и в ящике под ним хранились разные сапожные щётки и прочее.

– Я думала, он дома.

– Там никого нет. На звонки не отвечает со вчерашнего дня. А я гостила у Светки в Каменске, вот только вернулась. И ключи потеряла… случайно.

– Может, он с друзьями где-то? – подала голос Ксана, но её не удостоили даже поворотом головы – ни мама, ни Ира. Вечные враги, свекровь и невестка вдруг стали единомышленницами, а Ксана – «она у нас вечно по загранкам шляется» – оказалась лишней. Ненужной, как подгнившее яблоко. Разве что Андрюша вдруг сел рядом и засопел, склонив голову ей на плечо.

– У вас же был запасной комплект?

Мама вскочила с табуретки, та опрокинулась, на пол посыпались щётки, круглые банки с сапожным кремом, бархотки… Ксана с Андрюшей бросилась собирать обувное хозяйство и складывать на место. Мама искала ключи в жестяной коробке из-под печенья, когда-то привезённого Ксаной из Парижа. Нашла. Руки её дрожали.

– Вот, держи. Сразу же позвони, когда доберёшься. Или нет. Я сама с тобой пойду!

Княжне эта затея не понравилась. Она тяжело вздохнула и впервые за несколько лет посмотрела Ксане в глаза:

– Давай лучше ты.

Дорога до Цыганского посёлка, где Димка с Княжной выстроили дом, шла мимо родового гнезда Таракановых. Жёлтая девятиэтажка почти не изменилась, только советский призыв быть внимательным на улице исчез. В молчании свернули на Шаумяна, где-то залаяла собака. Добротный кирпичный особняк, высокий забор. Ира вытащила из кармана связку ключей.

– У вас вроде собака была? – спросила Ксана.

– Рэй-то? Подох ещё летом.

Прошли через маленький сад, унылый и заброшенный. На бывших клумбах торчали какие-то чахлые стебли. Прямо у крыльца красовалась гора пустых бутылок. Лестница усыпана окурками.

Когда открыли дверь, Ира крикнула:

– Димка, ну ты где, блин?

Отозвался только телевизор, включённый на полную громкость. Диктор встревоженно рассказывал о событиях в мире.

Дальнейшее вспоминается урывками. Выключались то зрение, то слух.

Охотничье ружьё, с которым брат ни разу так и не сходил на охоту.

Его невидящие, но какие-то изумлённые глаза.

Крик Княжны.

Звонки в милицию и скорую.

Слово суицид, которое врач повторил раз десять, не меньше.

Мама с надеждой вглядывается в Ксанино лицо, а потом медленно оседает на пол.

И над всем этим – нахальный бубнёж телевизора, который почему-то никто не выключил.

И запах яблок.

Год был яблочный, хотя лето выдалось холодное. Пчёлы, например, не летали, ленились, поэтому мёда было мало и он вырос в цене.

Почему-то это запомнилось – чьи-то слова про мёд, сказанные той ночью, – а другое, важное, не уцелело.

Память – большая затейница.

Сколько раз обещала себе не вспоминать об этом, особенно в одиночестве. Особенно ночью.

Лозанна засыпала. Наркоманы с Флона давно угомонились. Лида укрывала Борю сползшим гостиничным одеялом. Наташа закручивала банку с омолаживающим кремом. Женщина с татуировкой на шее видела во сне синий швейцарский нож.

Ксана расправила скомканную простыню, включила прикроватную лампу и открыла Ксеничкин дневник.

Спряталась в него, как в детстве.

Алек и Нюша

Лозанна, февраль 1899 г.

Какие-то моменты жизни сразу же укрепляются в памяти, тогда как другие, не менее ценные, отчего-то не находят в ней места. Ксеничка и теперь отлично помнила, как увидала впервые своих петербургских родственников Долматовых – тётю Анету и кузенов, Алека и Нюшу. Сразу по прибытии в Сернья, когда они с Лёлей ещё ничего толком не разглядели, их увели в шале, где находились бабушка и Анета с детьми. Тётка встретила гостей на лесенке во второй этаж, где была её комната. Полная, бледная, с пухлым красным ртом и подвязанной щекой – зубы болели, она подставила девочке здоровую щёку для поцелуя. Отчего-то сразу же Анета вызвала у Ксенички неприязнь.

Нюша была высокая девочка лет четырнадцати, Алек – младше на несколько лет, довольно чопорный мальчик в красивом светло-коричневом костюме наподобие матросского, но с вышитыми желудями вместо якорей на рукавах. Оба глядели насмешливо. Бабушка, низенькая, с чёрной кружевной наколкой на голове, пренебрежительно оглядела внучку, которой прежде не видела, и сухо поздоровалась. Она и родной своей дочери не любила за некрасивое лицо и постоянно её этим колола. Как бы она могла отнестись к такому жалкому, худенькому, да ещё и кривобокому созданию, представлявшему собой вылитый портрет Михаила Яковлевича, которого старики Долматовы терпеть не могли! Комедия примирения, разыгранная в соседнем шале, даже детей не обманывала: все понимали, что дед попустился своим самолюбием, придя на помощь дочери и больному внуку.

Лёлю встретили совсем иначе, нежели Ксеничку. Он был настоящий Долматов, только ростом пониже. А так – те же правильные, хотя несколько крупные черты лица, те же светлые волосы и глубоко лежащие глаза. С первых же дней брат стал любимцем бабушки с дедушкой, тогда как Ксеничка оказалась никому не нужным, лишь по необходимости терпимым созданием, которого никто не отмечал, но о котором всё же несколько заботились.

Лёля быстро нашёл верный тон по отношению к старикам: говорил с ними по-французски, с неважным прононсом, но бойко. С дедушкой он держал себя вежливо, но притом непринуждённо и даже независимо. С бабушкой был галантно почтителен, целовал её руку и деликатно острил. Юмор его далеко не всегда был удачным, но всегда безобидным. Бабушка называла его Лёленькой и приятно улыбалась. С Ксеничкой бабушка говорила только самое необходимое, а дедушка вовсе не разговаривал.

Отношение бабушки Ксеничку не огорчало. Она знала, что бабушка не любит маму, – и для девочки эта старушка была чужой, нелюбимой. Но дедушка! Мама его обожала, всегда говорила о нём с чувством. Как она просияла, когда увидела его после долгой разлуки! Мама молодела, хорошела, выглядела большой девочкой рядом с ним. Говорили они всегда по-немецки. И лицо дедушки, обычно застывшее в своём патриаршеском великолепии, в такие минуты становилось человечным, даже добрым. Ксеничке так хотелось ему понравиться! Ну хоть бы спросил что-нибудь – но нет, лишь холодное «здравствуй» или кивок, когда благодарила его за обед.

Трапезы обыкновенно совершались в шале дедушки, в большой светлой столовой. Мама со всеми не обедала, лишь ненадолго прибегала перед началом, перекидывалась несколькими словами с дедушкой и уносила кушанья в шале Лёвшиных. Михаилу Яковлевичу было плохо, он всё время лежал, и мама опять превратилась в сиделку. Лёля и Ксеничка остались на попечении Долматовых, но брат очень быстро вышел из опеки, завёл знакомства среди дачников и дачниц и целыми днями пропадал, играя с ними в крокет или гуляя. Нюша тёрлась среди взрослых – она очень дружила со своей матерью, а та знала, что старики её терпеть не могут, и старалась встречаться с ними как можно реже. Анета обзавелась знакомствами и целыми днями вращалась в дачном обществе. Ксеничку никто никуда не приглашал, а дедушка ещё и ухудшил положение, сказав, что она слишком худа и болезненна, чтобы принимать участие в далёких прогулках, и поэтому в экскурсии её брать нельзя. Вот и получалось, что утром после кофе вся компания куда-то разбегалась, а Ксеничка оставалась одна на крыльце опустевшего шале или несмело бродила по окружавшей его прогалине в лесу. Иногда спускалась к дому, где жил отец, беседовала с лавочницей и её детишками. К папе не заходила, было велено не тревожить. Садилась где-нибудь и смотрела на горы.

Вскоре Ксеничка уже знала названия всех семи зубцов далёкой, ближайшей к ледникам Dents du Midi. Впереди лежала длинная гора, похожая на верблюда, Chamossaire, дальше сверкали ледники l’Oldenhorn, налево от Dents du Midi, ближе к шале, были подножия Pic de Chaussу и куполообразной, с лысой вершиной, обрамлённой лесом, Mont d’Or. Сама деревня и лес за ней казались припёртыми к горам, похожим на нагромождённые башни, – Tour d’Aï и Tour de Mayen. Постепенно Ксеничка начала гулять одна по лесу.

Не прошло и двух недель, как она совершенно разочаровалась в Анете и Нюше, к Алеку же она ещё присматривалась. Он был здоровый, крепкий мальчик, довольно словоохотливый и не гнушался играть с ней, когда все были дома. Нюша же постоянно насмехалась над Ксеничкой, над её одеждой и обувью. Ещё бы, она ведь узнавала на ней свои обноски. Поделиться этим с мамой не вышло, она почти не показывалась.

Непонятно: зачем было везти больного эмфиземой отца в горы, с его-то одышкой? Неужели полтавский врач Овсей Захарович этого не понимал? Сейчас Ксеничка думает, что это было такое стечение обстоятельств. Помощь шла от маминых родителей, Лёле требовался длительный отдых, его предполагалось оставить в Швейцарии на зиму, а Ксеничку – пристроить в Лозанну, излечивать сколиоз. Так всё и вышло, она теперь в Лозанне, на вилле «Роза Ивановна», и Лёля здесь, а вот папе лечение не помогло.

Дедушка ещё загодя написал маме, что в Швейцарии есть цандеровские институты по имени шведского врача Густава Цандера, где сколиоз лечат особой гимнастикой и растягиванием на механических аппаратах. В Лозанне таким институтом руководит доктор Шольдер. Но отпустить одних дочь и сына Юлия Александровна побоялась, как и оставить мужа. Он был слишком слаб, мог опять запить, вот и пришлось всем ехать на авось – вдруг бы и отцу сгодился этот климат, но он лишь усугубил его состояние.

По утрам девочка по-прежнему бродила одна. Гора была перерезана сбегавшими вниз изгородями. Сперва Ксеничка боялась выходить за пределы участка, в котором стояло дедушкино шале, потом научилась перелезать через изгороди и стала выходить в лес. Везде было одно и то же: ёлки на некотором расстоянии друг от друга, густой слой пожелтевшей хвои на земле, полное отсутствие цветов и безмолвие… Стояла удивительная тишина, только часы на колокольне в Сепэ отбивали время, и в горном воздухе этот бой разносился далеко-далеко. Время здесь отбивалось два раза – пробьют, потом пауза, и ударят вторично. Благодаря этому Ксеничка всегда знала время и никогда не опаздывала к ужину.

Поспела земляника. Нюша и Алек приносили небольшие букетики ягод и клали около столового прибора дедушки. Он улыбался, был явно доволен, что-то говорил по-немецки. Ксеничке страстно захотелось тоже найти ягод, чтобы заслужить улыбку деда. Но в лесу ягод не было. Где же они их находят, думала Ксеничка. Раз, когда она слонялась возле дедушкиного шале, в траве нашлась огромная земляничина – только одна, но свежая, красная, душистая. Ксеничка принесла её и положила у дедушкиного прибора, однако он сделал вид, что не замечает. У Ксенички глаза наполнились слезами, и бабушка, видевшая, как она несёт ягоду, умилилась:

– Alexander! Обрати же внимание на ягоду, девочка принесла её тебе!

Дед как-то неловко нагнулся, видимо не зная, что сказать, и пробормотал что-то невразумительное – что эту ягоду надо в музей передать как уникум. Он к ней даже не притронулся.

Ксеничка поняла ответ дедушки как насмешку. Может, в самом деле, глупо приносить одну ягоду, а не букетик? Решила назавтра поискать на полянке – вдруг ещё найдёт?

На следующий же день начала поиски и, уже когда совсем отчаялась, набрела на канавку, поросшую травой. Там, почти незаметные, росли красивые, крупные ягоды! Никто не догадался искать так близко от дома. Получился порядочный букетик, а ягоды так прямо роскошные! Нюша и Алек, увидев их, вскричали: «Где взяла?» Ксеничка объяснила. Ей казалось, что теперь-то дедушка будет доволен, но, к её отчаянию, он не только не притронулся к букету, но гадливо отодвинул его от себя. У бабушки было натянутое лицо, а Нюша и Алек не скрывали своего удовольствия. Из-за стола дед встал нахмуренный, а на Ксеничкино «спасибо» даже кивком не ответил. Это было уж слишком! Она рассказала маме, и та ответила, что, верно, Анетины дети опять что-то придумали.

На другой день дед поздоровался с Ксеничкой как обычно, уже не хмурился. Но Ксеничка не делала более попыток угодить ему и, по привычке проверяя свои чувства, решила, что Долматовы просто не любят её оттого, что она некрасивая, а любят красивых внуков – Нюшу и Алека. Стараться и огорчаться нечего. Лишь после, уже в Лозанне, она узнала, что Алек сказал дедушке, будто бы Ксеничка купила ягоды и выдумала, что сама собрала. Не просто неприятная внучка, но ещё и испорченная, лгунья, подхалимка!

Ох и невесёлой она была, та первая Швейцария… Здесь, у Лакомбов, Ксеничке вовсе не надо угождать и стараться, чтобы понравиться сёстрам и их матушке. Они и так её, кажется, любят. И даже считают миленькой.

Женщина с мелочью

Лозанна, август 2017 г.

Раньше Ксана любила командировки: здесь ей удавалось побыть в одиночестве, а дома она оставалась одна, только когда курила. Оттого и не бросила до сих пор: сигарета в её сознании равнялась минуте спокойствия. Десять сигарет в день – десять счастливых одиноких минут, когда никто не стоит над душой, не спрашивает, где ужин, носки и деньги. Курить её, кстати, научила Тараканова – бездонный кладезь дурных привычек.

Однако лет пять назад Ксану в каждой поездке стало накрывать одиночеством, как душным одеялом, с головой. Такое желанное прежде, это состояние вдруг стало противным и липким – не отдерёшь. Раньше она не понимала, как это люди могут заводить беседы с незнакомцами в очередях, маршрутках, просто на улице. Теперь, видимо, пришёл возраст для понимания: ты ищешь общения с чужими, чтобы не думать о своих. О тех, кто ушёл, как Димка и папа. О тех, кто остался и ждёт помощи, как мама, Андрюша и Княжна. Чем ближе к ночи, тем тяжелее эти мысли: наливаются, чугунеют, придавливают к земле.

По утрам всегда легче, пусть ненамного. Платан за окном весело шелестит листвой, одна особенно любопытная ветка упирается прямо в стекло. Ксана спрятала Ксеничкин дневник под подушку, как делала в детстве. Глупости, конечно, никто его здесь не украдёт. Даже если вор придёт, старая тетрадка, исписанная блёкло– лиловыми чернилами, его навряд ли заинтересует.

Собралась быстро, позавтракала водой из-под крана и всё теми же сушками. Позвонила домой – ответил Андрюша, но разговаривать не захотел, тут же вручил трубку бабушке.

– У нас всё хорошо, – нарочито бодрым голосом сказала мама. – Мы получили бесплатный рецепт на лекарства. Ни о чём не беспокойся, отдыхай!

Мама не шутила, когда говорила про отдых. Какой бы трудной ни была работа, дочь находилась в Швейцарии, а значит – отдыхала. Объяснять разницу бесполезно, да и кому это нужно? Проще сказать спасибо и до свидания.

Пунктуальная Наташа прибыла ровно в восемь – Ксана на ходу торопливо протирала руки влажной салфеткой, чтобы клиенты не учуяли табачный запах. Боря с мамой уже сидели в машине, мальчик выглядел сонным, зато Лида была бодра за двоих. Ксана много раз такое видела: проснувшаяся надежда делает родителей моложе, красивее. Лида, поверив в то, что Борю вылечат, превратилась в юную женщину.

В клинике сразу началась работа – процедуры, анализы, собеседования, всё то, из чего складывалась диагностика, требовало присутствия переводчика. Сопровождение, так это называлось в контракте. Только к двум часам измученного Борю наконец отпустили. Лида больше не выглядела юной, да и у Ксаны язык еле ворочался, а впереди был ещё «капризный Петербург». Первая встреча с клиенткой, пожелавшей сделать пластику в Швейцарии, а потом с месячишко отдыхать и восстанавливаться в Дьяблере. Дьяблере? Кажется, о нём упоминала Ксеничка в своём дневнике – в тех краях, близ Эгля, она проводила сто лет назад свои грустные каникулы.

Надо же, как глубоко пустила корни в её судьбу жизнь чужого человека… Сравнивать свои чувства с теми, которые испытывала в другом веке родная бабушка, – это одно, идти по случайным следам – совсем другое. В тот день, когда отец открыл ей правду – Лесовые не имеют отношения к Лёвшиным, он всего лишь взял домой на хранение мешок с документами, – Ксана потеряла, как ей тогда показалось, самого близкого человека в своей жизни. Она ведь и профессию выбрала во многом благодаря Ксеничке, знавшей много языков. Может, и не стала бы переводчиком, если бы не те дневники. Детские попытки учить французский в итоге оправдались – язык пристал к ней плотно, как вечный загар. Потом Ксана выучила английский, немецкий, итальянский… Поступила на ромгерм, уехала в Париж, получила европейский диплом и сертификат переводчика со специализацией по медицине, благодаря которому её и приглашают теперь работать в Европу. Та же Наташа живёт в Швейцарии лет пятнадцать и по-французски говорит не хуже Ксаны, но разрешения на такую работу не имеет.

Наташа сегодня была не в духе, историй за рулём не рассказывала. Высадили Лиду и Борю возле гостиницы, машина промчалась по мосту и стала подниматься вверх. Проехали мимо дворца Рюминых, справа мелькнули башни собора, где спит вечным сном юная красавица Катенька Орлова, тоже приезжавшая в Лозанну на излечение. Молчание стало густым и плотным, как горный воздух.

Ксана спросила:

– Давно дома не были?

Наташа дёрнулась:

– Вообще-то я и так дома.

– Ну, я имею в виду – в России.

Она говорила это и думала: дура ты, Ксана Лесовая, ничему тебя опыт не учит. Не следует заводить с эмигрантами этих разговоров, они всегда выведут к ссоре, как дорожный знак «Тупик» приводит к забору или глухой стене. Наташа чертыхнулась, стала разворачиваться, они уже опаздывали, надо внимательнее смотреть на дорожные знаки, а отвлекать водителя разговорами не надо. Но тупика было не избежать – на щеках принимающей стороны расцвели воинственные румяные розы.

– В России мне делать нечего. Я удивляюсь: почему вы там до сих пор живёте? Почему не уезжаете? С вашими способностями давно бы устроились в Европе. Ну не в Швейцарии, так, по крайней мере, во Франции. Россия лежит в дерьме!

– Не замечала.

– Что, серьёзно? Поражаюсь вам, Ксения Сергеевна. Взрослый человек с прекрасным образованием, и не видите, как у вас там всё прогнило?

Теперь только два варианта – улыбнуться и заговорить о погоде или попросить остановить машину, хлопнуть дверцей и гордо уйти. Но куда ей идти? Контракты согласованы, подписи поставлены. Очень хочется сбежать, юная Ксана так и сделала бы, оставив эту злобную Наташу в её машине, но зрелая, глядите, уже улыбается и спрашивает:

– Дождика не обещали сегодня?

Наташу дождиком не успокоить. Больное место, которое ненароком задела Ксана, так просто не вылечишь. И когда человек сам заводится от своей злобы, надо позволить ему выпустить пар до конца. Пар скопился за долгие годы сомнений: правильно ли я сделала, что уехала, кому мы здесь нужны и, самое главное: а вдруг они там, в России, без нас, страшно подумать, счастливы?.. Это обесценивает все усилия, все сданные экзамены, все заверенные апостили…

– Если у вас там всё так хорошо, что же вы приезжаете на заработки в Европу?

Ксана тоже теперь разозлилась:

– Почему вы на меня нападаете? Вы ничего обо мне не знаете. Ровным счётом ничего!

Наташа посмотрела на неё с интересом:

– А вы расскажите.

– Нет, я не хочу с вами обсуждать свою жизнь. А вы, пожалуйста, не ругайте мою страну, которая когда-то была и вашей. И руль не бросайте, пожалуйста, успокойтесь… Вы поймите, все не могут взять и уехать. Кто-то должен остаться, вот я и осталась. А вы – уехали. Я уважаю ваш выбор, вы уважайте мой. Вы ничего не знаете не только обо мне, но и о России. Когда вы в последний раз там были?

– Какое это имеет значение?

– Большое! Очень большое значение! Везде есть свой идиотизм, но в России он знакомый, понятный. А здесь, в Европе, другой, и к нему тоже надо приспосабливаться, привыкать. Я не хочу потратить остаток своей жизни на то, чтобы приспособиться к чужому идиотизму. Вот у вас наркоманы вечером гуляют по Флону, и никто не возражает против этого, потому что каждый человек имеет право гробить свою жизнь. У нас в девяностых тоже шприцы повсюду валялись, а теперь – нет.

– Зато у нас прожиточный минимум сто семьдесят тысяч рублей в месяц – в эквиваленте! И полная свобода!

– Это прекрасно, – воскликнула Ксана, – я этому прожиточному эквиваленту искренне завидую! А в полную свободу не верю, уж извините. Нет её и не было никогда. Ни в России, ни в Европе.

Розы на щеках увядали, Наташа успокаивалась, и только всё ещё обиженно сопела. Ксана прикинула, как бы она жила, если бы у неё был прожиточный минимум в сто семьдесят тысяч рублей. Первым делом отдала бы Долг. Потом пристроила бы Андрюшу в хорошую клинику, занялась бы здоровьем Княжны – тем, что от него осталось. Маму отправила бы в санаторий, пусть даже самый простой, с расписанием кефиров и электрофорезов. Купила бы ей наконец шубу. На шубу каждый год не хватает – то, что скапливалось за лето, утекало на мелкие расходы, выплаты по кредитам, лекарства… Димке надо памятник подновить. Андрюше купить зимнюю обувь.

Можно было бы не копить бонусы, не штопать носки и колготки, не пересчитывать мелочь. В ближайшем продуктовом Ксану так и зовут – «женщина с мелочью». Одна весёлая болтливая кассирша кричит ей приветственно:

– Ой, наконец-то вы пришли! У меня как раз сдачи нет!

Ксана не сдержалась, хихикнула, вспомнив ту кассиршу в зелёном переднике, бейдж «Сабина». Наташа посмотрела на неё с удивлением, а потом улыбнулась:

– У меня сейчас сложное время, обычно я на людей не кидаюсь. Не сердитесь!

– Ладно, не буду. И вы не сердитесь.

Хорошая тётка. С её французской коллегой, некогда проживавшей в городе Ефремов и утверждавшей, что все русские поголовно больны гепатитом В, Ксана в конце концов разругалась – и потеряла клиента.

Через пять минут вышли из машины. Парковка окружена живой розовой изгородью. По большей части розы уже отцвели, но некоторые смотрели бодро и аромат источали зрелый, пьянящий. Вилла была из прошлого века, но выглядела молодцом – подновлённая, отретушированная, тоже как будто прошедшая курс омоложения и пластической хирургии. «Капризный Петербург» снял этот дом на месяц вместе с кусочком леса и орхидарием, который им любезно предложили показать. Ксана никогда не видела столько орхидей разом: цветы всех размеров и оттенков дрожали на тонких стеблях, пока хозяйка шла впереди практически на таких же тонких ножках – и ставила щелбаны самым красивым экземплярам. Вилла звалась «Орхидеей», клиентка – Владой. На своих тоненьких ножках Влада прошла уже большую часть жизни, теперь перед ней стояла важная задача – скрыть это обстоятельство от окружающих. Она уже почти что выбрала клинику и хирурга, но никак не могла определиться окончательно:

– Всё-таки я собираюсь доверить этим людям не только свои деньги, но и свою молодость и красоту!

Смуглая девушка, на вид филиппинка, подала чай в гостиной, фарфор был белоснежным, под ногами крутились три собачки, мелкие и настырные, как голуби.

– Ну-ка, брысь отсюда! – прикрикнула Влада на питомцев, и они, ворча, разошлись по разным углам гостиной, легли и, вздохнув, умолкли.

Наташа спросила:

– Так вас устраивает клиника?

– Ой, ну я прямо не знаю. На картинке вроде бы всё нормально, но кто там знает, что у них творится на самом деле.

– Отзывы очень хорошие.

– Ой, ну вы что, не знаете, кто пишет эти отзывы? Сами же и сочиняют.

Наташа дипломатично молчала, Ксана размешивала сахар в чае, стараясь не греметь ложечкой.

– А вы что скажете? – спросила Влада, глядя прямо в глаза Ксане.

– По-моему, отличный выбор. К этому хирургу всегда много желающих, нам повезло, что у него нашлось время.

– Вы можете поверить, что я никогда с собой ничего не делала? – поинтересовалась Влада.

– Нет! – слишком быстро сказала Наташа.

– Нет… – с опозданием протянула Ксана. Влада если и была её ровесницей, то выглядела, конечно же, намного лучше, свежее, моложе. Возраст выдавал только взгляд: уставший, разочарованный, взрослый.

Мир телесного самоусовершенствования был от Ксаны бесконечно далёк, как и тот мир, где женщины покупают себе сумки за тысячу франков, снимают виллы в Лозанне и проводят месячишко в Дьяблере. Она даже во сне не могла увидеть, что делает круговую подтяжку или тратит на себя больше, чем может стоить пачка сигарет и чашка кофе. Носила то, что отдавали клиентки. Есть старалась там, где угощают, – вот и теперь жевала хозяйское печенье под укоризненным взглядом ближайшей собачки.

Влада улыбнулась.

– Я из маленького городка, – сказала она вдруг. – Мать моя даже мечтать не могла о такой жизни, а мне вот выпал счастливый билет. Одноклассницы давно как бабки выглядят. А я должна соответствовать, понимаете, девочки? Муж намекнул, что я теряю форму. Мне нельзя, никак нельзя терять форму… Я вместе с формой всё потеряю!

Наташа попыталась вернуть беседу в практическое русло:

– Вы не передумали? Подтяжка, блефаропластика, липосакция, грудь?

– Ещё абдоминопластика, у меня живот после родов вообще никакой.

Она задрала кашемировый джемпер, предъявив вполне симпатичный загорелый животик и лишь чуточку поплывшую талию.

– Давайте проведём ещё одну консультацию с хирургом, если вы сомневаетесь, – предложила Наташа. – Мы вас прекрасно понимаем, это очень серьёзное решение.

Влада взяла со столика телефон, нашла нужную фотографию и показала Наташе с Ксаной:

– Вот так я хочу выглядеть.

На фото была представлена типичная инстаграмная красотка в купальнике – ни ста граммов своего. Пухлые губки, пышные волосы, грудь в виде воздушных шариков и живот дощечкой.

– У нас все прямо молятся на эту Лизу, – вздохнула Влада. – А ведь она даже не хочет, чтобы её здесь выкладывали, это всё муж! Бабе, представьте, уже полтинник, а он с ней играет, как с куколкой. Грудь заставил сделать, губы, всё вот это… Сам с ней по бутикам ходит, фоткает. Я однажды слышала, как он кричит в примерочной: «Больше секса! Ложись на пол, прими соблазнительную позу!» Лизе потом пишут, в любви признаются, а он за неё сам отвечает – кайф ловит.

Наташа шумно вздохнула, осуждая этим вздохом нравы современной России. Ксана осторожно спросила:

– И вы хотите быть такой же?

– Нет, ну выглядит-то она супер! В общем, я хочу всё как у неё. Хирург сказал, что минимум год придётся восстанавливаться, но я готова. Сын уже взрослый, учится где-то здесь же, в Швейцарии, я всё никак не могу название города выучить. Я по-ихнему не шпрехаю.

– Ну, значит, договорились. – Наташа поднялась с места, так и не прикоснувшись к своей чашке чая. – Запишем вас на повторную консультацию в ближайшее время. Фотографию Лизы перешлите мне, я распечатаю для доктора.

– Хорошо. – Владе явно не хотелось отпускать гостей, но она тоже встала, и белые собачки моментально сорвались со своих мест, начали кружиться вокруг её ног, как пух и перья из разодранных подушек.

К машине снова шли через орхидариум.

– Хотите, я вам цветов с собой нарежу? – предложила Влада. Прозвучало это по-деревенски, запросто. Ксана испугалась: вот только срезанных редких орхидей ей не хватало для полного счастья.

– Ну что вы, они такие красивые, пусть растут!

– У меня ещё платья остались из прошлых коллекций, может, посмотрите?

Да она подружиться с нами хочет! – догадалась Ксана. Одинокая, несчастная женщина. Как мы все. Только у неё денег больше, вот и вся разница. «Ты о чём-то другом, кроме денег, думать можешь?» – сердился недавно Андрюша. Ксана честно отвечала – не могу.

– В другой раз посмотрим.

– Приезжайте в любое время!

Влада махала им рукой, пока не скрылась вместе с виллой из виду.

– Кошмар, – сказала Наташа.

– А по-моему, славная, – заметила Ксана. – Только я не очень поняла, зачем мы к ней сегодня приезжали.

– Так в контракте прописано. Приезжаем в любое время, обсуждаем все вопросы с переводчиком.

– Даже если переводить нечего?

– Ну, я хотела, чтобы ты оценила специфику клиента. Это самый главный наш клиент на ближайший месяц, имей в виду. Да, чуть не забыла! Завтра привезут грудничка, который по ночам дышать не может. Встречаем в аэропорту Женевы и сразу дуем в клинику. А на сегодня всё, отдыхай. Тебя как, опять на Флоне высадить? – Это прозвучало ехидно, но Ксана и бровью не повела. И сделала вид, что не заметила резкого перехода на «ты».

– Если можно, на площади Риппон, – попросила она.

Обратный путь, как всегда, показался быстрее, машинка резво спустилась с холма, оставив позади густые леса, среди которых, вспомнила Ксана, припрятан маленький симпатичный музей. А на другом конце города имеется менее симпатичный – «Ар брют», искусство душевнобольных.

Лозанна выплывала из памяти, как из тумана, раскладывалась на кварталы, соединялась улицами, прыгала с горки на горку. Вот уже и дворец Рюмина – громадный, названный именем безвременно почившего русского юноши. Гаврила Рюмин завещал все свои деньги городу, и власти решили выстроить прямо под собором нестыдный дворец в итальянском стиле. Чем-то он напоминал дворцы Петербурга с их несколько картонной, вторичной красотой. Колонны, богатая лепнина, позеленевшие от времени будто бы венецианские грифоны, повернувшиеся друг к другу спинами… Время разукрасило дворец на свой лад: почерневшие за сто лет стены сделали фальшивую постройку почти что настоящей. А внутри теперь музей, если Ксана правильно помнит, бесплатный.

Музей был ещё открыт, да не один – целых пять под одной крышей. Геология, искусство, археология, зоология, монеты. Возможность сэкономить на зрелищах Ксану всегда радовала. Вот только в музее искусств – странные инсталляции, которых Ксана не понимала: ещё один мир, с которым у её мира нет ничего общего. Монеты – увольте. Лишнее напоминание о Долге и вечном безденежье. В зоологическом, наверное, чучела – тоже не слишком соблазнительно. Значит, археология и геология. Ксана вошла в зал стеклянных витрин с черепками и макетами доисторических поселений и чуть не запнулась на ровном месте. Как всё это похоже на родной геологический музей её детства! Конечно, этот, в Лозанне, намного богаче – оправами, которые порой ценнее бриллиантов.

В свердловском, папином музее царили провинциальность и запустение. Витрины были дряхлыми, подписи под минералами сделаны в середине прошлого века. Вроде бы и сейчас так… Но дух музея, где поклоняются прошлому, говорят с камнями и бережно хранят какие-то еле видные отпечатки раковин, был здесь точно тот же по составу и выдержке. Закроешь глаза – и можно поверить, что папа всё ещё жив.

Папа умер 25 апреля 1989 года, на руках у Александры Петровны, а точнее, на руках у врачей скорой помощи, безуспешно пытавшихся откачать его после инфаркта.

– Мы как две трусливые крысы сидели в соседней комнате, – плакала потом Танечка. – Сидели и боялись зайти к нему, хотя врачи уже ушли и он лежал там один, совершенно один. И умер с чужими людьми… Но ведь они сами, эти врачи, они запретили нам заходить! Сказали, здесь дышать нечем.

Мамы на похоронах не было, она папу так и не простила. Димки тоже, он отговорился тем, что нельзя оставить маму одну и что ребёнок маленький. Александра Петровна не плакала, Танечка сказала, она «на таблетках».

Когда Ксана вышла из музея, зарядил обещанный прогнозом дождик. В Швейцарии даже погода чётко держится правил.

Машинка неслась в аэропорт за Марией с младенцем, который не дышит по ночам: задыхается и синеет во сне.

– Никогда о таком не слышала, – удивилась Ксана. – Уж вроде бы с какими только диагнозами не работали…

– То-то и оно. – Наташа посмотрела на неё с гордостью и тут же вновь впилась взглядом в дорогу. – Мария искала сведения на интернете и нашла, что в Швейцарии есть клиника с исследованиями. Они сначала во Франции пытались найти врача, но их там, конечно, обманули.

Судя по всему, принимающая сторона терпеть не могла французов, даже больше, чем русских. Интересно, как она попала в Швейцарию? Наверное, через замужество…

Машинка тем временем уже въехала на паркинг аэропорта.

– Самолёт буквально только что приземлился, – сказала Наташа.

Любой русский человек выразился бы проще – сел. Удивительно, как костенеет родной язык вдали от своей естественной среды – эмигранты увозят его с собой в том состоянии, какое он имел на момент отъезда, а дальше родная речь медленно мумифицируется. А ещё, Ксана давно это подметила, в эмиграции, как при длительной заморозке, надолго сохраняются подзабытые в современной России привычки. Бесцеремонность, любопытство, неистребимый, как выяснилось, дух коллективизма, мелкое бытовое хамство… Но это не про Наташу, нет, точно не про Наташу. Да и по-русски она говорит почти правильно.

Клиенты вышли первыми: встречающие расступались перед ними, как морские волны перед Моисеем. Мама, хорошенькая и молодая, держит на руках малыша с переносным аппаратом искусственного дыхания. Сзади папа – Юра – он старше, с залысинами, с напряжённым выражением лица катит чемодан.

– Слава богу, вы нас встретили! – Мама попыталась пожать руку Наташе и Ксане (умеет здороваться на европейский манер) и задела трубку дыхательного аппарата.

– Маша, осторожнее! – тут же подскочил отец, вернул трубку на место. В движениях его чувствовалась уверенность, более того, эти движения и придавали ему уверенности. Ксана повидала множество отцов больных детей; таких, как этот, к сожалению, мало. Матери почти всегда остаются, отцы чаще уходят. Младенца пристегнули к детскому креслу и поехали на квартиру, которую сняли в агентстве.

– Каким-то чудом нашлась возле набережной, – делилась Наташа. – Вы сможете делать там променад.

Юра молча поднял глаза на Ксану, скорчил удивлённое лицо, и она невольно улыбнулась. Чем-то он напомнил ей папу – вроде бы и рост не тот, и лицо другое, а всё равно похожи.

Все вместе пошли в квартиру – только оставить вещи и переодеться, сказала Наташа, в час уже надо быть в клинике.

Квартира небольшая, но светлая и даже с видом из окна на озеро и Альпы, походившие сегодня на зубцы разбитого зеркала. Юра и Маша, по очереди разбирая чемодан, осторожно передавали друг другу мальчика, который вёл себя так спокойно и тихо, что уже только из-за этого казался симпатичным. Его звали Арсений, Сеня.

– Родился совсем нормальный, – рассказывала Маша на пути в клинику, – а когда мне его отдали, он на второй день стал синеть, когда засыпал. Во сне как бы переставал дышать, забывал, как это делать. Врачи думали, проблемы с метаболизмом, но потом выяснилось, что ему кислорода не хватает, а маску грудничкам нельзя, вот он и жил на аппарате восемь месяцев. Не выходил из реанимации, кормили его медицинской едой через трубочку…

– А диагноз так никто не и поставил, – подключился Юра. – Я в Сети нарыл что-то похожее, женщина описывала такой же случай – всё связано именно со сном. Мы нашли центр исследований во Франции и поехали с обычными туристическими визами.

Наташа рассказывала Ксане, как их встретили во Франции: местная девица без лицензии, причем сама замужем и вовсе не бедная, выкатила им совершенно бессовестный тариф. Брала «рандеву в самом дорогом частном госпитале, где им только руками развели». Потом они сами как-то попали в американский госпиталь, где им честно сказали: лучше идите в «правдивую» больницу, у нас тут декоративная, где лечат банальные вещи за хорошие деньги, а научно-исследовательской базы для таких редких болезней нет. Во французском языке эти редкие болезни называют «сиротскими» – les maladies orphelines. Слишком мало больных, чтобы их исследовать… Никто не хочет вкладываться.

В конце концов Юра нашёл в интернете ссылку на сайт Наташиного агентства, и они собрались в Швейцарию. Сколько-то денег у них было, ещё что-то прислали друзья… Но трёхдневная диагностика стоит минимум двадцать тысяч франков, поэтому деньги для Арсения собирали всем миром – и собрали всё до сантима. На консультации в клинике Юра и Маша нервничали, и даже Арсений, чувствуя тревогу родителей, немного поплакал. А врач был само терпение и любезность, к тому же в нём чувствовался живой интерес к пациенту. Доктор – у него была фамилия как у парижской оперы, Гарнье – занимался исследованиями в этой области и чуть ли не руки потирал, что к нему попал такой «необычный случай». Целая диссертация в памперсе!

– Для начала надо отрегулировать аппарат, – сказал доктор Гарнье. – Мы займёмся этим в первую очередь. Добро пожаловать на трёхдневную диагностику!

В клинике пробыли до вечера. Арсений намаялся и на одной из процедур уснул. Ксана увидела, что лицо малыша действительно синеет во сне, становится каким-то русалочьим, безжизненным. Маша осталась с ним на ночь в клинике, а Юре нужно было вернуться в Лозанну. Ксана видела, что он уже почти ни на что не надеется, бодрится только ради жены. В её отсутствие он моментально изменился, как будто постарел прямо на глазах. И ещё сильнее стал походить на папу… Как несправедливо со стороны судьбы подсовывать это сходство!

Временами тоска по отцу становилась невыносимой, хотя уже столько лет прошло после его ухода, боже мой, столько лет… Тосковать Ксана принялась ещё прежде, чем его не стало, когда отсутствие папы означало не смерть, а уход из дома в другую семью. Вспомнилась некстати шутка Таракановой, с которой они ходили вместе в учебно-производственный комбинат, овладевая навыками профессии младшего медработника. Когда им в восьмом классе преподавали «Общий уход», Княжна заявила:

– Общий уход – это если мы все встанем и уйдём отсюда на фиг.

«А ведь из-за Таракановой всё это и случилось», – думала Ксана, машинально прощаясь с Наташей «до завтра». Она вышла там же, где Юра, на набережной Уши. Только Юра пошёл в бар, а Ксана – к пристани, откуда как раз отплывал колёсный пароход по имени «Гельвеция». Она с удовольствием закурила первую за сегодня сигарету – та показалась ей душистой, как роза. Лебеди суетились у берега вместе с утками, горы ближе к вечеру сбросили с себя тучи, как сбрасывают одеяло во сне, и стояли над озером чёткой, ясной, как будто острыми ножницами вырезанной каймой.

«Может, и папа, и Димка были бы сейчас живы, если бы я не привела тогда в дом Княжну», – думала Ксана, разглядывая несколько безвкусные лозаннские клумбы. Петунии, настурции, гортензии, герань, алиссум. Густой аромат висел, как туман, и напоминал освежитель воздуха.

В детском дневнике, который Ксана вела, сначала подражая Ксеничке Лёвшиной, а потом уже просто по привычке, ставшей потребностью, не было и намёка на подобные мысли. «Я была ребёнком, – с усилием напомнила себе Ксана. – Я не могла знать, чем всё это закончится. И никто не мог». Маме не стоило давать ей с собой ту тетрадь с исчёрканной синими чернилами буквой «О» в слове «Общая». Слишком тяжело всё это вспоминать, во-первых. А во-вторых, нет нужды – Ксана и сейчас помнит эти записи до последней буквы.

И если лебедь, грузно вышедший на берег, готов её слушать, она расскажет ему по памяти всё, что там было написано.

«Я жду твоих писем, солдат»

Свердловск, ноябрь 1986 г. – март 1987 г.

Старый дневник Ксаны

Димку забрали в армию. Не в Афган и не в морфлот, а в Эстонию. Я ему даже немного завидую, потому что всегда очень хотела побывать в Прибалтике. Брат служит не в Таллине, а в городке Тапа неподалёку от границы с Россией, и пока это не служба, а «учебка». Мама уже немного успокоилась и даже говорит, что поедет на присягу, если ей удастся совместить это с командировкой в Ленинград. Меня она с собой не возьмёт, я должна учиться, хотя, по-моему, я всем уже доказала, что могу сдать экзамены приличнее некоторых. Например, Варя получила «три» по алгебре, у Таракановой вообще сплошные трояки, и Алина Юрьевна советовала ей продолжить обучение в ПТУ, но Княжна и бровью не повела, явилась в девятый класс, будто так и надо.

На проводы она тоже, конечно, явилась, причём играла там, как сказала мама, первую скрипку. Держала Димку под руку, обнималась с ним, даже всплакнула, хотя она не из плаксивых, я-то знаю. Димка лысый был такой смешной! И почему-то ещё сильнее в таком виде походил на Танечку, хотя у неё длинные волнистые волосы.

Брат пишет Таракановой письма чуть не каждый день, а мне прислал только одно письмо с просьбой отправить ему бандеролью пять пачек «Космоса». Я и раньше знала, что он курит, но не до такой же степени, чтобы сразу пять пачек! Попросила Рината Файрушина из нашего класса, он обещал завтра сходить со мной за сигаретами. Ринат уже бреется, ему точно продадут. Деньги взяла у мамы, сказала, что в классе собирают ко Дню учителя.

С классом ездили на днях в лесхоз, часа четыре работали, а потом бесились в своё удовольствие. Ринат взял фотоаппарат и уже даже напечатал снимки. Я рассматриваю себя на этих снимках и думаю, какая же я всё-таки уродина. Может, всё дело в этих косах, которые мама не разрешает отрезать? Ну и одета я немодно. Надеюсь, мама привезёт мне из Эстонии что-нибудь новое – джинсы, как у Вари, или белые полусапожки, как у Люси Имановой.

Тараканова в лесхозе вела себя вызывающе. Видел бы Димка! Ринат сфотографировал, как она лежит на траве в спортивных штанах и тёмном лифчике: изображает, что это у неё верх от купальника! Руки закинула за голову, под мышками рыжие волосы – как кисточки для рисования. На носу очки с «флагом», которые она взяла у кого-то из мальчишек. Фу! Не понимаю, как можно встречаться с такой девочкой. Вот возьму и пошлю брату в армию эту фотографию. Уверена, он тут же охладеет к Ире. Но это я только здесь так говорю, на самом деле не возьму и не пошлю. Это было бы подло.

Домой к нам Княжна теперь не ходит.

С папой мы снова общаемся, но это уже совсем другой папа, и я тоже другая в этом общении. Раньше я не замечала каких-то вещей, просто не придавала им значения, а теперь каждое его слово, каждое присутствие – и особенно отсутствие! – имеют совсем другой смысл. Но внешне всё выглядит так, как было раньше; во всяком случае, мама ни о чём не догадалась. А ведь мы оба её ужасно обманываем и предаём.

Папа долго разговаривал со мной про Ксению Михайловну Лёвшину. Сказал, что она была преподавателем в Горном институте, вела французский язык, возглавляла первую кафедру иностранных языков. Муж её, тот и вовсе легенда института – Константин Константинович Матвеев был основателем того самого музея, где работает папа и, к сожалению, Александра Петровна (очень хочется выкинуть её из нашей жизни, как слова из песни), знаменитым минералогом с международным именем. В честь него даже назван минерал – матвеевит.

Папа был рад, что я снова стала с ним разговаривать, и поэтому никуда не торопился, как он обычно делает. Целую лекцию прочитал мне про этого Матвеева. Я слушала папу, а внутри у меня тогда всё прямо стонало: как же так, Ксеничка Лёвшина – не моя бабушка! Все эти польские и германские родственники, которых я уже привыкла считать своими, жизнь в Полтаве, Лёля и Геня, гимназии, балы – всё это было моим, и вдруг папа заявляет, что я не имею на Ксеничку Лёвшину никакого права. В моих жилах не течёт польская и немецкая кровь, а только обыкновенная русская. Никаких столбовых дворян по Шестой книге! Никакого графа фон Лёвенштейна, сражавшегося на Куликовом поле!

Папа, наверное, чтобы утешить меня, сказал:

– По линии твоей мамы были украинцы и молдаване.

Да что мне эти украинцы и молдаване?! Неужели он сам не понимает, какими скучными выглядят наши настоящие родственники рядом с Лёвшиными, Долматовыми, Шаверновскими? И про Матвеева мне было слушать скучно и даже как-то неприятно, я и не думала, что Ксеничка выйдет замуж за такого типа! Папа сказал, он его ещё застал – это был склочный вредный старик. А Ксению Михайловну он только по фотографии знает, никогда лично не встречались. Ксеничка во время войны уехала с младшей дочерью в Хабаровск.

– Когда Матвеев умер, после него в музее осталось несколько крапивных мешков с документами. Лежали они там лет восемь, не меньше. В конце концов мне, как младшему лаборанту, велели их разобрать – никто больше не хотел возиться… Я месяца три над ними сидел. Что-то передал в архив, что-то пришлось выбросить, а эти тетради решил унести домой, потому что хранить их в музее было негде. Саша… – Он густо покраснел, – Александра Петровна предлагала найти родственников, но мы… я так и не собрался.

– А почему Ксеничка уехала в Хабаровск, если муж остался в Свердловске? А дневники почему не взяла с собой?

– Люди расстаются, знаешь ли… Разводятся, начинают новую жизнь. И не всегда хотят брать с собой то, что напоминает о прошлом.

Я долго и тяжело думала о судьбе Ксенички, о папиных словах. Я не дура, поняла, что он говорит не только про Ксеничку. Объясняет, что если вдруг начнёт новую жизнь, то оставит всех нас в прошлом, чтобы мы не напоминали ему о том, что было раньше.

Потом я решила больше никогда не читать тетрадки из крапивного мешка, и мне сразу стало легче. В этом папа прав: надо оставлять в прошлом то, что не хочешь брать с собой в будущее… Вот, например, я совсем недавно была влюблена в Серёжу Сиверцева, а теперь понять не могу, что я в нём находила. Даже то, что он поступил в МГУ, ничего не меняет. Не знаю, как так у него получилось, что он поступил. Димка всегда говорил, что Серёжа не слишком умный.

Мама, когда услышала про МГУ, вся побелела. Но потом взяла себя в руки и стала бурно радоваться за Серёжу. Даже слишком бурно:

– Нет, ну какой молодец мальчик! Кто бы мог подумать! И ты, Дима, тоже мог бы постараться…

Димка поступал в наш политехнический, но ему не хватило полбалла. И он даже не расстроился:

– После армии поступлю куда захочу.

– Два года из жизни выбросишь, – не унималась мама, а папа сказал осторожно:

– Может, всё к лучшему.

Это он, конечно, про Тараканову. Родители думают, что за два года Димка с Княжной друг друга забудут. Или ещё что случится…

Только я хотела закончить сегодняшнюю запись, как в комнату ворвалась мама с газетой «На смену!».

– Посмотри на это! – сказала она. На первой полосе газеты было опубликовано большое красивое фото Иры Таракановой: она прислонилась головой к берёзке и смотрела куда-то вдаль таким нежным и проникновенным взглядом, какого я у неё в жизни не замечала. Внизу была подпись: «Я жду твоих писем, солдат…» Автор фото – М. Файрушин. Папа нашего Рината.

Спустя четыре месяца

Снимок попал на какой-то всесоюзный конкурс фотографов, занял третье место, его перепечатал журнал «Огонёк», и теперь Ире приходят письма от солдат со всего СССР! Ведь там внизу, под фото, была небольшая заметка о том, что ученица девятого класса Ирина Тараканова ждёт из армии своего лучшего друга, с которым её объединяет память о беззаботных играх детства! Неужели солдаты СССР не в состоянии прочитать между строк, что лучшему другу совсем не понравились бы их письма, которые Ира получает пачками? Она показывала их со смехом, но и с гордостью, ведь писали ей совсем взрослые парни, и некоторые – симпатичные (в каждом письме лежала фотокарточка; видимо, солдаты очень любят фотографироваться).

– Ты ответишь кому-то? – небрежно спросила я, разглядывая фото моряка-блондина, служившего на острове Русский (примерно таким я представляла себе Лёлю, брата Ксенички).

Княжна дёрнула плечом:

– Вот ещё! Там же русским языком сказано: «Я жду твоих писем, солдат…» А не «Я жду ваших писем, солдаты»!

Письма она сдала в итоге в макулатуру, и наш класс вышел на первое место в школе. А фотки всё-таки оставила, сделала из них что-то вроде стенной газеты у себя в комнате.

Синдром ундины

Лозанна, август 2017 г.

Утром Ксану разбудил звонок – точнее, вибрация телефона, который она положила с вечера на пол, и теперь он там гудел, нетерпеливо подпрыгивая, как домашний питомец в ожидании завтрака. Посмотрела на часы – ещё восьми нет! Это Наташа.

– Слушай, тут такое дело. Петербург, ну, который с орхидеями, просит тебя к ней приехать.

– Но у нас же Арсений?

Трёхдневная диагностика завершилась, сегодня – итоговая консультация.

– Арсений днём, Влада вечером. Так что ничего не планируй на после шести.

– А что случилось?

– Понятия не имею, она не сказала. Странная тётя, антр ну[7]. Ладно, я через час заеду, будь готова.

Ксана выбиралась из постели, как из тумана, – опять читала полночи, вместо того чтобы спать. Жаль, что Ксеничкин дневник оборвался на полуслове… Когда вернётся в Екатеринбург, первым делом надо будет найти тот мешок с дневниками и дочитать историю до конца. Если у неё есть конец, усмехнулась Ксана. Её собственная жизнь, например, представляла собой одни только неоконченные истории, начатые и позаброшенные.

Юра уже сидел в машине, Ксане показалось, что он выглядит лучше, чем в первые дни. Здрасьте-здрасьте, здесь долго стоять нельзя, поехали. Гор сегодня видно не было: над озером висела плотная дымка, скрывавшая французский берег.

В клинике их встретил сияющий доктор Гарнье, и этого сияния было достаточно, чтобы понять: диагноз малышу поставили. Собрались в приёмной с овальным столом. За окнами – озеро. Горы неохотно просыпались, солнце выглянуло на минутку и тут же передумало: да ну вас! Спряталось в тучу, как в шубу.

Гарнье предложил кофе, но все отказались. Ксане хотелось кофе, но она по опыту знала, что не получится сделать и глотка. Слушаешь – переводишь, слушаешь – переводишь… Кофе тем временем остывает в чашке, такой только вылить, а ей всегда жаль переводить продукты, даже если за них платит кто-то другой.

Если бы не Андрюша, даже в голову не пришло бы выбрать такую специализацию. Коллеги, не знающие подробностей, до сих пор удивляются: как тебе хватает сил переводить все эти ужасы? Славка, подруга юности, лишь раз сопровождала мальчика с ДЦП на обследовании и целый вечер потом проревела: «Ни за что больше, никогда, пусть хоть золотом меня с ног до головы осыплют!» Золотом её никто не осыпал, но теперь Славка работает с крупными российскими театрами, а ещё, говорят, перевела с французского несколько книжек. Ксану, когда она об этом услышала, хватило завистью, как топором. Её всегда тянуло к художественному переводу, сочинять сама она бы не решилась, но работать сразу с двумя любимыми языками, французским и русским… о таком только мечтать! Вот ты и мечтала, а Славка сделала, сурово сказала себе Ксана. Её реальность – книжные фестивали, моя – лечебницы и клиники. У Славки – какая-нибудь Амели Нотомб, у Ксаны – доктор Гарнье.

Доктор Гарнье сказал:

– У Арсения редчайшее генетическое заболевание, одно на миллион!

Вид у него был такой торжествующий, что Ксана испугалась: вдруг он сейчас поздравит с этим заболеванием родителей? Но Гарнье как почувствовал, тут же сменил тон на менее радостный:

– Синдром ундины, вот как называется ваша болезнь. Официально – синдром врождённой центральной гиповентиляции. Если объяснять простым языком, то мальчику не хватает протеина, который подаёт в организм сигнал, когда не хватает кислорода: ребёнок забывает, как дышать. Когда он бодрствует, всё в порядке, но в фазе глубокого сна происходит апноэ, остановка дыхательных движений. Только представьте, – он снова засиял, как свежеотчеканенный франк, – во всём мире насчитывается лишь триста подобных случаев!

– А при чём тут ундина? – спросила Маша, крепче прижав к себе малыша, который сегодня выглядел намного веселее, чем раньше (медсестра сказала, что Арсений даже начал понемногу «хулиганить» сразу после того, как отрегулировали аппарат).

– Это из немецкого фольклора. Есть такая легенда о русалке, ундине, которая прокляла своего возлюбленного за то, что он её бросил. Сказала: «Дыхание покинет тебя, как только ты уснёшь». Я бы хотел понаблюдать вашего мальчика. Вы планируете остаться в Швейцарии?

Нет, они не планируют оставаться в этой клинике надолго. На это никаких денег не хватит. Доктор сразу поскучнел, стал деловитым, заторопился. Сдержанно похвалил российских коллег – трахеостомия проведена правильно, мальчик должен и далее спать пристёгнутым к аппарату. Когда он подрастёт, сможет пользоваться маской. В Швейцарии ему будет обеспечен полный уход, выделят ассистента для школы, он приспособится, выплывет (как русалка, подумала Ксана). Нет никаких причин ставить крест на нормальной жизни, любая болезнь – это особенность развития, не более того. В Европе и биполярное расстройство не считается серьёзной болезнью, вспомнила Ксана.

На обратном пути из клиники ехали молча. Все, кроме Наташи, глядели на озеро, как будто ждали, что из него появится ундина.

– Хорошо, что мы теперь хотя бы знаем диагноз, – подала голос Маша, когда озеро скрылось из виду.

Вот и ещё одна семья, которую я никогда больше не увижу, подумала Ксана. Они улетали вечером, из Женевы. Наташа отвезёт их в аэропорт.

– А тебе пора на виллу, – напомнила она Ксане. – Возьми чек у таксиста, оплатим.

– Я лучше на автобусе.

– Ну, как знаешь.

Высадила Ксану на площади Риппон, выше за музеем была остановка автобуса. Ждать пришлось недолго, ехали быстро. Какие-то туристы вышли на остановке «Музей “Эрмитаж”». Уже через полчаса Ксана стояла перед воротами виллы «Орхидея». Дверь открыла всё та же улыбчивая филиппинка, она держала на руках белую собачку, настроенную сегодня меланхолически. Две другие крутились вокруг ног служанки, нетерпеливо повизгивая, – видимо, Ксана помешала процессу кормления. На столе красовался букет, составленный с полным пониманием дела – это вам не уличные клумбы набережной Уши.

Ксана потрогала лепесток бледно-розовой орхидеи, как дети тайком трогают музейные экспонаты. В папином музее ей больше всего нравилось касаться образцов, украшенных табличками «Не трогать!». Это почти всегда сходило с рук в обоих смыслах, но не приносило приятных впечатлений – только холод, неровная поверхность камня и страх, что сейчас за спиной вырастет Марианна Аркадьевна и зашипит змеёй: «Ты-то должна понимать!»

Ксана вздрогнула, услышав за спиной голос Влады:

– Красивые, правда?

Хозяйка была сегодня в тёмно-фиолетовом брючном костюме из велюра, эффектно перекликавшемся с букетом. Похоже на сцену из сериала, где герои, выясняющие отношения при помощи кулаков и пистолетов, всё равно одеты в единой цветовой гамме, сочетающейся, в свою очередь, с декорациями.

– Очень красивые.

– Я сама их составляю. У меня диплом флориста.

Ксана постаралась придать своей физиономии восторженное выражение.

– Хотите кофе?

– С удовольствием.

Влада кликнула филиппинку, и спустя несколько минут на столике появились уже знакомый кофейник, чашки, коробка шоколада и серебряный поднос с бисквитами. Вместе со всей этой красотой в комнату проникли собачки, закрутили небольшую пушистую вьюгу на ковре, но вскоре, утихнув, легли у ног хозяйки.

– Вы, наверное, думаете, зачем я попросила вас приехать… – начала разговор Влада, не делая попыток прикоснуться ни к шоколаду, ни к бисквитам. Ксана с набитым ртом кивнула: ещё как думаю! – Понимаете, я решила отложить на время все эти операции. Мне просто тупо страшно! Я тут почитала отзывы, посмотрела на все эти фотки – ну жуть ведь! Лиза, она же на полгода из жизни выпадает, лежит в клиниках на восстановлении. Потом шесть месяцев фоткается, везде ходит, ездит, а когда эффект пропадает, опять ложится в клинику. И ещё, Ксения, я боюсь наркоза. Я рожала под наркозом, так мне такие черти мерещились, что…

Она махнула рукой, как будто отгоняя этих чертей. И неожиданно улыбнулась:

– А давай на «ты» перейдём? Мы же ровесницы, я так думаю?

У Ксаны в сумке лежала медицинская карта, которую ей в самый последний момент на всякий случай отдала Наташа. Клиентка была ровно на шесть лет старше переводчицы. И выглядела на десять лет моложе.

На «ты» предлагали перейти многие, Ксана всегда соглашалась, зная, что всё равно съедет в разговоре обратно на «вы», как машина с пробитым колесом съезжает в кювет.

– Конечно, давай перейдём. – Тема ровесниц была обойдена дипломатичным молчанием.

Когда Влада улыбалась, под глазами у неё появлялись глубокие морщины. Ксана почему-то прониклась к этой женщине симпатией, хотя традиционно её чувство к богачам балансировало на грани между завистью и презрением. Владе не было нужды приносить домой сахар из кафе, и голову она моет не шампунем из гостиничных пакетиков, это уж точно. Она обучает сына в Швейцарии (и не знает названия города, где находится университет!), держит слуг и собак, составляет букеты из орхидей, может снять роскошную виллу на несколько месяцев. Жалеть её за морщины и несоответствие высоким критериям, установленным некой Лизой? А вот да, пожалела, потому что не бывает универсальных весов, где можно взвесить свою и чужую боль… И – промолчала.

– Ксюша, – ой, вот только не Ксюша, мысленно взмолилась переводчица, но Влада этого не заметила, – Ксюша, у меня к тебе есть очень деловое предложение. Мне здесь одиноко, а в Питер я пока возвращаться не могу… по некоторым причинам. Давай ты поживёшь со мной месяц в Дьяблере? То есть это даже не Дьяблере, а деревня в горах, повыше, с каким-то дурацким названием.

– Сернья? – охрипшим голосом спросила Ксана.

– О, ты классно знаешь Швейцарию! – Влада торопилась, боялась, что если она перестанет говорить, то Ксана тут же откажется от «очень делового предложения». Девичья привычка уговаривать мужчин. – Но сначала мы поживём неделю в другой деревне, здесь, у озера. Тоже какое-то странное название, я тебе потом скажу. Ты не думай, я тебе буду платить. – Она смотрела на Ксану с такой мольбой, что одна из собачек почувствовала напряжение момента и тявкнула, как бы присоединяя свой голос к хозяйкиному.

– А что мне надо будет делать? Переводить?

– Ой, да ничего не надо! Будем отдыхать как подружки. Купаться в озере, дышать горным воздухом. На процедурки походим. Тебе понравится!

– Мне надо подумать. Я с Наташей работаю этот месяц, там всё расписано вперёд.

– Сколько она тебе платит?

Ксана сказала.

– Я дам в два раза больше. И половину вперёд.

Влада подняла диванную подушку, вытащила оттуда книгу, заложенную ближе к концу билетом в Мариинский театр. «Паяцы», – прочитала Ксана, которой этот билет был вручен вместе с карандашом для подводки глаз – его выкатила из-под дивана одна из собачек.

– Пиши номер карты, – наседала Влада. – Я сразу же переведу деньги.

Ксана зажмурилась, представив, как одним махом выплатит хорошую часть оставшегося Долга. Но что делать с Наташей, с её агентством? У них контракт подписан. Новые клиенты, рекомендации – всё полетит к чёрту. Может, поговорить с Наташей по-человечески? Посоветовать Дусю, которая как раз сидит в своём Дижоне без работы? Дуся – отличный переводчик, она справится: чуть-чуть подтянуть терминологию – и дело в шляпе.

Ксана размышляла обо всём этом, а сама уже писала тупым карандашом на обороте билета (с необорванным «контролем») шестнадцать цифр своего счёта, которые знала наизусть (точно так же она знала наизусть, сколько денег там лежит – до копейки). Через минуту её телефон звякнул – это пришли деньги.

– Отлично! – ликовала Влада. – Завтра в три выезжаем на озеро. Мы тебя заберём, пиши адрес. А сейчас прости на минутку, мне в туалет.

Влада весело выбежала из комнаты, за ней потянулся живой пушистый поезд. В ужасе от того, что она сейчас сделала, Ксана машинально открыла книгу, где лежал билет, и увидела, что это старое, ещё советское издание Ильфа и Петрова. «Двенадцать стульев», «Светлая личность», «Шахерезада…», «Колоколамск»… Ближе к концу – «Прошлое регистратора загса», глава о Воробьянинове, не вошедшая в роман. На странице 495 Ксана вдруг споткнулась взглядом о знакомую фамилию: «Был 1913 год… Два молодых человека – двадцатилетний барон Гейсмар и сын видного чиновника министерства иностранных дел Далматов – познакомились в иллюзионе с женой прапорщика запаса Марианной Тиме и убили её, чтобы ограбить».

Долматов здесь был написан через «а», но по времени всё совпадает, а главное, тот Алек из Ксеничкиных дневников тоже был сыном видного чиновника царского МИДа.

Вернулась Влада.

– Любишь читать? – простодушно спросила она, глядя, как её новая высокооплачиваемая подруга сидит над книгой с перекошенным лицом. – Это я у папаши забрала. У нас была суперская библиотека, особенно по тем временам! Знаешь, как он говорил? «Не могу, Владуся, без книжек. За день набегаешься, устанешь, а вечером возьмёшь книгу – и тут же засыпаешь!»

Вилла «Роза Ивановна»

Лозанна, март 1899 г.

Голубой цветочек, что пробивается сквозь камни мостовой, невелик и не так хорош собой, как садовые розы, зато полон радости жизни. Такие цветочки растут в Лозанне повсюду, Ксеничка видала их ещё в прошлом году, и вот сейчас они появляются снова. Тогда ей, впрочем, было не до цветочков. Вот так просто взять и услышать: собирайся, мы едем в Лозанну! Неизвестно, чего было больше, радости или страха.

Выехали очень рано, заняли два место в ландо спиной к кучеру. Лошади ехали нескоро, но дружно. На переднем сиденье полулежала в подушках красавица англичанка. Она была очень бледна, глаза полузакрыты, дышала с трудом. Её поддерживала монахиня в сером платье. Когда Лёвшины вышли из ландо, мама сказала: англичанка при смерти.

– Не дадут человеку уйти спокойно! Трясут по пыли. Владельцы санаторий не хотят, чтобы у них умирали. Когда больному становится хуже, доктора начинают убеждать его переменить место, будто ему там лучше станет. Вот везут её куда-то умирать. Довезут ли ещё!

В Эгле сели в поезд. На всём пути до Лозанны их провожали горы. Слева блестела водная гладь озера, справа взбирались вверх нелюбимые Ксеничкой виноградники. Лозанна оказалась довольно большим и оживлённым городом. Ксеничка по детской привычке услышала в его названии «лозу» и ненавистное тёткино имя – Анна. Никогда не назову так дочь, решила девочка, ступая на перрон вокзала, который стоял ровно посередине между собором и озером.

Ксеничка смотрела по сторонам во все глаза. Высокие пятиэтажные дома одинаково серые, слева много вывесок – пансионы, пансионаты для девиц, отели. Справа, на другой стороне улицы, – садики, за ними в глубине красивые дома разной величины. Мама объяснила, что это виллы. На одном из больших серых домов надпись: «Ортопедический институт доктора Шольдера». И тут Ксеничка начала трусить. Как-то уж слишком серьёзно всё это было, не так, как вначале.

Из вестибюля попали в большое помещение, направо был огромный зал. Доктор Шольдер принял их сразу, это был высокий благообразный немецкий швейцарец с русыми волосами и бородкой. Сравнительно молодой, лет тридцати пяти на вид. Лицо какое-то грустное. Рядом с ним – стройная девушка с правильными чертами лица. Чёрные брови почти сходятся на переносице.

Начался осмотр, потом деловой разговор.

– Целый год! – вздохнула мама. – Где я её устрою? Мне теперь же надо уехать.

– А madame votre mère[8] не согласится взять вторую девочку? – спросил Шольдер девушку с бровями. – Ведь mademoiselle Дютуа скоро кончит лечение.

– Думаю, что согласится.

– Ну вот и хорошо! Можете быть спокойны, madame, за вашу девочку. За ней будет хороший уход. Тем более mademoiselle Lacombe, – он обернулся в сторону девушки, – моя помощница. Ваша дочь нуждается в особом режиме, она будет следить.

Взглянул на Ксеничку добрыми глазами:

– Здесь есть девочки вашего возраста, у вас будут подруги.

Мадмуазель Лакомб объяснила маме, куда идти:

– Совсем близко, улица des Fleurettes, третий дом с угла внизу.

– Красивая девушка, – сказала мама, выходя.

– Разве? А брови до самого носа.

– Это брови птичкой, очень оригинально. Нет, хороша, очень хороша!

Fleurettes – маленькая узкая улочка, справа и слева садики, ещё все в цветах. В глубине – двух– и трёхэтажные дома, и на чугунных решётках надписи: вилла такая-то. Одни действительно красивой архитектуры, другие совсем обыкновенные, с балконами в каждом этаже. А вот и нужный дом – узкий, трёхэтажный, в глубине довольно большого садика. Villa Rosa Ivanovna – прочитала Ксеничка.

– Мама! «Роза Ивановна»?!

По узкой, усыпанной гравием дорожке добрались до обратной стороны дома. Отворила сама мадам – седая, длинные букли по обеим сторонам лица. Старая, но красивая, как дочь, только ростом пониже. Юлия Александровна объяснила цель визита, и дама, глядя на Ксеничку, улыбнулась. Прошли в гостиную. Там стояла зелёная с широкими полосами мебель, всюду цветы. Уютно. Мама с хозяйкой разговаривали, потом пошли смотреть комнату, где будет жить Ксеничка. С ними поздоровалась невысокая молодая девушка, почти подросток, в нижней юбке и лифчике. Волосы у неё были мокрые, она их тщательно обсушивала; большие карие глаза и слегка вздёрнутый нос. Мама просияла:

– Как я рада! Вы моете голову! А я так боялась, что мою дочь, по швейцарскому обычаю, будут чесать частым гребнем. У швейцарцев такие плохие волосы!

– Наша мама англичанка и приучила всех нас мыть голову, – ответила девушка.

Взрослые оставили Ксеничку с ней, а сами пошли договариваться, как видно, об оплате. Девушку звали на английский лад Ellen или Nell, но по-английски она не говорила. Ей оказалось двадцать три года (Ксеничка думала, что пятнадцать!), а старшей сестре Маргерит, той, что с бровями, – двадцать шесть.

– Будешь спать в моей комнате, – сказала Нелл. – У нас живёт девочка твоих лет, Cécile, но она уже кончает лечение и через месяц уедет. Сесиль поехала на воскресенье к родителям и задержалась. Но у тебя будет подруга, une petite amie.

Вошла мама с хозяйкой и Маргерит – видно, она уже завершила работу. Лицо у Юлии Александровны было невесёлое, задумчивое.

– А как же с церковью? – вдруг спросила она. – Здесь есть православная церковь?

Оказалось, что такая есть только в Женеве.

– Как же быть? – Пауза.

– Да очень просто, – зазвучал решительный голос Маргерит. – У нас дети по воскресеньям ходят в воскресную школу, почему бы ей с ними не ходить? Евангелие ведь одно, что по-русски, что по-французски. Я поговорю с monsieur Dupont.

Так было решено оставить Ксеничку в Лозанне на год. Всю обратную дорогу мама молчала, от расспросов отмахивалась. Только на вопросы, как это Маргерит двадцать шесть лет, а она на старую деву не походит и не замужем, Нелл – двадцать три, а мать с ней говорит так, будто она ещё девочка, Юлия Александровна ответила:

– За границей в семнадцать лет, как у нас, замуж не выходят. Многие девушки работают и копят деньги на приданое. А у Нелл уже есть жених.

На горах прожили ещё с неделю. Мама ежедневно гуляла с Ксеничкой, ходили в Сепэ и к Латинскому мосту. Как-то зашли в лавку, и мама долго о чём-то спорила с лавочником, вертела в руках коробочку из толстого стекла с грубым рельефом. Ксеничка зевала по сторонам. Наконец мама махнула рукой и отошла от прилавка с огорчённым видом. Около стеклянной коробочки лежали две толстенные плитки дешёвого шоколада.

– Зачем тебе эта коробочка?

– В том-то и дело, что без той уродливой маслёнки он шоколада не продаёт! Я хотела привезти в Полтаву шоколад детям хозяйки, но с маслёнкой очень дорого. Шкуру готовы с приезжающих содрать!

Ксеничка подумала: «Это мне она хочет купить шоколад, потому что оставляет меня одну, а денег у мамы ведь мало. Значит, она меня любит…» И так ей стало хорошо на душе, хотя было и тревожно – разлука висела над головой. С одной стороны, любопытно и возвращаться в Полтаву не хочется. С другой стороны, чужие люди, какое-то непонятное лечение, одна не то что в чужом городе – в чужой стране! Дедушка и бабушка в счёт не шли. Если бы они жили в Лозанне, Ксеничке только хуже было бы – ходить к ним и видеть их равнодушные лица. Лёля? Сестра для него почти ничего не значит…

Накануне отъезда, вечером, прощались с бабушкой и дедушкой. Александр Александрович подал внучке руку, она сделала реверанс. Расставания мамы и отца с Лёлей Ксеничка не видела. Втроём заняли ландо, потом по уже знакомой дороге ехали поездом в Лозанну. Отец был с Ксеничкой ласков, и ей было жаль его. Чувствовалось, как он рад, что отбыл швейцарскую ссылку, как бодрится. Простился он с дочерью тепло. Напомнил, что она теряет год учёбы, поэтому должна хорошенько заниматься сама – учебники пришлют. Потом вручил Ксеничке целую пачку «открытых писем», где его красивым мелким почерком был написан русский адрес, и потребовал, чтобы каждое воскресенье она отправляла одну открытку.

И вот Ксеничка идёт с мамой по Лозанне навстречу неизвестному будущему. Её вещи в небольшом чемоданчике несёт мама. Улица Флеретт очень близко от вокзала, а дом находится рядом с полосой отчуждения. С крыльца видна насыпь, телеграфные провода, вот с шумом пробегает поезд… Торопиться нет надобности, поезд на Базель уходит вечером, но Юлия Александровна спешит, видимо, хочет сократить волнующий момент. Торопливо даёт какие-то инструкции хозяйке, а мадам Лакомб улыбается заученной улыбкой:

– Не беспокойтесь, она будет чувствовать себя как дома. Пишите, всё выполним.

Мама растерянно смотрит на Ксеничку:

– Надо присесть на дорожку.

Лакомбы в недоумении: им неизвестен этот русский обычай.

– Ключ от чемодана чуть не забыла! – Мама вручает Ксеничке маленький ключик, крестит её, целует и убегает так быстро, что дочь не успевает опомниться.

Ушла! Что же теперь будет? Но вот ласковая и твёрдая рука Маргерит берёт девочку за плечо.

– Пойдём, я тебе покажу озеро.

– Женевское? – сквозь слёзы бормочет Ксеничка.

– Это женевцы его так зовут. Лозаннцы – патриоты. Мы называем его Леман. – Она уже увела Ксеничку на улицу. – Пляж недалеко. Слава богу, пока ещё нет набережной, но, конечно, со временем сделают, и тогда конец этой красоте.

– А почему вилла зовётся «Роза Ивановна»?

Маргерит рассмеялась:

– Роза Ивановна – владелица дома, она живёт в третьем этаже. Была гувернанткой в России, скопила денег на приданое и вышла замуж. Потом купила этот дом. Она говорит, что Розой Ивановной её звали в России. Препротивная личность! Ты в сад не ходи. По контракту разрешается в нём гулять, но мы стараемся иметь поменьше дел с хозяйкой и с веранды не спускаемся.

Ксеничка не сразу заметила, как вместо тротуара они перешли на узкую тропинку. По обе стороны росли высокие деревья, и девочка с радостью узнала грецкие орехи, как в Полтаве у Гординских. Только здесь их было много – домов не видно!

– А это какие деревья?

– Каштаны.

На земле валялось множество бугристых лакированных каштанов. Ксеничка хотела рассмотреть поближе и подняла один, но Маргерит тут же схватила её за руку:

– Что ты делаешь? Разве можно брать чужое? – На лице её был испуг.

– Я только посмотреть.

– Нельзя, нельзя! У этих деревьев есть хозяева. Что, если бы они увидели! Хоть один орех возьмёшь – всё равно что воровство.

Ксеничку очень задело, что её могут заподозрить в воровстве, она даже собиралась всплакнуть, но Маргерит быстро перевела разговор на другое. Стала рассказывать, что они не швейцарцы, а французы, из Дижона. Мама – англичанка, но по-английски они не хотели учиться и почти ничего не знают. Отец был сперва учителем, потом они открыли пансион и жили очень хорошо. Она и Нелл младшие сестры, а ещё есть три старших и брат. Берта и Луиза вышли замуж за немцев, Берта – за дипломата, она очень красива, посмотришь потом на её фотопортрет в столовой. Муж её очень богат, а детей у них нет, Берта слишком красива (этого Ксеничка не поняла). Сейчас они уехали из Берлина на острова Самоа – это немецкая колония в Тихом океане, мужа Берты туда назначили уполномоченным. Природа и климат там замечательные, но очень скучно. Недавно Берта писала, что они сделали приём в честь местного царька и он после каждого блюда страшно икал. Берта удивилась и встревожилась, но ей объяснили, что таким образом дикари выражают свою благодарность и удовольствие. А Луиза познакомилась со своим мужем в Берлине, когда приехала в гости к сестре. Он объяснился ей в парке – Маргерит сказала какое-то некрасивое название вроде «Бисдорф», – и потому они назвали так своего сына.

– Как? Именем парка?

– Ну что ж такого. Назвать можно как угодно. У него есть и христианское имя. Вот у меня, например, пять имён – Маргерит-Фанни-Луиза-Мария-Христина.

– А третья ваша сестра?

– Да, Сесиль! Очень хорошая и хорошенькая. Она живёт в Пайерне – это маленький город не очень далеко отсюда. Её муж – пастор, у них двое детей.

Маргерит замолчала. Они уже подходили к вилле «Роза Ивановна», так и не посмотрев озера.

Нелл встретила их восклицанием:

– Как вы долго! Представь себе, только вы ушли, вернулась мама девочки. Она забыла связку с ключами. Мы просили её подождать, но она сказала, что муж себя не слишком хорошо чувствует, она очень торопится и не хочет расстраивать девочку.

Ксеничка, конечно, огорчилась. Мама была тут, а она её не видела! Стало опять страшно. Подали ужин, а потом мадам сказала, что девочка, должно быть, очень устала и ей надо скорее спать.

Но Ксеничке было не до сна. Хорошее, грустное и неведомое переплелись в её сознании. Она думала об отце и маме. Родители проедут от неё совсем близко, она будет ждать, когда пройдёт их поезд. Ксеничке не приходило в голову, что колея за домом ведёт не обязательно в Базель и что поездов вечером может быть много… Когда она перебирала свои вещи, то нашла две толстенные плитки шоколада, которые мама не могла купить из-за принудительной маслёнки. Значит, мама ещё раз ходила к лавочнику и он согласился продать отдельно. От радости, что мама её любит, и от благодарности она была готова плакать…

В комнате было темно, почти как в Сернья. Вдруг загрохотал поезд. Сейчас папа и мама едут мимо, решила Ксеничка, и глаза её налились слезами. В это время дверь отворилась, вошли мадам Лакомб и Нелл. Ксеничка притворилась спящей. Они говорили шёпотом.

– У девочки почти ничего нет, – встревоженно сказала мадам. – Немножко белья, две пары новых чулок, какие-то кофточки и ни одного приличного платья.

– Мадам оставила немного денег, кроме платы за пансион.

– Да, но это на крайний случай и на уроки музыки. Просила экономить. Elle a des difficultés[9]. Столько больных в доме!

– Девочку надо одеть, – решительно сказала Нелл. – Пошить платье у хорошей портнихи, чтобы хватило надолго. Уроки музыки подождут.

Убийство стареющей куртизанки

Лозанна, август 2017 г.

Наташа была в ярости, но Ксана ничего другого от неё и не ждала, поэтому не спорила.

– Не надейся, что я тебе оплачу все эти дни! В контракте чётко прописано, что ты должна…

Ксана кивала, соглашаясь: конечно, никакой оплаты, она всё понимает. И вот телефон Дуси, она с ней вечером списалась, та готова выехать в Женеву ближайшим поездом.

– Эта Дуся такая же ненадёжная? – поинтересовалась Наташа более мирным тоном.

Ксана стала горячо расписывать достоинства коллеги, преувеличила если только самую малость. Они с Дусей вместе работали на ярмарке медицинских товаров, подменяли друг друга, а когда Ксане пришлось отлучиться, Дуся безропотно отработала за неё презентацию новейшего стоматологического кресла. Чуть полноватая, жизнерадостная, с красивой улыбкой, Дуся была из тех, кого приятно вспоминать даже после самой короткой встречи.

– Лично я тебя больше не найму, – Наташа вновь закипятилась, – даже не рассчитывай.

– Я не рассчитываю. Сама прекрасно понимаю, как это выглядит. Но мне очень нужны деньги, причина только в них.

– Причина всегда в них. По-хорошему, надо бы с тобой судиться или внести в чёрный список!

– Но ты не будешь.

– Нет, не буду.

– Ты хороший человек.

Наташа что-то буркнула, вернула ключи и начала быстро писать в телефоне: текст она набирала, как подросток, большими пальцами.

– А насчёт этой Орхидеи из Питера я бы на твоём месте хорошо подумала. Она тебя для забавы нанимает, а когда ты ей надоешь, выбросит на улицу вместе с чемоданчиком. Помнишь фильм с Пьером Ришаром?

Ксана помнила. Она смотрела «Игрушку» в кино вместе с папой, потом ещё раз ходила на него же с Варей и, спустя какое-то время, с Княжной. Фильмы тогда шли в кинотеатрах по многу месяцев, и никто не видел ничего зазорного в том, чтобы смотреть одно и то же.

Сразу после Наташиных слов позвонила Дуся – она купила билет, будет в Лозанне не позднее завтрашнего вечера.

– Хорошо, что завтра воскресенье. Я как раз хотела дать тебе выходной, – заявила Наташа. Она немного успокоилась, но время от времени поглядывала на Ксану с досадой, как на спущенное колесо. Высадила её около дома ровно в шесть, дождалась, пока та вынесет чемодан, забрала ключи и газанула не попрощавшись.

Могло быть и хуже, подумала Ксана, я действительно кругом виновата. Надо будет встретиться потом с Дусей, угостить её кофе, поблагодарить… Дуся, впрочем, сама её без конца благодарила по телефону: «Представляешь, три месяца сижу без работы, уже начала думать, может, в Россию податься, – и тут ты звонишь, как чувствуешь!»

До приезда Влады оставался целый час, и Ксана пошла вместе с чемоданом в магазин ОТТО’S, где продаются дешёвые товары с уценкой. Купила Андрюше чёрную флисовую кофту на молнии, размер XXL – он сильно поправился в последнее время от всех этих препаратов. В продуктовом отделе взяла пакет чипсов и банку Dr. Pepper. Ужин.

Напротив ОТТО’S зеленел сквер, откуда, как подозревала Ксана, должны быть видны озеро и горы. За всю эту неделю она так ни разу и не перешла через улицу – то было некогда, то уже поздно, то темно. Только сейчас, с чемоданом в одной руке и пачкой чипсов в другой, нажала кнопку светофора. Минуты три ждала, пока загорится зелёный сигнал. Чемодан грохотал колёсиками по асфальту, Лозанна, уже готовая к вечернему отдыху, поморщилась, как человек, которому мешают спать посторонние звуки.

Верхняя терраса сквера напоминала аллею. Деревья стоят друг от друга на почтительном расстоянии, скамейки поставлены так, чтобы можно было с полным комфортом любоваться линией гор, напоминавших сегодня какой-то сложно построенный график. Скамейки, конечно, заняты. Ксана докатила чемодан до фонтана, поставленного в центре террасы; посреди воды пыталась подняться с колен скульптурная лошадь.

– Здравствуй, лошадка, – сказала Ксана. Все последние годы она чувствовала себя именно такой лошадью, упавшей на землю и запутавшейся в собственных ногах, но не теряющей надежды подняться. Голову, во всяком случае, держала гордо.

Влада приехала минута в минуту, была весёлой и нервно оживлённой. Ксану кольнула мысль: а вдруг она действительно наскучит Владе и уже через неделю получит расчёт? Надо быть очень внимательной, предупредительной, интересной, как-то развлекать её. Боже мой, Ксана никогда ничем таким не занималась, если не считать Андрюши, но это совсем другое дело.

– Даника уже навела порядок, дом отличный, тебе понравится, – щебетала Влада, разворачиваясь, чтобы спуститься к озеру. Видно было, как ей нравится водить машину, красивую и дорогую (в марках Ксана не разбиралась).

Даникой звали филиппинскую служанку, клички собак – Маэстро, Лори, Евангелина. Надо запомнить. Миновали поворот к клинике и спустились вниз. Деревня называлась Этуа. На слух звучит как «А ты?» (Et toi?) в переводе с французского.

– А ты что сказала этой Владе? – спросила мама вчера вечером по телефону. – Неужели согласилась?

И, услышав ответ, расстроилась:

– То есть тебя ещё неделю не будет…

– Зато я Владимиру Степановичу деньги прямо сейчас перевела. Можно будет два месяца жить спокойно.

– Жить спокойно – это не про нас… – вздохнула мама. Ксана ждала несколько больших восторгов, но так устала, что даже обидеться не смогла: на это тоже нужны силы. И потом, мама устаёт ещё сильнее…

Дом в Этуа в сравнении с виллой «Орхидея» был меньше и, как показалось Ксане, уютнее. Одна из стен обвита красноватыми листьями плюща, напротив входа – живая беседка из шпалерных роз. Даника, приветливо улыбаясь, повела Ксану в её комнату, прохладную, с белёными стенами и дубовой кроватью.

На тумбочке – графин и стакан, на полках – книги на французском, а на письменном столе – вот радость! – листок с паролем от вайфая. Рядом – собственная ванная. Чистые полотенца всех размеров скручены аккуратнейшими рулетиками. Ужин, сказала Даника, будет ровно в восемь, так что можно разобрать вещи и немного отдохнуть. Ксана и не подумала ничего разбирать, вместо этого она подключилась к интернету и набрала в поисковике фамилию, не дававшую покоя со вчерашнего дня, – «Марианна Тиме».

Гугл выдал несколько ссылок, Ксана кликнула по самой первой и открыла статью из «Коммерсанта» за 2002 год под названием «Сенсация сезона». Автор, Лев Лурье, пересказывал современным читателям события 1913 года в Петербурге. Трёхсотлетие дома Романовых, массовое отравление рыбой, выставка канареек… Ксана мельком проглядывала текст в поисках знакомых фамилий. Вот же она, Марианна Тиме!

«13 января 1913 года около 11 часов утра швейцар доходного дома по Кирочной улице, 12, услыхал душераздирающие крики. На помощь звала горничная из квартиры в бельэтаже. Там посреди гостиной, окровавленная, лежала её хозяйка. Рядом с жертвой остались орудия преступления: топорик и стальной прут со свинцовым шариком на конце. Швейцар вызвал полицию; сосед по подъезду, доктор Фридман, оказал первую помощь, но через несколько часов несчастная скончалась в Мариинской больнице.

Выяснилось, что убитая Марианна Тиме, 41 года, родом была из Варшавы и выступала на столичной сцене. Плохая актриса, но весьма привлекательная женщина, Тиме с успехом исполняла роль femme fatale: три её поклонника покончили жизнь самоубийством. Одно время Тиме была на содержании у богатого подрядчика Кускузева, который подарил ей состояние, а незадолго до своей гибели вышла замуж за железнодорожного служащего, но имела связи и вне брака.

Четырёхкомнатная квартира Марианны Тиме вся была перерыта: кто-то обыскивал шкафы, столы, буфет. С пальца жертвы с кожей было сорвано кольцо. Горничная показала, что в последнее время барыню посещали два модно одетых молодых человека. В ночь перед убийством один из них ночевал у хозяйки».

Сыщики вскоре вышли на сына ветерана дипломатической службы Александра Долматова, действительного статского советника. Сведения, собранные о Долматове-младшем, были для него неблагоприятны. Службой он явно пренебрегал. 26-летний потомок древнего дворянского рода, он окончил одно из самых привилегированных учебных заведений России – Училище правоведения. Служил в секретном отделе Министерства иностранных дел с окладом 104 рубля в месяц. В 14 лет уже имел любовниц, с семнадцати регулярно пил, большую часть времени проводил в загородных садах и на скетинг-ринге. Был должен разным лицам около 40 тысяч рублей.

Долматов был опознан свидетелями, были допрошены и его несчастные родители. Они показали, что их сын последнее время вёл крайне беспутный образ жизни, из-за чего ему было отказано в доме. Он постоянно проживал в гостинице «Франция» вместе с другом детства бароном Владимиром Гейсмаром. Седьмого февраля подельники были арестованы и сразу начали давать показания. Огромные долги приятелей умножились после того, как Долматов завёл роман с француженкой Лео Дюлюк. Драгоценности, букеты после каждого спектакля, квартира – всё требовало денег, денег и денег… Поначалу удавалось жить в кредит, затем Долматов и Гейсмар ввязались в мошенническую аферу, дела их шли всё хуже.

«В настроении, близком к отчаянию, – читала Ксана, – бродили приятели по столичным улицам. Тогда-то они и заприметили эффектную шатенку, разглядывавшую драгоценности у витрин Гостиного двора. Безупречно говоривший по-французски Долматов представился Марианне Тиме иностранным туристом Жакобом, малообразованный Гейсмар – его русским спутником. Без труда завязав знакомство, они отправились в кинотеатр “Кристалл-Палас”, где посмотрели фильму “Роковая страсть”. Затем были завтраки в ресторане “Вена”, поездки на острова. На третий день Долматов стал любовником Тиме, а в магазине “Пек” на Малой Морской был приобретён топорик.

Стареющую куртизанку погубили серьги с крупными бриллиантами. Приятели решили убить её, серьги продать, а на вырученные деньги уехать на кофейные плантации Бразилии, о которых читали в детективном романе. В первую ночь у Долматова не хватило духу убить Тиме, и Гейсмар вызвался ему помочь. На следующее утро он зашёл за Долматовым. Когда хозяйка отвернулась, Гейсмар нанёс ей удар металлическим прутом по голове, а Долматов довершил дело топориком. Серёг убийцы не нашли, а за кольцо, снятое с пальца, выручили 145 рублей и отправились на охоту.

Через пять месяцев, 27 мая, партер и хоры Петербургского окружного суда были заполнены обворожительными дамами, в воздухе носился тонкий аромат духов. Выслушав 38 свидетелей, суд приговорил Долматова к 17, а Гейсмара – к 15 годам каторги, которую они отбывали в Шлиссельбургском централе. После Февральской революции ворота тюрем Российской империи распахнулись, на свободу вышли и политические, и уголовные заключённые. А в октябре семнадцатого Долматов и Гейсмар уже разъезжали по Петрограду в автомобиле Придворного ведомства. Светские сезоны и рождественские праздники для Петербурга закончились».

И статья тоже закончилась – на этих словах.

Ксана вытерла лоб, ладонь стала мокрой от пота.

Судя по всему, один из убийц – тот самый кузен Алек, оговоривший Ксеничку Лёвшину перед дедом. Любовницы с четырнадцати лет? Хладнокровное убийство «стареющей» (Марианна Тиме была моложе Ксаны) куртизанки ради колечка, снятого с руки вместе с кожей? Шлиссельбургский централ?

Неудивительно, что Ильф и Петров упомянули в своих дневниках эту историю – она наделала в Петербурге много шума. Высокомерная тётя Анета и её муж Александр стали «несчастными родителями», отказавшими Алеку от дома. Знала ли Ксеничка Лёвшина о «подвигах» двоюродного брата? Будет ли об этом сказано в других дневниках, последует ли продолжение? Ксана дёрнула себя за ухо: с чего вдруг увлекаться расследованием, если к ней это не имеет ровно никакого отношения? Будь Ксеничка её бабушкой, можно было бы провести связь между тем, что случилось у них дома, и давними грехами деда, пусть даже троюродного. Вроде бы все мы платим по семейным счетам: предок приобрёл в магазине топорик, от удара которого погибнет не только Марианна Тиме, но и ни в чём не повинный Димка, а за ним и Андрюша… Но с чужим наследством должны разбираться Ксеничкины внуки.

Она говорила себе все эти разумные слова, а сама при этом размышляла, как попасть в городской архив Лозанны и найти сведения о пансионе сестёр Лакомб и Ксении Лёвшиной. Интересно, Влада будет давать ей выходные? Они ведь с ней ни о чём не договорились! Ксана так размякла, когда на счёт упало две тысячи франков, что не поинтересовалась ни обязанностями, ни правами – и это она-то, дотошно исследующая в контрактах даже самые мелкие буквы…

В комнату постучала Даника: ужин на столе! Ксана поставила раскалённый телефон на зарядку и вышла из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь, как будто боялась разбудить кого-то невидимого.

Этуа лежит прямо над озером, горстка домов просыпана среди полей и виноградников. Здесь есть большой торговый центр, куда приезжают за покупками жители соседних деревень. Есть два каменных фонтана с питьевой водой – один из них льёт воду начиная с XVIII века, а ещё в Этуа, говорят, жил Райнер Рильке.

Влада сказала, что выбирала дом наобум – предложений было немного, ведь операции она решила отменить в последнюю минуту.

– И теперь не знаю, правильно ли сделала, – сокрушалась хозяйка, разглядывая себя в зеркале.

У Ксаны давно настал тот возраст, когда все новые люди напоминают тени прошлого – для каждого найдётся двойник, всякий напоминает уже виденного: не чертами лица, так манерой говорить, не смехом, так запахом, не повадками, так ухватками. Влада была вылитая Варя, подруга детства, пребывавшая в вечных сомнениях по любому поводу и каждый раз боявшаяся продешевить, наделать глупостей. Черта была раздражающая, но сходство успокаивало – ведь если хотя бы примерно поймёшь, как устроен человек, то сможешь с ним ладить.

– Сегодня поедем купаться, – сказала Влада. – Умеешь на велике?

Ксана чуть не поперхнулась чаем. Во-первых, велосипед – велик! – совершенно не подходил холёной красавице Владе – ей бы карету или в крайнем случае кабриолет. Во-вторых, Ксана после приснопамятных уроков с мамой ни разу не пыталась оседлать двухколёсное чудище. Ольга, «восьмёрка», тенистый двор на Шаумяна, вредные девочки, папа играет Шопена, ветер выдувает штору из окна – всё это вмиг пронеслось перед Ксаной, и лицо у неё стало, по всей видимости, такое странное, что хозяйка заволновалась:

– Эй, ты чего?

– Да так. Детская травма. Я упала с велосипеда, когда мне было десять.

– Ну вот, – расстроилась Влада. – А я с детства обожаю! Тут есть спортивный, есть попроще. Давай ты всё-таки попробуешь. Не сильно тогда травмировалась? Ногу, что ли, сломала?

Слово травма Влада поняла на свой лад. И дала понять, что от велика не отвертеться. Иначе, подразумевалось, неясно, за что платить (явно не за то, чтобы Ксана сидела в своей комнате, проводя изыскания в гугле!). Велосипед, который попроще, был выкрашен в тёмно-лиловый цвет и рядом со вторым – мощной машиной, хоть сейчас на Тур-де-Франс – выглядел игрушкой. Ксана осторожно, как к дикому коню, подошла к нему и, взобравшись на сиденье, проехала несколько метров.

Влада начала аплодировать:

– Ну, вот видишь! Ничего страшного. И даже если ты упадёшь, тут рядом столько клиник – сразу же к доктору!

Ехали медленно, точнее, Ксана ехала медленно, приноравливаясь к велосипеду, Влада то обгоняла её, то снова возвращалась, вела себя лихой спортсменкой и, как мальчишка, то и дело бросала руль. Но и у Ксаны дело заладилось – даже странно, почему она в детстве так не любила велосипед.

Небо над головой было исчёркано белыми инверсионными следами – самолётная графика. Справа тянулись поля с золотыми колосьями, зрелыми, тяжёлыми даже с виду. Слева убегали вверх виноградники. В Бушийоне пристегнули велосипеды к деревьям у часовни. Людей на пляже было немного, больных – вообще никого. Влада плескалась с удовольствием, Ксана тоже наслаждалась этим счастливым днём, выпавшим случайно из буден, как коллекционная монетка выпадает со сдачей тому, кто её не ждал. Потом загорали на камнях и разговаривали. Точнее, говорила Влада, ей нужно было рассказать Ксане так много всего! Она вела себя так, будто они сто лет знакомы и ещё сто не виделись.

Главным героем историй был, конечно, муж. Его зовут Пётр, у него куча разных бизнесов и, главное, связи, за которые многие готовы убить. Не Петра, конечно, убить, хотя ему тоже угрожали в своё время. Когда Пашка (сын, ныне студент безымянного университета в Швейцарии) был мелким, они гуляли в парке с двумя охранниками. Потом был поджог офиса, одного из охранников ранили шилом, в другого стреляли. Но это девяностые, надо понимать. Ксана очень хорошо понимала про девяностые, но не перебивала, слушала. Это была её обязанность – слушать. Не переводить, не развлекать, а главным образом слушать и вовремя кивать, делая соответствующее выражение лица. Изумление, восторг, ужас. Зависть, восторг, сочувствие.

– Когда мы познакомились, Пётр уже был на коне. А сейчас он вообще в списке «Форбс», и на него теперь тоже охотятся, но уже не бандосы, а девки. Не знают, дуры, что у него серьёзные проблемы с бизнесом… Большой бизнес – большие проблемы.

– Так, может, лучше не оставлять его одного в Петербурге? – осторожно спросила Ксана, потому что здесь явно была свободная строчка для её реплики.

– Я и так не оставляю. Но нельзя же показываться ему после операции! Я ведь не знала, что испугаюсь и не решусь…

Влада сорвала травинку и задумчиво покусывала её, а Ксана подумала, что в Европе никто не рвёт траву, чтобы её в задумчивости покусывать, – это память советского детства…

– Я по молодости работала санитаркой в госпитале, – продолжала Влада, не вынимая травинку изо рта. – И у нас был такой хирург, золотые руки, сейчас в Израиле работает, так вот он всегда говорил: оперативное вмешательство – только по жизненным показаниям! Почему-то я это вспомнила. У меня же нет жизненных показаний!

– Ты всё правильно сделала, – сказала Ксана. – Не нужны тебе никакие операции. Выглядишь замечательно! Лет тридцать можно дать.

Влада расстроилась:

– Я думала, двадцать пять.

К ним подошла немолодая дама в глухом купальнике тёмно-красного цвета. Спросила по-французски: не знают ли они, где здесь туалет? Ксана ответила, что выше по дорожке справа стоит бетонный домик (в прошлый раз Наташа и Лида там переодевались).

– Как ты шпаришь на ихнем! – восхитилась Влада. – Вот мне бы так тоже! Но я даже английский толком не выучила.

– Давай я буду с тобой заниматься! – загорелась Ксана. Это было бы прекрасное решение вопроса о должностных обязанностях. – За месяц можем много успеть.

– Ой, как здорово! Давай!

– Я дипломированный преподаватель, – зачем-то стала объяснять Ксана, хотя было видно, что Владе на это глубоко наплевать.

Они ещё раз окунулись, поплавали в озере вместе с отражениями гор, а потом Влада постелила на траве пушистые полотенца и крепко уснула, раскрыв рот и похрапывая. Ксану тоже клонило в сон, в голове, как бывает во время дрёмы, клубились обрывки мыслей, не связанные друг с другом воспоминания. Они пересекались и расходились в стороны, как белые следы самолётов в небе.

Наташа.

Долг.

Андрюша.

Танечкино лицо, когда она говорила: «Не волнуйся, я обо всём позабочусь».

Танечкино лицо, когда она говорила: «У меня не получилось обо всём позаботиться, прости, пожалуйста».

Папа.

Княжна.

Димка.

Следователь Валентин Петрович.

Май 1987 года.

«Немножко выпила»

Свердловск, май 1987 г.

Старый дневник Ксаны

Мама на день рождения подарила мне купленный ещё осенью в Эстонии купальный халат – белый, из тонкой махровой ткани, весь украшен яркими надписями, видимо, на эстонском языке: Sinine, Punane, Roheline[10]. Не знаю, что это за слова. Возможно, имена. Или названия цветов. Довольно глупо носить одежду, на которой написаны непонятные слова, но халат очень красивый, к тому же с капюшоном. Вот такой я получила подарок на день рождения. А Варе в этом году подарили электронные ручные часы и плеер с наушниками. Это я просто так, для сравнения.

Княжна явилась вечером, когда мы отмечали день рождения с мамой и папой; я была совершенно не в настроении, чтобы звать ещё каких-то гостей. Я сразу увидела, что она пьяная, не хотела пускать её в квартиру, но тут в коридор выбежала мама.

– Ира, проходи. Ксана, срочно закрой дверь.

Княжна нетвёрдым шагом проследовала в гостиную, и там её вырвало прямо на ковёр. Это было отвратительно! Мама заставила Иру пойти в ванную, чуть ли не сама её вымыла и дала мой новый халат! Я иногда совершенно не понимаю своих родителей. Ира несколько часов спала в Димкиной комнате и только ночью вышла оттуда, как привидение.

– Поздравляю с днём рождения, – сказала она шёпотом. И вручила мне серебряный браслет – какой-то весь замысловатый, с камушками. Сразу видно, что не новый.

– Ты не сердишься, что я, это самое, немножко выпила? – спросила Ира, и я поразилась тому, как она была похожа в этот момент на свою маму.

Она, конечно, осталась у нас до утра. Её мутило, не спалось, поэтому она и мне не давала спать, рассказывала, что стащила у отца бутылку водки «Пшеничная» и пила прямо из горла. Пустую бутылку выбросила в окно.

– Зачем? – не понимала я.

– Чтобы отец не заметил.

– Да нет, я не про то. Зачем ты пила водку?

Княжна посмотрела на меня снисходительно, как взрослая женщина на младенца.

– Бывают в жизни такие моменты… А! Ты всё равно не поймёшь!

Она заставила меня надеть браслет на правую руку и без конца повторяла:

– Смотри, какой красивый! Камушки прямо играют!

– Откуда ты берёшь все эти украшения? – спросила я.

Ира тут же окрысилась:

– От верблюда! Какая тебе разница?

Стихла она только под утро. Я опоздала на первый урок, а Княжну мама будить не стала, так что она прогуляла контрольную по физике. Довольно сложная была контрольная, а как только я закончила решать свой вариант, в кабинет заглянула секретарша директора с очень встревоженным лицом.

– Лесовую к директору. Срочно!

Я шла к дверям в немой тишине, только Ринат Файрушин слегка присвистнул. В кабинете директора сидел Валентин Петрович в своей серой ветровке: даже не разделся, как будто зашёл на минуточку.

– Ну что, Лесовая, допрыгалась? – неприятным голосом спросил директор.

А Валентин Петрович улыбнулся во весь рот:

– Ксана, мы всё ждали тебя в участке, но не дождались. А раз гора не идёт к Магомету, то Магомет пришёл к тебе в школу!

– Что она натворила? – с любопытством спросил директор.

– Не могу раскрывать тайну следствия, – ответил Валентин Петрович, и директор сразу поник, как цветок, которому забыли поменять воду в вазе. – У тебя последний урок?

– Ещё физкультура.

– Ну, я почему-то думаю, что с физкультуры тебя сегодня отпустят.

Он посмотрел на директора, и тот пробурчал, что да, конечно, отпустят. Валентин Петрович дождался, пока я забрала плащ из гардероба, и пошёл со мной рядом, как будто он мой родитель! На крыльце курили мальчики из параллельного класса. Следователь покосился на меня – и тоже закурил.

– Куда мы идём? – спросила я.

– Да так, погуляем. Поговорим.

Я поправила волосы, и Валентин Петрович впился взглядом в мою руку так, что я даже испугалась.

– Это что у тебя?

Он смотрел на браслет, который мне всучила Княжна, – я забыла его снять.

– Браслет.

– Вижу, что браслет. Откуда взяла?

– Подарили.

– Кто?

– Подруга.

– Какая подруга?

Он уже так мне надоел со своими расспросами – я изо всех сил сдерживалась, чтобы не нагрубить.

– Просто подруга. Одноклассница.

– Имя у неё есть?

– Даже фамилия есть! Тараканова. Ирина.

Валентин Петрович курил сегодня как-то странно – он не затягивался, а просто держал сигарету в руке так, что с неё падал пепел.

– У меня день рождения был вчера, – зачем-то сказала я.

А следователь, вместо того чтобы меня поздравить, как делают все воспитанные люди, спросил:

– А кто её родители? Где они работают?

– Виталий Николаевич – в типографии. А мама – кассиром в гастрономе.

– В типографии… Интересная работа, как считаешь, Лесовая?

– Не знаю, никогда об этом не думала.

Следователь выбросил сигарету в кусты, даже не потушив, хотя везде пишут о том, что это становится причиной возгораний. И сказал:

– Одолжи мне свой браслет на один день, пожалуйста.

Мне браслет нисколько не нравился, я бы ему даже подарила его с удовольствием, но просьба всё равно показалась странной. К тому же мне ещё не вернули цепочку.

– Понимаешь, Ксана, мы, кажется, вышли на след убийцы. И твой браслет здесь может помочь.

– Но вы же не об этом хотели поговорить, когда пришли ко мне в школу?

– Умная девушка, – похвалил меня Валентин Петрович, хотя эти слова прозвучали у него с какой-то обидой. – А коли ты умная, так должна понимать, что убийца каким-то образом связан с твоей персоной.

– Вы что, думаете, это кто-то из моих родных?

– Думали, – честно сказал Валентин Петрович. – Мы и на отца, и на брата твоих думали, но брат, как ты мне сообщила в прошлый раз, сейчас находится в рядах Советской армии.

– Находится, – глупо подтвердила я. Ошарашил он меня своим предположением.

– А вот отец… Ладно, Лесовая. Давай браслет и не волнуйся за своё имущество – всё вернём в целости и сохранности.

– Я и не волнуюсь, – сказала я, глядя, как он заворачивает браслет в клетчатый носовой платок и убирает в карман ветровки.

На этом мы и расстались.

Когда я пришла домой, Таракановой уже не было. Вообще никого не было, а на столе стояла ветка сирени в вазе. Наверное, папа принёс – забыл, что я не выношу этот запах.

Первым делом я выбросила сирень в мусоропровод, а потом постирала свой красивый эстонский халат, повесила его на батарею в ванной и села у окна, глядя на дом, где когда-то жила Ольга. Странно, столько лет прошло, а я всё жду, что она появится в окне и помашет мне рукой: выходи!

Спустя три дня

Вчера я допоздна сидела в Димкиной комнате и даже уснула на его кровати, хотя от подушки всё ещё пахло Таракановой. А сегодня пришла в школу после выходных, и меня все стали спрашивать про Иру, знаю ли я, что у неё случилось, – вроде бы секретарша директора, которая курит на крыльце вместе с нашими мальчиками, проболталась, что Тараканова больше не будет с нами учиться.

Ринат Файрушин дал мне болгарскую сигарету после алгебры и сказал:

– Ты бы сходила к ней сегодня, Ксана.

– Может, вместе пойдём? – предложила я.

Ринат покраснел:

– Я не могу. Мы с отцом должны печатать похороны. В выходные снимали.

Они подрабатывают как фотографы – на свадьбах, юбилеях, похоронах. Свадьбы и юбилеи я ещё понять могу, но зачем фотографировать похороны, мёртвое лицо в гробу и безутешных родственников – для меня загадка. Я знаю, что у нас дома в альбомах тоже есть такие фотокарточки: из гробов торчат носы неизвестных мне стариков.

Конечно, я не стала говорить об этих своих мыслях Ринату, он и так ужасно стесняется, что им с отцом приходится зарабатывать этим странным способом. Мы с ним покурили в кустах (на крыльце я опасаюсь появляться с сигаретой – я не такая распущенная, как некоторые), и я пошла к Таракановым. Там у подъезда сидел целый рой бабушек – не представляю, как они уместились на одной скамейке. А перед ними стояла полноватая женщина лет сорока и горячо им что-то рассказывала. Бабушки заворожённо слушали. Я застала только один фрагмент выступления.

– А я сыну говорю: нет, ну ты представляешь, столько лет жили рядом, ходили вместе до остановки, мог ведь и меня снасильничать! А он мне, главное, отвечает: нет, мам, ты была в полной безопасности, он выбирал только молодых и красивых! Какой нахал вырос!

Женщина как бы предлагала бабушкам вместе возмутиться нахальством своего сына. Но бабушки почему-то не стали опровергать эту мысль, а взволнованно и дружно загудели. Я поздоровалась с ними, шмыгнула в подъезд, где, как обычно, пахло какой-то гнилью, и только там до меня дошло, о чём – точнее, о ком! – говорила эта женщина…

Я долго стучала и звонила в Ирину дверь, но мне так никто и не открыл.

Небольшие голоса, большие волосы

Лозанна, март 1899 г.

Лечебные процедуры вводили постепенно, всё увеличивая время использования «машины», доводя лежание, растягивание, а впоследствии подвешивание до пятнадцати-двадцати минут. Конечно, было скучно, но Ксеничке и в голову не приходило воспользоваться отсутствием надзирательниц – сократить срок или ослабить натяжение. Она выполняла всё пунктуально, потом шла на электропроцедуры и массаж. Вначале казалось ново и с непривычки страшновато, но потом она уже не ждала ничего нового и действительно ходила в институт Шольдера как на работу. После обеда надо было ложиться отдыхать на пол, на разостланное одеяло, непременно на спину. Потом опять были процедуры, чай – и свобода.

Спать на вилле «Роза Ивановна» приходилось на доске, прикрытой тоненьким одеялом и простыней без всякого матраца. Доска во всю ширину кровати сделана по специальному заказу. Лежать можно только на спине, а повернуться на бок дозволялось лишь в пять или шесть утра. Подушка низкая, плоская, как коврик. Это очень трудно – спать в таких условиях всю ночь, но Ксеничка свято выполняла предписание. Самочувствие стало улучшаться, появились аппетит и крепкий сон.

В один тёплый вечер, когда Ксеничка уже собиралась ложиться спать, ей послышались в саду музыка и пение. Она вышла в столовую – дверь на балкон была открыта, Маргерит играла на гитаре, а Нелл – на мандолине. Сёстры пели – несложно, в унисон, и песни были простые: большей частью из студенческого сборника Zofingen, а ещё романсы и что-то весёлое, озорное. Голоса у них были небольшие, но приятные, а слух очень верный. Ксеничка стояла у порога, как зачарованная. Какими бедными показались её любимые песенки в сравнении с тем, что она слышала!

– Тебе нравится? – спросила Маргерит. – Ну, подпевай.

Ксеничка стала подпевать.

– Ellе a une bonne oreille, cette petite![11] – одобрила Маргерит.

С тех пор они стали почти ежедневно петь на балконе, пока было тепло, и в столовой после ужина, когда наступила зима. Ксеничка всё больше слушала и запоминала слова, лишь иногда подпевала. Сёстры стали ей ещё милее и дороже, и с ней они были теперь ласковее, проще. Маргерит однажды сказала:

– Будет тебе «выкать», говори мне «ты».

Нелл тоже одобрила это решение. Только мадам по-прежнему улыбалась Ксеничке, но не удостаивала разговором, хотя заботу с её стороны Ксеничка всё равно чувствовала. Одно обстоятельство особенно привязало девочку к Нелл. Кто-то спросил, когда у Ксенички день рождения; она сказала, что в октябре. К тому времени девочка уже так освоилась в Шольдеровском институте, что завела знакомства и начала собирать и менять марки. На русские марки было много охотниц и в воскресной школе. Свою «коллекцию» Ксеничка хранила в обычной коробке. Раз она застала Нелл за расчерчиванием тетради в твёрдом переплёте. Красными чернилами она отграничивала квадрат на каждой странице и расчерчивала его на меньшие квадраты. Ксеничка спросила, что она делает.

– Альбом для марок моему племяннику Люсьену.

Ксеничке и в голову не пришло, что это делалось для неё. Разве она могла бы подумать, что эта девушка, ей совсем чужая, станет готовить подарок, которым не стала бы затруднять себя родная сестра? Несколько вечеров подряд Нелл красивым почерком выводила по-французски названия стран, и в день рождения Ксеничка получила готовый альбом, весьма скромный, но с целым рядом уже наклеенных марок. Вероятно, Нелл не ожидала такого эффекта – Ксеничка была потрясена до слёз. Не столько радовал сам альбом, сколько то, что Нелл для неё постаралась и потратила столько времени. Она меня любит, решила Ксеничка, зачем бы ей иначе делать это.

Накануне пришло письмо от мамы и отца – поздравляли, наставляли… Мадам Лакомб вручила пять франков как праздничный подарок от родителей – около двух рублей по тогдашнему курсу. Теперь Ксеничка могла купить открытки, марки, вырезных кукол и даже немного конфет. Правда, в отношении сладкого она решила быть стойкой, только 50 сантимов потратила на 100 граммов шоколадных пастилок diablotins – «чортиков», а остальное ушло на более интересные вещи.

К довершению всех сюрпризов, по пути из Женевы, куда ездил туристом, явился Лёля, оставшийся жить у Долматовых. Лёля в пиджачном костюме и шляпе не нравился Ксеничке, ей казалось, что он походит на commis[12] в лозаннских магазинах. Куда красивее он был в коротком белом кителе с погончиками и белой фуражке с бархатным околышем и значком, когда приезжал в Полтаву. Но Лакомбов Лёля обворожил своей непринуждённостью и галантной вежливостью. Нелл сказала:

– Il est très gentil, ton frère[13].

А мадам добавила:

– Très bien élevé![14]

Маргерит сказала просто:

– У тебя хороший брат, он тебя очень любит.

Вот так-то!

В тот раз Лёля явился специально за ней, чтобы вместе провести воскресенье в Clarens, у стариков Долматовых. Дедушка решил, что нехорошо оставлять девочку в её день рождения среди чужих. До поезда ещё оставалось время, и Лёля предложил покататься на лодке. Спустились в Уши, он нанял лодку и грёб уверенно, ловко избегая пароходов. Удовольствие, конечно, доставил большое, но кроме вопроса, хочет ли Ксеничка покататься на лодке, и нескольких односложных обращений, за всю дорогу ничего не говорил. Но Ксеничка уже понимала, что дело не в разговоре, а в том, что он не гнушается с нею гулять и кататься на лодке.

Под вечер поехали в Clarens по железной дороге – дорога заняла два часа пути. Ксеничка тогда была уже хорошо одета, в новое тёмно-синее матросское платье из добротной шерстяной материи, сшитое хорошей портнихой, берет в тон, новые ботинки. Волосы были распущены и подхвачены большим бантом. Они спускались ниже талии, и, когда Ксеничка выходила из дома с Маргерит, на неё всегда оглядывались. Иногда до неё долетало: Une petite fille russe.

– Откуда они знают, что я русская?

– Потому что только у русских здесь такие большие волосы. У здешних девочек волосы до плеч. В Лозанне есть ещё одна русская девочка, mademoiselle Loukianoff. У неё волосы ещё больше твоих – две косы ниже колен. Она очень красива, но держит себя высокомерно. Живёт с тёткой, княжной Мещерской.

В новом виде в Clarens внучку встретили лучше. Дедушка даже улыбнулся, поздравляя её, и удостоил нескольких вопросов по поводу занятий у Шольдера. Бабушка сказала, что вид у Ксенички стал здоровее и что сейчас надо умыться и идти к табльдоту. На ужине за табльдотом сидело человек двадцать. Дедушка и бабушка не выходили, ели у себя в комнате. Пансионеры сидели очень тесно. Бабушка заранее предупредила: помни, что локти за стол не приглашены. Но если бы даже Ксеничка этого не знала, всё равно положить локти было некуда.

Брат и здесь вёл себя непринуждённо, ел с аппетитом и развлекал сидевшую с ним уже блёкнущую, но ещё интересную женщину. Затем пришли опять к старикам проститься. Нарядная горничная с наколкой на голове отвела её в комнату на втором этаже.

– Вот ваша комната. Когда разденетесь, не забудьте погасить электричество.

Хорошо, что она показала рукой на чёрную кнопку у двери: ни о каком электричестве Ксеничка и понятия не имела. Предупреждение привело её в ужас. Что делать с этой штуковиной? Надавить на неё, может быть, снять или тянуть к себе? А если она не то сделает и что-нибудь испортит? Горничная ведь не научила её, так быстро вышла… Ксеничка сидела на кровати, смотрела на страшную чёрную штуку и чувствовала себя очень несчастной. Наконец со страхом подошла, прикоснулась к кнопке, и вдруг стало темно. Разболтанный выключатель повернулся от её прикосновения. Со вздохом облегчения девочка нырнула в кровать и крепко заснула.

Утром снова был табльдот. Та вчерашняя блёклая женщина вдруг заинтересовалась Ксеничкой и занимала её разговорами, даже пробовала петь какие-то детские песенки, аккомпанируя себе, но, расслышав шаги Лёли, вдруг прервала пение:

– С утра никогда не бываешь в голосе.

Через несколько дней Лёля приехал на виллу снова, оживлённый и весёлый. Оказалось, что он был на строительстве Симплонского туннеля и видел там много интересного, о чём рассказывал взрослым за чаем. Он также сказал, что устал бездельничать и решил использовать пребывание в Швейцарии для повышения своих знаний, а потому будет поступать в École d’Electricitе[15] в Лозанне. Бабушка и дедушка поначалу были, конечно, против, но затем согласились. Лёля уже нашёл себе pied-à-terre[16] и завтра переезжает.

Теперь он будет жить в одном городе с Ксеничкой. Устроился в комнате с русским студентом по фамилии что-то вроде Литовченко. Когда мадам это узнала, то взволновалась и посоветовала Лёле не жить с русскими студентами, потому что все они нигилисты. Брат засмеялся:

– Он действительно нигилист, но меня это не смущает, а сосед он удобный.

Мадам покачала головой.

От мамы долго не было писем, потом пришло коротенькое. Она писала, что папа простудился и тяжко болен. Ксеничку это не расстроило, она привыкла к тому, что папа всегда болеет, а между строк читать ещё не умела. Несколько дней спустя опять пришло письмо. На этот раз мама сообщала, что у папы была тяжёлая инфлюэнца и он умер от отёка лёгких.

Выдающиеся успехи других людей

Этуа, сентябрь 2017 г.

Меньше всего Ксане хотелось беспокоить прошлое; если бы не Ильф и Петров, внезапно раскрывшие тайну другого преступления, она не вспомнила бы по своей воле тот жуткий май восемьдесят седьмого. Была какая-то извращённая, но неоспоримая логика в том, чтобы связать давнее убийство петербурженки Марианны Тиме с поимкой маньяка в Свердловске. Ксана вновь стала думать: а что, если беда моей семьи – это всего лишь плата по счетам? Мы отвечаем не только за своих детей, но и за родителей, и за двоюродных братьев, и, как выяснилось, даже за чужих родителей и чужих двоюродных братьев. Просто отвечаем – за всех сразу, скопом. Хотела поговорить об этом с Владой, но вовремя остановилась. Хозяйке не требовались чужие переживания, она была всецело поглощена своими (тоже Варина черта).

В последние годы Варя ударилась в религию – как о камень головой. Крестила еду, носила длинные юбки, громко жалела тех, кто «так и не перешагнул порог неверия». Каждый храм, встречавшийся на пути, – а их теперь в Екатеринбурге не меньше, чем торговых центров, – приветствовала поклонами и крестными знамениями. Храмы отвечали Варе колокольным звоном, батюшки – благословением. На любое событие, значительное или мелкое, у неё была припасена цитата из Евангелия, как козырь в рукаве. Варя усердно готовилась к вечной жизни, и ничто в этой хмурой постной женщине больше не напоминало ту весёлую мещаночку, у которой было с Ксаной одно детство на двоих. Теперь они виделись редко, по случаю, – как правило, тяжёлому. На папиных похоронах Варя, конечно, была. И на Димкиных тоже. Но желания увидеть её саму по себе, безо всякой связи с неким событием, не возникало. К тому же для православной у Вари был слишком уж развит дух соперничества – она без конца сравнивала личные успехи и достижения с чужими и щедро делилась своим мнением.

– Ну и что, хорошо тебе за границей? – сладко спрашивала она у Ксаны, охватывая её взглядом умелого портного, который с ходу оценивает незнакомую фигуру. – Я вот тоже путешествую, но только в те страны, где люди верят в Бога.

– А я не путешествую, – резко отвечала Ксана. – Я работаю.

Варя её не слышала и вела свою партию с полным пониманием значимости сказанных слов:

– Греция, Кипр, Болгария… Там такие святые места, ты и представить себе не можешь!

Потом, без перехода, меняла тему – и Ксана испытывала что-то подобное тому, что, вероятно, чувствовал охранник Владиного мужа, раненный шилом:

– А как ваш мальчик, по-прежнему такой же чудной?

– Мальчик у нас чудный, – говорила Ксана, стараясь не замечать, как душа набухает кровью. И та же самая кровь бросается в глаза.

– Моя Полинка, слава богу, отличница, – сообщала Варя. – Олимпиадница. Поступление обеспечено. А ваш-то куда собирается?

Андрюша на тот момент как раз лежал в пятнадцатом корпусе областной психушки, в отделении первого эпизода. Вопрос, куда он собирается, звучал неактуально.

– Пока думаем, – врала Ксана.

Расставшись с Варей, она всякий раз клялась не покупаться больше на её предложения «просто встретиться и выпить кофе», тем более что кофе и пирожные подруга детства крестила так яростно, как будто их подал к столу сам дьявол, а не миловидная официантка.

Сходство Влады и Вари, в том числе и внешнее, было довольно сильным, и Ксана сама на себя сердилась, что это мешает ей если не полюбить хозяйку, то хотя бы проникнуться к ней симпатией. Влада была хорошим человеком – взбалмошным, поверхностным, но хорошим.

Французским они занимались каждый день сразу после завтрака, полтора часа без перерыва. Из интернета, как из чёрного цилиндра фокусника, явилась вечная Попова с Казаковой, учебник старомодный, но проверенный. Самую тихую комнату в доме объявили кабинетом. Влада старательно учила слова, зазубривала правила – и не понимала их. Трогательно сердилась на французскую грамматику:

– Зачем им так много маленьких слов? Все эти «си», «па», «не», с ума сойти можно! А палки над словами? Как я должна запоминать, куда какую ставить и под каким углом?

Le Passé Composé[17] повергло её в глубокую тоску, и Ксана думала, что Влада отменит уроки, но хозяйка оказалась не менее упорной, чем бездарной. Dis donc![18] Когда она составляла на французском свои первые фразы, кажется, был слышен гул в её красивой голове, не привыкшей к подобным перегрузкам. А что, думала Ксана, может, и будет толк! Язык любит способных, но и усердных ценит не меньше.

Вот уже десять дней они жили в Этуа, и это была размеренная приятная жизнь, ничем не напоминавшая работу. Утром Влада любила поспать, и Ксана вскоре стала вставать как можно раньше, чтобы успеть сделать то, что будет недоступно в течение дня: хозяйка, как младенец, забирала всё время без остатка. Неделю назад в шесть часов утра Ксана отправила запрос в Исторический музей Лозанны – представилась правнучкой Ксении Лёвшиной, которая провела в Швейцарии сколько-то времени в конце позапрошлого века. Заодно она попросила найти сведения о семье Лакомб, проживавшей на улице des Fleurettes. Вчера пришёл ответ, что нужные документы будут доступны через десять дней, мадам Лесовую приглашают прийти в городской архив к одиннадцати утра.

Ксана ещё не решила, как будет отпрашиваться у Влады. Та справедливо считала, что вся жизнь здесь – один сплошной выходной, и с этим трудно было поспорить. Много вкусной еды, мягкая постель, одежда, выстиранная и выглаженная заботливой Даникой. Ежедневные поездки на пляж и через день – в спа, от посещения которого отвертеться всё-таки не удалось (счета, которые Владе выписывали за «процедурки», повергали Ксану в ужас – каждый раз, обмякая в руках косметолога или массажиста, она думала: лучше бы дали деньгами). Не удалось отвертеться и от старых нарядов Влады: все они были дорогими, красивыми, и ни один из них Ксане не подходил. Точнее, по размеру наряды были впору, но не шли ей отчаянно. Может, удастся продать на «Авито»?

За эти десять дней Ксана не потратила ни единого сантима, зато терпение и нервные клетки уходили килограммами. Уроки уроками, но всё остальное время ей приходилось бездельничать, получая за это деньги, – со стороны соблазнительно, но для человека, привыкшего помногу работать каждый день без перерывов и выходных, такой образ жизни – мучение. В силу привычки Ксана относилась к Владе как к пациентке, в лучшем случае – как к старательной, но бестолковой ученице, но пациентка-то считала её подругой! Без конца обсуждала не состоявшиеся операции. Рассказывала о муже такие подробности, без которых Ксана замечательно обошлась бы. Жаловалась на подружек-завистниц.

Ксана так уставала к вечеру от этого словесного насилия, что начала спать больше прежнего, обычных шести часов ей не хватало, теперь требовалось восемь. А утром она вскакивала по будильнику и буквально урывками жила своей собственной жизнью. Искала в интернете фотографии Лозанны 1899 года. Звонила домой. Отвечала на предложения – пришёл хороший вариант на декабрь, она сразу же согласилась. Наташа не звонила и не писала, делала вид, что никакой такой Ксаны вообще не существует. Зато проявилась Дуся, благодарная и счастливая. Предлагала на следующей неделе встретиться в городе и пообедать. Ксана не решилась сказать Дусе, что она теперь «раб лампы» и что лампа вряд ли отпустит её в Лозанну даже на пару часов. Попыталась отговориться какими-то общими словами, но Дуся поняла её неправильно:

– Я приглашаю! Мне хочется тебя как-то отблагодарить.

Ксана обещала перезвонить в ближайшие дни. Глянув на часы – по меркам Влады было раннее утро, полвосьмого, – она вышла из своей комнаты и тихо спустилась по лестнице. Даника пекла блинчики на крохотной, почти игрушечной сковородке.

– Я до озера, – сказала Ксана.

Даника улыбнулась – почти на все слова её ответом была сияющая улыбка. Дала с собой сэндвич в пакете и бутылочку сока. Эти поездки на озеро были тайной Ксаны и Даники, солидарностью двух служанок.

Ксана прошла через двор, стараясь не шуршать гравием, вывела из стойла в гараже «свой» велосипед, сложила в корзинку завтрак и помчалась к озеру. «Не надо изобретать велосипед», – говорил папа в тех случаях, когда дети мудрили с очевидным решением. «А я на пятом десятке его всё-таки изобрела», – улыбалась Ксана, слетая с горы лихо, не хуже Влады. На пути к озеру она видела только дорогу, зато на обратном, в горку, поневоле замечала всё, мимо чего пронеслась во весь опор час назад. Подсолнуховое поле, где каждый цветок смотрит тебе в лицо так, будто ждёт ответа. Упавший столбик ограждения. Герань над каменным фонтаном.

На пляже с утра пусто. Ксана достала из корзинки сэндвич и апельсиновый сок, чтобы позавтракать вместе с чайками, которых кто-то из клиентов в шутку называл «чакрами». А может, и не в шутку. Как раз в этот момент позвонила мама.

– Не волнуйся, у нас всё хорошо! – Традиционное мамино «здравствуйте» Ксана одобряла. Выдохнула, разжала внутренние кулаки, в которые душа сжималась за секунду. – Тут Людмила звонила. Слава на днях едет в твои края на литературную ярмарку. Спрашивает, может, послать что?

Ксана вначале рассердилась: зачем ей встречаться с полузабытой подругой юности, которая к тому же стала известным переводчиком? Чтобы ещё раз осознать своё место? У Ксаны всё есть, а чего нет, того и не нужно. А потом её осенило. Дневники! Пусть Славка привезёт несколько Ксеничкиных дневников и её, Ксанины.

Маме идея понравилась:

– Может, всё-таки книгу напишешь?

Ксана вместо ответа спросила:

– Андрюша не хочет со мной поговорить?

– Он ещё спит, полночи просидел с компьютером.

– Передай ему привет, пожалуйста.

– Передам. Ну всё, доченька, целую тебя. Жди Славу с посылочкой. И отдыхай там получше!

Мама давно повесила трубку, а Ксана всё сидела и сидела на берегу озера с телефоном в руке, жалея, что у неё нет сигарет, и сердясь на всех вокруг, даже на лебедей. Влада не переносила табачный дым и в первые же дни спросила, курит ли Ксана. Пришлось соврать, что нет. Это не было правдой, но стало ею – сигареты, привезённые из России, закончились, а купить пачку за семь франков у Ксаны не поднималась рука. Хотя вот прямо сейчас она и за одну сигаретку отдала бы семь франков. И ведь не на кого на самом деле сердиться, кроме самой себя, – она действительно отдыхает. Или, если слегка поменять угол зрения, занимается проституцией – продаёт дружбу за деньги, как проститутки продают любовь.

Ксана поняла, что её услуги потребуются и в Дьяблере, куда хозяйка собиралась переехать недели через две. Услуги! Можно ли называть так совместное ничегонеделание на фоне райского пейзажа? Уроки французского не в счёт, тем более ученица не делала особенных успехов.

– Дурочка, – сказала ей Дуся, когда они встретились на площади Палюд. – Да другие всё отдали бы за такую работу… Она ещё и выходные тебе даёт!

Влада безропотно отпустила её на встречу, которую удалось удачно совместить с походом в архив и свиданием с переводчицей Ярославой Коршун, прежде известной как Славка. Все три дела улеглись в единственный день легко и естественно. Влада даже подвезла Ксану до Лозанны на своей чудо-машине и пообещала забрать с набережной ровно в семь вечера.

– Развлекайся! – сказала она тоном заботливой матери.

В архиве Ксане выдали справку о том, что Ксения Лёвшина действительно проживала в Лозанне в указанный период – elle est inscritée sous le nom de Xénia Lewchine, originaire de Russie. Elle obtint un permis, valable au 29 août 1903, mais le 31 octobre 1899, elle quitta Lausanne sans laisser d’adresse[19]. И уехала раньше назначенного срока.

О жизни в пансионе сообщалось следующее: «Во время своего пребывания в Лозанне она действительно проживала в пансионе по адресу проезд де Флёретт, д. 8. Дом принадлежал Мариусу Лакомбу, но тот, судя по всему, жил в Цюрихе. Тем не менее есть основания полагать, что одна женщина из этой семьи, Фредерика Лакомб-Паже, вдова Адольфа Лакомба-Паже, родившаяся 17 мая 1839 года, обитала в доме по адресу проезд Де Флёретт до 15 октября 1899 года, после чего переехала на улицу Бо-Сежур, д. 5. Фредерика Лакомб приходилась матерью детям, о которых вы упоминаете, и Маргерит, Элен и Фредерик жили в то время с ней под одной крышей.

Согласно нашим источникам, Фредерик, родившийся 28 февраля 1867 г., женился в Париже 15 августа 1907 г. К концу жизни он вернулся в Лозанну, где и умер 3 августа 1955 г. Маргерит, родившаяся 25 января 1871 г., уехала в Германию 15 декабря 1901 г. Элен, родившаяся 24 мая 1876 г., вышла замуж 22 мая 1914 г. за некоего Листеманна в Магдебурге (Германия). 24 июля 1928 г. Фредерика, их мать, уехала из Лозанны и обосновалась в Париже. Семья была родом из деревни Беньен в кантоне Во.

Мы не располагаем дополнительной информацией относительно Маргерит и Элен Лакомб».

Вот ведь чудо – они действительно существовали, сёстры Лакомб, их мама и брат Фредерик, проживший аж до 1955 года! Нелл вышла замуж в Германию, туда же уехала Маргерит… Всё это было на самом деле.

Ксана читала и перечитывала справку, стоя на пороге архива и начисто забыв про встречу с Дусей, которая уже, наверное, выпила три чашки кофе в ожидании подруги. Они договорились встретиться в старом городе, на площади Палюд, в час дня, а Дуся была очень пунктуальна и нервничала, когда опаздывают.

– Vous devrez sans doute poursuivre vos recherches à Magdeburg, madame[20], – сказал Ксане сотрудник архива, импозантный мужчина с белыми усами.

Ксана поблагодарила его со всей возможной теплотой в голосе, но смотрела ему не в глаза, а на белые усы – стыдно было обманывать симпатичного человека, нашедшего по её просьбе все эти сведения.

Выбежав из архива, пронеслась мимо старинной башни-карандаша, свернула на улицу Сен-Лоран, сверкавшую витринами, и выскочила на площадь Палюд в тот самый миг, когда сердитая Дуся уже подзывала официанта, чтобы расплатиться. Даже ярко раскрашенная статуя Правосудия осуждала Ксану всем своим видом.

– Ну хоть бы трубку брала! – ворчала Дуся, крепко обнимая подружку. От неё пахло какими-то цветами, которые цветут только в детстве, а потом их найти невозможно, как ни старайся.

– Прости, прости меня, пожалуйста! Всего один выходной, столько надо успеть…

– Да я понимаю, успокойся. Мне тоже дали только полдня, и то потому, что клиентка встречу отменила.

Ксана любовалась Дусей – аппетитная, душистая, тёплая: бриошь, а не женщина!

– Чего так смотришь, растолстела я? – заволновалась Дуся.

Ксана рассмеялась. Ей давно ни с кем не было так легко и хорошо. И вообще, день начался удачно: Влада не сердится, в сумке лежат справки из архива, сейчас они будут обедать с Дусей, а потом поднимутся к собору, куда придёт Славка с дневниками.

– Ну вот! В собор я с вами не пойду, – сказала Дуся, с досадой глядя в телефон. – Клиентка передумала. Ладно, хоть пообедать успеем!

Заказали то, что выбрала Дуся, – белую рыбу, картофель, по бокалу розового, кофе и крем-карамель.

– Наташа не жалуется на меня?

– Только и рассказывает о том, какая ты подлая и ненадёжная. Но мы-то знаем правду! – Дуся с нарочито серьёзным видом показала пальцем на фонтан Правосудия. Правды о Ксане она не знала, знала о неподъёмном Долге, который висит на подруге уже несколько лет, но откуда этот Долг взялся и почему Ксана выплачивает его в одиночестве, Дуся спрашивать не решалась.

– Я так тебе благодарна за всё это. – Дуся обвела площадь Палюд широким жестом, захватив одним движением ратушу, фонтан Правосудия и аптеку XIV века, в стену которой вмонтирован механизм с пляшущими в урочный час фигурками. – У меня такой кризис был! Я целыми днями сидела у окна, как старуха, думала, ну хоть бы какую завалящую работку мне подкинули… И тут ты звонишь – просто как будто услышала!

Дуся умела благодарить – не скатывалась в назойливость, не повторяла одно и то же, смущая Ксану, но с каждым словом убеждала её, что решение было принято верное. Ещё одному человеку в результате стало лучше. Ну а про Наташу она постарается не думать, хотя в Лозанне та мерещилась ей буквально на каждом шагу.

Подруга заплатила за обед, хотя Ксана собиралась взять это на себя и таким образом извиниться за опоздание. Но Дуся сделала ход конём – ушла как будто бы в уборную, а сама выловила у стойки бара официантку и отдала ей деньги. Ксана подивилась этакой изобретательности и отследила внутри себя привычное, хоть и не ставшее от этого менее противным чувство радости от очередной экономии. Дуся крепко чмокнула её в щёку и поспешила на встречу с клиентами – подошвы босоножек сочно шлёпали по румяным пяткам, и мужчина за соседним столиком присвистнул ей вслед. Ксана осталась за столиком одна и с удовольствием закурила сигарету из оставленной Дусей пачки (то ли специально оставила, то ли нет – выяснять было поздно).

– Все уже бросили, а она курит! – сказал кто-то за её спиной по-русски.

Ксана обернулась и увидела высокую женщину в тёмных очках. Женщина улыбалась, не стесняясь своих неровных зубов, и на глазах превращалась в Славку.

– Я уже собиралась лезть к собору, а тут смотрю – сидит, дымит!

Славка уселась за стол, плюхнула на свободный стул холщовую сумку с надписью Opéra de Paris и сказала:

– Это всё тебе. Так что сама и носи теперь свои тетрадки.

«И немножко придушил…»

Свердловск, июнь 1987 г.

Старый дневник Ксаны

Со вчерашнего дня дует какой-то сумасшедший ветер – у меня болят сразу и затылок, и глаза. А может, это потому, что я впервые в жизни не спала всю ночь. Мама сказала, чтобы я не вздумала писать Димке о том, что случилось. Совершенно лишнее предостережение, я и не собиралась.

– Теперь-то он сделает правильные выводы, – заявила мама.

А папа возразил:

– Дмитрий у нас рыцарь. Теперь-то, – он слегка передразнил маму, и это вышло грубо, – он никогда её не бросит.

Виталия Николаевича Тараканова арестовали в парке Маяковского, на скамейке у «чёртова колеса». Так мои родители называют колесо обозрения, и это впервые в жизни показалось мне правильным. Виталий Николаевич действительно походит на чёрта, странно, что я не видела этого раньше. Даже не чёрта, а чёртика из каслинского чугунного литья, который «делает нос». Он и вчера, на следственном эксперименте в лесопарке, как-то весь дёргался, мельтешил. Заискивал перед милицией, улыбался.

Как я попала на следственный эксперимент? Хороший вопрос. Его мне задал Валентин Петрович, когда увидел, что я стою рядом с берёзой, наблюдая за следователями – там даже был один с кинокамерой. Ириному отцу дали что-то вроде манекена, и он показывал на этом манекене, как подошёл сзади к жертве и что с ней делал.

– Я вот так её взял, ну и немножко придушил потом! И вон там в кустах спрятал. А цепочку снял, да. На память взял.

Это прозвучало задорно: он как будто призывал следователей вместе с ним порадоваться тому, что он совершил и как ловко это было исполнено.

– Понимаешь, Лесовая, он просто уже не мог больше молчать о том, что делает, – сказал Валентин Петрович. – Ему надо было с кем-то поделиться. Поэтому он и стал убивать чаще – прежней дозы не хватало.

Он говорил со мной очень серьёзно, как будто я взрослый человек. Даже угостил сигаретой. А потом опомнился и строго спросил:

– И всё-таки что ты здесь делаешь, Лесовая?

А я, честное слово, случайно проходила мимо! Меня мама попросила забрать какие-то семена у её коллеги, которая живёт прямо у лесопарка. И я с этими семенами в сумке решила срезать уголок до остановки. Сначала подумала, что в лесопарке снимают кино, а потом подошла ближе, увидела Валентина Петровича и узнала Тараканова – он обнимал манекен, как живого человека.

Арестовали его неожиданно. Пока Валентин Петрович готовился предъявить обвинение (браслет, подаренный мне Ирой, был снят с руки очередной жертвы, всего их было восемь), в парке Маяковского появилась добровольная дружина. Несколько молодых мужчин – обычные люди, у которых было свободное время по вечерам, – ходили по дорожкам, изображая из себя слегка подвыпившую компанию. А сами зорко наблюдали за людьми, гулявшими в парке, особенно в том месте, где он переходит в лес. У «чёртова колеса» дружинники увидели парочку на скамейке – мужчину средних лет и бледную девушку с закрытыми глазами. Она уже была мёртвой, эта Марина Семёнова, двадцатипятилетняя медсестра из военного госпиталя. Восьмая – и последняя – жертва маньяка. Тараканов её уже задушил, но не успел затащить в кусты – место он выбрал на сей раз неудачное, а может, ему действительно наскучило из года в год делать одно и то же, вот он и решил исполнить свой номер перед широкой публикой.

Дружинники спросили:

– Что случилось?

Виталий Николаевич, обнимая мёртвую Марину, приветливо сказал:

– Да выпила чуток. Не волнуйтесь, ребята, мы сами разберёмся! Дело молодое.

Один дружинник был по образованию медицинским работником и заметил, что девушка сидит в неестественной позе, а мужчина держит её так, чтобы не видно было шею. Медицинские работники прекрасно умеют отличать живое тело от мёртвого. Когда дружинники принудили Тараканова встать со скамейки, голова девушки откинулась назад, на шее были «следы удушения».

Вот так его и арестовали, убийцу Кати Волковой, Ольги, Бланкеннагель и других женщин, девушек и даже девочек. Кате Волковой было всего одиннадцать лет, украшений она не носила, поэтому Тараканов забрал из её школьного портфеля пенал с фломастерами. Отдал своим дочерям: фломастеры были дефицитом. А пенал он дома отмывал, потому что тот был подписан Катиной рукой. Это мне потом рассказал Валентин Петрович, двести раз попросив никому не говорить. Я и не говорю, я же понимаю, что это дело особой секретности.

Тараканов убивал и в других местах, по всему городу. Следователи возили его по всем этим паркам и рощам, и он рассказывал в подробностях, как и что делал. Студентка художественного училища рисовала с натуры цветущую яблоню, и он напал на неё сзади. А потом приходил к тому месту, где лежал труп (студентку долго не могли найти), присыпанный сверху листьями, и заново переживал убийство.

– Сам понимал, что рискую, – делился Тараканов со следователями, – ведь все знают, что убийцы приходят на место преступления, но ничего не мог с собой поделать. Как будто меня что-то влекло.

Другую девушку он выследил на Контрольной, она пыталась отломить ветку сирени. Проклятая сирень! Лишь только она зацветала, у Виталия Николаевича начинался приступ. Какое-то воспоминание будил в нём этот запах…

Я пытаюсь думать о Тараканове как о больном человеке, но у меня не получается. Он снимал с каждой своей жертвы украшения – кроме Кати, у которой были только фломастеры, – и приносил их домой. Часть запирал в той шкатулке, от которой Ира пыталась найти ключ, а что-то дарил дочерям. И я, получается, тоже носила, пусть и недолго, вещи убитых.

Это такая страшная жуть, что я просто ни о чём другом думать не могу.

Валентин Петрович сказал, что они присматривались к Тараканову, но кольцо, которое обронила Бланкеннагель во время драки с красавчиком, а я нашла на улице, их несколько запутало – они переключили внимание на моего отца и Димку. Получается, что я отчасти виновата в смерти Марины Семёновой и той девушки с веткой яблони. На её одежде были обнаружены какие-то чёрные следы, как у Ольги. Потом уже выяснили, что это типографская краска, с которой Тараканов имел дело на работе, он ведь был печатником. А думали вначале, что это следы чертёжного карандаша, поэтому арестовали Валерия: он мало того что жил рядом с Ольгой, так ещё и работал в каком-то проектном институте чертёжником.

– А что будет с Ирой? – спросила я. – И где она?

Уже несколько дней я пыталась найти Княжну, ходила к ним домой, но мне никто не открывал, а потом на двери появилась бумажка с надписью «опечатано».

– Сейчас они живут в другом месте, их допрашивали и ещё будут допрашивать. Если бы мы оставили семью там, на Шаумяна, их бы растерзали родственники убитых.

Я вспомнила Ольгину маму с чёрными от кладбищенской земли пальцами.

– Скорее всего, Ира переедет с сестрой и мамой в другой город. Поменяют имена и фамилии. Во всяком случае, я бы на их месте поступил именно так.

Следователь передёрнул плечами, видимо, представил себя на Ирином месте. И закурил уже, наверное, пятую за полчаса сигарету.

– Ну давай, Лесовая, – сказал Валентин Петрович на прощание. – Береги себя и близких. Будь счастлива. И не кури!

Я не могла идти домой после этого разговора, кружила по нашему району, как будто запутывала следы. Забыла сумку с семенами на скамейке, потом вернулась и, к счастью, нашла. А потом поднялся сумасшедший, колючий ветер, и он, честное слово, дул мне строго в спину, как будто подгонял идти домой.

Пампуш

Лозанна, март 1899 г.

Обитатели виллы «Роза Ивановна» радовались тому, что Филипп Меркантон согласился заниматься с Ксеничкой по французскому и арифметике. Самостоятельное учение у Ксенички не ладилось, и, хотя из дому прислали учебники с новым материалом, разобраться с ними она не могла. Родители сочли нужным пригласить учителя, и Лакомбы предложили Меркантона. Он ухаживал за Маргерит, и на него здесь смотрели как на жениха. Впрочем, Филипп нигде с Маргерит не появлялся, лишь изредка пил со всеми чай, иногда ужинал в семейной обстановке, присоединял свой голос к пению сестёр. Ксеничку держали свободно, позволяли ей присутствовать в гостиной до девяти часов. Разговор был общий, весёлый, шутливый.

На первое занятие Филипп пришёл точно в срок, и едва ли не сразу же стало ясно, что как преподаватель он никуда не годится. Объяснений его Ксеничка не понимала, а её ошибки во французском повергали Меркантона в ужас. Он отказался заниматься с petite Russe: пусть лучше это делает его младший брат Поль!

Поль был студент-математик или физик – толстый, одутловатый, с большими выпуклыми карими глазами. Он сразу же сумел себя поставить. Мало того, Ксеничка даже влюбилась в Поля, забыв, как обожала совсем недавно мальчика, который играл с мальчишками в футбол в небольшом закоулке у выхода с Флёретт на бульвар Гранси. Глаза у мальчика были чёрные, на Ксеничкин вкус, очень красивые. На прогулке она робко указала на него Маргерит и призналась, что мальчик ей нравится, но Маргерит пренебрежительно фыркнула:

– С такой глупой мордой? Неужели лучше не нашла?

Ксеничка сконфузилась и заменила футболиста Полем Меркантоном, из которого вырастет впоследствии известнейший учёный, гляциолог и исследователь Арктики, профессор Лозаннского университета. Поль, разумеется, и не догадывался о чувствах девочки, он толково объяснял ей математику, проверял задачи, диктовал на французском. Вскоре Ксеничка стала писать грамотно и даже поняла то нелепо сложное правило согласования французских причастий и глаголов быть и иметь, с которым мучаются все иностранцы поголовно. Позднее она прочтёт слова одного из персонажей Анатоля Франса, профессора, который признался в том, что до конца своих дней так и не смог понять этого правила, и улыбнётся, вспомнив свою детскую любовь. Даже когда занятия прекратились – после смерти отца это было Лёвшиным не по карману, – Поль продолжал бывать дома у Лакомбов. Он был, скорее, молчалив, но редкие реплики его были всегда остроумны.

В книжном шкафу Лакомбов Ксеничка увидала две книжки с заманчивыми заглавиями – «Приключения принца Амадиса Галльского» и какого-то Бодуэна: средневековые романы, вроде тех, которыми увлекался Дон Кихот Ламанчский. Они услаждали Фредерика, сына мадам Лакомб, и мешали ему учиться. Он зарабатывал своё пропитание в качестве коммивояжёра шоколадной фабрики. Фреда, несмотря на его проказы, обожала и мать, и сёстры: они до сих пор надеялись, что он остепенится и станет помогать семье. Вся надежда была теперь на то, что красивая наружность поможет Фреду выгодно жениться, и в эту сторону были направлены все усилия мадам Лакомб и её дочерей.

Мадам, увидев, что Ксеничка читает «Амадиса», возмутилась. Забрала книгу и поставила обратно в шкаф:

– Незачем тебе читать всякую чепуху!

Об «Амадисе» Ксеничка не жалела, он с первых же страниц показался ей скучным, но на вмешательство мадам Лакомб рассердилась: «Не всё ли ей равно, что мне читать? Она же меня не любит». Но вечером та вдруг обрушилась на сестёр:

– Вы ходите в библиотеку, сидите до поздней ночи над романами, и никто не может догадаться взять для девочки интересную книгу. Она уже до «Амадиса» добралась! Давно пора его выбросить.

– Завтра пойдём вместе в библиотеку, – пообещала Маргерит.

Библиотека находилась недалеко. Небольшое помещение, тесное, тёмное, кругом стеллажи, книги обёрнуты в ярко-жёлтую бумагу. В глубине, прислонясь к стеллажу, стоял худощавый темноволосый молодой человек в чёрном костюме, господин Шпихигер. Пока Ксеничка выбирала книгу, Маргерит шушукалась с библиотекарем.

Теперь, когда по инициативе мадам Лакомб можно было читать в свободное время, Ксеничка перестала считать её совсем равнодушной. Но ей хотелось большего – искренней ласки вместо показной. И вскоре представился случай убедиться, что не такой мадам сухой человек, как вообразила Ксеничка.

В том же шкафу Ксеничка нашла англо-французский учебник. Маргерит, шутя, показала, как читать первый урок. Мадам прислушалась.

– Cette petite хорошо произносит, – заметила она. Потом возмутилась: – Как ты её учишь? Это же не так читается. Лучше я буду её учить.

– Вот и хорошо, – сказала Маргерит, – будем с тобой вместе учиться у мамы, Пампуш.

Это прозвище Ксеничка сама себе накликала. Рассказывала о русском пасхальном столе и, перечисляя разные яства, сболтнула заимствованное у Гоголя слово «пампушки».

– Как-как? Pampouche? Comme c’est gentil![21] Теперь ты у нас будешь Пампуш.

С тех пор Нелл и Маргерит звали Ксеничку только этим прозвищем, и даже мадам Лакомб сбивалась иногда на Pampouche вместо Xénie. Маргерит вскоре бросила английский, но мадам Лакомб не перестала заниматься с Ксеничкой, делала это с видимой охотой и даже не предъявила маме счета за уроки. Лёд был сломан, казённая улыбка исчезла, её сменило простое, сердечное отношение. Запас элементарных знаний и хорошее произношение были заложены, и впоследствии Ксеничке это очень пригодилось.

В семье огорчались, что у Ксенички нет подруги. Маргерит, как имевшая больше контакта с людьми, принимала все меры, знакомила с девочками, посещавшими Шольдеровский институт, искала подруг вне его. У Шольдера часто бывали девочки двенадцати-пятнадцати лет. Институт был в моде, и его посещали дочери богатых родителей, вовсе не нуждавшиеся в ортопедических приборах, а просто для укрепления здоровья, гимнастики. Они, впрочем, здесь долго не задерживались. Некоторые из них были с Ксеничкой любезны и даже недолго дружили. Одна милая голландочка, ужасно говорившая по-французски, долго с ней переписывалась открытками даже по возвращении на родину.

У Шольдера лечились и взрослые, во втором этаже производились электропроцедуры и находились лежачие больные. Маргерит однажды сказала Ксеничке:

– Пампуш, посмотри туда, видишь, в приёмной моложавый брюнет, а рядом с ним дама? Это двоюродный брат Дрейфюса с женой.

Про дело Дрейфюса Ксеничка слыхала ещё в Полтаве. Родители сочувствовали и ему, и Зола. Говорила о нём и бабушка, всегда горестно вздыхая: Ce pauvre Dreyfus![22] Подбежала посмотреть ближе – брат Дрейфюса был чернявый, гладко зачёсанный брюнет с грустным лицом, и жена его сидела рядом, как пришибленная. Другой раз Маргерит подвела Ксеничку к невысокой девушке, одетой в простое серое платье. В ней сразу чувствовалась русская.

– Ольга Герцен, – представилась девушка, пожав Ксеничке руку.

Маргерит шепнула, что она дочь лозаннского профессора, русского эмигранта. Едва ли дед Ольги был для неё чем-нибудь большим, чем русским нигилистом! Но Ксеничка знала от отца и матери о Герцене и, когда рылась в «Русской старине», видела портрет Яковлева, отца Герцена, в каком-то странном головном уборе и чуть ли не в халате. Ольга Герцен обворожила Ксеничку, такое у неё было милое, доброе, искреннее лицо, но она почти не говорила по-русски! Всё же пыталась использовать возможность поговорить с соотечественницей, но с трудом вспоминала лишь несложные фразы, и те произносила с акцентом. Больше Ксеничка её не видела. Маргерит сказала, что она фельдшерица, приходила в институт по делу. Ксеничка удивилась: дочь профессора, внучка Герцена – и простая фельдшерица! Маргерит пожала плечами:

– Должна же она зарабатывать себе на хлеб.

В Зазеркалье

Свердловск, август 1987 г.

Старый дневник Ксаны

Танечка опоздала почти на двадцать минут – я думала, она вообще никогда не придёт. Ждала у «Буревестника», потом дошла до киоска с мороженым и купила своё любимое, за восемнадцать копеек. Странно, что в городе ничего не изменилось – такое же лето, как обычно: квас, продавщица в белом халате, следы от зубов на мороженке… Ничего не изменилось, а между тем изменилось всё; как такое может быть – не понимаю.

С мамой говорить о том, что произошло, бесполезно; до отъезда в Орск я несколько раз пыталась завести разговор о Таракановых, но она всегда делала задумчивое лицо и говорила, глядя в окно: «Сегодня совершенно точно будет гроза» или «Какой чудесный денёк нам выдали!» Прекрасная получалась беседа. Папа тоже мне не отвечал, просто дружески хлопал по плечу, как будто я какой-то парень, или, вздыхая, поджимал губы.

Наконец явилась Танечка. Она выстригла чёлку и выглядела совсем взрослой. Ногти накрашены перламутровым лаком, юбка-баллон, в ушах пластмассовые, очень модные клипсы, на плече висит большая клеёнчатая сумка, тоже модная. Танечка взяла меня под руку, и я вздрогнула, прямо как моя мама, которая не любит, когда к ней прикасаются даже самые близкие люди. Но сестра вцепилась крепко, не вырвешься.

– Можешь меня поздравить, – сказала Танечка, – я поступила в СИНХ, на экономиста!

– Поздравляю. – Я почему-то думала, что она поедет учиться в Москву, и была немного разочарована. Не тем, что Танечка снизила планку (мне всё равно), а тем, что она останется в Свердловске и будет жить вблизи от нас.

– Конкурс был сумасшедший, – улыбнулась она.

Я высвободила руку, и сестра, решив, что мешает её сумка, обошла меня с другой стороны и повисла теперь уже на левом плече. Она выше меня ростом, идти так глупо и неудобно, но я терпела, опасаясь её обидеть. Танечка долго и подробно рассказывала про каждый экзамен и отдельно про собеседование, на котором она показала себя с самой лучшей стороны.

– А ты куда собираешься? Всего год остался.

– Иняз, наверное. Французское отделение.

Танечка хмыкнула:

– Моя мама говорит, что французский – это мёртвый язык. Будущее за английским.

– А разве твоя мама разбирается в языках? – не удержалась я.

– Она разбирается во всём, – серьёзно сказала Танечка. – Слушай, мы с ней недавно говорили о тебе, и мама сказала, что хочет подарить тебе платье.

– Зачем? У меня полно платьев, которые я не ношу. Я люблю джинсы.

– Ну, значит, она подарит тебе джинсы.

– «Варёные»? – Я чуть не упала, запнувшись на ровном месте, но Танечка меня удержала, ещё сильнее вцепившись в мою руку. «Варёнки» только появлялись в Свердловске, у нас в классе такие были у Вари, и ей все страшно завидовали.

– Жареные, – передразнила Танечка, изящно поправляя чёлку. – Конечно, «варёные»! Мама приглашает тебя к нам в гости, завтра, в шесть вечера. Придёшь?

– А что, она уже купила мне джинсы? – глупо спросила я, и Танечка терпеливо объяснила, что маме надо сначала увидеть меня, чтобы понять, какой размер нужен.

– Она же не знает, какая ты стала. Только маленькую видела, а ты вон какая вымахала! Я тебя завтра накрашу, хочешь? Отец подарил набор итальянской косметики, вообще балдёжный!

У меня сразу же испортилось настроение:

– Он вообще-то и мне такой набор подарил.

– А почему ты тогда не красишься? – удивилась Танечка. – Ходишь как простушка какая-то.

Мне стало очень обидно, хотя Танечка, конечно, была права. Мы шли пешком по той стороне, где кафе «Ёлочка», как будто бы к дому Танечки и Александры Петровны. Я молчала и думала о том, что папа вот уже много лет ходит к ним этой самой дорогой, а мама ничего об этом не знает, сидит в своём Орске, точнее, не сидит, а выполняет трудовую повинность, определённую бабушкой Нюрой.

На следующий день

Я вышла из дома, и тут – ни раньше ни позже! – полил дождь. Вообще-то я хорошо отношусь к дождю, но только не в тот момент, когда, накрашенная, в новых кроссовках, идёшь к людям, от которых не знаешь, чего ждать. Тут уж я дождь просто ненавижу. Пришлось возвращаться за зонтиком, но толку от него мало, у меня всё равно промокли ноги, спина и даже сумка. В кроссовках хлюпало, другой обуви у меня нет, но это никого не беспокоит. Может, никуда не ходить? Ну подумаешь, «варёные» джинсы, бормотала я про себя, а сама шла по лужам. Мне действительно нужны новые джинсы, вот такая я мещанка… Танечка открыла дверь и ахнула:

– Ксенчик, ты же вся мокрая!

Я дёрнулась от этого «Ксенчика», но промолчала, думала только про джинсы. Вот бы они были почти белые, как у Вари! И, желательно, скроены «бананами» (интересно, а как я объясню маме, откуда они взялись?). Сама себя одёрнула: никто мне пока ничего не подарил, вполне возможно, что эти джинсы были фигурой речи. Пока что Танечка притащила трикотажное серое платье, от которого вкусно пахло дезодорантом «Бокаж» (я обожаю этот запах!), и велела мне переодеться. В кроссовки запихнула смятые газеты, «чтобы впитали влагу». А мокрые брюки и футболку она стала сушить утюгом в соседней комнате: я слышала, как из заднего кармана штанов выпали мои копейки.

Платье сидело на мне просто идеально.

– Тебе идёт, – сказала Александра Петровна. – Здравствуй, Ксана.

Она только сейчас вошла в комнату и смотрела на меня, как будто встретила в первый раз.

– Я так долго тебя не видела! Подросла, поярчела…

А это ещё что за слово? Раньше я была, по её мнению, недостаточно яркой? Или она так намекает на мою косметику? Я, действительно, чрезмерно сегодня накрасилась – и левый глаз выглядел куда ярче, чем правый.

– Голодная? Сейчас будем ужинать. Или вначале чайку горячего?

Она не дождалась ответа, просто ушла на кухню, а я осталась в гостиной в одиночестве – в чужом сухом платье. Дождь барабанил по стёклам, как будто злился, что не может до меня добраться. А я смотрела по сторонам, вспоминая, как впервые оказалась в этом доме и он показался мне точной копией нашей квартиры. Сегодня это была не копия, а скорее отражение в зеркале. Как в моей любимой книжке про Алису. Я любила «Алису в Зазеркалье» и, когда была маленькой, много раз пыталась пройти сквозь зеркало. На зеркале оставались отпечатки губ и носа, и мне потом попадало от мамы. «Страна чудес» – про карты, а «Зазеркалье» – про шахматы, любимую папину игру, которой он много раз пытался увлечь и меня, и Димку. Вот и здесь на полке всунута между книгами знакомая шахматная доска. И бледно-жёлтая книжка на английском, вышедшая в русском издательстве «Прогресс», Alice in Wonderland – родная сестра моей английской «Алисы», подаренной папой ко дню рождения… Сестра вошла в комнату – и я, вскочив с места, зачем-то двинулась ей навстречу. Я находилась в реальности, она – в Зазеркалье? Или это я жила в зеркале, а она – в настоящем мире?

– Пойдём за стол, мама зовёт!

Вот кухня у них была совсем не такая, как наша, – вся в красных тонах: занавеска, посуда, жестяные банки для круп. Мама всегда мечтала о таких банках – красные в горошек с белыми надписями «Рис», «Мука» и так далее. Но мама ни за что не стала бы принимать гостей в кухне, накрыла бы стол в комнате. Александра Петровна сняла фартук, поправила волосы рукой, и я почувствовала к ней неприязнь.

Она сделала салат из сыра с чесноком и варёными яйцами, пожарила мясо (жёсткое, мама лучше готовит!); к чаю был вафельный торт, который я терпеть не могу. Сама почему-то не ела, смотрела на нас с Танечкой. Меня удивило, что Александра Петровна, не стесняясь, налила себе вина из бутылки и пила его медленно, с брезгливым выражением лица, как лекарство.

Танечка болтала без умолку – я вспомнила «непринуждённые разговоры», которые Михаил Яковлевич Лёвшин заставлял своих детей вести за столом в Полтаве. Говорила много лишнего, я половину не понимала. Очнулась, когда она упомянула Тараканова.

– Ты действительно училась в одном классе с его дочерью? – переспросила Александра Петровна.

И я, сама не понимаю зачем, сказала, что не просто училась, но дружила и дружу с Ирой, а Димка с ней встречался и сейчас переписывается из армии.

– Но это совершенно недопустимо! – сказала Александра Петровна, нахмурившись и отставив в сторону бокал с вином. – Отец хотя бы знает?

– Знает, конечно. Он вам не рассказывал?

– Нет.

Она была явно недовольна, что папа скрыл от неё такую историю, – я видела, что Александра Петровна нервничает: ногтем рисует круги на кухонной клеёнке, тоже красной, в клетку.

Танечка принесла альбом с фотографиями – и снова было Зазеркалье, потому что у нас дома точно такой же альбом в бархатной шубке-обложке заклеен снимками только наполовину, а потом они просто вложены между страниц целыми пачками, некоторые в чёрных конвертах из-под фотобумаги. А этот альбом был заполнен, все снимки аккуратно наклеены и подписаны. «Ёлка в Горном институте, 1979 год. Танечка и Ксана Лесовая». Получается, мы виделись с Танечкой и раньше: вот она, выше ростом, в красивом платье с нижней юбкой, позирует рядом со мной. На мне сшитый мамой из синего подкладочного шёлка костюм мушкетёра: плащик без рукавов с нашитыми фигурными крестами, папин берет с хвостиком, как у жёлудя, к которому мама пришила перо от какой-то лесной птицы, рубашка с кружевными манжетами, большой воротник и шпага из картона и фольги. Я такая нелепая в этом берете, да ещё и гримасу скорчила.

– Танечка тогда проявила смекалку, – включилась в разговор Александра Петровна. – У неё не было карнавального костюма, а за них на ёлке давали призы. Она пристроилась к тебе и заявила: я, дескать, Констанция Бонасье! И действительно получила тогда приз. Серёжа так смеялся!

Она произнесла папино имя и вспыхнула – то ли специально проговорилась, то ли для самой себя неожиданно… Я ничего не сказала, только посмотрела на неё тем взглядом, который так не любит мама (она говорит, что в такие минуты ей кажется, будто бы из меня смотрит кто-то другой). Танечка вышла из кухни, забрав с собой альбом, и закрыла застеклённую дверь с таким будто бы тенью выложенным орнаментом. Я сидела напротив двери и видела, что сестра преспокойно подслушивает под дверью: пятно её синей кофточки застыло в некотором отдалении.

– Ксана, я понимаю, какое у тебя от всего этого складывается ощущение, – дрожащим голосом сказала Александра Петровна. – Но мы с твоим папой ничего не можем изменить. Мы действительно очень сильно любим друг друга.

Я не знала, что ей ответить. Если бы произнесла вслух то, что крутилось у меня в голове, Александре Петровне это бы точно не понравилось. Я бы сказала, что любовь в таком возрасте – это что-то уродливое и совершенно лишнее, как нарост на старом дереве. Сказала бы, что моя мама тоже очень сильно любит папу, и он её любит не меньше – я в этом ни капельки не сомневалась… Но вместо этого я зачем-то спросила:

– А на каком месте он у вас тут сидит?

Я в каждом новом доме каким-то удивительным образом нахожу место хозяина и занимаю его – иногда меня сгоняют, иногда разрешают остаться. Мама говорит, что так проявляются мои лидерские качества.

Вот и Александра Петровна сказала:

– Как раз на твоём.

Это было самое удобное место – спиной к окну, в небольшом закутке, образованном столом и холодильником. Я тут же представила своего папу: как он сидит на моей табуретке и шелестит газетами, покашливая, пока Александра Петровна в халате жарит ему картошку. Папа всегда читает газеты за столом, и маме это очень не нравится. Иногда он зачитывает вслух самое интересное, сопровождая коротенькой оценкой:

– Немецкий лётчик приземлился на Красной площади. Дожили.

– Доктор Хайдер всё голодает. И откуда у него силы берутся?

– Устинов переименовали обратно в Ижевск. Давно пора.

Сейчас, когда у нас все помешались на гласности – от учителей в школе только и слышишь про эту гласность вместе с перестройкой, – газет стало выходить ещё больше, чем раньше, и папа приходит в кухню с целыми пачками, хоть в макулатуру сдавай… Интересно, Александра Петровна ругает его за это? Или он читает газеты только у нас дома? Ночует-то он в нашей семье, даже теперь, когда мама в Орске и можно было бы спокойно уйти на Волгоградскую.

– Понимаешь, – снова начала Александра Петровна, – вы с Димой уже выросли. Скоро начнёте самостоятельную жизнь. Не знаю, в курсе ты или нет, но мы с твоим папой начали встречаться задолго до того, как он встретил Веру Петровну. Танечка выросла, можно сказать, без отца, хотя он поддерживал нас как мог, но жить на два дома, на две семьи – ты представить себе не можешь, как это тяжело.

Из левого глаза Александры Петровны выкатилась слезинка.

– Я к чему всё это говорю, – продолжала она, – твой папа уже собирался сказать Вере Петровне о нас с Танечкой, но тут случилась вся эта история с маньяком, и он почему-то вбил себе в голову, что ты в опасности. И что он должен быть рядом.

– А он всегда за меня боится! – сказала я. – И сейчас, наверное, волнуется, почему я до сих пор не дома.

Танечка распахнула дверь кухни – в глазах у неё тоже стояли слёзы, похожие на стёклышки:

– А я с первого класса одна везде ездила! За меня он, получается, спокоен?

– Танечка, – простонала Александра Петровна, – не начинай, пожалуйста. Мы много раз с тобой об этом говорили. Ксана, дорогая, налить тебе ещё чаю?

– Она даже этот не выпила. И мясо не доела!

Я разозлилась.

– Не понимаю, чего вы от меня-то хотите? Чтобы я маме про вас рассказала?

– Нет, этого делать нельзя ни в коем случае! Я просто хочу, чтобы ты знала, как обстоят дела. – Она помолчала несколько секунд и добавила: – И чтобы ты приходила к нам домой запросто, как к родным.

Тут зазвонил телефон, Танечка метнулась взять трубку – и так вскрикнула, что мы с Александрой Петровной побежали в комнату. Она опустила трубку на рычаги и всхлипнула:

– Умер Андрей Миронов.

– Господи, ну прямо одно к одному, – заплакала Александра Петровна.

Мне тоже было очень жаль Миронова – он мой любимый советский актёр после Василия Ливанова, – но я не смогла реветь вместе с ними и, наверное, выглядела чёрствой. Ну и плевать.

О джинсах ни она, ни Танечка даже и не заикнулись, но серое платье заставили меня взять с собой. Я несла его в тряпичной сумке, которую мне тоже дала Александра Петровна, и думала, что папа наверняка узнает эту сумку, а мама обязательно спросит про платье (навру, что Варя дала поносить).

Дождь давно кончился, асфальт уже почти высох, но мои кроссовки были такими же мокрыми, как два часа назад. Можно было и не пихать в них смятые газеты – когда Танечка доставала влажные комки из кроссовок, я сразу узнала «Московские новости», любимую газету папы.

Бесприданницы и столовники

Лозанна, апрель 1899 г.

Чем дольше Ксеничка жила у Лакомбов, тем более красивой она находила Маргерит: даже странно было вспоминать, как не понравились при первой встрече её сросшиеся брови. Когда Маргерит шла с ней вместе по улице – высокая, статная, с гордой посадкой головы, с жизнерадостным весёлым лицом, – на неё заглядывались мужчины, и Маргерит это, похоже, нравилось.

– Hübsch Mädel[23], – сказал один встречный другому, поравнявшись с Ксеничкой и Маргерит.

– Ты слышала? Поняла, что это значит? – Маргерит улыбалась, ей было радостно, что она красивая и люди ею любуются.

Филипп Меркантон продолжал проводить вечера и воскресенья у Лакомбов. Но вскоре Ксеничка стала замечать, что в семье что-то происходит. Мадам ходила с мрачным видом, часто жаловалась на головную боль, Маргерит стала закрываться в своей комнате на ключ и редко выходила к ужину. Ксеничке показалось, что она не разговаривает с матерью. Нелл тоже стала печальной и перестала напевать.

– Нелл, – отважилась спросить Ксеничка, – почему твоя мама такая невесёлая?

Обычно Нелл была с девочкой ласкова, но вела себя как наставница и любила школить. Трудно было ждать от неё откровенности. Но Ксеничка чувствовала, что Маргерит о таком спрашивать не следует. Нелл ответила:

– Это из-за Маргерит. Маму огорчает, что она не выходит замуж.

– А разве Филипп не хочет на ней жениться?

– Филипп-то хочет, а семья его не хочет, вот и вся история. И маме тяжело, и Маргерит трудно.

– Но почему Филипп не хочет настоять на своём?

– Он хороший человек, но слабохарактерный. Это не Поль. Тот бы настоял.

– Так ведь Маргерит – красавица, чего же они не хотят?

– Да потому что у ней нет приданого, Пампуш. Без приданого и красавица не может выйти замуж.

– А ты, Нелл, скоро выйдешь замуж?

Нелл вздохнула.

– Скорей всего, что никогда. Жених мой – больной человек. Здоровье его сперва улучшилось, а теперь опять хуже.

От времени до времени у Лакомбов обедали, а иногда и проводили вечера разные люди. Прежде Ксеничка не задумывалась о том, зачем и откуда они появляются. А сейчас догадалась, что это столовники – кто-то из прежних завсегдатаев пансиона давал адрес, люди приходили и устраивались на некоторое время с едой и даже проводили вечера в семейной обстановке. Поведение их было безукоризненным и отношение к девушкам почтительное. Два таких столовника, студенты-греки Атаназиадес и Адосидес, были оба красивые, но один словоохотлив, а другой молчалив. Атаназиадес, узнав её имя, обрадовался: «Это греческое!»

Кризис, вызвавший ссору Маргерит с матерью, затягивался. Уходя в свою комнату, Маргерит запиралась на ключ. И от Ксенички не скрывалось, что частенько с ней там был Филипп. Хоть Ксеничка и была тогда «непросвещённой», всё-таки понимала, что Маргерит поступает не так, как надо. Но Маргерит была такой красивой, прямой и честной, что она ни в чём худом её заподозрить не могла. Да так оно и было: Маргерит любила Филиппа, была красивой и цветущей, полной жизни, без предрассудков и без перспектив. Вот и отвоевала для себя долю счастья.

Ни раньше, ни позже

Сернья, сентябрь 2017 г.

Сны здесь снились редко, а если что и виделось, так тут же и забывалось без сожалений. Может, поэтому Ксана запомнила сегодняшний сон во всех подробностях – он пришёл уже под утро, был чётким и ясным, как документальная хроника – «журнал», который показывали перед интересными фильмами во всех свердловских кинотеатрах. Снилось, что она дома, в родительской квартире, выгребает из ящика комода монетки, в основном по пять, десять и пятьдесят копеек. Редко попадались рубли. Сначала доставать монетки было легко, но когда кончился верхний слой, началось мучение: деньги лежали на дне ящика плотным ковриком, их приходилось подцеплять ногтями, и руки вскоре заболели, в пальцах ныла тупая боль. Некоторые монетки были почернелые, другие, напротив, блестели, как только что отчеканенные. Ксана во сне усердно складывала их в три разных кучки, и это чем-то напоминало давно отменённую за ненадобностью традицию перебирать крупу. Из-под ногтей шла кровь.

Она проснулась в мокрой от пота майке и первым делом проверила ногти – кожу под ними саднило, но крови, конечно же, не было. За окном лежал Шамосер, напоминавший неисцелимого больного. Ксана медленно отходила от своего нищенского сна, пытаясь вспомнить: что-то там было ещё, какие-то слова…

«При помощи снов с нами говорят наши души», – важно объясняла когда-то Варя, ещё не увлёкшаяся православием. Слова наконец всплыли на поверхность – точнее, она выцарапала их из памяти, как проклятые монетки со дна комодного ящика:

– У тебя нет права здесь находиться.

Чувство вины – это вам не мокрая от пота майка. Не сбросишь.

Протянула руку за телефоном – звук был выключен, боялась разбудить Петра, явившегося в Сернья, куда они перебрались накануне, поздней ночью: его рейс из Петербурга задержали на пять часов, потом была смена самолёта, ещё какие-то сложности. Ксана не решалась выйти из своей комнаты, но хорошо слышала недовольный баритон ночного гостя (он же хозяин), плывущий в тишине, как одинокий корабль. Ксана разобрала только фрагменты выступления, но отлично понимала суть разговора. Влада отвечала мужу, пытаясь оправдаться за всё. Именно она была виновата и в задержке рейса, и в смене «воздушного судна», и в том, что рядом с ним в бизнес-классе мужик всю дорогу грыз ногти.

Телефон показал четыре пропущенных из дома.

Случилось. Вернулось. Началось.

Ксана дрожащими руками нажала кнопку вызова.

– Ну что же ты не отвечаешь! – Мама не говорила – выкрикивала каждое слово в отчаянии.

– Мне пришлось выключить звук, здесь человек спит.

– Человек у неё спит! А мы что, не люди? Андрюшу сегодня снова забрали.

– В пятнадцатое?

– Какое пятнадцатое, там здоровые лежат! В самое что ни на есть буйное.

– Что он сделал?

– Лучше спроси, чего не делал. Опять всё по новой. Не помогает это лечение, я Николаю Александровичу давно говорила. А сейчас обколют нам парня, неизвестно ещё, что хуже… Когда ты вернёшься?

– Я не знаю, мама.

– Ксана, девочка моя, деньги деньгами, но мне уже не по возрасту одной всё это тащить. Понимаешь?

– Понимаю, мамочка. Но я не могу прямо сейчас всё бросить. Я спрошу клиентку, сегодня же спрошу. И приеду, как только получится.

Мама отключилась не попрощавшись, и Ксана ещё с минуту смотрела на телефон, заставку с фотографией виллы «Эрмитаж»: белые стены, красные розы, синее небо. Французский флаг. Русский флаг. Чужая история. Другая жизнь…

Приступы у Андрюши повторялись регулярно – они с мамой радовались затишью, но каждый раз знали: это ненадолго, придёт время, и болезнь уверенно постучит в знакомую дверь. Таблетки, которые Андрюша забыл принять (а мама не проследила), нарушение привычного режима, незнакомые люди, которые вдруг его растревожили, какая-нибудь вполне невинная картинка в интернете, смена сезона (а ведь осень, осень уже пришла!) – всё могло вызвать резкое ухудшение. «Королева безумия» садилась на трон, как в седло, всаживала шпоры в бока, и можно было ждать чего угодно, кроме того, что действительно происходило. Это Андрюша сказал однажды Ксане, что шизофрению называют «королевой безумия». Он вообще был невероятно подкован во всём, что касалось его болезни, – несколько лет подряд читал книги по психиатрии, штудировал Ганнушкина, Суханова, Ковалевского. И сам поставил себе диагноз – задолго до того, как мама с Ксаной забили тревогу.

Родился Андрюша совершенно нормальным, педиатр отметила незначительное внутричерепное давление, и только. Беременность протекала «без патологий» – Ира старалась выпивать пореже, Димка с неё пылинки сдувал. Курила, это да, но курение влияет в большей степени на вынашиваемость, вес и рост плода. Не повлияло: 53 сантиметра, 3,4 килограмма, младенец доношенный, родился в срок, правда, делали кесарево – врачей беспокоило тщедушное сложение Княжны, решили перестраховаться.

Наследственность у него была, конечно, та ещё, один дедушка Тараканов чего стоил. Бабушка алкоголичка, мама тоже недалеко ушла… О родном отце точных сведений не было – все деликатничали, обходили тему стороной, как лужу на асфальте. Димка ещё до свадьбы сказал: не смейте её расспрашивать, забеременела и забеременела, кому какое дело, я принял этого ребёнка – и вы должны принять. Конечно, Дима. Как скажешь, сыночек. Андрюша и до сих пор не знает, что его биологический отец – совсем не тот, кто лежит, прижатый каменным памятником на Широкой Речке. Мужчина, утешавший Княжну в тот жуткий год, вполне мог оказаться шизофреником.

Первые месяцы после родов Ира держалась, но хватило её ненадолго. Андрюше и полугода не исполнилось, как она начала пить по-чёрному. С малышом тогда возились все по очереди – мама, Димка, Ксана. Таракановы особого интереса к младенцу не питали. Ирина мать тоже пребывала в постоянных запоях, а старшая сестра Светка переехала в Москву и разорвала все связи с семьёй.

Отец Димки и Ксаны тогда уже ушёл к Александре Петровне. Сказал, что свадьба сына стала для него последней каплей. Ксана тогда не поняла, как одно с другим связано, была слишком молода, чтобы уяснить очевидное: папа хотел укрыться от переживаний там, где ему было спокойно и хорошо. Красивая жена-соратница, прекрасная дочь Танечка, за которую не стыдно, – отличница, заботливая, умная. Можно не думать о том, что сын совершил чудовищную ошибку, а вторая дочь пребывает в затянувшихся поисках себя да ещё и дуется на него всего лишь за то, что позволил себе полюбить…

Конечно, Андрюша рос нервным мальчиком, но Ксана – и мама, и все вокруг – списывали его странности на дурной характер, неправильное воспитание, на то, что «сейчас все дети такие». Андрюша быстро утомлялся, по ночам писался в кровать – лет до двенадцати постельное бельё и пижаму стирали каждый день. Был одержим игровыми автоматами – все эти звуки, гудения, яркие всполохи пленяли его. Потом автоматы сдали позиции. Андрюша, по природе мономан, стал одержим книгами: он рано выучился читать и читал всё подряд, игнорируя рекомендации педагогов (они советовали сказки, Андрюша в третьем классе открыл для себя Борхеса). Скорость чтения в начальной школе была у него сто восемьдесят слов в минуту, зачем-то вспомнила Ксана. В шестом классе она нашла у него Сорокина, отобрала и унесла в ближайшую библиотеку (выбросить рука не поднялась, не могла она выбрасывать книги), но всего через три дня он уже снова сидел над «Настей», взятой по иронии судьбы всё в той же библиотеке. Ксана и сердилась на Андрюшу за своеволие, и восхищалась им – думала, вот так и выковывается характер. Думала, сложно двум не самым счастливым женщинам воспитывать мужчину. Сердилась на папу и Димку за то, что рано ушли, оставив их наедине с таким количеством забот и проблем – запутанных, стянутых узлами, как те проводки от наушников, которые всегда валялись в комнате Андрюши. Ксана любила распутывать эти провода, чувствовала порой почти физическую потребность подцеплять ногтями намертво связанные узлы. Наверное, потому что все узелки там можно было распутать – в отличие от la vraie vie[24].

Окружающие, чьим мнением Андрюша никогда особенно не интересовался, с раннего детства очертив для себя ближний круг – мама, Ксана, бабушка, – делали порой замечания (со стороны виднее!): дескать, мальчик у вас странный, вы не хотите его психологу показать, у нас, например, есть чудная Лариса, две тысячи час? Ксана вежливо благодарила, отказывалась. Говорила, что сложные дети обязательно вырастают интересными людьми, – и вправду так считала. Надеялась, что однажды вернётся в Париж, когда сможет оставить маму на Андрюшу, не подозревая, что получится всё в точности наоборот. Все её поездки так ничем и не оканчивались, как ничем не завершались романы: сначала бурные, «многостраничные», потом всё более тонкие и скучные, а теперь и вовсе сошедшие на нет. Ксана отлично помнила, когда впервые поймала на себе безразличный мужской взгляд, скользнувший равнодушно, как по забору. Тогда это удивило, обидело, теперь скорее удивило бы другое.

Она лежала на спине, заложив руку за голову, смотрела в окно, где распускались, как будто акварельные краски в воде, цвета предальпийского рассвета. Было ещё очень рано, на колокольне пробило шесть. Даника открыла дверь шале, вывела собачек на прогулку. Потом встанет Влада, надо сказать ей про отъезд. Купить билет, лететь домой. Прощайте, деньги, прощай, Швейцария. Не зря приснились те монетки… Маме одной не справиться.

Дверь в её комнату вдруг раскрылась, и Ксана выдернула руку из-под головы, машинально натянув на себя одеяло. Даника, как в Этуа, так и здесь, всегда стучалась, дожидаясь ответа, Влада вообще к ней не заходила – при всей своей внешней бесцеремонности она была деликатной от природы. На пороге комнаты стоял здоровенный мужик, похожий, как показалось перепуганной Ксане, на постаревшего Карлсона размера XXL. Бугристый нос, щёки в винной сеточке. Глаза голубые, неприятно прозрачные, волосы чёрные, кое-где будто смазанные сединой.

– А ты, значит, Ксения, – прогудел Пётр и преспокойно зашёл в комнату, захлопнув за собой дверь. В руке у него, заметила Ксана, торчали ножницы – по счастью, всего лишь маникюрные. – Ну-ка подстриги мне по-быстрому ногти на правой руке.

Славянская песня

Лозанна, июнь 1899 г.

У Ксенички между тем появилась настоящая подруга. Это была русская девочка Нина Чайковская, на год младше Ксенички. Она стала посещать Шольдеровский институт, чтобы делать гимнастику для укрепления здоровья. Девочки сразу друг другу понравились, и так хорошо было говорить на родном языке, хотя и на французском Нина говорила свободно. Ростом она была немного выше Ксенички, стройная, худенькая, с русой косой. Она не подходила под Ксеничкины требования красоты, но казалась удивительной, особенной. Возможно, это носик с горбинкой придавал Нине такой «отпечаток».

Нина была серьёзной, не слишком болтливой, но и не замкнутой. Бывала и весёлой, но в меру. Характерной чертой её была какая-то умная сдержанность. Говорить с ней можно было о чём угодно. Нина много читала, но по развитию выше Ксенички, пожалуй, не была. А всё же импонировала. Уважение к ней ещё сильнее возросло, когда Нина однажды пришла на гимнастику с нотами. Оказывается, она уже давно учится музыке и после гимнастики пойдёт на урок в консерваторию, где занимается в младших классах. Ксеничка посмотрела ноты: соната Моцарта! Дома, в Полтаве, были сонаты Моцарта и Гайдна, но их никто не играл – сестра и мать предпочитали Бетховена, а эти считались верхом трудности. Ксеничка подивилась, а потом рассказала Нине о своих муках под руководством учительницы музыки мадемуазель Гозорп.

– Что это за «Славянская песня»? – спросила Нина. – Приходи ко мне с нотами, когда пойдёшь с урока, мне хочется посмотреть.

Ксеничка получила разрешение Лакомбов и на другой же день пришла к Нине. Жили они не так далеко от площади Сен-Франсуа, в отдельной квартире. Мама Нины встретила гостью преувеличенно ласково, но совсем не понравилась – многоречивая, громкоголосая, в каком-то капоте, неряшливо причёсанная. Ни с кем из знакомых дам её сравнить было нельзя. В числе прочего мама Нины обмолвилась, что они находятся в родстве с великим композитором – Нина приходится Чайковскому племянницей. Ксеничке скоро стало ясно, что Нина не боится матери и едва ли очень её любит. Впрочем, на эту тему девочки никогда не разговаривали.

Нина взяла ноты «Славянской песни», села за фортепьяно и начала с листа играть так, как Ксеничке и не снилось.

– И вовсе не трудная! – заявила Нина.

– А шесть бемолей?

– Вот пустяки! – Нина опять стала проигрывать пьесу. – Красивая! – со вздохом сказала она. – Почему мне таких пьес не дают? Всё сонаты да этюды.

Ксеничка тоже убедилась, что пьеса красивая (мадмуазель Гозорп не потрудилась хотя бы раз её сыграть), и убедилась также в том, что ей никогда не сыграть даже приблизительно как Нина. И на следующий урок так скверно её исполнила, что учительница вышла из себя, отругала лентяйкой и бездельницей, отменила пьесу и велела купить «Primevere» Коллинга. Из этой пьесы тоже ничего не вышло – там был всего один диез, но она требовала беглости, а какая могла быть беглость при напряжённой и сжатой руке?

Музыкальные способности Нины ещё больше возвысили её в глазах Ксенички. Она нисколько не завидовала, но любила её и восхищалась ею. В хорошую погоду девочки проводили воскресенья вместе, однажды сговорились пойти гулять за город. Отпросились, но не сказали, куда пойдут, – выбрались за город и совершили чудесную прогулку. Брели по лугам, собрали по большому букету цветов, было светло, радостно и совершенно безлюдно. Может, оттого, что было воскресенье, они не встретили на своём пути ни души. Вдруг обе закричали:

– Смотри, смотри!

Они находились в ложбине, где с одного края на другой шло удивительное строение – арки, образующие мосты на подпорах. Но это не был мост, что же такое? Тут только девочки сообразили, что забрались далеко, и отправились назад: странное строение и окружающая тишина их немного вспугнули.

Лакомбы пожурили Ксеничку:

– Где ты так долго пропадала? Откуда цветы?

Ксеничка сказала.

– Mais c’est l’aqueduc! Grand Dieu![25] Да он же находится возле Cully. Как это вы забрались в такую даль? Хорошо, вас никто не видел, а то досталось бы, что траву топтали.

Между тем письма с красивыми марками приходили на виллу «Роза Ивановна» всё реже, и Нелл становилась всё грустнее и задумчивее. Раз Ксеничка застала её с небольшим альбомом в руках. На столе лежали цветы, стоял стакан с водой, кисточки, акварельные краски…

– Ты рисуешь? А я и не знала.

– Буду учиться, я поступила в ателье к мадам Эгро.

С тех пор Нелл стала меньше валяться в постели и читать по ночам. Она часами сидела за маленьким столиком, рисовала или писала акварелью: приобретала специальность.

От времени до времени появлялся Фред, и мадам Лакомб опять впадала в озабоченность. Если спросить которую-нибудь из сестёр, почему мама невесела, одна скажет – c’est à cause de Fred, другая – c’est à cause de Marguerite[26].

У Маргерит явно были неприятности по работе. Она жаловалась на Утингер, называла её интриганкой и сплетницей. Ругала жену Шольдера, что та не бережёт своего мужа, изводит его бессмысленной ревностью. Маргерит хотела искать другую работу и в то же время жалела эту. И где найти новую? Филипп Меркантон всё так же приходил по вечерам, вот тогда все веселели.

Внезапно Чайковские стали собираться домой. Отец Нины, крупный инженер, работал где-то на Дальнем Востоке, ему платили большие деньги. Не хотелось Ксеничке с Ниной расставаться. Они так полюбили друг друга, что не представляли, как будут жить розно.

Прощались со слезами, обещали всегда помнить друг друга, переписываться. Как обрадовала первая весточка, открытка с дороги – и как долго ждала Ксеничка второй! Но второй не было, Нина её забыла. Адреса Ксеничка не знала, Чайковские должны были переезжать в другое место.

После отъезда подруги уроки музыки Ксеничке окончательно опротивели. «Примула» не получилась, мадмуазель Гозорп всё больше зверела. Ксеничка с облегчением вздохнула, когда мама написала, что вынуждена отменить уроки – денег нет.

Пётр Первый

Сернья, сентябрь 2017 г.

За завтраком Влада так нервничала, что это ощущалось физически. Волны её переживаний задевали Ксану, Данику, собачек, но разбивались о Петра, неподвижного как скала. После утреннего явления с ножницами прошло больше часа, но Ксану до сих пор передёргивало и от просьбы «по-быстрому постричь ногти», и, в большей степени, от её собственной, какой-то раболепной реакции: в пижаме, неумытая, она покорно выполнила приказ хозяина. Свернула бумажный квадратик кулёчком, бросила туда обрезки ногтей, вложила ножницы в протянутую ладонь – крупную, морщинистую, как лист подорожника.

Пётр оценил работу, проведя по краю ногтей подушечкой большого пальца. Не царапаются. Ксана до недавнего времени точно так же подстригала ногти Андрюше, даже на ногах. Он был неопрятен, ходил с отросшими ногтями, так что носки начинали рваться на пальцах, а носки тоже, между прочим, стоят денег.

Андрюша… Надо срочно покупать билет. Лучше поехать поездом из Женевы в Париж и улететь домой «Эйр Франсом», у неё есть мили с прошлого года. Ксана выстраивала в голове маршрут, а сама в это время разглядывала Петра, спокойно уписывающего булочки с маслом. Седина у него была причудливая, будто бы время не могло догнать Петра, неслось за ним по пятам, на ходу как попало пятная его волосы белым. Глаза глубоко посаженные, умные и совершенно холодные. Рубашка слишком тонкая, все особенности фигуры налицо. Ксана улыбнулась, вспомнив бесцеремонную Тараканову – про какого-то мужчину схожего телосложения она сказала, присвистнув: «Титьки больше, чем у меня!»

Пётр почувствовал её улыбку – как будто услышал муху в комнате. Посмотрел на Ксану пристально поверх тарелки, потом перевёл взгляд на жену. Он нас сравнивает, поняла Ксана. Влада почти ничего не ела, зато выпила подряд две чашки кофе, чего обычно не делала. В присутствии мужа хозяйка старела буквально на глазах: весёлая, красивая, легкомысленная, она вдруг увиделась Ксане обрюзгшей, унылой. Даника тоже выглядела подавленной, собачки рядком лежали на диване и вели себя тихо, как безбилетники в театре.

– Я так и не понял, зачем ты выбрала эту деревню, – заявил наконец Пётр, и это были первые слова, сказанные им сегодня жене. А может, и не первые: Ксана не видела, как они встретились, пришла завтракать, когда Даника уже разливала кофе.

– Здесь чудесный воздух, – пискнула Влада.

– Ну так это же Швейцария, он тут везде чудесный. Надо было тащиться в такую даль?

Влада понуро молчала. Хозяин вытащил из кармана пачку сигарет «Пётр I» с надписью «Инфаркт» и соответствующей картинкой. Закурил, выпустив дым в сторону собачек.

– И как тебе в нашем зоопарке? – спросил он у Ксаны, улыбнувшись половинкой рта (губы длинные, зубы острые, как у крокодила).

– Я всем довольна, – осторожно сказала Ксана.

– А тобой здесь довольны? – Ещё один оскал.

– Ксана очень хорошая, – заторопилась Влада. – Она учит меня французскому.

– А зачем тебе французский? – нахмурился Пётр.

– Ну просто так. Мне интересно.

Пётр так посмотрел на неё, как будто поставил печать на лицо. Покрутил в руках пачку сигарет и прочитал с выражением:

– «Инфаркт». Покупаешь сигареты, как будто диагноз себе выбираешь. Мне – инфаркт. А мне, будьте добры, рак горла и мучительную смерть.

– Я обычно прошу «Импотенцию», – встряла Ксана: ей хотелось разрядить обстановку, и она забыла, что соврала хозяйке об отсутствии дурных привычек.

– Ты куришь? – вновь оскал.

От наэлектризованной Влады уже можно было зарядить какое-нибудь устройство.

– Временами.

– Но сигареты покупаешь, раз просишь «Импотенцию»?

– Покупаю.

– Ну что ж, пойдём тогда покурим, погуляем… А то жена не любит дым, правда, жена? – С этими словами он раздавил окурок в пепельнице так смачно, как будто убивал с его помощью особо вредоносное насекомое.

– Конечно, погуляйте, – засуетилась Влада, – Ксана тебе покажет деревню и городок Сепэ, он там, ниже, ты его, наверное, проезжал вчера…

– Что за имя такое – Ксана? – спросил Пётр, когда они вышли из шале. – Похоже на ксанакс.

– Да, я часто слышу такую версию. В основном от иностранных товарищей. Меня мама так звала, а потом все привыкли, и я тоже.

Пётр шёл быстро, несмотря на грузность, и озирал окрестности всё тем же пристальным взглядом, от которого и Альпы съёжатся. Их окружали горы – плешивые, с как будто выцарапанными на склонах фигурами, изображающими то веер, то лицо. Достал из пачки две сигареты – по сравнению с теми, которые обычно курила Ксана, они были толстыми, как брёвна. И оказались очень крепкими, она даже поперхнулась с непривычки, удостоившись очередного оскала. Курили молча, как смертельно уставшие люди.

– Ну, рассказывай, – велел Пётр.

– Эта деревня ничем особенным не примечательна, – испугалась Ксана. – Но отсюда открываются хорошие виды.

– Я вижу, что открываются, – с нажимом сказал Пётр. – Ты не про деревню рассказывай, а про себя.

Ксана покорно стала рассказывать, как будто утренними маникюрными ножницами вырезая из своей истории самые интересные куски. В такой версии жизнь её выглядела вполне достойно: родилась, училась, окончила, стажировалась, работает, вот только непонятно, почему так и не вышла замуж и не родила хотя бы «для себя». Для понимания нужно было вернуть изъятые фрагменты, но они уже упокоились, смятые, в воображаемой урне для мусора. Пётр чувствовал, что Ксана недоговаривает, хмурился.

Если Влада источала сегодня утром страх, то от Петра шла, теперь она уже точно могла это сказать, угроза: настоящая опасность, контрастирующая с местным пейзажем, а может, и подходящая ему. Чёрные шале, высокие деревья и надменные горы по желанию постановщика вполне могли обратиться декорацией для драматической сцены. Тут ещё и солнце вдруг ушло за облака, и сияющий золотой день вмиг стал прохладным, серым.

Они молча шли рядом, а когда углубились в лес, ведущий в Сепэ, Пётр пошёл впереди Ксаны, как, в общем, и следовало по этикету, давно отменённому цивилизацией за ненадобностью. Когда тропинка стала шире, снова поравнялись. Пётр задавал иногда какие-то вопросы, но ответы ему были не слишком интересны, он будто знал заранее, что она скажет. Метров за тридцать до того, как дорога начнёт снижаться, он вдруг резко схватил Ксану за плечи и поцеловал в губы, стараясь сделать больно.

Нельзя сказать, что это было совершенно неожиданно – никто не удивляется грому и молнии, если на небе тучи. Пётр обязан был совершить подлое действие, иначе как объяснить ту опасность, которая совершенно ясно исходила от него, висела, как туман над травой? Она испугалась другого – как объяснить всё это Владе? И поразилась ещё и собственной реакции: было противно, больно – и приятно. И гадостно от того, что приятно. Позднее думала: может, нечто похожее, пусть даже в минимальных дозах, чувствуют все жертвы насилия? Потому им так тяжело оправиться от травмы – чувствуют ещё и вину за искривлённое наслаждение.

– У тебя сколько лет мужика не было? – спросил Пётр, отпустив наконец Ксану, чтобы достать из кармана сигареты. – Пять, десять? Не ври, я всё вижу.

– Вас это не касается, – вскинулась Ксана.

– Как сказать. Если еда стоит в моём холодильнике – это моя еда. Понимаешь? Вот у нас в Питере была раньше русская домработница, до всех этих филиппинок. Хорошая баба, но наглая как танк. Повадилась оставлять у нас свои пакеты в холодильнике. Владка жаловалась – надоело смотреть на дешевую колбасу и печеньки из ларька. Ну, я взял однажды и съел всё, что она купила. Баба была не дура – тут же прекратила наглёж.

– Я не пакет из холодильника.

– Как сказать… Ты чего встала-то? Пошли.

Спустились в Сепэ, постояли на мосту. Пётр сказал:

– Ты меня тоже пойми. Иногда так хочется с умной женщиной…

Ксана возмутилась:

– Влада вовсе не глупая. У неё способности к языкам, – зачем-то добавила она, хотя это было неправдой.

– Сказал бы я, к каким языкам у неё способности! – хмыкнул Пётр и вдруг посмотрел на Ксану так тепло и ласково, что у неё внутри снова что-то предательски дёрнулось. И чувство страха ушло, как и не было его. И на небо выкатилось солнце, как футбольный мяч в начале матча. – Мороженку хочешь? – спросил Пётр.

Ксана, всё ещё не понимавшая, как с ним себя вести (он менял тактику виртуозно, что твой Наполеон), кивнула – она любила мороженое.

Зашли в кафе, где продавали «Mövenpick»: завсегдатаи, сидевшие за столиками, синхронно повернули головы в их сторону. Ксана выбрала черносмородиновый шарик – «кассис», похожий на блестящую варёную свёклу.

– Ещё бери, – велел Пётр. – И пусть кофе сварят нормальный.

Официант, слегка напуганный неулыбчивыми гостями, принёс на веранду вазочки с мороженым, дымящийся кофе, какие-то шоколадки, пепельницу и бутылку белого вина в ведёрке со льдом.

– Я всё-таки на отдыхе, – сообщил Пётр, пока официант разливал вино по бокалам. Вино на поверку оказалось не белым, а золотисто-розовым: не цвет, а свет – точь-в-точь летние окна, озарённые предзакатным огнём. Ксана едва пригубила – не имела привычки выпивать по утрам, а Пётр сначала понюхал налитое привередливо, а потом опрокинул в себя махом, как водку. От мороженого заболели зубы.

– А чем вы занимаетесь? – спросила Ксана, просто чтобы не молчать.

– Всем помаленьку, – ответил Пётр, с грохотом придвигая к себе пепельницу. С утра это была уже пятая сигарета. У Ксаны заболела голова – и тот, и другой «Пётр» были для неё, пожалуй, слишком крепкими. – Бизнесую (он чётко произносил это слово с двумя «и» – «бизнисую»). Ну а ты что теперь собираешься делать?

Он так выделил голосом слово «теперь», что Ксана внутренне разъярилась: привык себя переоценивать!

– То же, что и раньше, – в тон ему сказала она, и Пётр одобрительно улыбнулся.

– Не боишься, что я Владке расскажу, как ты ко мне в лесу приставала?

– А вы расскажете?

– Подумаю. Это будет зависеть от твоего поведения.

Помолчали. Ксана потянулась к пачке сигарет, но передумала, уж очень ядрёные.

– Слышь, сходи купи, какие надо. – Пётр достал из кармана сто франков (красивая синяя купюра, Джакометти, шагающий человек).

– Боюсь, у них сдачи не будет, – сказала Ксана. – И я не курю здесь потому, что Влада не выносит табачный дым, а не потому, что у меня нет денег.

«Шагающий человек» лежал на скатерти, чуть подрагивая от ветра.

– Не выносит? – Пётр рассмеялся. – Да она раньше дымила, как паровоз Черепановых! Даже кота прокурила. Это её в последние годы переклинило: йога, здоровое питание, горный, мать его, воздух… Ты вообще знаешь, кем она была до нашей встречи?

Ксана не успела сказать, что не хочет этого знать.

– Нянькой в доме моих друзей. Нищая девчонка из какой-то задницы под Калинином. Школу с трудом окончила, приехала в Ленинград, тут же с кем-то спуталась и родила. Ребёнка маме всё в ту же задницу отвезла, а сама вернулась в Питер. За год наделала столько долгов, сколько я за всю жизнь не успел бы, – ну, я выплатил всё, что надо было, с процентами. Забрали сына от бабки, я его вырастил, он меня папой зовёт. Учится в Базеле, слыхала про такой? Уже третье образование получает, работать не хочет. И Владку особо видеть не хочет, у них всегда как встреча, так ссора, чуть не драка. Никогда такого не видел. Я вот свою мать, – его голос дрогнул, как у подростка, – боготворил, слова ей сказать поперёк не смел. М-да. – Он снова потянулся за сигаретой, налил ещё вина. На них оглядывались люди, сидевшие здесь же, на террасе: пить и курить с утра в Сепэ не принято. – У Владки первое время крышу сносило от денег, – улыбнулся Пётр. – Я её ни в чём не ограничивал. Помню, летом после свадьбы сказал: можешь снять дом где захочешь. Ну она выбрала, конечно, Канары, думала, это рай на земле. Пригласила в гости тех друзей, у которых нянькой работала, всё им там сделала по высшему разряду…

– Видно, что вы её очень любите, – осторожно сказала Ксана.

– Люблю? – засмеялся Пётр. – Ну да, люблю, наверное.

Ксана выпила не больше глотка, но всё равно почему-то захмелела, а Пётр явно хотел её напоить. Он пробовал вести себя с ней то так, то этак – как опытный любовник. То одну, то другую карту бросал на стол: прямое приставание, лесть, грубость, угроза, подкуп, доверительная откровенность. Ксана должна была чувствовать себя польщённой, но не ощущала ничего, кроме неловкости и стыда перед Владой. Вдруг он ей правда наврёт с три короба? И как тогда?

«А никак», – рассердилась на себя. Всё равно эта часть книги заканчивается, пора домой, вот сейчас соберусь с духом и скажу ему, что уже завтра меня здесь не будет. Она достала из кармана телефон, с озабоченным видом посмотрела на мёртвый экран, потыкала в него пальцем – ни звонков, ни сообщений – и сказала:

– Судя по всему, мне придётся срочно вернуться в Россию.

– Только что придумала? – засмеялся Пётр.

– Мой сын нездоров, здесь нечего придумывать.

Новая карта мягко приземлилась на стол:

– Может, помощь нужна?

– Я справлюсь, спасибо. Поеду завтра утром, поезд до Эгля уходит в девять.

Пётр смотрел на неё с интересом.

– Мы тебе такси вызовем.

– Не нужно. Влада и так для меня много сделала.

– Я уж понял. Видел счета.

Он допил вино прямо из бутылки (обитатели соседних столиков чуть не попадали со своих мест) и встал, обрушив стул.

– Пошли давай. Сегодня первый матч чемпионата, Хорватия с Германией. Любишь футбол?

– Я в нём ничего не понимаю.

– А я не спросил, понимаешь или нет. Я спросил – любишь?

Обратно дошли быстро, Пётр если и был пьян, то внешне это почти не проявлялось, его лишь слегка заносило при ходьбе. От Ксаны он демонстративно держался на расстоянии, а когда проходили мимо деревьев, свидетелей неудавшегося поцелуя, нарочито громко хмыкнул. Ксана подумала: этот человек настоящий демон, многоликий и опасный. Никогда не угадать, каким лицом он к тебе повернётся, с кем ты будешь иметь дело через минуту. Бедная Влада.

Она встретила их на пороге, выглядела ещё хуже, чем за завтраком, – бледная, поникшая. Цветок, который забыли полить… Посмотрела на Ксану так, что стало ясно: ей не нужно ничего объяснять. На Петра прыгают все подруги, и Ксана не исключение.

– Мне придётся уехать завтра, – промямлила Ксана, не глядя хозяйке в глаза.

Влада кивнула: конечно. Она переведёт ей оставшуюся сумму прямо сейчас. Помочь ещё чем-то? Спасибо, не надо.

Ксана взяла льготный билет из Парижа в Екатеринбург с пересадкой в Москве. Два часа между рейсами, успеет. Билет на поезд из Женевы в Париж очень дорогой, но тут ничего не попишешь. Отправление в 11:42, прибытие на Лионский вокзал в 16:06. Сепэ – Эгль, Эгль – Женева – это электрички, здесь всё понятно. Она захлопнула ноутбук.

Собрала вещи, снова подумав о том, что надо бы уже купить новый чемодан – этот как с помойки, сказала бы Княжна. Пётр с Владой ушли в спальню, гулять не хотелось, вообще ничего не хотелось. Ксана снова включила ноутбук и набрала в поисковике: «Нина – племянница П. И. Чайковского». Просмотрела генеалогическое древо, каких только имён не встретила, кроме одного-единственного, нужного. Похоже, мама Нины Чайковской, той девочки из Лозанны, была самозванкой – Ксеничкина подруга не имела никакого отношения к автору «Пиковой дамы» или была совсем уж дальней роднёй. Почему-то Ксану это расстроило, и она с досады вбила в поисковую строку собственное имя.

«Ксана; Хana – персонаж астурийской мифологии, – сообщалось в “Википедии”. – Всегда женщина, она является существом чрезвычайной красоты, считается живущей в фонтанах, реках, водопадах или лесистых регионах с источниками чистой воды. Она обычно описывается как стройная девушка с длинными белыми или светло-коричневыми волосами (чаще всего кудрявыми), за которыми она ухаживает с помощью золотого или серебряного гребня, сделанного из солнца или лунного света… Кроме подмены человеческих детей своими, ксаны обещают сокровища и могут быть расколдованы. Некоторые ксаны также нападают на людей и крадут их пищу».

В этот самый момент Даника позвала её обедать. Супруги уже сидели за столом – Влада разрумянилась, улыбалась, Пётр тоже выглядел довольным.

– Может, останешься? – спросила Влада.

– Не могу, – с сожалением сказала Ксана, воровка чужой пищи (ризотто с артишоками, паровая сёмга, тыквенный суп и отбивные для Петра). – Мама просит приехать.

Влада промолчала.

Когда начался матч, Ксана смотрела его вместе со всеми; Пётр и Влада болели прямо-таки страстно, а Ксана подумала, что футбол, оказывается, похож на балет. Когда игроки защиты выстраивались перед воротами, скрестив руки на причинных местах, казалось, они вот-вот исполнят танец маленьких лебедей.

Выиграла Германия, за которую болели Пётр и Влада. Хорватские болельщики плакали – безжалостная камера показывала их слёзы крупным планом.

Легко ли быть

Свердловск, сентябрь 1987 г.

Старый дневник Ксаны

Не думала, что обрадуюсь школе, но 1 сентября на последней линейке поняла, что скучала: не по учёбе, а по тому, что некоторые вещи происходят так же, как всегда.

Мы, десятиклассники, вели за руки первоклашек, и мне достался мальчик с липкой ладошкой. Ринат Файрушин нёс на закорках младшую сестрёнку, первоклассницу Венеру. Она так гремела колокольчиком, что мы чуть не оглохли. Варя очень загорела в своей Юрмале, Кудряшов высветлил чёлку, Беляев научился танцевать нижний брейк. Про Иру никто не вспоминал, как будто её и не было. Когда уроки закончились, мы остались в классе – Ринат, Варя, Люся Иманова, Беляев, Кудряшов и я. Потом пришли Саша Потеряев и Дима Лаврентьев, Лаврик, – они с нами учились до восьмого, но обязательно приходят первого сентября в школу. Ведут себя как взрослые, потому что учатся в ПТУ. У Потеряева усы. Лаврик пытался закурить в классе, но тут пришла Алина Юрьевна с журналом и наорала на него. Потом, правда, успокоилась. Спросила, ходили ли мы в кино на «Легко ли быть молодым?».

– Я и так знаю, что нелегко, – сострил Беляев.

– Я задам сочинение по этому фильму, – сообщила Алина Юрьевна. – Его сняли на Рижской киностудии, и он всё ещё идёт в «Совкино». Там поднимаются очень важные проблемы молодёжи.

Мы сказали, что обязательно посмотрим. Хотя лично у меня нет никакого желания смотреть кино, да ещё документальное, в такую чудесную погоду. Когда Алина Юрьевна ушла, Лаврик с Потеряевым открыли окно, и мы сели перед ним, кто на подоконник, кто на парты. Смотрели на яблони, в небо, говорили обо всём подряд.

– А как там, кстати, Тараканова? – спросил Кудряшов. – Кто-нибудь знает?

Все посмотрели на меня, я пожала плечами.

– Круто, что она с нами училась, – заметил Беляев.

– Ну да, – подхватил Лаврик. – Надо присвоить школе имя её папаши.

– Прекрати, – неискренне сказала Варя. – Княжна-то чем виновата?

– Говорят, он ей цацки дарил, которые снимал с этих тёток, – встрял Потеряев.

– Ты дебил? – рассердилась я. – Какие они тебе тётки? Две девчонки, а остальные были молодые, красивые…

Я не хотела рассказывать про Ольгу и Бланкеннагель, это как-то само получилось. Я как будто читала по памяти стихотворение. Все внимательно слушали, и Ринат сказал потом:

– Тебе надо книги писать.

Варя зевнула, хотя видно было, что ей вовсе не хочется зевать. Она высунулась в окно по пояс, так что юбка задралась, и сказала:

– А тут не очень и высоко вообще-то.

Я терпеть не могу эту Варину привычку менять тему с таким видом, словно мы именно об этом и говорили, высоко тут или не высоко. Но мальчики сразу же подхватили разговор.

– Со второго этажа легко можно спрыгнуть.

– Ну и прыгай.

– Дай три рубля – прыгну! – Это Беляев.

– Дай рубль – прыгну, – сказал Кудряшов. Он раньше был такой скромный, но, видимо, ему надоело быть тихоней: чёлку высветлил и всячески старался вести себя не так, как обычно. Решил начать новую жизнь.

Ринат достал из кармана рубль и помахал им в воздухе.

– Прыгай, – предложил он.

Мы даже ахнуть не успели, как Кудряшов сиганул в окно – через секунду он уже стонал на газоне, нога была выгнута, как пишут в газетах, «под неестественным углом».

Варя визжала, Люся Иманова побежала искать школьную врачиху, мальчики умчались вниз – нужно было обогнуть всю школу, чтобы оказаться под нашими окнами. Приехала скорая, Кудряшова забрали в больницу – он был белее своей чёлки.

– Рубль гони, – сказал он Файрушину, пока врачи готовили носилки.

– Кретин, – прошептал Ринат, засовывая ему в карман смятую рублёвку.

Мы уговорили школьную врачиху не вызывать милицию, да она и сама не возражала, всем влетело бы по первое число. Кудряшов сказал, что матери сообщать не надо, он ей потом позвонит, из больницы. О споре мы договорились молчать.

– Ваши ровесники гибнут в Афганистане, пока вы тут сами себя калечите! – сказала нам врачиха, прежде чем уйти в свой кабинет и хлопнуть дверью. У неё сына контузило в армии, шепнула мне Люся Иманова – и вдруг показалась не такой противной, как обычно. Все мне сегодня казались не такими, как обычно, даже врачиха вдруг увиделась живым человеком, у которого есть сын и есть своё собственное горе.

Мы сходили на «Легко ли быть молодым?», а к Кудряшову в больницу договорились пойти вечером. Только Ринат сказал, что не сможет, у него съёмка. Он выглядел виноватым, мне было его жаль, хотя я так и не поняла, зачем было трясти рублём в воздухе: показать, что у него есть деньги?

Вечером того же дня

Домой я вернулась поздно, и мама рассердилась, что я ещё собираюсь идти гулять: тебе завтра в школу, последний год, надо браться за ум и так далее! Но я не могла вот так просто взять и лечь спать после этого длинного дня. Пошла в сторону Собачьего парка, потом свернула к детскому саду. Перед ним были качели, и там я увидела Княжну. Она усердно раскачивалась, как в детстве, поднимая и опуская ноги. Было уже темно, только огонёк сигареты светился.

– Привет, – сказала я, усаживаясь в соседнее креслице.

– Привет.

Мы молчали. Мы были не взрослые – они всегда знают, что говорить и что делать, а мы не знали и поэтому просто качались, поднимая и опуская ноги.

Потом я узнала, что именно в этот день в камере № 232 следственного изолятора № 1 Виталий Николаевич Тараканов был задушен своим сокамерником К., 1960 г. р. Этот сокамерник был животноводом из Первоуральска, в СИЗО он попал за мошенничество, самовольное присвоение себе власти работника милиции и ношение холодного оружия. В камере, кроме него и отца Иры, находились ещё трое человек.

Комета

Санкт-Петербург, октябрь 1899 г.

В тихой Лозанне переживали два далёких события, о которых писали в газетах: 11 октября Англия объявила войну двум южноафриканским государствам, а через месяц и вовсе должен был настать конец света – 13 ноября с Землёй столкнётся комета и, как считали учёные, будет выброшено столько тепла, что и сама комета, и Земля исчезнут во тьме навсегда. Ксеничка почему-то не верила, что Земля исчезнет, её больше заботило другое – как она будет жить вдали от Лакомбов, ведь однажды надо будет возвращаться домой, но что это за «дом», как он выглядит, не имела понятия.

Если бы её спросили, она осталась бы в Лозанне навсегда.

У Лакомбов всё чаще были постные лица, мадам ходила с повязанной головой. Однажды Ксеничка застала Нелл заплаканной.

– Что случилось?

– Очень всё плохо, Пампуш! Маргерит увольняется, она не может больше работать у Шольдера из-за этой глупой бабы. Чем она виновата, что её красивее? Она Шольдера очень уважает и ценит как врача, как человека, и только. Теперь Маргерит поступает в больницу, это для неё гораздо хуже, тяжелее, и жалованье меньше. Придётся менять квартиру, вилла слишком дорога и слишком далека от больницы. А мы к ней так привыкли! А маме-то, маме каково? В городе нижние этажи очень дороги, а у мамы больные ноги. Мы уже присмотрели квартиру, от больницы близко, но четвёртый этаж… И если бы это было всё, а тут ещё Фред!

Нелл, которая сидела за маленьким столиком и писала акварелью цветы, горько всхлипнула. Дома было тихо, мадам и Маргерит попрятались по своим комнатам.

– А что сделал Фред?

– Он ухаживал за Полиной Шпихигер, и мы думали, он на ней женится. А Полина умом никогда не отличалась. Доверилась ему, он её соблазнил и теперь не хочет жениться. Шпихигеры взбешены, требуют, чтобы он женился, но разве его заставишь? Не знаю, как мама это переживёт.

Нелл плакала. Ксеничка тоже плакала, жалея её, и тихонько целовала. В эту минуту Нелл была ей дороже всех на свете.

В клинике Ксеничкины дела шли хорошо. Шольдер сказал, ещё три-четыре месяца лечения, и она будет прямая, как стрела. Но вышло иначе. За несколько дней до переезда на новую квартиру пришёл Лёля, очень оживлённый.

– Ну, Ксеня, собирайся домой!

– Как домой, я же ещё не долечилась?

– Мама требует, значит, надо, – и он передал письмо мадам Лакомб.

Та ничего не сказала, но её усталое, скорбное лицо ещё более потускнело. На сто франков в месяц меньше… Если считать, что мясо тогда стоило два с чем-то франка за килограмм, а овощи были совсем дёшевы, то выходит, на эти сто франков кормилась вся семья. После переезда на новую квартиру новую девочку-пансионерку заполучить будет трудно.

На Ксеничку внезапная новость подействовала ужасно. Она привыкла к сёстрам Лакомб, полюбила их, да и они любили её – Маргерит покровительственно, Нелл тепло и нежно. В последнее время они с ней очень сблизились. В этой семье Ксеничка получила ласку и тепло, которых ей так не хватало. В Лозанне она чувствовала себя непринуждённо и смело, не боялась сказать что-либо невпопад, кого-либо подвести. Что ждёт её в Петербурге? Какой будет теперь мама? Что за человек стала Геня? И почему так быстро, неожиданно, именно сейчас, когда Ксеничка приобрела такого друга, как Нелл…

Разумеется, она знала, что придётся уехать, но оставляли на год, а год ещё не кончился. Ксеничка жила своей швейцарской жизнью и о разлуке ещё не хотела думать, да и в письмах никаких намёков на отъезд не было. О делах писали Лёле, с ним считались.

Ксеничка стала сама не своя, плакала, уверяла, что не хочет ехать домой, что никого там не любит. Её утешали, успокаивали, урезонивали. А между тем в квартире уже было всё убрано, уложено. В день переезда пришла телега, какие-то люди выносили и вывозили из виллы «Роза Ивановна» вещи. Фреда не было, должно быть, уехал. Сёстры суетились, Ксеничка старалась помочь, как могла. Вот уехал последний воз, и Лакомбы покинули опустевший, такой милый дом… Последний раз проскрипел гравий входной дорожки, мелькнуло полотно железной дороги, прогудел паровоз. Ксеничка и Лакомбы поднялись в гору по узким улицам и остановились у подъезда четырёхэтажного здания. Ни сада, ни деревца… Каменные дома, сбившиеся в плотную стену. На тротуаре – гора вещей: бесчисленное множество узлов, сундучков, ящиков, тюков – всякий хозяйственный скарб, в спешке набросанный на телегу. Маргерит отчаянно спорит с возчиками, те отказываются перетаскивать эти вещи на четвёртый этаж, требуют доплаты. Вот Маргерит хватает большой узел, Нелл – другой и тащат наверх сами. Они уже до того набегались вверх и вниз, видно, что им трудно. Помочь им в последний раз! Ксеничка схватила узел и побежала вверх, потом опять за новым, опять и опять. Наконец всё было перетаскано.

Вечером на новой квартире был полный кавардак. На бестолково расставленной, незастеленной кровати без сил лежала мадам. Нелл и Маргерит сидели подавленные, растрёпанные. Ксеничка, не в силах шевелиться от огромной физической усталости, примостилась на полу. В бок впивались какие-то твёрдые предметы, хотелось спать, но уснуть было невозможно – слишком устала. В полудремоте она слышала, как Маргерит налаживала постель матери, и вдруг до неё долетел голос мадам Лакомб:

– Cette chère enfant est brisée de fatigue. Comme elle a travaillé! Décidément, c’est une brave petite[27].

На следующий день поздно вечером вся семья провожала Лёлю и заплаканную несчастную Ксеничку на вокзале. Просили писать, обещали отвечать, а Маргерит, уже начавшая приходить в себя, попросила прислать им немного икры:

– Столько слышала я об этой пресловутой русской икре и даже понятия не имею, что это такое. Пришлёшь, Пампуш?

Ксеничка торжественно обещала.

Поезд тронулся, она уснула сидя. Спальных мест у Лёли и Ксенички не было. В вагоне было людно, лица все менялись, соседи не разговаривали ни с ними, ни между собой. Днём Лёля часто становился к окну, чтобы Ксеничка могла полежать. Она находилась в каком-то оцепенении, ничего не думала, ничем не интересовалась, ничего не замечала и не запоминала. Перед Петербургом брат начал приводить себя в порядок, и Ксеничка тоже: причесалась, заплела косу и завила на пальцах длинные локоны по сторонам лица, как привыкла делать в Лозанне.

Приехали под вечер, но солнце ещё ярко освещало платформу.

Две низенькие женщины в чёрных платьях и чёрных шляпах стояли у вагона – мама и Геня. Какие же они некрасивые, нескладные! Ксеничка была почти одного с ними роста. Сестра в круглой шляпе канотье из чёрной соломки казалась похожей на швейцарскую торговку овощами. Мама в глубоком трауре выглядела незнакомой, чужой женщиной. Обе смотрели на Ксеничку пристально, точно изучали, потом засыпали вопросами по-французски. Как они ужасно говорят, какой плохой выговор!

Свободная французская речь Ксенички, видимо, удовлетворила обеих. Они заулыбались, что-то сказали друг другу и занялись братом, который оживился и о чём-то весело рассказывал. А Ксеничка вновь впала в уныние.

Только что нанятая и ещё не вполне обставленная квартира находилась в доме 23 по Мещанской улице. Она была недалеко от центра и Общества поощрения художеств, где сестра занимала какую-то маленькую должность, а также от института, где учился брат.

За обедом Ксеничка молчала, мама решила, что она, должно быть, очень устала, и отправила её в смежную со столовой комнату спать. Но уснуть Ксеничка не могла. В столовой пили чай, звякали ложки… Сестра говорила про кого-то с увлечением: «Очень мила, и эти локоны на английский манер! Представляешь себе героиню Вальтер Скотта – Диану Вернон».

«Про кого это она? – думала Ксеничка. – Верно, о какой-то знакомой. А вот меня встретили холодно – поцеловали, правда, но так, мельком. И рассматривали как чужую».

Она вспомнила Маргерит, Нелл, мадам Лакомб – и заплакала. И долго ещё ворочалась в постели, представляя себе комету: как та летит к Земле, чтоб уничтожить её навсегда.

Часть третья

Пропущенные буквы

Когда столетия сменяют друг друга, то, равно как и в походе, всегда можно встретить отставших.

Наполеон Бонапарт.

«Максимы и мысли узника Святой Елены» (перевод С. Искюля)

Похороны воробушка

Добрино, июль 1900 г.

18 июля

Летом здесь, в Добрине, премило, но я скучаю по Петербургу, к которому привыкла, точнее сказать, привыкла считать его своим городом. Там, в Петербурге, – простор от большой реки и небо такое, что дышишь совсем иначе, чем везде. Мощь и сила во всём, не зря сей град – столица! По Неве и каналам снуют изящные лайбы и пузатенькие соймы, прогулочные пароходики Щитова или финской компании, на таком Геничка меня катала в самый первый приезд. Чувствуется близость моря, чужие страны заходят к нам в порт под своими флагами. У нас в гимназии обещали сделать поездку всей школы на Лахту, мне сильно хочется там побывать, хоть и боязно: Геня говорила, к Лахтинской косе выносит утопленников и там даже есть особое кладбище, где хоронят только их.

В апреле сестра и брат водили меня смотреть, как открывают навигацию на Неве – зрелище красивое, торжественное, а традиция заведена ещё при Петре Первом, который страстно желал видеть свой город морской столицей. Пароходики к этому дню заново окрашены, буксиры надраены, всё такое чистое, свежее – глаз радуется! Ровно в полдень из Петропавловской крепости выходит комендант со своей свитой, садится в особый корабль (вельбот, объяснил Лёля), а с ними плывут шлюпки, как бы показывая, что льда на реке нет и Нева теперь открыта для судоходства. Со шлюпок и с вельбота стреляют, чтобы те, кто не видел, так хотя бы слышали – началась навигация!

А белые ночи? Я к ним долго привыкала, не могла уснуть: в комнате было светло, и я не могла понять, почему не темнеет. Звала маму: «Почему так долго нет ночи? Отчего светло?» – «Так это же белая ночь, – смеялась мама, – они ещё долго будут».

Много у меня впечатлений от Петербурга, в дневнике всё не перескажешь. Здесь, в Добрине, у меня больше времени, и я хочу записывать не только то, что теперь происходит, но и о прошлом, ведь всё так скоро забывается!

Вчера учили меня жать снопы, но выходило не очень хорошо: неровно срезала. Потом я не выдержала, отделилась от других и начала играть в мяч. Мне это очень полезно: я, когда играю, большей частью что-нибудь думаю, строю воздушные замки; иногда даже мне кажется, что все мои мечты – действительность.

Вечером была головомойка – не в переносном смысле, а в самом наибуквальнейшем. У меня сильно выпадают волосы, а прежде была такая хорошая коса. Уж чего-то мы не делали для этих волос: и керосином мазали, и стригли; мама обрезала на первую четверть, и тётя Аня, и даже Витольду давали обрезать. Ничто не помогло. Это очень грустно. Так красиво иметь хорошие волосы, а у меня они были. Когда я ещё училась в Полтавской гимназии, если начальнице зачем-либо надо было меня позвать, она всегда говорила горничной: «Пойдите во второй класс и позовите маленькую барышню с большой косой», – и горничная уже знала, кого ей надо было позвать.

Но в нашей семье большой вред волосам приносит корь. У мамы были чудные светло-пепельные волосы. Когда она ещё училась в институте, у ней сделалась сильная корь, после которой волосы стали лезть. У Генички то же самое. И мои волосы тоже стали падать после кори, которую я имела около Пасхи этого года.

Более ничего занимательного или знаменательного не случилось.

22 июля

Сегодня я очень была сердита на кузена Мечися (или Мечика, мне так больше нравится. А вообще он Мечислав), по-моему совершенно справедливо. За завтраком мы ели малину, а потом я пошла играть на фортепиано. Скверный мальчишка, зная, что я терпеть не могу червяков, выискал у себя в ягодах целых два и принёс их мне, делая разные предположения, весьма неприятные. И это после того, как я съела целую тарелочку малины! Я разозлилась и выбранила его, намекая на то, что никогда не надо делать другому то, что ему неприятно. Но Мечик не хотел вникнуть в это, а так как ему ничего не делает вид червяков или даже мысль, что, может быть, он съел нескольких, то он не понял моего выговора и продолжал меня дразнить. Я объявила, что он мне мешает. Но это произвело обратное действие: Мечик стал класть червяка на клавиши и выть козлиным голосом.

Вечером мы ходили веситься, здесь у тёти есть такая машина. Я вешу 2 пуда 28 ф., Мечись 1 п. 35 ф., Витя 3 п. 22 ф., Лёля 2 п. 36 ф., мама больше всех – 4 п. 11 ф.

Забыла сказать, что вчера Лёля снимал несколько фотографий, а затем мама снимала его самого. Должно быть, для моментальной фотографии было уже темно, потому что Мечик с Альмой не вышел и Лёля тоже. А вот вся наша группа и фотография мамы удались. Наша фотография на гигантских шагах вполне хороша, Мечик прехорошенький вышел! Я была в платье «бебе» и вышла страшно длинная и смешная, но, в общем, неплохо.

23 июля

Сегодняшний день прошёл довольно тихо. Утром я занималась очень прилежно, скоро уже конец каникул! Хочется вернуться в Петербург, но в новую гимназию – ой как не хочется.

Около часу дня влетел в комнату воробушек, стал биться, порхать; наконец ударился об оконное стекло и упал замертво. Сперва мы думали, что он оживёт. Положили на балкон, прыскали водой, вливали её в клюв, дули на него. Но все наши старания оказались безуспешными: воробушек действительно умер. Решено было после обеда устроить торжественные похороны.

Его завернули в саван, который я сшила, и положили в хорошенькую коробочку с птичкой наверху. Коробочку дала тоже я. Воробушек был премиленький: лежал на спинке, весь обложенный белыми маргаритками и флоксами. Мы оба, то есть Витя и я, хотели нести гроб. Чтобы сделать это желание возможным, положили коробочку на полотенце и понесли. Впереди шёл Мечик с венками, состоявшими из веточки белого горошку, веточки белого львиного зева и белого левкоя. Дошли до места погребения, вырыли ямку и засыпали. Насыпали над ней холмик. Окончательно устроили могилку только сегодня.

Странно, что похороны даже воробья производят тяжёлое впечатление. Маме вся эта история была очень неприятна. Она сейчас же ушла с балкона, едва только мы вынесли гроб. Верно, вспомнила папу. Но ведь она сама нам позволила хоронить воробушка!

Баклажаны ломтиками

Санкт-Петербург, октябрь 2017 г.

На взлёте город был виден чётко, пока его не затянуло облачным дымом – как будто надышали в машине. Ксана убрала очередной дневник Ксенички в сумку, вздохнула и задумалась. История чужого человека увлекала чуть ли не сильнее, чем в детстве, когда она тайком лазала за новой порцией впечатлений в крапивный мешок. Увы, о строгой хронологии остаётся только мечтать – или самой придумывать продолжение, заполняя пробелы, как вставляют пропущенные буквы в тетрадях для учеников младших классов. Многих тетрадей, а следовательно, многих лет не хватало – Ксана не сомневалась, что Ксеничка продолжала вести дневники из года в год, просто некоторые не сохранились. Или же угодили в другой крапивный мешок…

Надо бы найти родственников, может, они разыскивают те самые дневники долгие годы и Ксана станет для них настоящей волшебницей. Так хочется быть волшебницей хотя бы для кого-то… Больше всего, конечно, для Андрюши, но для него – если только злою. Когда Андрюше становилось хуже, Ксана тут же объявлялась главным врагом. К этому она, впрочем, давно привыкла, не обижалась и даже почти не удивлялась.

Две недели она провела дома и каждый день ездила в больницу. На выходные Андрюшу не отпускали, гулять не разрешали – если только к началу второго месяца, сказал лечащий врач. Андрюша почти всё время лежал, не разговаривал, подарки смотреть не стал. Ему прописали какие-то новые уколы, экспериментальные, долгоиграющие, как выразился доктор. Разумеется, дорогие.

Деньги улетали как в трубу, и с той же скоростью испарялся заряд сил, которыми Ксана запаслась в Швейцарии. Каникулы закончились, впрягайся – и вперёд. Шея склонилась под хомутом привычно, как слуга перед хозяином. Влада, Пётр Первый, Даника теперь виделись крохотными фигурками и с каждым днём становились всё меньше. Когда предложили работу в Питере, хотела отказаться, но, узнав про условия (всего четыре дня, питание, почасовая оплата, дорога и гостиница), согласилась. Работой поделилась Дуся, всё ещё благодарная за Швейцарию. Они говорили по скайпу, и Дусин голос звенел от радости, что можно «отдариться»:

– Я сразу про тебя подумала! Мне не с руки лететь в Питер на несколько дней, ну и клиентам дешевле оплатить перелёт из Екатеринбурга. Клиенты – француженки. Четыре подруги, лет сорок-пятьдесят. Живут при мужьях в Москве, у тех контракты с российскими фирмами. Дамы желают совместить осмотр Петербурга с консультациями у пластического хирурга. Гида я нашла! Местная, вся такая, знаешь, питерская. С тебя только перевод. Тамошняя переводчица работать не может – травма…

Ксана пошла в кухню, где мама готовила еду на завтра: её опять никто не станет есть, но она должна быть, и должна быть – свежей.

– Только не говори, что ты опять уезжаешь, – взмолилась мама и уронила крышку от жаровни, где тушились баклажаны.

Ксана подняла крышку, та была, естественно, раскалённая – в общем, пришлось им бегать по кухне, искать мазь от ожогов и находить вместо неё сметану. Эти метания их несколько сблизили.

– Ну, если только на четыре дня, это можно пережить, – сказала мама. Снова сгорбилась над кухонным столом.

– Давай помогу.

Мама с неохотой отдала Ксане разделочную доску, и та принялась со всем тщанием распиливать чёрный, как смерть, баклажан на аккуратные брусочки.

– Ты не так делаешь, – рассердилась мама и забрала у неё баклажан вместе с доской и ножиком.

Принялась сама, и Ксана глазам своим не поверила: мать резала баклажан точно такими же брусочками. Она и сейчас, в самолёте, продолжала недоумевать над той историей. Прежде мама никогда на неё не сердилась попусту. Бывало, что не слушала, улетала мыслями куда-то, пока Ксана рассказывала действительно важные вещи, но злиться из-за каких-то ломтиков? Или причина не в них?

Подлетали к Москве. В иллюминаторе показались тесно составленные вместе небоскрёбы Сити, похожие отсюда на пульты дистанционного управления. Через Москву Ксана летела потому, что так дешевле – любое удобство в жизни оплачивается отдельно. В порту побежала вместе с другими транзитниками на другой рейс и пересела из самолёта в самолёт, как из трамвая в трамвай.

Когда-то в школе, думала она, пожилые учителя говорили нам с завистью в голосе: вам жить в XXI веке! Вот он вокруг – XXI век. Цифровая революция, пересадка органов, умные дома и такие же, как прежде, глупые люди. Ксеничке Лёвшиной и не снились чудеса, с которыми ежедневно и равнодушно имеет дело её фальшивая внучка… Вот только они никого не сделают счастливыми, как ни старайся.

Гостиница «Москва» была похожа на корабль, Ксанин номер оказался километрах в двух от лифта, во всяком случае, так решили ноги. Встреча с француженками (они жили здесь же, в «Москве») – в шесть вечера. Селин, Мари-Франс, Беранжер и Жюли будут ждать её в лобби. Ксана не знала их в лицо, но перепутать четырёх француженок с четырьмя, к примеру, немками или англичанками не сможет никто. До рандеву оставалось три с лишним часа.

Мама сказала ей на днях: «Ты уезжаешь не только потому, что нам нужны деньги. Ты просто убегаешь, дочка, убегаешь от всех нас. И я тебя, конечно, не виню. Любой другой человек на твоём месте давно бы построил собственную семью, а ты…»

Ксана шла к далёкому лифту, думая, как хорошо было бы стать на время другим человеком. Селин, Мари-Франс или вон той горничной с бейджем «Оксана». «Аксан» по-французски – акцент, ударение, которое стоит над некоторыми буквами, смущая начинающих учеников. Влада, с улыбкой вспомнила Ксана, ненавидела все эти «тупые значки». Влада вспоминалась хорошо, с благодарностью. Ксана даже подумывала позвонить ей – вдруг они с Даникой сейчас в Питере? – но потом решила не искушать судьбу снова.

Хватит с неё искушений.

Как писать книги

Свердловск, октябрь 1987 г.

Старый дневник Ксаны

Кудряшов лежал в больнице вот уже второй месяц, нога срасталась плохо. Аппарат Илизарова, круглую металлическую клетку, Лёше придётся носить чуть ли не полгода. Ходить он будет с костылями, и хромота, скорее всего, сохранится на всю жизнь. Ксана сочувствовала Кудряшову, навещала его в больнице, но всё равно считала идиотом: зачем было прыгать в окно? Кому и что он хотел доказать?

Лучше бы вёл дневник, как сама Ксана. Напишешь пару страниц о своих горестях, и становится легче. Правда, в последнее время Ксана писала в дневнике не так, как раньше. Слова Рината, что ей «надо писать книги», по-настоящему разволновали, и теперь она пробовала вести записи отстранённо. О себе говорила в третьем лице – не «я», а «Ксана». Не автор, а персонаж. Было интересно спрятаться за третье лицо, как за колонну в Доме культуры каких-нибудь работников, и наблюдать происходящее со стороны. Возможно, так и пишутся настоящие книги?

Из-за этой условной «колонны» многое виделось иначе. Например, папа и его вторая семья. Чем больше Ксана думала, что рано или поздно отец уйдёт от них и будет жить в доме на Волгоградской, тем чаще ей хотелось не задержать, а ускорить разрыв родителей. Она всем своим существом чувствовала, как мучается папа: давно сделав выбор, не мог решиться довести всё до конца. Ждал, пока дети вырастут, встанут на ноги… Но ведь дети никогда по-настоящему не вырастают, размышляла Ксана, просто у них появляются свои дети, которым тоже нужна помощь, – и это будет длиться бесконечно. Должно произойти что-то такое, чего папа не сможет вытерпеть – и уйдёт. Но что это будет? И будет ли вообще?

Как удобно наблюдать за человеком, когда он тебя не видит и не узнаёт! Вот Княжна. Ира Тараканова, подруга детства. Маленькая, ещё больше похудевшая. На щеке – бледный оспенный шрам, заметный только на свету. Волосы она коротко постригла, и это ей не идёт – солдаты-срочники не прислали бы даже записки такой Таракановой. Браслеты, серьги, цепочки, ободки, золотые, серебряные и пластмассовые кольца – всё разом исчезло. Голая шея, уши с беззащитными проколотыми дырочками, дрожащие пальцы держат сигарету. Княжна в шерстяных клетчатых брюках и тёплой куртке сидит рядом с Ксаной на веранде ближнего детского садика и молчит так тяжело, как будто все слова разом стали неподъёмным камнем. Ксана тоже молчит. Какая уж тут «колонна» третьего лица… Не отстранишься и не спрячешься.

…Я молчу, глядя себе под ноги: на полу веранды поганые звёзды плевков, окурки и «розочка» из пивной бутылки.

– На меня все смотрят как на больную, – первые слова Княжны этим вечером и многими вечерами прежде. – Как на заразную. Светка, главное, уехала, а мне одной теперь со всем разбираться?! – Глаза у Княжны сухие, злые.

– Дочь за отца не отвечает, – говорю я.

– Брехня. Отвечает по полной программе. Хочешь, покажу, какие мне письма теперь присылают? Что на дверях пишут?

– А где ты была всё это время?

– В Каменске, у подруги. Бухали всю дорогу.

Она смотрит на меня с вызовом. Ждёт осуждения, чтобы поругаться. Но я молча разглядываю плевки, окурки и бутылочную «розочку».

– Димка письмо прислал, – говорит Ира, внезапно смягчившись. – Типа, у нас с ним всё будет по-старому.

Меня это известие совершенно не радует, но вслух я произношу другое:

– Вот видишь! Всё не так плохо.

– Всё не так плохо, – передразнивает меня Тараканова. – Ты-то что об этом знаешь, маменькина дочка?

Я впервые в жизни понимаю, что Княжна меня терпеть не может и что я была всего лишь ключом, которым открывается дверь в наш дом. Но ещё я понимаю другое: нельзя сейчас ругаться с Ирой, нельзя говорить ей то, что я думаю. Она такая жалкая и беспомощная с этой своей тонкой шеей… Поэтому я вздыхаю и достаю из пачки новую сигарету. А потом прихожу домой и снова пытаюсь отстраниться от реальности, став третьим лицом.

…Ксана Лесовая сидит за дневником до поздней ночи, хотя ей следовало бы подготовиться к завтрашней контрольной по истории.

Вот так, судя по всему, и пишутся настоящие книги.

В «Москву»!

Санкт-Петербург, октябрь 2017 г.

Можно не любить Петербург (Ксана не любила), но не признавать его красоту – немыслимо. Была, правда, в этой красоте фальшь качественной подделки. Картонная, раскрашенная прелесть театрального задника – ни в Париже, ни в Риме таких мыслей не возникает, а здесь даже во рту почему-то бумажный привкус.

Ксана решила дойти до Казанского собора и потом вернуться в «Москву» на метро. Шла не спеша, все её обгоняли, но она этому радовалась: можно никуда не торопиться, идти, наслаждаясь компанией пусть и нелюбимого, но всё равно прекрасного города…

Как хочется быть никому не должной! Попыталась представить себе день, когда будет проведён последний транш и Долг навсегда уйдёт в прошлое. Попыталась – и не смогла. Никогда не любила фантастику… Дома Ксана так и не повидалась с сестрой, хотя Танечка предлагала встретиться. Но всё время ушло на Андрюшину больницу и Княжну – Ксана угодила в тот период между запоями, когда Ира находилась в мрачном, трезвом, очень тяжёлом состоянии. Обещала покончить с собой, и хотя эту песню Ксана слышала от неё в самых разных исполнениях, всё равно опасалась, что та сдуру возьмёт и выполнит обещание. Опасалась, но знала: если Княжна умрёт, им всем станет намного легче. И Княжна это знала, говорила:

– Да ладно, поплачете денёк и забудете! – А у самой губы тряслись, как у маленькой девочки.

Княжна почему-то не старела – при её-то образе жизни она должна была давно превратиться в развалину, но опровергала все выкладки адептов здорового образа жизни. Водка, сигареты, кое-какая еда – по случаю, без охоты – таким был секрет Ириной красоты и молодости. Ноль усилий, максимальный результат и полное небрежение этим самым результатом. Худая, с детским личиком, с яркими кудрявыми волосами, она выглядела моложе Ксаны и даже Влады при всех усилиях последней. Владе на заметку: порой красота и молодость не имеют отношения к здоровому образу жизни и регулярному косметическому уходу.

Ира считала себя самым несчастным в мире человеком, говорила:

– Обо мне даже «Тефаль» не думает!

Это было неправдой. О Княжне после Димкиной смерти заботились Ксана и её мама. О Княжне и Андрюше.

Мама права, Ксана действительно убегает – постоянно убегает из дома, из города, от всей той жизни, которую можно лишь терпеть, но нельзя проживать. Раньше ей казалось: ничего, Андрюша вырастет, у него всё наладится, и можно будет куда-нибудь уехать, начать с нуля, сыграть с листа… Но вот он вырос, и ничего не наладилось, а стало лишь хуже. Сил у мамы всё меньше, Долг нужно выплачивать, и Ксане ничего не остаётся, кроме как впрягаться в любую работу (в агентстве её зовут Мадам Да), спасаясь короткими часами отдыха в чужих городах.

Вот он, Казанский собор. Интересно, часто ли гуляли здесь Ксеничка, Лёля и Геня? Капризная, своенравная Геня всегда нравилась Ксане, хотелось узнать: что стало с этой девушкой потом, после революции? Если бы у Ксаны был свободный день в Питере, она сходила бы в архив: вдруг там удастся найти что-то о Лёвшиных? Но свободного дня не будет, француженки съедят каждую минуту и не подавятся.

А что, если в архиве сохранились какие-то фотографии? Перед самым отъездом Ксана зашла на сайт, где публиковали старые фотоснимки Свердловска, – случайно, как люди сворачивают по ошибке в чужой переулок. Сотни фотографий из прошлых лет, таких недавних и таких уже далёких. Когда попалась фотография двадцать шестого трамвая на остановке возле Оперного, Ксана ощутила потребность вбежать в него, пока не ушёл. Чтобы не пересаживаться на Радищева в «однёрку» или «тройку»…

Кстати, уже пора двигаться в обратном направлении. В «Москву», в «Москву»!

В лобби отеля Ксана села в кресло так, чтобы видеть сразу и лифт, и входные двери, и подключилась к интернету. Набрала в поисковике «Исторический архив Санкт-Петербурга», и Сеть тут же принесла богатый улов: десятка три ссылок. С третьего раза, как в сказке, нашла то, что её интересовало, – адрес. Улица Псковская, 18.

В этот самый момент из лифта вышли четыре высоченные женщины, похожие на волейболисток из команды «Уралочка», и одновременно с ними входные двери в отель прокрутили двух миниатюрных дамочек, причём у той, что ниже ростом, рука была в гипсе. Ксана, как только увидела эту руку, так сразу и поняла, что работа ей сегодня – а также завтра и послезавтра – не светит.

Селин, Мари-Франс, Беранжер и Жюли пили кофе за столиком, который выглядел игрушечным, эти француженки были как четыре Алисы, причастившиеся волшебного гриба. Ксана со своим метр семьдесят ходила бы среди них, как в лесу, но она не будет ходить среди них, потому что травмированная переводчица внезапно почувствовала себя достаточно хорошо для того, чтобы заработать тридцать тысяч рублей. А гид из местных, её подруга (тоже петербурженка – и это самое главное, в Питере чужаков не любят), уговорила агентство покрыть Ксане расходы на дорогу и проживание с условием, что остальное они возьмут на себя.

– Вообще-то так не делают, – раздражённо сказала Ксана, вспоминая, между прочим, Наташу из Лозанны.

– Ну конечно не делают. – Гид попыталась схватить Ксану за руку для усиления эмоционального воздействия. – Но тут такие обстоятельства сложились, постарайтесь, пожалуйста, понять. Жанне (кивок в сторону молчаливой переводчицы в гипсе) очень нужны деньги. А вам агентство согласно выплатить небольшую неустойку. Вы сможете два дня провести в Петербурге совершенно бесплатно, – песня гида летела, как у Шуберта, с мольбою в час ночной (только час был вечерний, но это детали), – и получите пятьдесят евро неустойки. И, конечно, мы приносим вам извинения от имени агентства, я и Жанна.

Кто-то из француженок громко поставил кофейную чашку на блюдечко, и этот неэтикетный звук отозвался гонгом в мыслях. Как же Ксана сразу не сообразила, что двух свободных дней в Петербурге более чем достаточно, чтобы наведаться на Псковскую, 18?

Никакой любви нет

Свердловск, декабрь 1987 г.

Старый дневник Ксаны

Вчера я получила письмо от брата – длинное, раньше он мне таких не писал. Вначале, как всегда, просьба прислать сигареты (свердловский «Космос»), потом скупой рассказ о том, как они ходили в увольнительную на концерт рок-группы «Музей», махали там ремнями и веселились «дюже». Димка, как и я, заражается чужими словами, наверняка кто-то из сослуживцев (скорее всего, прапорщик Возняк, сквозной персонаж его писем) говорит «дюже», вот брат и подцепил это слово.

«Понимаешь, сестра, – писал Димка, и я хорошо представляла его себе в этот момент: серьёзный, лишь изредка помаргивает, – мне нужна твоя помощь. Я прошу тебя подготовить родителей к тому, что сразу после дембеля мы с Ирой поженимся. Скажи им, что не надо меня уговаривать, спорить, взывать к моему здравому смыслу или, как выражается прапорщик Возняк, “инстинкту самобохранения”. Вопрос решён и обсуждению не подлежит».

Брат писал почти без ошибок, изредка ставил запятую не в том месте, и всё. Сын научных работников, как могло быть иначе… Даже самая вредная учительница русского языка поставила бы ему за это письмо твёрдую четвёрку – в том, что касается грамотности. А вот за содержание лично я влепила бы пару.

Вспомнила тетради Таракановой – она даже с моего черновика не могла переписать сочинение, не наделав в нём ошибок. Понятно, что в браке люди редко меряются грамотностью, но что, если Димка однажды найдёт на кухне записку с просьбой купить «стеральный парашок»? Кстати, она же пишет ему в армию – неужели Димку не коробит от этих ошибок или он не видит их? Неужели он на самом деле любит Тараканову? А Тараканова – нашего Димку?

Тогда это означает, что любовь существует, хотя лично я в неё не верю. Никакой любви не было и нет. Люди очаровываются друг другом на какое-то время, а потом расходятся в разные стороны и делают вид, что ничего не случилось. Так было у нас с Ринатом. Я знала, что ему нравлюсь, – где-то в Ксеничкиных дневниках была такая фраза, что даже самая скромная девушка всегда знает, нравится она мужчине или нет. И Ринат мне нравился, скажу честно, пока не произошла вся эта история с Кудряшовым и прыжком из окна. Я тогда ещё подумала, что невозможно любить человека, если ты его не знаешь хорошенько, – но как же его узнать, пока не полюбишь?

А вот у Димки, похоже, нет никаких сомнений. Он любит Иру, он так решил, и точка. Точку, кстати, предлагается поставить мне – и на меня обрушится родительский гнев, как пишут в романах.

С каким удовольствием я бы сейчас писала роман – ну или хотя бы читала действительно интересную книгу! А вместо этого мне придётся выполнять просьбу брата, и я оттягиваю это до предела, сижу со своим дневником битый час, а потом буду читать Ксеничкин и только потом уж приду на кухню к папе и маме, чтобы объявить, «на чём ваш сын несчастный помешался».

Ксения Петербургская

Санкт-Петербург, октябрь 2017 г.

Ксана не любила ощущения пустых рук, как не любила и внезапной перемены планов. Нужно радоваться случайно выпавшей удаче – два свободных дня с частичной оплатой, а она подозревала судьбу в коварстве: если ей второй раз за год так повезло (одни швейцарские каникулы чего стоили!), значит, скоро предъявят счёт, а она ещё с прежними долгами не расплатилась…

«Что за привычка всё время ждать беды!» – сердилась Танечка, верившая в позитивное мышление и отзывчивость Вселенной. Ксана же общаться со Вселенной вот так, напрямую, не умела. От звёзд ей чаще всего доставались испытания, хотя она почти всегда успевала сгруппироваться – уже неплохо. Но если выпадал счастливый билет, Ксана искренне мучилась опасениями, что плата за него станет непомерной. Пока, впрочем, обходилось. Да, дома всё было плохо, но это «плохо» шло по разряду «как обычно». За столько лет можно привыкнуть…

Ксана вышла из метро на станции «Садовая» и теперь крутила головой, пытаясь понять, куда идти дальше. Петербург она знала неважно.

– Вы не подскажете, как пройти на улицу Римского-Корсакова? – спросила у какой-то пожилой дамы, и та, с достоинством поправив Ксану (Это не улица, а проспект!), махнула рукой направо.

Проспект был довольно тихим, погода – не по– балтийски благонравной, ходьба, как всегда, успокаивала. На отдалении увидела храм – воздушный, но в то же самое время крепко стоящий на земле (точно как Танечка). Никольский морской собор, вспомнила Ксана. Светло-голубые стены с белыми колоннами как будто наряжены в тельняшки…

С позитивным мышлением и прямой адресной рассылкой от Вселенной и обратно дела обстояли плохо, но вот в церковь Ксана время от времени ходила, ставила свечи святому Пантелеймону, исцелявшему душевные болезни, крестилась при входе и на выходе, вот, пожалуй, и всё. Воцерковиться по полной программе, как, например, Варя, она не сумела, но года через три после Катастрофы решилась на исповедь и причастие. Выбрала храм в другом районе, где их точно никто не знает, выяснила, когда начинается вечерняя служба, и пошла.

Тяжело тогда пришлось, прежде так не было – всегда оставалась какая-то надежда, слабенький свет, а тут вдруг даже его отменили. Выключили.

«Да просто молодость кончилась, – сказала мама. – Когда больше нет надежды, тогда она и заканчивается. Понимаешь, что уже ничего не сможешь изменить… Только смириться и катить свой крест дальше».

Конечно же, она имела в виду «нести крест», но Ксана не стала её поправлять. Мама была права. В тот год у Ксаны впервые появилось ощущение, будто перед носом у неё хлопнули дверью и теперь надо будет провести остаток дней в душном, смертельно надоевшем помещении, в тюрьме собственной жизни. Выполнять одну и ту же работу, видеть одних и тех же людей, всё тот же город. Ксана давала частные уроки, готовила к ЕГЭ, занималась техническим переводом – в основном для врачей из дорогих клиник, где закупали оборудование за рубежом и не очень понимали, как им пользоваться.

Мама много лет переживала уход отца, его смерть стала для неё страшным ударом. Зря она не пошла тогда на похороны, простилась бы, простила, может, и не мучилась бы так. А потом стало ещё хуже, ещё страшнее: Димкино самоубийство, Княжна, которая катилась в пропасть с упоением, как с ледяной горки, болезнь Андрюши, Катастрофа и Долг. Нет, думала Ксана, выходя из дома вечером, выбранным для исповеди, менять свою жизнь радикально могут только те счастливые люди, которые ни за кого в этом мире не отвечают. Нет у них старых, малых, больных и убогих, а есть лишь свобода, возможность вырвать из дневника исписанные страницы – и начать всё заново, с чистого листа. То, чего нет у неё, Ксаны. И уже никогда не будет.

Церковь, которую она выбрала, находилась на площади Обороны. Как только Ксана вышла из автобуса, начался свирепый ливень, да ещё и с ветром. В лужах плясали пузыри – крупные, как ожоги второй степени.

«Наверное, на службу никто не придёт», – мелькнуло в голове, пока открывала входную дверь. Однако в притворе стояли раскрытые зонты, в церкви было тепло, и прихожане уже заняли свои места. Батюшка служил один, без диакона, только какой-то мальчик в чёрном костюме, кажется, он называется алтарный служка, изредка помогал ему и сильно всё путал, это поняла даже Ксана. Батюшка ей понравился: немолодой, несуетливый и видно, что добрый.

Она не могла сосредоточиться на молитвах, слушала их как музыку и сама себя ругала, а сразу после этого ругала себя теперь уже за ругань… Тайком разглядывала прихожан – бабушки, старики, странные молодые люди и две женщины средних лет: одна очень толстая, в чёрном гипюровом платке. Ксана стояла рядом, поглядывая на толстуху, как в школе глядят на отличниц. Толстуха всё делала как надо: поклон, крестное знамение, отойти к стеночке, если батюшка идёт с кадилом. Ксана повторяла за ней все движения. Ну и какая из тебя исповедница, думала она, лучше уйти отсюда прямо сейчас!

Служба тем временем закончилась. Часть прихожан выстроилась в очередь, некоторые держали в руках листок с перечнем собственных грехов (ни дать ни взять список покупок в супермаркете). Вначале кланялись всем, сложив руки на груди: «Простите меня, люди добрые!», а потом уже шли со своим листком к батюшке, и тот, поправив очки, внимательно с греховным перечнем знакомился. У Ксаны списка не было, и она решила, что не будет всем кланяться – не из гордости, какая там гордость, а от смущения, что сделает что-то не так. Подслушивать чужие признания ей тоже совсем не хотелось, но храм был маленький, и она услышала отчётливые слова толстухи в чёрном гипюре: «Мужу изменяла».

Когда приблизилась её очередь, Ксана в очередной раз решила: зря я всё это затеяла, толку не будет, как обычно, как всегда… Но почему-то не сбежала, а похлюпала в своих мокрых туфлях к священнику. Всё перепутала: не знала, что говорить, как прикладываться к Евангелию, целовать священнику руку или нет. Батюшка смотрел на неё с каким-то весёлым сочувствием, а потом спросил вдруг очень просто, как будто они были друзья:

– Что случилось-то?

Ксана стала рассказывать – впервые в жизни она говорила вслух о Катастрофе и Долге с кем-то, кроме мамы и Танечки. Голос не слушался, она путала слова, заикалась и думала: чёрт, зачем я об этом рассказываю, ведь надо про грехи… Батюшка слушал терпеливо, не пытался оборвать на полуслове или подсказать нужную фразу, в поисках которой металась мысль под съехавшим на затылок платком.

– А тот парень, который пришёл по вызову? – спросил он наконец. – Его не спасли?

– К сожалению, нет, – сказала Ксана. – Я потом говорила с его мамой. Это… это было…

– Я понимаю, – сказал батюшка, и в глазах его Ксана увидела: он правда понимает. – Как зовут-то?

– Меня?

– Ну не меня же.

– Ксения.

– Ксения Петербургская, – задумчиво сказал батюшка. – А с сыном сейчас как?

Ксана рассказала как. Еда, сон, компьютер. Три кнопки.

– Меняйте терапию, – посоветовал священник. В его устах эти слова звучали странно, он и сам это почувствовал, потому что сказал: – Церковь не отменяет и не заменяет лечения. «Почитай врача честью по надобности в нём, ибо Господь создал его». А вот скажите мне, Ксения, вы в храм приходите, только если помощи ищете?

– Я просто хотела… – смутилась Ксана, – то есть мне сказали, что если я исповедуюсь и причащусь, то всё может наладиться. Нет, я, конечно, понимаю, что это не бартер, «ты мне, я тебе», но я уже совсем не понимаю, что делать и как отдавать Долг.

– Долг – тоже грех, – заметил священник.

– Но я же отдаю! Отрываю от себя с кровью и отдаю. Всё выплачу, лет за семь или десять точно.

– Это правильно, – задумчиво сказал батюшка, – да, это правильно.

И вдруг переключился:

– Аборты были?

Пробежаться по всем грехам – это, видимо, была обязательная часть программы, без которой к причастию не допустят.

– Ни на кого не сердитесь, со всеми примирились?

– Со всеми, – сказала Ксана, пытаясь не думать про Кудряшова и Танечку.

– Завтра придёте к восьми часам на литургию. Если я имя ваше забуду, не обижайтесь, – попросил батюшка, и глаза его снова стали весёлыми.

– Не буду, – улыбнулась Ксана.

Уже на следующий после причастия день ей пришло письмо от Саши, подруги парижских лет. Саша предлагала тряхнуть стариной и устроиться на работу в агентство, которое буквально на днях открывает какой-то её знакомый, – специально для «неговорящих» русских клиентов. «Придётся ездить туда-сюда, если ты, конечно, не надумала перебраться в Европу. Но зарабатывать будешь больше, чем репетиторством, это я тебе гарантирую, – писала Саша. – Я всех наших зову, но тебя – в первую очередь».

Саша была хитрой и осторожной, из тех эмигрантов, которые в момент становятся большими европейцами, чем сами европейцы. Деньги считала виртуозно, по первому образованию – математик. Хитрая, но при этом абсолютно порядочная и надёжная; главное, не переходить ей дорогу в том, что касалось связей и денег. А Ксана и не переходила: их дороги были на расстоянии многих тысяч километров. Но жизнь её благодаря тому письму изменилась: отчаяние сменила пусть хилая, но всё-таки надежда отдать Долг не через десять лет, а раньше.

«Это так не работает», – снисходительно посмеялась Варя, когда Ксана спустя много времени рассказала ей о Сашином письме, и Ксана не стала с ней спорить – как всегда, тихо осталась при своём мнении. Мнение такое: Бог пришёл ей на помощь, поэтому она теперь повсюду возит крошечный складень и молится дважды в день, стараясь не улетать мыслями далеко во время молитвы.

Сверившись с картой, Ксана свернула на улицу Псковскую.

Кое-какие мысли о чужих дневниках

Свердловск, январь 1988 г.

Старый дневник Ксаны

Самое интересное в мире чтение – это дневники. Как ни старайся сочинить что-то похожее, будет всё равно не то. Мама говорит, это потому, что правда всегда побеждает вымысел, и тут же сама себе противоречит: советует мне писать рассказы.

– Потом отправим в редакцию «Нового мира»! Или хотя бы в наш «Урал».

Но мне в эту сторону даже думать страшно. «Новый мир»! Мама как будто забыла, что я в детстве отправляла свои стихи в «Пионерскую правду» и мне пришёл оттуда ответ на бланке: у вас, безусловно, есть способности, но вы не умеете выбирать подходящие для публикации темы. Я была совершенно убита (в мыслях уже представляла себе, как покупаю газету с моей фамилией красным шрифтом), а мама почему-то радовалась: «Но ведь они же признали, что способности есть! Безусловные!»

Стихов я, во всяком случае, с той поры не пишу. Как и рассказов. Я бы лучше вела всю жизнь дневник, как это делала Ксеничка Лёвшина. Пусть даже я путаюсь теперь в его героях (трудно понять, кто такие Витольд или Мечик, – видимо, её родственники, кузены и кузины по линии Шаверновских, они жили в Витебской губернии).

Меня почему-то задевало, что Ксеничка так быстро забыла о Лозанне и Лакомбах, я всё жду в дневниках упоминания о том, что было дальше с Маргерит и Нелл. Ну или хотя бы словечко о том, как она отправляла в Лозанну посылку с икрой (чёрной или красной? Лично мне больше нравится чёрная, хотя я пробовала её только раз в буфете оперного театра). Но так, видимо, и не дождусь.

Я давно разложила дневники в хронологическом порядке и знаю, что с 1903-го по 1909-й сохранилась единственная тетрадка. Совсем нет записей революционного времени, наверное, тогда Ксеничке было не до дневников. Или их кто-то выбросил? Потом появляются 1930-е, начало 1940-х и уже совсем поздние, сделанные в 1950-х почему-то на французском языке. Я просматривала их, но ничего особо секретного там не увидела – бытовые впечатления, связанные с какой-то Катей и жизнью в Хабаровске. Кем была эта Катя? Дочерью Ксенички, с которой она уехала из Свердловска на Дальний Восток? И зачем было писать на французском?

– Может, тебе на архивное поступить? – спросил недавно папа. Они так переживают из-за моего поступления, что это уже перешло в какую-то манию! Когда у меня будут свои дети, я буду вести себя с ними совсем по-другому.

Мама считает, что мне нужно идти на филологический. Папа почему-то видит во мне историка, вероятно из-за дневников Ксенички – он в конце концов смирился с тем, что я их читаю: «Хотя бы кому-то это интересно». А как это может быть неинтересно?! Но становиться историком я уж точно не хочу.

Я твёрдо решила, что буду переводчиком с французского, хотя и немецкий, и английский мне тоже очень нравятся. Французский я знаю теперь, можно сказать, хорошо, но язык требует каждодневных занятий. Чуть-чуть ослабишь хватку, и он тут же теряется: его надо постоянно держать в руках, как ценную вещь в кармане, чтобы не выпала на ходу.

Моя мечта – переводить с французского на русский хорошие книги. Переводчик – он ведь тоже по сути писатель, хоть и переводит чужие мысли, как слепых старушек через улицу. В общем, я буду поступать на факультет иностранных языков пединститута.

Варя собирается на журфак, ходит на подготовительные курсы, уже публикуется в газетах и страшно важничает. Даже гонорары получает! Ринат пойдёт в архитектурный, Беляев – в горный, бедняга Кудряшов (его совсем недавно выписали) – на матмех или в СИНХ, где учится Танечка. Люся Иманова, как и я, в педагогический, но на русский и литературу. Княжна никуда поступать не собирается. Она устроилась на работу в магазин «Ткани» на ВИЗе и ждёт возвращения Димки из армии.

Когда я сказала родителям о свадьбе, мама заплакала, а папа закурил, хотя не курит уже лет пять! Я с трудом сдержалась, чтобы не стрельнуть у него сигарету.

– Может, ещё передумает? – Мама повторяла эти слова, как маленькая, мне было её нестерпимо жаль. Ужасное чувство – бесполезная жалость, когда хочется помочь, но чем и как, не знаешь… – Страшно представить, ведь с такой наследственностью девочка…

Я честно описала реакцию родителей в письме брату, и Димка ответил, что чего-то подобного и ожидал, но мнение его окончательное и обсуждению не подлежит.

– Какая страшная вещь – любовь, – сказала мама, когда я показала ей письмо. – Прекрасная и страшная.

Вздохнула и добавила, что надо, наверное, поговорить с Ирой – пусть она приходит к нам в гости. Раньше ведь сидела дни напролёт – не выкуришь, а теперь пропала. Я обещала поговорить с Княжной и завтра после школы поеду в магазин «Ткани». Заодно посмотрю что-нибудь для выпускного. Мама сказала, что сошьёт платье сама, но надо купить красивый материал. А выкройку она возьмёт у знакомых, они выписывают журнал «Бурда Моден».

Между прочим, я бы пошла на выпускной прямо в том сером платье, которое мне отдала Танечка. Платье совсем не праздничное, но сидит на мне просто прекрасно. Мама ещё тогда спросила, откуда оно взялось, и я соврала, что Варя подарила: ей не подошло, маленькое.

– Странно, она ведь такая худенькая, – удивилась мама, но больше расспрашивать не стала.

Следующим вечером

Никогда не понимала, зачем повторять одну вывеску много раз. В магазине, где работает Ира, над входом целых три раза написано слово «Ткани». Притом что, хоть заповторяйся, там продают материалы не для выпускного платья, а для повседневно-рабочего…

Пока ехала на ВИЗ, промёрзла. Сегодня минус двадцать, а к вечеру будет ещё намерзать. Сапоги дряхлые, ноги в них сразу же дубеют, и некрасивые они (сапоги, с ногами-то, по-моему, всё в порядке!). Мама сказала, что новых сапог в этом году не будет точно, и предложила обратить внимание на то, как обута она сама. Всё как всегда.

В магазине было почти пусто. За прилавком стояла модная девушка лет двадцати в кофте из ангоры, расшитой бисером. Она рассматривала свои ногти с таким видом, будто у неё было к этим ногтям много претензий. На меня продавщица глянула без всякого интереса и тут же вернулась к ногтям.

Я немного походила по магазину, как бы рассматривая ткани. Ничего подходящего, ясное дело, здесь не найти: лежат куски каких-то ситцев с грубым рисунком, подкладочная саржа неприятных оттенков, портьерные ткани и что-то вроде драпа. Тут в зал вошёл ещё один покупатель, непонятно что забывший в магазине тканей. Это был мужчина в кожаном пальто и, внимание, с непокрытой головой! Да, снег сегодня не шёл, но всё-таки минус двадцать! Лицо у него было, как мне показалось, порочное. Губы длинные, плоские, напоминают лист какого-то дерева. Как только продавщица увидела этого мужчину, она тут же скрылась в служебном помещении, и оттуда стали раздаваться хихиканья и шепотки. Я была уверена, что она там хихикала и шепталась с Таракановой.

Кожаный послонялся по магазину, а когда за прилавком снова появилась продавщица – разрумянившаяся, с хитрыми глазками, – он решительно подошёл к ней и спросил:

– Тарновская сегодня работает?

– Нет, выходная, – с вызовом ответила продавщица. – Что-то передать?

– Я сам ей передам всё, что нужно. – Слово «передам» он выделил голосом так мерзко, что меня почему-то бросило в пот.

Мужчина сделал ещё один круг по магазину, шмыгнул носом с каким-то осуждающим видом и ушёл, громко хлопнув дверью.

– Можешь выходить, – громко сказала продавщица, и тогда из служебного помещения вылетела Ира Тараканова, хорошенькая и взволнованная, как гимназистка с картинки в старой книжке.

– А ты что здесь делаешь? – уставилась она на меня.

– Ткань ищу на платье. Для выпускного.

Ира была явно недовольна моим появлением, видимо, им с продавщицей хотелось обсудить кожаного, а тут я.

– Викуся, ты иди обедай, я тут разберусь и тоже приду, – сказала она, и Викуся ушла.

– Так ты теперь Тарновская? – спросила я, не зная, как начать разговор.

– И что? Светка фамилию поменяла, а мне нельзя? – ощетинилась Ира.

– Можно, конечно! А почему именно Тарновская?

– Просто понравилось, как звучит.

Ира вдруг немного смягчилась:

– В принципе, могу посмотреть для тебя, мы тут для своих откладываем…

Она вынесла из служебного помещения бледно-оранжевый шёлк в интересную косую полоску: блестящая полоса чередовалась с матовой. Рулон был, судя по всему, тяжёлым, но Ира не пикнула, видимо, привыкла.

– Сколько метров нужно, знаешь?

– Нет. Я только так, посмотреть.

– Отрежу три, – сказала Ира. – Деньги-то хоть с собой?

– Нет, – снова сказала я, глядя себе под ноги.

– Ладно. Куплю на свои, потом отдашь. Только не забудь.

– Мама приглашает тебя в гости, – невпопад сказала я. – Хочет поговорить насчёт Димки и просто… повидаться.

– Повидаться? – улыбнулась Ира. – Некогда мне просто видаться. И пусть не беспокоится за своего сыночка, у меня уже давно другие отношения.

– С тем мужиком? – не сдержалась я. – В кожаной куртке, и губы как лист?

– Сама ты лист! – Тараканова держала в руке портновские ножницы, собираясь отрезать от куска три метра, и вот уже эти ножницы смотрели прямо на меня – острыми концами. Это продолжалось какую-то секунду, но я уже тогда поняла, что буду помнить эту секунду всю свою жизнь.

Княжна злобно откромсала пресловутые три метра, упаковала в обёрточную бумагу, перевязала шпагатом и вручила мне. Потом убрала рулон на место и уже мирным голосом сказала:

– Скажи матери, я зайду на выходных. Деньги за материал вернёте, ну и поговорим, наверное.

Викуся ела чебурек и пила чай из термоса. Ира прошла со мной через весь магазин, открыла двери.

Через несколько шагов я столкнулась с тем кожаным типом, он возвращался в магазин. Только доехав до дома, я поняла, какой лист мне напомнили его губы. Ровный, без изгибов – лавровый.

Упразднённая улица

Санкт-Петербург, октябрь 2017 г.

Дом покрашен в оливковый цвет, окна оторочены белыми полосами, почему-то напомнившими воротнички небогатых, но аккуратных старушек. Исторический архив Санкт-Петербурга… Улица Псковская на протяжении своего существования носила и другие названия – одно было обидным: Упразднённая. Совсем недалеко отсюда – Пряжка, квартира Блока, где теперь музей. Но у Блока свои летописцы, а Ксану интересуют исключительно Лёвшины и Долматовы.

На сайте архива было доходчиво сказано, что подавать запрос нужно за месяц до предполагаемой даты визита, так как читальный зал перегружен. Вся Россия кинулась изучать семейные летописи. Вот и Ксана туда же. Сейчас её вежливо попросят оставить заявку и растаять в свете дня, который разгулялся не на шутку… Деревья прямо-таки сверкают листвой, особенно вон то, на углу. Похоже, что вяз. Мама когда-то давно показывала ей листья вяза – смотри, они всегда асимметричны, какой листик ни возьми, часть слева от черенка будет обязательно отличаться от правой.

Не так и много остаётся в городах от прошлой жизни, думала Ксана. Деревья, проложенные улицы, названия, имена. Даже если виллу Эрмитаж в Кларане назовут однажды по-другому, имя улицы – chemin de l’Ermitage – останется и на карте, и в памяти, и в истории…

– Не знаю, что вам сказать, – развела руками сотрудница архива. – Надо было заранее предупредить, у нас на сайте вся информация.

– Но я не могла заранее, я здесь проездом! Из Екатеринбурга.

Теперь сотрудница развела руками совсем в другом смысле:

– Ой, я ведь тоже с Урала! Из Ирбита. Знаете такой?

– Ещё бы!

– Надо было, конечно, на сайте… А! Ладно, давайте посмотрим, что можно сделать. Запрос подготовили?

– У меня только фамилии.

– Нет, ну так я вам точно ничего не найду. Хотя бы знаете, где ваши «фамилии» работали, учились, жили?

Ксана вспомнила почему-то про Лёлю.

– Алексей Лёвшин, учился в Институте путей сообщения в тысяча восемьсот девяносто девятом – тысяча девятьсот втором годах.

Уроженка Ирбита приободрилась:

– Пишите заявку. Я объясню как.

– Ещё на Константина Матвеева посмотрите, пожалуйста. Студент Петербургского университета, даты те же, может, чуть позже.

– А вы почему ими интересуетесь? Мы обязаны спрашивать, не думайте, что я из любопытства.

– Это мои предки, я пишу семейную историю, – соврала Ксана.

– Сейчас многие пишут, – кивнула сотрудница и почесала себе спину карандашом: там, вполне возможно, проклюнулись ангельские крылышки.

Вскоре Ксана уже сидела в читальном зале, где царила многообещающая рабочая тишина. На столе перед ней лежала толстенная книга документов, переплетённая в начале прошлого века. Ещё ей дали коробку, где катались баночки с плёнкой, и целую стопу картонных папок. Позади столов находились специальные аппараты для просмотра: плёнки закреплялись в проекторе на манер фотографических, вручную заряжаемых в камеру. Она помнила, как это делается, ещё со школы – Ринат несколько раз пытался научить её фотографировать, но каждый раз всё начиналось и заканчивалось «заправкой плёнки», а потом они принимались целоваться… Оба тогда ещё не умели этого делать, улыбнулась Ксана, вынимая плёнку из первой баночки.

На экране один за другим появлялись документы – все они касались Константина Константиновича Матвеева, будущего мужа Ксенички. «Противный брюзгливый старик», вспомнила Ксана папины слова. Вот и попытайся теперь представить его студентом!

В общем списке студентов Императорского Санкт-Петербургского университета за 1901–1902 год он шёл за номером 2027: фамилия «сжата» с двух сторон однофамильцем Владимиром Фёдоровичем, учившимся на юридическом, и Болеславом-Станиславом-Казимиром Викторовичем Матерно, посещавшим факультет естествознания. «Матвеев Константин Константинович, 1901 год поступления, вероисповедание пр., факультет Е. Семестр III. Стипендия Пермского земства».

В копиях следующих книг Матвеев получал уже императорскую стипендию и был освобождён от платы за обучение. По документам он производил впечатление человека, умевшего настоять на своём и получить то, что ему причиталось. Если можно, разумеется, судить о человеке по старинным отчётам, заявлениям, прошениям…

Ксана тихонько отошла от проектора, села на своё место и взяла очередную папку. На колени ей выпал листок с фамилиями людей, запрашивавших когда-то эти самые документы. Три фамилии ей были незнакомы, а четвёртой оказалась некая Матвеева – работала в архиве в 2015 году. Впрочем, она вполне могла оказаться всего лишь однофамилицей Константина Константиновича: Матвеевых в России чуть меньше, чем Ивановых, и точно что больше, чем Лесовых.

На странице пятой вновь появилось упоминание будущего Ксеничкиного мужа, уже делавшего себе имя учёного: «Студент VIII сем. К. К. Матвеев обработал собранную им по р. Чусовой, на Урале, коллекцию окаменелостей из девонских и каменноугольных отложений и, по поручению Спб. Общ. Естеств., экскурсировал летом текущего года в Закаспийской области. В настоящее время занят обработкой собранного геологического и палеонтологического материала».

Ксана захлопнула книжку, по всей видимости, излишне громко, потому что сосед справа покосился на неё с неодобрением. Он был, вне сомнений, опытный житель архива – любитель заново сажать и обихаживать генеалогические древа. Боковые ответвления, фамильные секреты, знакомство, пусть даже поверхностное, с великими (Ксеничка вот, например, дружила с племянницей Чайковского, видела брата Дрейфуса и знала Ольгу Герцен)… Это куда интереснее нынешней жизни, поделённой между лихорадочным зарабатыванием денег и их же бестолковой тратой! Поймав виноватый взгляд Ксаны, сосед недовольно отвернулся, а Ксана вдруг подумала: ещё лет десять назад он улыбнулся бы мне и пригласил в кафе или в кино… Увы, те времена остались в прошлом, как отчёты об экскурсировании К. К. Матвеева в Закаспийскую область.

Меня тоже надо сдать в архив, я теперь «упразднённая улица», мрачно думала Ксана, берясь за очередной фолиант, и вдруг подпрыгнула на месте. «Закаспийская область» подцепила на крючок в памяти нечто важное и теперь тянула его наружу с усердием опытного рыболова. В дневниках Ксенички было упоминание о Закаспийской области, точнее, о давней поездке в Баку вместе с мужем. Возможно, в 1905-м Ксеничка уже была замужем за будущим профессором Матвеевым и он экскурсировал там вместе со своей молодой женой?

Зал через полчаса закрывался. Ксана прошла к столу сотрудницы и шёпотом спросила разрешения прийти сюда завтра утром и снова получить те же документы. Разрешение было получено. Когда она вышла из архива, уже смеркалось. Где-то в отдалении упрямо шелестел листвою старый вяз.

Начало атомной войны

Свердловск, октябрь 1988 г.

Старый дневник Ксаны

Так странно записывать в дневник после большого перерыва! Даже и не знаешь, с чего начать. Столько всего произошло за это время, столько всего случилось, а на днях – даже взорвалось! Думаю, именно взрыв на Сортировке и сподвиг меня на то, чтобы выкопать дневник из-под стопки тетрадей.

Самое главное событие последних месяцев – это всё-таки моё поступление в университет. Теперь я студентка иняза, специализация – французский язык. Вторым будет английский, ведь без него нынче никак. Родителям пришла почтой открытка: их поздравляли с новым статусом дочери; мама даже всплакнула над ней, а ведь я никогда не считала её сентиментальной. Отец тоже был рад, подарил мне «денежку в конверте», и я тут же потратила её на варёные джинсы и модную сумку в виде докторского саквояжа. К сожалению, сумку я покупала с рук, замок у неё всё время расстёгивается, и теперь я с радостью перепродала бы её кому-нибудь другому. Только вот не знаю кому.

Мама подарила мне шёлковую блузку с подплечниками, Танечка и Александра Петровна – французскую помаду, у которой совершенно прекрасный запах, а вот цвет, к сожалению, не совсем мой, какой-то говяжий. Думаю, Александра Петровна купила помаду для себя, а потом решила передарить мне. Ну и ладно.

Занятия начались вот только что, весь сентябрь наш курс провёл в колхозе, в Красноуфимском районе, и это был настоящий ад. Не знаю, как я там выжила. Девочки, с которыми я выбирала из борозды картошку, а теперь хожу на лекции, очень разные, есть вполне себе милые, а есть настоящие мегеры. Одна приехала аж из Калининграда и очень много о себе понимает. Раз в поле зачем-то уселась на деревянный ящик и стала кричать, что читала французов в подлинниках не для того, чтобы месить грязь и, цитирую, «отмораживать себе придатки». Обхожу эту Машу стороной. Она довольно-таки противная: на каждом семинаре выступает по полчаса. Но французский у неё хорош, не поспорить. И носик точёный, породистый…

Все наши поступили куда хотели, даже Кудряшов – на матмех. Возможно, сломанная нога помогла разжалобить экзаменаторов. Поражаюсь: как это люди по собственной воле хотят учить математику?!

Вторая важная новость – вернулся из армии Димка. Мы встречали его на вокзале втроём: я, мама и папа. Димка вышел из вагона первым, в полном дембельском прикиде. Быстро обнял нас и начал обшаривать толпу встречающих таким жадным взглядом, что меня обожгло изнутри жалостью, как, бывает, обжигает рот слишком горячий чай, выпитый впопыхах.

– Она не придёт, – сказала я.

– Ты ещё, видимо, за ней теперь бегать должен, – добавил папа и, к счастью, на этом остановился.

Димка, кажется, снова вырос, хотя куда уж выше, и так под два метра. И как-то весь окреп. Если забыть, что это мой брат, в него вполне можно влюбиться. Я замечала взгляды девушек, которых мы встречали по пути к автобусу, некоторые из этих девушек были очень симпатичными, но Димка в этом своём состоянии не заметил бы даже певицу Сандру!

За ужином он почти ничего не ел, только проглотил салат и единственный голубец. Мне было смертельно жаль маму: она так старалась приготовить всё, что ему нравилось! С раннего утра стояла у плиты… Бедная мама!

Димка спросил у меня шёпотом адрес магазина «Ткани» и убежал, не попрощавшись с родителями. «Только мы его и видели», – вздохнула мама. И папа тут же, под шумок, скрылся – сказал, что его срочно вызвали в музей. Мама сидела одна за накрытым столом, смотрела на тарелки с нетронутой едой, подперев подбородок ладонью, и мне хотелось обнять её, утешить, как маленькую, пока я не вспомнила, что она не любит прикосновений. Во всяком случае, моих.

Димка под вечер привёл домой Княжну – никакого животика у неё пока не было видно. И лицом Ира совсем не подурнела, даже наоборот.

– Наверное, мальчик будет, – сказала наша мама.

– Мне как-то без разницы, – отозвалась Княжна, с аппетитом уплетая мамины голубцы. – А можно ещё сметанки?

Димка рванул к холодильнику.

Со мной Княжна даже не поздоровалась, лишь кивнула, утирая сметану с подбородка. А ведь мы не виделись с того самого январского дня… Я слышала от Люси, что Тараканова беременна, и решила, что она выходит замуж за своего кожаного друга. Но, как оказалось, кожаный пропал из виду сразу, как узнал «оглушительные новости».

Тараканова как-то раз проговорилась: тот кожаный был из КГБ, сначала ходил к ней по делу (ясно по какому), а потом увлёкся, начал ухаживать. Пригласил в пивной ресторан «Рига» на Бардина.

– Настоящий мужик, – хвасталась Княжна, глядя мечтательными мутными глазами куда-то вдаль. – Это тебе не мальчик какой-нибудь…

«Мальчик» – это она про Димку, догадалась я. Было очень обидно за брата, я ощущала его уязвимость как свою собственную. «Настоящий мужик» был женат, но и Княжну бросать не хотел. «Бегает за мной, как пёсик, – смеялась Ира. – Импортные шампуни дарит, крема, колготки». Она забеременела, когда Димке оставалось пару месяцев до дембеля. Я мучилась, не зная, как сообщить это брату, но оказалось, Ира сама ему всё честно написала: прости, не дожда́лася – в этом роде.

Вот тогда Димка и прислал мне письмо, где впервые не было ни слова о сигаретах «Космос». На трёх страницах затейливым почерком – рассуждения о настоящей любви, ответственности и долге. «Когда переживают такое потрясение, ещё и не столько дров можно наломать, – писал Димка. – Я приму этого ребёнка как своего собственного».

– Дурачок, – в сердцах сказала мама, но в этих «сердцах» вновь слышалась нелепая гордость за сына.

Отец гордиться сыном и не думал, наутро накатал Димке длиннейшее письмо с увещеваниями, но оно не дошло до адресата, поскольку тот выбыл.

Ира собиралась пойти на аборт, но в больнице ей сказали, что у неё отрицательный резус и первая беременность может оказаться последней. То есть забеременеть-то она сможет и потом, но здоровый ребёнок родится вряд ли.

– В общем, я решила рожать, – подытожила Ира, расправившись со второй порцией голубцов. – А где у вас можно покурить?

Мама чуть не уронила тарелки, которые собиралась нести в кухню:

– Но ведь ребёнок…

– Врачи не рекомендуют резко бросать, – заявила Княжна. – У меня такой стресс, что, если ещё и не курить, я прям не знаю, что будет.

Мама принесла пепельницу из перламутровой раковины – её привёз из Вьетнама родителям какой-то старый друг, и мама этой пепельницей страшно дорожит. Ира невозмутимо достала сигареты из сумки, Димка тут же щёлкнул зажигалкой, а я ушла к себе в комнату, чтобы не смотреть на это безобразие. Сигаретами воняло так, что мы проветривали квартиру ещё два часа после того, как Ира с Димкой ушли. Димка так и не вернулся в ту ночь. Он вообще не вернулся, стал жить вместе с Ирой в её квартире. Мать Княжны переехала куда-то в область, сестра не выходила на связь, а Димка с Ирой подали заявление в загс.

– Мы ничего не можем сделать, – сказала мама. – Только смириться.

Она говорила это папе, который категорически не желал смиряться и всё пытался отговорить Димку от «губительного шага». Но Димка был такой счастливый, радостный, весёлый… Он буквально расцветал рядом с Ирой, а в нашем доме тут же сникал, как будто ему не хватало воздуха, воды и еды, всего сразу. Он постоянно искал Княжну взглядом, даже если она уходила в туалет на минутку, – начинал скучать.

Свадьбу назначили на январь. Вчера Димка принёс приглашение из салона для новобрачных на Луначарского, по нему можно будет купить туфли не только невесте, но и родственникам. Княжна по-прежнему делает вид, что меня не существует, – не понимаю, чем я её так обидела! – но при этом через Димку предлагает съездить с ней вместе в салон. За туфлями. Ужасно надоело обо всём этом думать. Хотя туфли мне очень нужны.

Лучше расскажу про взрыв на Сортировке. Это произошло 4 октября рано утром. Я проснулась от жуткого грохота, и не такого, когда сосед уронит что-то за стеной, а другого, ни разу прежде не слышанного. Мне спросонок показалось, что крыша нашего дома обвалилась, а потом я решила, что началась война и в наш дом попала бомба. Подбежала к окну – и увидела над пустырём на горизонте самый настоящий ядерный гриб! Точно как на плакатах, которые нам показывали на уроках НВП, ну, может, чуть меньшего размера.

Кинулась в спальню родителей – мама и папа стояли у окна, обнявшись, и любовались этим грибом, как каким-нибудь прекрасным пейзажем! Удивительно, что даже перед лицом смерти (а я не сомневалась, что примерно через часик, если не раньше, мы все скончаемся) я почувствовала радость оттого, что мама и папа обнимаются и смотрят в одном направлении, пусть даже на ядерный гриб, а не на картину какого-нибудь Васнецова. Потом гриб исчез, а в дверь постучал сосед из квартиры напротив, спрашивал, знаем ли мы, что это такое взорвалось. Мы не знали, ведь по радио ничего не сообщили. Сосед был в трусах и держал в руках свой паспорт.

Папа сказал, что мне, наверное, лучше не ездить в институт, но, поскольку никто из нас так и не умер, я всё-таки оделась и поехала на занятия.

К обеду уже все в городе знали, что взрыв произошёл на станции Свердловск-Сортировочный, где поезда стоят чуть ли не по часу, пока им разрешат движение. Вроде бы произошло столкновение составов, один из вагонов врезался в электрический столб, а рядом по несчастливому стечению обстоятельств находился склад с горючими материалами. Причина – чья-то преступная халатность, как водится. Небо над городом до вечера оставалось чёрным от дыма. Стёкла выбило не только на Сортировке, но и в центре – в магазине «Океан», Музкомедии, даже в ЦГ[28]. Наш институт не пострадал, но учиться и учить, папа был прав, в этот день всё равно никто не мог. Все разговоры – и студентов, и преподавателей – были только о том, кто как встретил сегодняшнее утро.

Моя история про папу и маму, любующихся атомным рассветом, имела большой успех – вообще, все много смеялись, сблизились и не хотели расходиться чуть ли не до вечера, пока Маша из Калининграда не сказала:

– Зря мы столько смеёмся. Не к добру это.

Игра в горелки

Лахта, май 1901 г.

Этой поездки ждали все классы гимназии. Задолго до неё были составлены списки желающих, собраны деньги на самовары, а на досках во время рукоделия, рисования и тому подобных уроков красовались надписи: «14-го мая ученицы, желающие ехать на Лахту, должны собраться у пристани Летнего сада в 11 ч. утра. Требуется взять с собой кружку и обильный завтрак». Правда, мама не сразу согласилась. Сильно не нравилась ей что-то эта поездка!

Добрая мама! Она всё-таки пустила меня. Утром к 10 часам я была в Михайловском садике, где находился сборный пункт, так как впоследствии решили ехать на конке, а не на пароходе. Все были такие нарядные, весёлые… Из нашего отделения ярче всех выделялась Бланш Арендт. Она была просто красавица. Лицо белое, как слоновая кость, щёки и губы румяные; на рыжих волосах большая соломенная шляпка с розовой кисеей, надетая несколько набок. Арендт казалась удивительно нарядной, хотя одета была просто. В этот день она была страшно весела, никто ещё не видел её такою. Она хохотала, дурачилась, все мы ею любовались… Сама она, впрочем, сознавала неестественность своей весёлости и даже сказала мне: «Я так весела сегодня, что, боюсь, как бы к концу дня не пришлось мне плакать». Жаль, что она сошлась со Шварц и Сулоевой. Они ей не под стать. Я не люблю их, особенно Шварц.

Вместе с нами поехали учителя, сторожа Григорий и Степан и наши нянюшки. Две пустые конки поджидали нас. Мы вскочили во вторую и оказались вместе со всем учительским персоналом! Я сидела с Маргаритой, против нас – Линдквист и Назанская. Когда приближались к Новой Деревне, хорошенькая Мария Константиновна стала кокетничать изо всей мочи с Зильбергом и другими. Но Иван Александрович, кажется, не забывал, что он учитель, потому что не оставлял своего полупрезрительного, полунасмешливого начальнического тона.

В III-A Ивана Александровича все обожают. За что? По-моему, уж если любить, так нашего старого дорогого Монкевича. Он такой добрый, действительно добрый, притом красивый старик. А Зильберг? Что он такое? Мальчишка, надутый и не блестящего ума, во всяком случае.

Тронулись. Слава тебе, господи! Мимо бегут, мелькают домики, дачки, огороды, поля. Вот и Лахта. Высыпали все на платформу. Маленькая Кузнецова должна служить проводником, она страшно волнуется: «А вдруг я не найду дороги и мы все заблудимся?» Но ничего такого не случилось. Благополучно добрались до моря, где уже нас ожидали два самовара и столы. Берег хороший, лесистый, море недурное, plage песчаный. На берегу стоит часовенка, имеющая какое-то отношение к Петру Великому. Наши ходили осматривать её, но я в это время вместе с некоторыми другими старалась взобраться на большой камень, стоящий на берегу, и потому пропустила и осмотр церкви, и объяснение учителя. Когда мы вернулись, столы были уже готовы.

Мы поместились за самым маленьким столиком: Назанская, Кох, Маргарита и я. Кроме того, две девочки из IV-го класса, маленькая Вилькович и Вера Гаврилова. Ели, болтали, пили молоко, очень вкусное и холодное. Потом все разбрелись, кому куда хотелось. Мы пошли втроём: Маргарита, Назанская и я. Мне очень хотелось попробовать голос на свежем воздухе, и мы стали петь. Но затем бросили, потому что поём по нотам и плохо знаем наизусть. И всё же хорошо поётся на вольном воздухе!

Меня досадовало, что с нами была Назанская. Я чувствовала себя такой молодой, весёлой, мне хотелось побегать, поиграть, а я отлично видела, к чему у них дело клонилось: к каким-нибудь признаниям, раскаяниям, прощеньям и пр. Когда мы приблизились к морю, до нас долетели смех и крики. Иван Александрович затеял играть в горелки. Мне страшно захотелось присоединиться к игравшим, и Маргарита с маленькой усмешкой подтолкнула меня: «Иди, если хочешь, забавляйся».

Ну и пусть себе смеются. Я нахожу гораздо естественнее побегать! Зачем я из-за них стану лишать себя удовольствия… Наталья Модестовна сейчас же пригласила меня играть и посоветовала снять кофточку. Было свежо, я чувствовала, как меня продувает свежий морской ветер, но сознавала, что не простужусь. Какая чудная игра – горелки! Однако она скоро расстроилась. Нас было слишком много и приходилось долго ждать очереди. Начался ропот, перешедший в громкие восклицания: «Довольно!» – «Иван Александрович! Другую игру!» – «Какую же?» – «Цепь!» – «Коршуна!» – «Колдуна!» – «Сеньку Попова!» – и пошёл такой крик, что Зильберг не знал уже, что ему и делать. Наконец он выбрал «Цепь». Я бегаю изрядно, но тут каким-то образом он меня первую поймал, и мы бегали с ним вдвоём, гоняясь за другими. Моя рука была в его руке, но не дрожала. Я была вполне спокойна и изо всех сил старалась поспеть за ним, однако эта задача оказалась трудноисполнимою. Он ещё поймал Марию Константиновну, и только.

Как изменился Зильберг во время игры! Это уже не был педант-учитель, молодой, красивый, знающий, что половина класса его обожает, относящийся ко всему свысока, беспрестанно говорящий остроты, потому что уверен в том, что каждое его слово будет действительно принято за весьма остроумное, хотя увы! Если бы ученицы внимательнее вдумались в его остроты, они, может быть, изменили бы своё мнение.

Теперь он совсем переменился. Точно вырвавшийся на свободу мальчик, был весёлый, беззаботный, шаловливый. Высокий и стройный, в короткой тужурке, он представлялся мне другим, не гимназическим. Он не видел впечатления, произведённого им: я не тёрлась вокруг него, как все его обожающие, ничем не выдавала, как билось сердце. Да оно и не билось. Какая-то грусть томила меня. Желание чего-то, смутное, неопределённое желание.

Стоя у какого-то дерева, не сводила с Ивана Александровича глаз, сердце у меня замирало. Вот он бежит, вот он споткнулся и упал. В эту минуту я не сознавала ни где я, ни что со мною. Он так легко, так грациозно упал на одно колено, с таким весёлым смехом поднялся. Игра шла своим чередом. «А вот я кой-кого поймаю», – раздалось возле меня, и Иван Александрович легко ударил по плечу. Я очнулась, бросилась за ним, как ошалелая, обогнула дерево и как хлопну его по воротнику! Перепугалась сама! А он подбежал к Арендт. Она сидела на пне, грациозная и хорошенькая, как картинка, но с грустным, затуманенным личиком. Видно наступила реакция, о которой она мне говорила днём. «А вот я кой-кого поймаю». Она подняла на него грустные глаза и тихо сказала: «Я не играю, устала».

Потом мы возвращались домой. По дороге пробовали петь, но не выходило что-то. Очарование прошло, Иван Александрович казался мне даже противным. «Что в нём хорошего? – думалось мне. – Как я могла так обознаться?» Просто русский немец белокурый, физиономия – то, что называется fade[29], вид самоуверенный, «кверху ус закручен лихо» и тот самый учительский тон, преисполненный сознания своего превосходства и вашего ничтожества.

Но какая тоска у меня на душе! Это, кажется, всегда в мои годы у девочек бывает такая жажда любви. Господи! Когда она придёт, эта любовь? Ведь должна же когда-нибудь прийти? Неужели может человек прожить жизнь, не любив? Но кого любить?

Как в кино

Санкт-Петербург, октябрь 2017 г.

Уроженка Ирбита встретила Ксану как родную.

– Меня, кстати, Лариса зовут, – сообщила она, выложив на стол гору папок и подшивок.

«Надо хоть шоколадку ей купить», – подумала Ксана. Она решила начать с самой толстой подшивки, напоминавшей многослойный торт. В ней документы, касающиеся студентов Института инженеров путей сообщения императора Александра I, обучавшихся здесь вплоть до 1902 года. Ксану интересовал только один – Алексей Михайлович Лёвшин. Личные дела были подшиты по алфавиту. Вот же он, Лёля. Точнее, написанные его рукой слова:

Его Превосходительству Господину Директору

С.-Петербургского Института Инженеров Путей Сообщения

Императора Александра I-го окончившего полный курс

Александровского Полтавского реального училища

Алексея Лёвшина

ПРОШЕНИЕ

Имею честь просить Ваше Превосходительство о допущении меня к повторочным конкурсным испытаниям для поступления в 1-й курс вверенного Вам Института, при чём прилагаю нижеследующие документы в копиях, засвидетельствованных нотариальным порядком:

1. Метрическое свидетельство, выданное Духовною Консисториею.

2. Аттестат о службе отца, заменяющий документ о происхождении.

3. Аттестат об окончании 6 классов реального училища.

4. Свидетельство об окончании 7-го дополнительного класса реального училища.

5. Свидетельство о приписке к призывному участку по отбыванию воинской повинности.

6. Подлинное свидетельство врача о состоянии здоровья.

7. Две фотографические карточки с собственноручною подписью, надлежащим образом засвидетельствованною.

Копии, если буду зачислен в комплект учащихся, обязываюсь своевременно заменить подлинниками.

К сему имею честь присовокупить, что до 11-го июля жительство буду иметь с родителями в г. Полтаве, в 3-й Полицейской части, на Дворянской улице в д. Д’Андрэ, а после 15-го июля буду проживать с матерью в г. С.-Петербурге, в 1-й Нарвской части, на улице 1-я рота Измайловского полка, в доме Кузьминского № 18, в квартире № 3.

Окончивший полный курс

Полтавского реального училища

Алексей Лёвшин

Почерк у Лёли был превосходный – разборчивые, крупные буквы выписаны без всяких украшательств. Чернила смородинного, как раньше говорили, цвета. Ксана вглядывалась в исписанный пожелтевший лист, подклеенный к переплету, и чувствовала смятение. Она как будто бы смотрела на своё новое назначение, от которого теперь не отвертеться. Даже ощутила внезапный порыв сбежать из архива, оставив на столе документы. Лучше бы в Русский музей сходила или в кино, чем просиживать штаны над неподъёмным увражем… К счастью, паника длилась недолго. Ксана читала один документ за другим – сначала внимательно, потом всё чаще и чаще отвлекаясь и думая о том, что к каждой бумаге у неё множество вопросов и что задать их некому.

В последней записи от 1902 года было сказано, что Лёля проживал в Спасской части 3-го участка, на углу Садовой и Гороховой улиц, в доме № 36 и был записан студентом. Запись подтверждалась участковым приставом: в те времена дозволение на проживание в столице требовалось хлопотать и получать отдельно для каждого. А потом? Что было потом? Что случилось с Лёлей после революции, почему о нём нет никаких упоминаний в поздних дневниках Ксенички? И где все эти студенты на букву «Л» и другие буквы русского алфавита? Уехали за границу, были убиты на улицах Петрограда, обрели новое счастье в коллективном труде во имя высокой цели?

А ведь именно сегодня – сто лет русской революции, вспомнила Ксана. Её мысли тоже будто бы кто-то вспугнул, пытаясь влезть в них, раздвоить каждую. Похоже на сеанс в кинотеатре «Салют», куда они в хорошие дни ходили с Андрюшей, – новых залов здесь наделали множество, но о звукоизоляции не побеспокоились. В одном зале смотрели тягучую мелодраму, в другом шёл боевик, и звуки выстрелов или подробного избиения проникали в мелодраму через тонкие стены, меняя сюжет и добавляя ему новые смыслы. Обычные зрители раздражались, Андрюшу это смешило, а Ксане почему-то нравилось потустороннее вмешательство, похожее на реальность, живую жизнь, которая толчками бьётся рядом.

Любителю искусства теперь нужно пребывать в неустанных трудах по разгадыванию ребусов. Литература, живопись, фотография, театр, кино – всё ждёт толкований, постоянного напряжения ума. У зрителя есть право домыслить выдуманную историю, но есть ли право домысливать настоящую, финала которой ты не знаешь? Как заполнять пробелы, вставлять пропущенные буквы? Не изменит ли вольное обращение с прошлым то будущее время, что ещё только зреет, невидимое, но неизбежное?

Ксана сидела в архиве до закрытия, пытаясь не отвлекаться на «звуки из соседнего зала», изучала бумаги. Судя по всему, в институт Лёля всё-таки вернулся и окончил его в канун первой русской революции. На этом все упоминания о старшем брате Ксенички заканчивались.

О Константине Константиновиче Матвееве архив знал много больше. Ксана листала бумаги, поражаясь той скорости, с которой Ксеничкин муж делал научную карьеру. Вот его «оставляют» при Петербургском университете, куда он был зачислен как стипендиат Пермского земства. Вот студент К. К. Матвеев обрабатывает собранную в 1905-м и 1906 годах коллекцию и печатает статью «Следы ледниковых отложений в западном Приуралье». Дальше – специализация по кафедре геологии, длительная командировка в Баку, на сейсмическую станцию Нобеля. В справочнике «Научные работники СССР» (без Москвы и Ленинграда) он упоминается уже как «заведующий Минерал. музеем Уральск. политехн. ин-та; минералогия, кристаллография, геохимия; минералогия редких и радиоактивных элементов. Свердловск. Кузнечная 58, кв. 4 (5 III 75 Камышлов Пермск. губ)».

Адрес в Свердловске Ксана проверила тут же, благодаря интернету – как и предполагалось, нет даже следа старых зданий. Жилой квартал «Бажовский», машины стоят так тесно друг к другу, что напоминают сигареты в пачке. Хотелось курить, и поесть бы неплохо, и кофе… Но времени мало, вечером придётся идти к Владе, а завтра утром – самолёт. Ксана поморщилась, вспомнив вчерашнюю встречу в Таврическом саду, куда она забрела по ошибке, возвращаясь в «Москву». Пока соображала, как выбираться, навстречу ей вылетела, как птица-тройка, свора пушистых белых собачек. Одна из них залаяла, а две другие завиляли хвостами и стали прыгать на Ксану, пачкая лапами плащ и норовя лизнуть в нос, достать до которого не смогли бы при всём своём усердии.

– Извините! – Женщина, упустившая собачек, безуспешно пыталась отогнать свою свору, а Ксана, приглядевшись к ней, ахнула:

– Даника? Ты что, не узнала меня?

Даника почему-то смотрела напряжённо и только потом всплеснула руками:

– Я не сразу поняла, извините! Вы та самая Ксения?

Оказывается, это была не Даника, а Жослин – её младшая сестра. А сама Даника в отпуске, на Филиппинах. Жослин (одно лицо с сестрой!) перекрикивала лающих собачек и разговаривала чересчур громко. При этом она норовила встать как можно ближе. Ксана отступала назад, потому что не выносила такой короткой дистанции, но Жослин тут же делала шаг вперёд. Этот странный танец тоже требовал от зрителя умственных усилий по части толкования. И зритель не замедлил появиться.

– Ты что здесь делаешь, Ксюнчик? – изумился женский голос, и через секунду её уже тискали и даже, о ужас, целовали в щёки. Худые ручки Влады были цепкими – не вырвешься! Собачки снова залаяли, одна из них не выдержала избытка эмоций, сорвалась с поводка и бросилась к воде, вероятно, чтобы охладиться.

– Евангелина! Пруд! – заголосила Влада. – Ловите!

Негодяйку поймали, уже когда она готовилась нырнуть, – поймала не Жослин, а какой-то пожилой мужчина, отреагировавший на задачу точно, чётко и бестрепетно. Шаг, захват, и вот уже облако белого меха с поводком, свисающим до самой травы, как верёвка у неудачливого самоубийцы, вручается хозяйке с коротким поклоном. Никакого желания идти на контакт спаситель не выказал – вернулся к скамейке, где его поджидали шахматная доска и чай в термосе.

– Ты видела? – восхищалась Влада. – Нет, ну какой мужик, а? Вот все бы такие были…

Ксана представила себе мир, населённый исключительно такими надёжными и неразговорчивыми дедушками, удаляющимися прочь сразу по выполнении долга, и, к своему удивлению, нашла его вполне привлекательным. Влада успокоилась и отмотала разговор к месту, на котором остановилась.

– Так что ты здесь делаешь, Ксюнчик?

Ксана подзабыла Владину манеру поминутно переиначивать её имя – в Швейцарии она у неё и Ксюшей была, и Ксюхой, и Ксю – в зависимости от настроения. Неприятная манера, но бороться бессмысленно. Бороться, честно сказать, почти всегда бессмысленно. Рассказала, зачем приехала и почему слоняется по городу без работы. Влада улыбнулась:

– Везучая ты, Ксанка! А мы вон там живём! – пальцем показала на красивые дома рядом с садом, и сразу стало ясно, кто на самом деле везучий. – Завтра вечером приходи в гости, ладно? Пётр в командировке, – добавила она самый веский аргумент.

Заставила записать адрес, что-то шепнула Жослин, потрепала каждую собачку по холке и убежала. Она была в спортивном костюме. «Каждое утро и каждый вечер здесь бегает, хотя у них дома тренажёры и в квартале фитнес-центр», – объяснила Жослин.

Можно, конечно, отговориться от приглашения каким-нибудь срочным делом, но… вдруг Влада снова предложит ей работу? Занятия языком по скайпу, почему бы нет? Ненасытный Долг с аппетитом сожрал всё, что Ксана привезла из Швейцарии. Когда она запускала купюры в банкомат, то каждый раз думала: он и вправду их съедает, смыкая беззубые челюсти.

Архивный народ сидел на своих местах плотно, как приклеенный. У Ксаны начала болеть спина, желудок сводило от голода, а документы всё никак не заканчивались.

Один из оставленных при нашем Университете без стипендии К. К. Матвеев изъявил желание специализироваться по сейсмологии, и для этой цели он уже произвел под руководством выдающегося русского сейсмолога (в Юрьеве) основательное знакомство с наиболее точными сейсмическими приборами. В настоящее время, благодаря любезности г. Нобеля, начальника сейсмологической станции г. Баку, г. Матвееву открывается возможность произвести ряд наблюдений, а потому я ходатайствую перед факультетом в командировании на год с 1 февраля 1908 г. г. Матвеева на указанную станцию без денежных затрат со стороны университета.

Под этой просьбой стояла подпись заслуженного профессора А. Иноземцева. Все просьбы Ксеничкиного мужа, как и все просьбы «за него» обычно удовлетворялись без промедления. В 1910 году он получил годовую стипендию 1200 рублей. Видимо, подавал серьёзные надежды, ну а то, что позднее переметнулся от сейсмологии к минералогии, не беда, бывает.

В архиве сохранились копии отметок в паспорте Матвеева – Юрьев, Баку, Тифлис, Елизаветполь, Москва, Санкт-Петербург, где он довольно долго проживал на 12-й линии Васильевского острова, в доме № 21. Ксеничка к тому времени уже несколько лет была его женой. Ксана перелистнула страницу – и чуть ли не присвистнула, увидев очередной документ.

КАНЦЕЛЯРИЯ СОВЕТА

№ 1043

Его Превосходительству г. Ректору Императорского

С-Петербургского Университета

Оставленного по кафедре геологии Константина

Константиновича Матвеева

ПРОШЕНИЕ

Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о выдаче мне свидетельства о звании для предъявления его в 8-ю гимназию ввиду определения туда сына моего Льва.

13 апреля 1911 года. Конст. Матвеев

Ксана раза три перечитала «Прошение», пока все даты не встали на нужные места. Видимо, у Ксенички и Матвеева уже был тогда сын Лев. Но нет, что-то не сходится… В поздних дневниках Лёвшиной, которые Ксана читала давным-давно, имя «Лёва», кажется, упоминалось по другому поводу. Может, у Матвеева была семья до Ксенички и Лев был его сыном от первого брака? Но что он делал в Петербурге?

Ксана закрыла многослойную книгу-торт и вдруг даже не вспомнила, а ясно увидела перед собой странички дневника 1930-х, исписанные лиловыми буквами. Невидимое свидетельство, записанное на плёнках памяти и гремящее там не хуже приснопамятных баночек…

Ксения Михайловна писала, что Клавдия Филипповна, первая жена К.К., узнав о новой семье мужа, отправила к нему в Питер малолетних сыновей Льва и Глеба. Ещё двое детей – Вера и Илья – остались в Перми с матерью.

Клавдия несколько лет поднимала четверых детей одна, помощи от мужа-студента было не дождаться: двадцати пяти лет от роду он уехал учиться в Петербург и словно сгинул там. Ни денег, ни весточки, а ты сиди тут на Мотовилихе и выживай как хочешь… Ксеничка, к тому времени уже сама ставшая матерью, безропотно приняла наследство: плохо одетых, вечно голодных, непослушных мальчишек, которых надо было учить математике и французскому. А с Лёвой ещё и заниматься музыкой, ведь он такой способный!

Клавдия Филипповна не сразу заподозрила неладное, думала Ксана, возвращая документы Ларисе. Любящая женщина всеми способами будет оправдывать «милого предателя» – он старается ради нас, он уехал, чтобы строить карьеру, а когда вернётся, то получит хорошее назначение, и у нас будут дрова, хлеб и деньги! Ничего, что Лёва и Глеб постоянно просят хлеба, а у Верочки нет к зиме тёплых ботинок. Не беда, что маленький Илья простудился из-за холода, который входит в избу, как хозяин. И что у самой Клавдии Филипповны всё меньше сил с каждым днём: утром ещё можно наскрести самую малость, но запас невелик, к вечеру она падает в кровать, видит своё мутное отражение в блестящих шарах этой кровати и понимает, что постарела на целый год за этот день, очередной день без писем из Петербурга… Клавдия Филипповна наизусть знает походку почтальона, скрип калитки, стук почтового ящика – он похож на звук, с которым вбивают гвозди в гроб. Оправдывать любимого можно год, ждать – два, надеяться – три, а что дальше? Дети растут, Константин не сможет узнать их при встрече, разве что Илью, похожего на него, как фотография. Верочка будет красавицей. Лёву и Глеба надо учить. Константин пишет редко, скупо, денег присылает помалу, хватает лишь на то, чтобы заткнуть самые страшные дыры, а рядом уже образуются новые. Клавдия Филипповна читает и перечитывает письма мужа, где так много сказано про его успехи и погоду и так мало – про его возвращение в Пермь. На прямые вопросы он не отвечает.

Имя его в переводе значит «Постоянный».

Осенью 1910 года Клавдия решается искать своего мужа, но ехать в Петербург не на что, детей оставить не с кем. Она просит помощи у директора училища, где преподавал её муж. И тот, проникнувшись горем женщины, отправляет запрос в Санкт-Петербургский Императорский университет. Дескать, значится ли такой при кафедре, да и вообще – существует ли оный в природе? Университетская канцелярия работает, как швейцарские часы, и в Пермь приходит ответ: таковой значится, оный существует. Но ведёт, как уже догадалась к тому времени Клавдия Филипповна, совсем другую, отдельную от семьи жизнь.

На Мотовилиху Константин нагрянул внезапно, выбрал время между командировками. Высоченный, худой, бородатый, поправил пенсне на переносице мучительно родным жестом. Рассеянно погладил по голове Илью, дичившегося отца, в сущности, и не знавшего его. Спросил, как успевает в гимназии Верочка. И объявил, что у него теперь есть семья в Петербурге.

Какая-то дворяночка: он снимал у них комнату на Мещанской. Дворяночка живёт с Константином одним домом вопреки запрету матери. Уже родила ему сына, на подходе другой младенец.

– Не жду, что ты поймёшь, – честно сказал муж и снова поправил сползающее пенсне.

Клавдия Филипповна не знала, что на это ответить. Не знала, что отвечают в таких случаях. Не слыхивала про такие случаи.

– Разводиться пока не прошу. – Проклятое пенсне никак не хотело держаться на переносице. Руки бледные, чистые, как у барина. – Буду помогать чем смогу. Карьера моя в Петербурге, на Урал возвращаться не стану…

– А я, значит, одна здесь должна? – Клавдия наконец вскипела яростью, копившейся по капле все эти долгие годы. Молодость, силы, красота – неяркая, но заметная (а та дворяночка, видно, хороша собой, раз окрутила чужого мужа) – ничего у неё теперь не было, кроме этой ярости, кипящей, как вода в забытом на огне котелке.

Опять пенсне. Молчание. Несколько ассигнаций, оставленных на столе, – их разве что на неделю хватит. И встаёт, спешит к выходу.

Выбежала во двор, крикнула в спину, как выстрелила:

– Проклинаю тебя! И дворянку твою проклинаю! И детей ваших!

Он даже не обернулся.

Через два месяца Клавдия посадит в поезд до Екатеринбурга Льва и Глеба. Похожие друг на друга светловолосые братья жались друг к другу, прятали под лавки ноги, обутые в худые ботинки. На перроне их встретит отец и повезёт в столицу.

Коли имеешь смелость любить чужого мужчину, будь готова любить – и воспитывать – его детей.

Камни и деревья

Свердловск, апрель 1989 г.

Старый дневник Ксаны

Вчера, 21 апреля, в 9 часов утра Княжна родила мальчика. Не уверена, что слово «родила» здесь подходит, потому что Ире делали кесарево сечение, а это, на мой непросвещённый взгляд, всё-таки не настоящие роды, но медицинская операция. На «кесаревом» настояли врачи, потому что у Княжны «тщедушное сложение» и узкий таз.

– Мне как-то без разницы, – равнодушно сказала Ира. – Пусть прокесарят, если охота.

Операцию ей делали в клинике Института охраны материнства и младенчества. По-моему, Димка переживал намного сильнее Иры. Княжну с малышом выпишут только на следующей неделе. С ребёнком всё нормально, это Ире нужно время, чтобы прийти в себя после операции. Пока она ещё в реанимации, и младенца никто из нас не видел.

Димка сказал, что они назовут его Андреем. Мне это имя никогда не нравилось, но меня никто и не спрашивает. Папа, когда услышал про маленького Андрюшу, хмыкнул:

– Андрей Дмитриевич – как Сахаров!

Папа ушёл к Александре Петровне и Танечке 1 января.

Новый год мы отметили дома, как обычно, – с салатами и запечённой курицей. Димка с Ирой все последние дни готовились к свадьбе, точнее, готовился Димка – заказывал ужин в ресторане, возил нас с Княжной в салон для новобрачных за туфлями, покупал кольца и всё такое. А Княжна только ела и спала, впрочем, такое поведение типично для беременных, насколько я знаю. Димка устроился на работу – проходчиком в метро, про высшее образование теперь и речи нет: жена, ребёнок, всех надо кормить.

За столом было невесело, папа молчал и косился на Ирин живот – очень невежливо. Мама, напротив, была чересчур обходительна с Княжной и подарила ей шкатулку, которую, как я всегда считала, она когда-нибудь подарит мне. На крышке шкатулки изображена девочка с грустными глазами, и я ещё в детстве решила, что эту девочку зовут Верочкой. А Княжне совершенно без разницы, Верочка она или нет. Ира так равнодушно скользнула взглядом по девочке, что та будто даже съёжилась от обиды. Потом Княжна открыла шкатулку и удивилась, что внутри пусто.

– Ой, это моя ошибка! – расстроилась мама. – Пустое ведь не дарят.

Сбегала к себе в комнату, принесла деньги, положила их в шкатулку и снова подала Ире. Детский сад какой-то!

– Теперь ты член нашей семьи, – торжественно сказала мама, и Княжна кивнула, не переставая жевать. Шкатулку она тут же передала Димке, но деньги, я заметила, вынула.

Папа молчал и мрачнел с каждой новой минутой, а этот проклятый Новый год всё никак не приходил. Все молчали, только мама говорила и говорила, и это было просто невыносимо – слушать, как она рассуждает, какой прекрасный всех нас ждёт год.

– Главное, чтобы стал лучше этого, – заметил папа.

Ира и Димка ушли домой сразу после того, как пробили московские куранты. Папа в это время говорил по телефону «с друзьями», а я помогала маме убирать со стола и думала, что когда-нибудь она обязательно узнает, какие это «друзья». Но я не догадывалась, что это «когда-нибудь» наступит так скоро! Прямо на следующий день.

Мама и папа разругались с утра пораньше, когда весь город ещё спал. Я проснулась оттого, что мои интеллигентные родители кричали друг на друга, а потом мама начала плакать. Повторяла:

– Ну как ты не понимаешь, нам надо смириться и полюбить эту девочку, потому что её любит наш сын!

Отец отвечал каким-то чужим, звенящим голосом:

– Вера, ты там со своими деревьями совсем утратила связь с действительностью! Эта «девочка», как ты выражаешься, дочь больного психопата, алкоголичка и дрянь. Дмитрий потом одумается, обязательно одумается, но будет поздно. Нам надо спасать его, а мы фамильные шкатулки дарим! Тьфу!

– А, так ты шкатулку пожалел! Господи, я и не думала, что ты такой мелочный… И при чём тут мои деревья? Они, по крайней мере, не такие жестокие.

– Сама же всю жизнь говоришь, что у деревьев всё как у людей!

Они спорили и кричали друг на друга, а я лежала в своей кровати, вытягивая нитки из пододеяльника, и не думала, что порчу «хорошую вещь». Встала уже после того, как отец хлопнул дверью и ушёл из дома.

Заплаканная мама стояла у окна. Я хотела обнять её, но она отшатнулась, выставив перед собой ладонь:

– Не надо! Всё в порядке. Он давно должен был уйти, жаль, что время выбрал неудачное.

Отец пришёл через три дня, за вещами. Я как раз была дома, а мама – у Димки с Ирой, она там делала ремонт («малышу нужны чистота и комфорт»). Димка помогал ей, когда не работал, а Княжна валялась в кровати и смотрела по телику повтор телесериала «Спрут». В спальне Димка наклеил обои неправильно, так что букеты смотрят головками вниз, и мама переживает, что это дурная примета…

Я в тот дом приходить не хотела, да мне и некогда было – сдавала первую сессию, которая никого, кроме меня, не интересовала. Отец, складывая книги в коробку, спросил, как экзамены, но это был вопрос вроде французского «са ва», не требующий ответа. Мама вообще, по-моему, забыла о моей учёбе, у неё теперь были Димка, Княжна и ремонт…

– Ты знала, что у отца кто-то есть? – спросила она как-то на днях. Я промямлила, что догадывалась, а мама усмехнулась:

– Ну, я-то давно была в курсе и всё-таки надеялась, что он одумается. И эта его… должна понимать, что нельзя так поступать с чужими детьми.

Я была поражена. Я ведь считала, что мама даже понятия не имеет о второй папиной семье, жалела её, а она только делала вид, что ничего не происходит! По-моему, это жуткое лицемерие.

– Много ты понимаешь, – махнула рукой мама. – Ради детей чего только не вытерпишь… Даже ради чужих, а о своих-то что уж говорить.

Оказывается, ей приходили анонимные письма. Я раньше считала, что такие письма придумывают в редакции журнала «Крокодил» (там было много карикатур про анонимки), но нет, они существуют взаправду. Маме даже сообщили домашний адрес Александры Петровны и описали, как выглядит Танечка. Предлагали «разобрать» поведение мужа на заседании парткома, но, во-первых, папа у нас беспартийный, а во-вторых, мама даже не удостоила анонимщика ответом (ему надо было отвечать на адрес «Главпочтамт, до востребования, Иванову»).

– Кто-то из института обеспокоился, – сказала мама, и я подумала, что «Иванов» – это, наверное, Марианна Аркадьевна, смотрительница музея. – Но это было ниже моего достоинства – ходить и шпионить за ними, – добавила она так поспешно, что я сразу поняла: ходила и шпионила.

Видела, как Танечка возвращается из школы со своим красивым портфелем. Видела, как папа обнимает Александру Петровну за талию, входя в подъезд на Волгоградской. Мама стояла под какой-нибудь лиственницей или другим деревом – своим вечным защитником – и смотрела, как на третьем этаже в спальне включают свет и папа задёргивает шторы точно так же решительно, одним движением, как он это делает дома… А потом мама шла домой, готовила ужин, гладила бельё, проверяла у нас уроки и садилась за стол писать свою вечную диссертацию про кладодии и филлокладии редких видов деревьев – объект постоянных папиных шуток…

«У Серёжи вся жизнь – камни, а у меня – деревья» – так говорила мама своим друзьям, которые раньше бывали в нашем доме чуть не каждую неделю. «И что у нас может быть общего?» – подхватывал шутку папа. Димка однажды на полном серьёзе сказал: общим может стать окаменевшее дерево. Родители тогда так смеялись…

На свадьбу отец не пришёл, но попросил меня передать молодым конверт с деньгами. Димка весь пошёл пятнами, когда я вручила ему отцовский подарок, буркнул: ничего нам от него не надо! Но Ира положила брату руку на плечо, что-то шепнула на ухо, и он всё-таки взял конверт и тут же отдал его Таракановой…

Отмечали в ресторане «Старая крепость», на вокзале. Там был заказан отдельный зал, и музыка была своя, и фотограф (я боялась, что приедет папа Рината, но это был незнакомый бородатый мужик, от которого густо пахло «Беломором»). Приехала Ирина мать из деревни: постаревшая, жалкая, она с порога бухнулась перед нашей мамой на колени и стала просить у неё прощения. Бедная мама поднимала Татьяну Николаевну с пола, а та цеплялась за мамины ноги и наделала ей затяжек на колготках. Ира свою мать почти не замечала, впрочем, она почти никого и ничего не замечала и пила наравне с мужиками, хотя живот у неё упирался прямо в стол.

– Ирочка, может, не стоит так усердствовать? – волновалась наша мама, но Княжна отмахнулась:

– Не бойтесь, тёть Вер, мне врач разрешил! – Что это за врач такой, интересно, который разрешает беременным пить водку на собственной свадьбе?

Танцевали в основном Ирины подруги из магазина, та самая Викуся и ещё какие-то девушки, одетые в похожие платья. Взрослые гости несколько раз выходили на середину зала, но быстро тушевались и снова садились за стол. Когда я шла в туалет, то увидела, что Ира звонит кому-то из телефона-автомата и плачет. А потом была та ужасная сцена, когда невеста легла прямо на стол, свалив с него тарелки. Легла на спину и сложила руки на груди, как мёртвая.

– Доча, – неловко смеялась Тараканова-старшая, – успеешь ещё это самое!

– Никогда не видела более кошмарной свадьбы, – задумчиво сказала мама, когда мы с ней уезжали домой в такси. Пьяную жену и такую же пьяную тёщу Димка увёз ещё раньше, а мы остались, чтобы заплатить штраф за битую посуду.

Когда подходили к дому, то увидели, что во дворе срублены два старых тополя: они лежали прямо напротив нашего подъезда, и сосед ходил вокруг них с топориком.

– Это правильно, – сказала мама, обычно заступавшаяся за все деревья без исключения. – Старые тополя надо обязательно вырубать. Всему приходит свой срок.

Девушка в гостях

Санкт-Петербург, октябрь 2017 г.

Квартал, где живут Влада и Пётр, называется «Парадный». Местная «золотая миля», заповедник для тех, у кого нет проблем с оплатой счетов. Ухоженная территория, фонтаны, газоны, фонари. Плитка в аллеях положена красная, чтобы напоминала, по всей видимости, кинофестивальный ковёр. Охранники прогуливаются как бы невзначай, никаких шевронов и оружейных пузырей под куртками, но всё равно сразу ясно, что это охрана.

Ксана легко нашла нужный дом и парадную, постояла минутку перед входом, чтобы прийти в себя и настроиться на «непринуждённое общение». Клавдия Филипповна, мотовилихинская жена Константина Матвеева, никак не шла из её мыслей. Чужая семья буквально на глазах разрасталась, поглощая все её невеликие силы. Росло это древо не кроной вверх и в будущее, а корнями – в прошлое, в почву.

А ведь где-то рядом жила её настоящая бабушка – Ксения Витольдовна Лесовая. Она была учительницей немецкого, никогда не вела дневников и умерла в блокаду от голода, успев отправить маленького сына, Ксаниного папу, на Большую землю. Он почти не помнил её, вырастили папу чужие люди и только спустя годы рассказали, что он ленинградец, сын женщины, о которой никто ничего толком не знал. Вроде бы состояла при каком-то институте, но каком точно – сведений нет.

Папа, уже когда учился в Горном, поехал в Ленинград и попытался найти родственников. Даже отыскал кого-то, но контакта не получилось. Родственники решили, что юноша претендует на жильё в доме у Таврического сада, а он хотел всего лишь увидеть фотокарточку своей мамы. Но перед его носом хлопнули дверью, сказав: ну да, так мы тебе и поверили. Ленинградцы ненавидят чужаков, говорил папа. Не пускают в ближний круг.

Дверь открыла Жослин в домашнем платье и фартучке, и Ксана снова поразилась её сходству с сестрой.

– Проходите, пожалуйста. – Жослин взяла у Ксаны куртку и повесила её на плечики рядом с манто из меха противоестественно лилового цвета.

Собачки привычно путались под ногами, одна (Евангелина, кажется) тявкала, скаля зубы, две другие приветливо махали хвостиками. Евангелина бросилась навстречу Владе, вышедшей в прихожую, но хозяйка лишь мельком потрепала её по холке и кинулась Ксане на шею:

– Как хорошо, что ты пришла! Пойдём, пойдём скорее! – Она потащила её в комнаты, не выпуская из объятий, так что со стороны могло показаться, будто хозяйка и гостья передвигаются в танце. – Ой, только не обращай внимания, у нас везде такой бардак!

Ксана же видела лишь аккуратно прибранные, хотя и весьма причудливо оформленные комнаты. Судя по-всему, хозяева вдохновлялись Египтом – посреди прихожей торчало что-то похожее на Луксорский обелиск, стены в гостиной были оклеены золотыми обоями со скарабеями, а между диваном и креслами возлежал громадный сфинкс. Влада чертыхнулась, убирая со спины сфинкса небрежно брошенный плед.

– Жослинка совсем не то, что Даника. Никакого понятия о чистоте! Жду не дождусь, когда они поменяются.

Жослин как раз входила в комнату с подносом: бахнула его на столик так, что чашки задребезжали.

– Ты можешь хотя бы при гостях не исполнять? – рассердилась Влада.

– Извиняюсь, – буркнула служанка и тут же вышла прочь.

Влада взяла на руки одну из собачек, рассеянно погладила её.

– Тут всё надо переделывать. Я уже смотреть не могу на весь этот Египет! Но, блин, Марселя депортировали, а я никому, кроме него, ремонт не доверяю.

Марсель был узбеком, не позаботившимся о регистрации и высланным на родину.

– Руки у него золотые, – мечтательно говорила Влада. – Весной вроде должен вернуться…

Она так разволновалась, говоря про этого Марселя, что у Ксаны возникла мысль о весьма широком применении его «золотых рук». Ну и ладно, не её ума дело, с кем развлекается Влада под бдительным присмотром комнатного сфинкса. Жить с таким человеком, как Пётр, – это тяжёлый повседневный труд, а теорию маленьких радостей никто не отменял. Больших всё равно не дождаться.

– Не сердишься, что я сбежала от тебя в Швейцарии? – спросила Ксана, размешивая сахар в чашке чая.

– Да нет, конечно, я всё понимаю. Я ведь тоже мать, хоть по мне и не скажешь…

Хозяйка кокетливо облокотилась на диван, ожидая комплиментов, и Ксана не подвела:

– Отлично выглядишь! И правильно, что не стала делать пластику, тебе это совсем не нужно.

– Спасибо, дорогая. – Влада расцвела от удовольствия. – А Лизка опять на реабилитации после подтяжки. Говорят, очень неудачно сделали на этот раз…

Влада вела себя так, словно они продолжали начатый совсем недавно разговор, и Ксана поймала себя на том, что пытается увидеть за окном Альпы. Исполнялись всё те же роли, со сцены звучали монолог хозяйки и вежливое мычанье гостьи, которая, впрочем, сегодня – именно гостья, а не приживалка с неопределёнными обязанностями.

Монолог был бессвязный, но информативный:

– …Сейчас учусь на ароматерапевта – так интересно! Французский забросила, но иногда отдельные фразы прямо сами откуда-то всплывают. Была вчера на женском тренинге, так там сказали, что мы родились для того, чтобы делать других счастливыми, а для этого вначале надо самим стать счастливыми. Вот ты, Ксенчик, счастлива?

Кажется, даже сфинкс моргнул, ожидая ответа.

– Наверное, всё же не очень.

– А почему? – проявила настойчивость Влада. Не то чтобы ей было интересно узнать причину Ксаниного неумения быть счастливой – скорее, распирало изнутри желание поделиться знаниями, вынесенными со вчерашнего тренинга.

– Много работы. Мало денег. Никаких перспектив. Ну и молодость прошла, – попыталась отшутиться Ксана.

– Наша молодость в наших руках, – заспорила Влада. – Тебе, мать, надо губы проколоть, вон у тебя верх уже поплыл, как у старухи. Ботокс, нитки, пилинг – и будешь выглядеть не хуже меня. – Она оттянула ворот кофточки, обнажив подтянутую холёную шею.

– Сорок нитей только здесь! – с гордостью сказала Влада. – И у них такой эффект потрясающий, с годами только усиливается. Дать телефон косметолога? Ты надолго здесь?

– Завтра вечером улетаю.

Влада как будто забыла, что Ксана – нищая переводчица, и вела себя с ней как с подругой, обладательницей равных возможностей.

– Не, если завтра, то не получится. К ней запись вперёд на месяц. Ты, когда в следующий раз прилетишь, заранее сообщи, я тебе всё в лучшем виде организую.

Пришлось кивнуть.

Влада то ли устала от своей речи, то ли заскучала, но как-то на глазах выдохлась и погрустнела. За окном было уже совсем темно, поэтому хозяйка, не вставая со своего кресла, нажала какую-то кнопку – и шторы пошли на сближение, а сфинкс засветился вдруг тёплым золотым огнём. Он был, оказывается, светильником особо крупных размеров и даже не думал задавать никаких вопросов.

– Ты как вообще? – спросила Ксана, потому что Влада сгорбилась вдруг в своём кресле и накручивала на палец прядь волос.

– Да вообще-то у нас капец, – сказала хозяйка. – Пётр всё спасает свой бизнес, и мы уже столько квартир «съели», не представляешь себе. Нервничает, отдыхать не умеет, только с бабами. Ну… ты же его видела, всё поняла?

Голос её звучал осторожно, от слова к слову – не говорила, а шла как по кочкам через болото. Сфинкс снова мигнул, прикрыл один глаз, подсвеченный зелёным.

– Мы с ним мало общались, только в Сепэ вместе ходили. Ничего я, честно говоря, не увидела и не поняла.

Влада рассмеялась:

– Ну ты даёшь, мать! Ври, да не завирайся! Пётр мне рассказал, как ты на него в лесу прыгала.

Ксана вспыхнула не хуже сфинкса:

– Он сам, Влада! Я бы никогда… После всего что ты…

– Никогда, после всего… – передразнила Влада. – Да ладно, успокойся, я так и думала, что он сам к тебе полез. Пётр никому проходу не даёт, даже к филиппинкам моим клеился. Просто… решила проверить. Знаешь, всякое бывает.

Дальше последовал долгий рассказ о коварстве подруг, у которых глаза завидущие, руки загребущие (а задницы – отвисшие!). Ксана уже слышала всё это в Швейцарии, но не посмела перебить Владу. От злости на Петра её прямо-таки подбрасывало на месте, точно как собачек, выпрашивавших ужин.

– Жослин, забери зверей! – крикнула Влада. – И свари нам кофе. Будешь кофе?

Ксана кивнула, хотя её и без кофе трясло, как самолёт в зоне турбулентности.

– Я рада, что мы всё выяснили, – заявила Влада. – Ты, конечно, не в его вкусе, но иногда мне кажется, что у него совсем никакого вкуса нет.

Она вдруг вскочила со своего кресла и плюхнулась рядом с Ксаной на диван.

– В последнее время вообще чудит. Говорит, давай девушку в гости пригласим.

– Какую девушку? – не поняла Ксана.

– Ну, третью. Ты прям как из колхоза «Невинность»! Не слыхала про такое?

– Слышала, но… А ты что сказала?

Влада угрюмо мотнула головой:

– А что я могла сказать? Я на все его просьбы отвечаю одинаково: да, дорогой, так точно, дорогой.

Ксана взяла Владу за руку, не зная, что говорить. Самолёт покинул зону турбулентности, летел теперь среди безбрежной жалости и не знал, где приземлиться…

– Приехала в ту пятницу, совершенно обычная тётка, прям как ты. Ой, я не хотела!..

– Я не обиделась, – улыбнулась Ксана, – рассказывай. Как он её нашёл?

– Да вот это не проблема! Есть сайты, там миллион таких предложений – бесплатных, за деньги, как угодно. Они с Петром списались, обсудили детали, расценки. Я согласилась быть с ними в комнате, ну… чтобы они при мне. А меня чтобы не трогали! – вдруг крикнула она, напугав Жослин, возникшую на пороге комнаты с кофейником. – Сами нальём, иди, – махнула рукой Влада. – Выведи собак, они давно просятся.

Пока не хлопнула входная дверь, хозяйка и гостья молчали.

– Ну и вот, приехала эта тётка. Я как на неё посмотрела, так сразу и поняла, что она со мной больше хочет, чем с ним. Пошли в комнату, вон ту… Жослинке дали выходной, она с подружками куда-то умотала. У них своя тусовка, а у нас – своя. Лучше бы я с филиппинками пошла в какую-нибудь столовку с тараканами, чем смотреть, как он её…

– Тараканов в городах сейчас вроде бы нет, – неуклюже перевела тему Ксана. – Они ушли из-за вайфая.

– При чём тут тараканы и вайфай? – рассердилась Влада, отняв у гостьи свою руку. – Ты меня слушаешь хотя бы? Ты представляешь, каково это – смотреть на своего мужа с другой бабой?

– Но ты же могла отказаться.

– Да не могла я! У Петра сейчас трудное время, сказала ведь. А так он хоть немного расслабился, переключился. На меня всё глядел… Потом благодарил не представляешь как. Ты одна, говорит, меня жалеешь и понимаешь… На другой день шубу новую купил, хотя нам сейчас не по карману.

Влада вдруг всхлипнула.

– Уходи от него! – выпалила Ксана, как наяву увидевшая обрюзгшего пожилого Карлсона, выписанную со специального сайта тётку и бедную Владу, сидящую в кресле напротив кровати.

Влада расхохоталась:

– Да ты что, Ксенчик, головой треснулась? Куда мне уходить, к тебе? Или в Зубцов вернуться, к матери?

Сфинкс вновь подмигнул левым глазом, и Влада, наконец заметив это, вскочила с места:

– Опять не контачит!

Оказывается, глаза у сфинкса по задумке декоратора должны были гореть равномерным зелёным огнём, но где-то отошли контакты, вот он и подмигивает со всезнающим видом в самые патетические моменты. Такое уже было, объяснила Влада, ремонт обошёлся дороже, чем новое освещение, но Пётр привык к этому сфинксу, он вообще с трудом расстаётся с любимыми вещами…

– В душе он очень хороший человек, – убеждённо сказала Влада, шлёпнув сфинкса по голове, как неисправный телевизор. – Когда его маму кремировали, он несколько недель спал с урной. Она и сейчас дома, но я хотя бы уговорила убрать её из спальни. Вон там стоит, на полке, видишь? Приходит домой, первым делом целует меня, а потом – её.

– Влада, ты понимаешь, что Пётр – психически больной человек? Я много лет работаю с такими людьми и…

– А кто из них нормальный? – перебила её Влада. – Лизкин муж, что ли? Я ж тебе рассказывала, как он её заставляет сниматься в купальниках, а потом кайф ловит, когда Лизка письма от мужиков со всего мира получает? Ей всё это на фиг не нужно, она, дурочка, о внуках мечтает…

– Ты считаешь, что все мужчины психопаты? – рассмеялась Ксана, но Влада даже не улыбнулась:

– Мне других не попадалось. Даже сын – с закидонами. А папаша мой – ну это и вовсе отдельная история!

Ксана промолчала, размышляя, что и в её жизни все мужчины были или «с закидонами», или с нехваткой жизненных сил. Кого ни возьми – Людо, папу, Тараканова, Димку, Андрюшу, Кудряшова, о котором лучше бы не вспоминать, – все они были не поддержкой и опорой, а самым настоящим испытанием. Лишь два случайных человека мужского пола, встретившихся ей в последние годы, вызвали что-то вроде интереса и, пожалуй, восхищения: священник, допустивший её к причастию, да вчерашний спаситель Евангелины в Таврическом саду…

Старики, поняла вдруг Ксана, в бой идут одни старики.

– Уже поздно, – спохватилась она, – мне пора.

– Посиди ещё, – взмолилась Влада. – Жослинка вернётся, поужинаем. Не уходи, Ксенчик! С тобой мне легче становится.

После таких слов не уходит даже тот, кто целый день горбатился в архиве. И есть в самом деле хотелось. Ксана осталась на ужин, хотя собачки никак не могли угомониться, и Жослин швыряла тарелки на стол так, будто это был не коллекционный фарфор, а фрисби. Потом Влада заставила Ксану примерить пару кофточек, которые «надоели», а на прощание сказала:

– Тебе, мать, надо срочно седину закрасить!

Ксана шла к станции метро с пакетом, где лежали подаренные кофточки, и думала о том, что за каждым освещённым окном Парадного квартала скрывается отдельный мини-ад. И не только здесь, но повсюду, где живут люди, в шкафах белеют спрятанные скелеты, улыбаясь фарфоровыми зубами. Лизка, мечтающая о внуках, примеряет соблазнительное бельё, Клавдия Филипповна отправляет депешу в далёкий Санкт-Петербург, по тёмной улице которого спешит домой Марианна Тиме, не подозревающая о том, что жить ей осталось лишь пару часов.

«А ведь я честно считала самой несчастной себя», – промелькнуло у Ксаны, когда она поравнялась с красивой рябиной, подсвеченной фонарём. Пригляделась к дереву и увидела, что рядом с яркими свежими ягодами на одной из веток висит скукоженная гроздочка прошлогодних. Чёрные, высохшие, они пережили зиму, весну, лето, осень и, не исключено, уцелеют до новой зимы. Напоминание идущим мимо – о бренности всего живого и о родстве, которого не следует забывать.

Папы больше нет

Свердловск, апрель 1989 г.

Старый дневник Ксаны

Сегодня умер папа.

Дневник, притворявшийся книгой

Екатеринбург, октябрь 2017 г.

Мне мучительно не хватает сил, времени и денег: как только разберусь с одним, тут же проседает другое. Когда я много работаю, то получаю больше денег, но зато пропадают силы и время. Когда есть время и силы – нет денег, а Долг никто, к сожалению, не отменял, а ещё есть повседневная жизнь семьи, где каждый хочет есть (а некоторые – курить и выпивать). Андрюшины лекарства дорожают с каждым месяцем, бесплатный рецепт на оланзапин можно отоварить только в одной аптеке, в районе Компрессорного. Это край города, и, чтобы поехать сюда за лекарством, надо убить целый день; кроме того, аптекарша здесь работает на редкость склочная, швыряет на прилавок коробочку с бесплатными таблетками почти как Жослин тарелки на стол.

Я вернулась домой на прошлой неделе и, как лошадь, впряглась в оглобли через пять часов после того, как самолёт приземлился в Кольцове. К первому ученику поехала в десять утра, последний был в шесть вечера. К Андрюше мы с мамой ездим по очереди, скоро ему разрешат гулять.

Я больше не хочу писать о себе отстранённо – «Ксана пошла, Ксана подумала…», хватит уже моему дневнику притворяться тем, чем он никогда не станет, – книгой. Хватит обманывать саму себя и тех, кто будет читать эти записи после моей смерти (если не выкинут всё разом, не разбираясь, на помойку). Когда-то я думала, что прятаться в тексте за третьим лицом – это значит быть более честной по отношению к своей жизни, которую пытаешься осмыслить в дневниках. То, в чём не можешь признаться сама, легко передоверить некой Ксане, существу пусть и не исключительной красоты, но обладающему в сравнении со мной большей свободой и честностью.

Ещё я думала, что любой дневник – как и всякая жизнь – способен стать книгой, у которой найдётся хотя бы один читатель. Впрочем, я и сейчас так думаю, когда у меня находятся силы хоть о чём-то думать. Чаще всего такие мысли приходят в автобусе, когда я еду на уроки, или на пути домой, или когда один из учеников вдруг отменил занятие и мне выпадает полтора часа свободного времени. Такой подарок кажется столь щедрым, что я не знаю, куда его потратить, вот и сижу с дневником, как сегодня.

Я объявила всем ученикам, что в декабре снова уеду на месяц, а мама всё ещё не знает – и я боюсь ей об этом сказать. Как будто мне не сорок семь, а пятнадцать.

Проклятый октябрь!

Влада спросила меня в тот день, когда мы сидели у неё в гостиной напротив мерцающего сфинкса:

– Всё ещё занимаешься своей бабушкой?

Косноязычная, но при этом на редкость точная формулировка. Я действительно «занимаюсь» тем, что складываю жизнь Ксенички по её дневникам и архивным выпискам, придумывая пропущенные фрагменты. Дневники так и пролежали все эти годы в родительской квартире, где после Катастрофы живём не только мы с мамой, но и Андрюша с Княжной. Княжна, впрочем, приходит как в гости – дома она не выпивает, отправляется в загул с подружками, в которых я уже давно не разбираюсь. Спрашиваю невпопад; «Ты с Ленкой, что ли?», а Ира обижается: «Какая Ленка, её год назад схоронили».

Так вот, я занимаюсь будто бы своей бабушкой, тогда как Влада делает всё, чтобы забыть о своей родне, проживающей в городе Зубцове Тверской области. Я отыскиваю корни чужой семьи, Влада закапывает как можно глубже свои собственные. Я живу ради Андрюши, с которым у нас ни капли общей крови, Влада старается свести общение с родным сыном к минимуму, она не упоминает о нём, и я не видела ни одной его фотографии. Получается, Влада – мой антипод, но это не делает никого счастливее. После того разговора в Парадном квартале я стала жалеть её больше прежнего. Не думала, что смогу жалеть кого-то постороннего, но, видимо, этот ресурс неисчерпаем.

Хорошо, что я успела вместе с мамой и Княжной поехать на кладбище к Димке. Княжна не делает ровным счётом ничего по хозяйству, но чего у неё не отнимешь – так это усердия на кладбище. «Могилка у вас прямо вылизанная», – уважительно качает головой кладбищенская сторожиха.

Ира не разрешает нам с мамой прикасаться к памятнику, сама всё моет, выметает растительный мусор, выщипывает пробившиеся травинки летом и отдирает от гранитной плиты примёрзшие цветы, если был снег. Мы всё это время бессмысленно топчемся у оградки, мама то заворачивает, то разворачивает гвоздики, завернутые в обёрточную бумагу.

– Давайте цветы, – говорит Княжна, утирая пот со лба. И раскладывает наши гвоздики так старательно, что даже у меня щемит сердце – маленькая сосредоточенная Ира выглядит в эту минуту девочкой из сказки. Пошла в лес за подснежниками, а нашла – могильные гвоздики, потом заблудилась и вышла к новому этапу своей жизни, такому, после которого уже ничего не изменится.

В каждой жизни наступает такой момент, после которого ничего не изменится. А вот тексты можно редактировать вечно. Единственное исключение – дневники, их сразу пишут набело. В литературе можно скрывать подробности и скрываться самому. В дневнике ты всегда голый, как на приёме у врача.

– Надо было искусственные взять, в зиму-то, – это Ира критикует наши с мамой гвоздики. И то верно: живые цветы имеют свойство примерзать к плите намертво.

– Иринка, остановись уже, – просит мама. – Иди сюда, девочка. – И обнимает замёрзшую Княжну так крепко, как никогда не обнимала меня.

Я смотрю на них, а на меня смотрит кладбищенская собака, трёхлапый кобель, которому мы опять забыли принести колбасу.

Каждый год я заранее готовлюсь к этому дню, но всё равно он подступает, как цунами, о котором забыли предупредить местных жителей. 30 октября для меня самый долгий день в году. Часы тянутся, как нескончаемые вагоны товарного состава, который пережидаешь в автобусе у шлагбаума. Я пытаюсь представить, каким был бы сейчас Димка, и не могу. Вижу то мальчика в шапке-ушанке с завязками-шнурками – он летит с горы на фанерке, а я потом буду раскладывать его заледеневшие варежки на батарее. То сумрачного школьника, закрывавшегося от меня в комнате с Таракановой. То солдата-дембеля, который выходит на перрон Свердловского вокзала и жадно обшаривает взглядом встречающих, сердясь на каждую девушку за то, что она – не Ира. Вижу успешного бизнесмена в костюме от Hugo Boss и белом шарфе, вижу неудачника-банкрота, достающего из железного шкафа охотничье ружьё. Вижу моего старшего брата, который теперь стал моим младшим братом, потому что умер, не дожив даже до тридцати пяти.

Мама говорит:

– Я так благодарна Иринке за всё! – Поправляет очки на носу, убирает выбившуюся прядь волос под платок.

Она действительно благодарна Таракановой за то, что та не стала выходить замуж после Димкиной смерти. За то, что она плачет вместе с мамой на могиле. За то, что Ира – единственный человек в целом мире, кроме меня, который помнит Димку таким, какой он был. И, считает мама, она любила его всем сердцем, просто не всегда умела это показать.

– Ты представить себе не можешь, что ей пришлось пережить, – продолжает мама, чувствуя моё молчаливое сопротивление.

– Я пойду к своим, – говорит Ира, высвобождаясь из маминых объятий, как вежливая кошка. Её мать похоронена в соседнем секторе, а рядом, я это точно знаю, закопана урна с прахом Тараканова. Но на памятнике указано только одно имя.

Татьяна Николаевна умерла шесть лет назад – поднималась в квартиру в лифте, и у неё случился сердечный приступ. «Ещё и каталась сколько-то времени вверх-вниз», – со злостью сказала тогда Княжна, как будто мать сама выбрала себе такую смерть. Её могилу Ира тоже драит, пусть и не с таким тщанием, как Димкину. А мы с мамой молча стоим у нашего памятника, точно так же, как стояли много лет назад у Димкиного гроба. Кругом тогда все молчали, потому что никто не знал, что сказать.

На кладбище к Димке Ира ходит каждый месяц, кроме зимних. Одна или с мамой. Я с ними – дважды в год, на дни рождения и смерти. А вот к папе я езжу одна. Александра Петровна сумела «подхоронить» его к каким-то своим родственникам на Михайловском кладбище. Папина могила – недалеко от входа, и оттуда хорошо виден Всехсвятский храм. Он беленький, аккуратный и похож на новую свечку, хотя ему уже много лет. А вот папина могила, к сожалению не такая аккуратная. Мне не хватает усердия Таракановой, чтобы отмывать памятник с мылом и выдёргивать сорную траву, так и норовящую пролезть в каждый шов между плитками… Я сметаю листья с плиток, рукавом убираю паутину с портрета и ставлю пластиковый цветок истошно-синего цвета в специальную вазочку.

Странная судьба выпала моему отцу – не знать своих родителей при жизни и лежать с чужими родными после смерти. Но такова была воля Александры Петровны, с которой никто из нас спорить не посмел. Впрочем, ни Александра Петровна, ни Танечка папину могилу не навещают: считают, что память о мёртвых не нуждается в искусственных подпорках и навещать их могилы – «какое-то язычество». Но я прихожу сюда, потому что это нужно мне самой…

Я сажусь на облезлую скамейку и курю, глядя на папин портрет. Пытаюсь расслышать музыку, которую он играл на фортепиано, но вместо этого снова начинаю жалеть себя, думать, что мне мучительно не хватает времени, сил и денег… И вдруг замечаю в отдалении тёмно-зёленый памятник, которого прежде не видела. То есть памятник был здесь всегда, я в этом уверена, он моментальным фотоснимком запечатлён в моей памяти, но мне даже в голову не приходило поинтересоваться, кто там похоронен. Чужие могилы немногим интереснее чужих семейных историй.

Подхожу к тёмно-зелёному прямоугольному памятнику (кажется, змеевик) и вижу портрет строгого старца в мундире горного института. «К. К. Матвеев», – сообщает подпись на камне.

Могила не производит впечатления заброшенной, и я глупо озираюсь, как будто из-за сосен начнут выходить один за другим подлинные родственники Ксенички и её мужа… Думаю, что надо зайти в церковь – Всехсвятский храм белеет, как парус, не просто так. Меня не проймёшь случайными совпадениями, но, честно говоря, любому будет не по себе, когда эти совпадения ходят за тобой, как тени.

Ещё я думаю о том, что Ксеничкина жизнь так крепко связана с моей, что теперь совершенно неважно, родня она мне или нет. Мы породнились, пока я читала её дневники, сидела над документами в петербургском архиве. Общая у нас не кровь, а чернила – фиолетовые, которыми писала Ксеничка, и синие, которыми пишу я сама.

Может, Ксеничке тоже хотелось порой превратить свой дневник в книгу? Взмахнуть «вечным пером» – и спрятаться за третье лицо, натянуть его на себя, как маску, которая защищает от постороннего воздействия, но при этом не даёт дышать?..

Детские дневники Ксенички – подробные, старательные, неспешные. В них есть место для каждой мелочи, для всех случайных и неслучайных знакомых, милых подробностей, трогательных в своей наивности открытий. Когда читаешь взрослые, написанные в тридцатые годы, то кажется, что их вёл другой человек. Жизнь с годами мелеет, детство всегда объёмнее, крупнее того, что придёт позже. Нет больше гимназистки Ксенички, а есть Ксения Михайловна Лёвшина, многодетная мать и несчастливая жена. Почерк её тороплив, и дневник она ведёт лишь тогда, когда не знает, где ещё взять сил. Детская привычка доверяться бумаге, по буковке вытягивать из себя страх, отчаяние и боль.

Я очень хорошо знаю, как это бывает. За минувшие сто лет здесь ровным счётом ничего не изменилось.

Козни Анеты

Добрино, июнь 1902 г.

1 июня

Вчера вечером был страшный ливень, а ночью сильная гроза, так что я даже встала и оделась. Всё-таки эта гроза ничего в сравнении с той, что была два года назад: молнии тогда сверкали непрерывно. Много овинов было сожжено, страшным ветром отнесло крыши с двух пунь за несколько саженей. У тёти Матильды все деревья внутри берёзового леса повырывало и поставило вверх ногами. У нас ничего не случилось, мы были как бы в центре грозового движения. Тогда никто не спал, кроме Мечися. Все собрались в тётиной комнате на большом диване: бабушка, мама, тётя, Витя и я. Было страшно, но интересно.

Вчера уже приехали тётя Стася, панна Паулина и Мечись. Он выдержал экзамен, ещё осталось два. Мечись, кажется, меня довольно любит, а я его – очень. Я даже знаю, за что он меня любит: за то, что я никогда на него не жаловалась. Он, вероятно, сравнивает меня с единственной знакомой его девочкой, Малитой, которая чуть что сейчас же бежит жаловаться. Как-то раз он обернулся ко мне и говорит: «Знаешь, Ксеня, ты ужасная ябеда». Я обиделась чуть не до слёз. «Да, ужаснейшая. Знаешь, сколько раз ты на меня нажаловалась? 1000 раз без 1000». Для меня эти слова были лучшей наградой за все претерпленные мною мучения.

Теперь Мечись уже не тот. Тётя его прекрасно воспитала. Да уже ему и 11½ лет. Это самый интересный возраст. Маленькие мальчики – ужасно противные, только и знают, что драться. Девочки, напротив, хуже всего между 11-ю и 15-ю. Начинается кокетство, с которым они справиться не могут, и другие препротивные качества. Мечись прежде страшно любил цветы, но терпеть не мог читать. А теперь читать полюбил. За обедом я предложила Мечисю говорить со мной по-французски, так как знала, что тётя очень этого хотела. Причем шутя объявила ему, что у меня от вчерашней грозы отнялся русский язык и остался только французский. Мечись обратился к матери, но та объявила, что с ней случилось то же самое. Пришлось ему сдаться. К величайшему удивлению, он очень недурно говорит, и притом охотно. Я сказала это тёте.

Получили письмо от мамы. Бедная Эббочка, её свадьба расстраивается. Оказалось, что её жених чахоточный… Другая свадьба зато уже будет наверное, это свадьба Нюши Долматовой, дочери знаменитой тёти Анеты. Мне кажется, можно составить изрядный том, описывая каверзы этой дамы. Сама она урождённая Изенберг, её мамаша Анна Константиновна говорит, что они родом из богатой, но разорившейся семьи. Достоверно, что она рано лишилась мужа, осталась без средств, но, надо отдать ей справедливость, вырастила четверых сыновей, дочь и приёмыша Валю.

Жили они страшно бедно, чем пробивались, полностью неизвестно, между прочим, шили платья на кукол. Аннинька была в молодости недурна. 17-летний мамин брат Александр влюбился в неё, а 16-летняя Аннинька живо его прикружила. Пастор Нёльтинг, воспитавший Александра, посетил Изенбергов и написал дедушке за границу, что сам Бог указал на этот союз, что это такая чудная семья, такая чудная девушка… Дедушка ответил, чтобы ему и слова не смели говорить о таких глупостях! Однако Александр настоял на своём и женился 21 года, Анете было тогда 20 лет.

Анета мне с первой же минуты не понравилась. Как сейчас помню нашу первую встречу в Швейцарии, где она гостила летом у дедушки. Теперь ей уж под 40 лет, красивой её нельзя назвать, по-моему, у неё ужасно неблагородный тип, но одевается действительно роскошно, с большим вкусом и умением. Я не люблю её вида, глаз, неприятной аффектированной манеры говорить. Обыкновенно же все люди бывают ею очарованы, она действительно умна, образованна, обладает удивительным знанием приличий и роскошными туалетами. Это ей очень выгодно.

Анета нас терпеть не может и всяческие неприятности причиняет. Попробуй только иметь общих знакомых! Живо их потеряешь, а она между тем только хвалила тебя, да так искусно хвалила, что получше брани. Завистлива она страшно. Когда мы идём к Анете, мы точно на бой собираемся, каждое слово ведь может послужить к большим неприятностям. И зависть-то у неё странная, она не только завидует, когда у нас есть что-либо, чего у неё нет, но и вообще хотела бы, чтобы у нас ничего не было и она могла разыгрывать над нами роль благотворительницы. Когда папа умер 3½ года назад, она усердно приглашала маму в Петербург, думала, что приедут «бедные родственники». И вдруг оказалось, что покровительствовать некому. «Бедные родственники» ничего у неё не просят, а напротив, ей же подарки делают. Это был такой афронт, что Анна Васильевна нас за это ещё больше невзлюбила.

Нюша училась очень хорошо и кончила с серебряной медалью. Приходит Анета к нам, мама ей показывает мою ведомость. Она увидела, что я хорошо учусь, и так разозлилась, что не могла сдержаться, побледнела, покраснела, встала и, почти не прощаясь, чуть ли не бегом вылетела. Что ей? Ведь дочь кончила с медалью.

До сих пор порвать с Анетой не было возможности. Геня имела несчастье прожить у ней два года, во время которых она видела много неприятностей и не вела особенной счастливой жизни (за последний год она уже платила), вот за это-то время мы отдариваемся уже 7 лет, да как ещё!

Николай Павлович долго ходил очень странный, лишь после выяснилось, что он сделал предложение Нюше и получил отказ. Нюша сказала маме, что она отказала Николаю Павловичу потому, что он зюзюкает и у него, наверное, будут больные дети. Между тем мы ничего не знали, как вдруг 13-го мая Нюша явилась к нам с женихом. Она, по всей вероятности, рассчитывала произвести страшный эффект! Действительно, всё это было настолько неожиданно, что, пожалуй, получилось бы сильное впечатление, но, к счастью, Бог покарал Нюшу за злое намерение сделать нам досаду.

Было так: я сижу, зубрю Закон. Вдруг звонок. Я отворила двери, думая, что это Маргарита. Оказывается, Нюша, а за ней какой-то военный. «Здравствуй, Ксеничка. Дома ваши?» – «Не знаю, кажется, никого нет. Зайдите, пожалуйста». – «Нет, мы не войдём, потому что тогда нам раздеваться нужно. Пойди лучше посмотри, есть ли кто дома, а пока представляю тебе моего жениха». Я пожала руку и так была поражена, что чудом не выказала это и очень спокойно поздравила её. Потом побежала в спальную и вернулась с ответом, что никого нет. Нюша была очень недовольна и хотела уйти. Тут я немножко очнулась и вдруг страшно обрадовалась за Нюшу, чуть не со слезами сказала ей: «Я за тебя, Нюшенька, очень рада, но как это у вас так скоро случилось?» – «Ах, у нас всё очень скоро случилось, так неожиданно»… и они пошли.

Я была ужасно взволнована, и вдруг мне стало завидно, глупо завидно. Я не понимаю, чего я завидовала, ведь мне-то уж, кажется, нечего совсем. Может быть, я завидовала тому выражению счастья и какой-то победы над нами, что было у Нюши в лице. Мне ясно представились те мысли, с которыми она шла к нам, и стало обидно, почему ей, а не нам выпало на долю это. Почему не вышла замуж Геня? Ведь ещё больше бы эффекту произвело, если бы она, как Нюша, вошла бы к ним и представила Анете своего жениха. Почему им везёт, а не нам?

Скверные мысли, но, к счастью, я сумела их побороть, хотя нескоро. Едва успела Нюша выйти, как отворяется дверь и входит мама. «Мамочка, где ты была?» – «В кухне». – «А я думала, тебя дома нет». И рассказала всё как было. Первое чувство, охватившее маму, была радость, хотя совсем другая, чем охватившая меня: «Ну слава богу, наконец-то с ними развяжусь. Не надо больше подарков делать, да и с Анетой можно будет раззнакомиться», – но потом, как и мне, ей стало досадно, хотя не совсем по той причине: «Вот счастливая Аня! Выдала дочь 18-ти лет. И я уже 10 лет как могла бы видеть Геню замужем, внуков иметь, деньги сберечь, капризов не видеть. Ведь вот свою дочь сумела выдать! А моя-то, по всей вероятности, без её содействия давно была бы замужем».

Тут Геня вернулась от тёти Флоры. Там была Анета, но ничего ей не сказала. Не хотела портить дочери удовольствие! Какое ехидство! Гене, кажется, неприятнее всех, но она ничего не показывает. Ведь она знала Нюшу 10-летней девочкой, и ей должно быть больнее всего помнить все козни Анеты.

На другой день Геня была у Нюши. Жениха зовут Николаем Михайловичем Соколовым, он военный доктор, полковник. Богат, имеет связи, не молод – 32 года, говорит Анета, но возможно, что старше. Молодые будут жить во Пскове, где для них готова квартира в 9 комнат.

Потом Нюша была у нас с матерью 17 мая. Мамунчик иногда любит ехидничать. Она сказала Нюше: «Что же ты, Нюша, не догадалась в понедельник прийти, всех бы дома застала, а так весь эффект пропал!» Нюша очень обижена тем, что никто на свадьбу не остаётся. Чистякова уехала, мы уезжаем. Нам вовсе неохота сидеть в душном городе 11 дней из-за того, что Нюша замуж выходит. Э! Да бог с ними. Надоели они мне! Довольно.

Духов день, 3 июня

Около половины первого все были в сборе. Приехала чудная бабушка, которую я обожаю, тётя Мариня с сыновьями, Адам, Александр с женой и двумя детьми. Геня помогала тёте по хозяйству, вся раскраснелась и в переднике, с засученными рукавами была очень интересна.

Бабушка пристально в Геню вглядывается: «А ведь я не одна нахожу, что вы похорошели, многие это находят». Геня краснеет. Я знаю, что это ей приятно, и мне это тоже приятно.

После завтрака пошли гулять. У меня был словесный турнир с Витей, причём он остался, конечно, победителем, да и с ним трудно спорить, так он остроумен и быстр на ответы. Пошли под липы и очистили коробочку леденцов, а пустую коробку подарили Жуку, и он её преисправно вылизал. Перед обедом приехал дядя Болесь. Странно, мне нравятся такие люди, как он, и мне кажется, таких людей я могла бы полюбить, но это скверно: они любят недолго. Такие люди хороши en amants[30], но как мужья отвратительны.

Но что, если я когда-нибудь полюблю такого человека? Меня очень интересует вопрос: способна я полюбить или нет? Я вообще очень сомневаюсь, есть ли любовь на свете, как-то теперь никто об ней не говорит, над любовью даже смеются и стыдятся её!

Я до сих пор никого не любила. Мне нравились многие – Сергей Васильевич Иванов, один гвардейский подпрапорщик и один коммерсант, которых я часто видела в церкви. Болеслав всегда меня дразнит насчёт мальчишек, говорит, что я очень рассеянна, что я, верно, увлекаюсь кем-то из них. «Уж, наверное, студентом», – говорил он, косясь на Петруся. Я отшучивалась. Если бы он знал, как мало я стараюсь об том, чтобы увлекались мною, и как мало сама ими увлекаюсь, хотя очень люблю наших мальчиков, Витю, пожалуй, даже больше, чем Петруся.

Болеслав Станиславович ухаживал за Геничкой, что мне было очень приятно. Он, кажется, даже ей перецеловал ручки, что-то я плохо рассмотрела, конечно, не за обедом. Вот человек, которого я ни капельки не стесняюсь, но и не уважаю зато. Можно полюбить человека и не уважать его.

Генина жизнь так сложилась, что она и не заметила, как прошли лучшие годы. Теперь ей 28 лет, и она стонет, что жизнь прошла, убита на пустяки… Смотрит в зеркало, ищет, нет ли седых волос, теперь она не прочь бы замуж выйти, а раньше – ни боже мой, заикнись только. «Какие у Гени глаза стали, совсем другие, – говорит бабушка. – Живые такие, ясные! Верно, в кого-нибудь влюблена да ещё во взаимной любви уверена». Геня отнекивается. «Не увёртывайся, Геничка, глазки выдают, что на сердце запрятано». – «Что уж они могут выдавать? Разве то, что семь лет назад было и уже давно похоронено?»

Неужто Геня любила? Мне это очень странно звучит. По-моему, она обманывалась.

Каватина Феррандо

Свердловск, декабрь 1989 г.

Старый дневник Ксаны

Мне иногда кажется, что все вокруг сошли с ума – кроме Андрюши, конечно. Он просто чудесный мальчик! Уже начинает ходить, правда ещё неуверенно: в поворотах его заносит, и Димка утверждает, что это такой особый стиль передвижения – «пьяная обезьяна». Говорить Андрюша тоже пытается, и, кстати, одно из его первых слов – «Сана». Моё имя.

Теперь о том, почему мне кажется, что все вокруг сумасшедшие.

Варя – потому что она вдруг резко увлеклась политикой, ходит на какие-то митинги, и все разговоры у неё сводятся к обсуждению депутатов. Ей интересна не столько политика, сколько возможность повыделываться. На днях умер академик Сахаров, и Варя сразу побежала на почту, чтобы отправить телеграмму с соболезнованиями его вдове. А ведь это как-то нескромно – в такой тяжёлый момент беспокоить незнакомого человека… Но Варя так не считает. Она, кстати, ещё и пишет стихи и читает всем желающим: «Я, как политика, внушаю уважение: меня не провожают, а ведут». Не могу поверить, что это наша скромная Варя-мещаночка! Мне она сказала между прочим: «А ты всё учишь французский, как будто он кому-то нужен! – И зачем-то изобразила, кривляясь: – Сё-си, сё-ля!»

Ринат Файрушин, с которым мы изредка встречаемся на автобусной остановке, подделывает талоны на водку. Нет, я всё понимаю, времена сейчас, как говорит мама, «стоят суровые», но не до такой же степени, чтобы обманывать людей! Ринат говорит: я не людей обманываю, а долбаный совок. Он сказал, что может подделать всё что угодно: «квалификация позволяет». Предложил сделать мне билет на любой концерт свердловского рок-клуба, но я этим не интересуюсь.

Мать Таракановой видела внука всего один раз – приехала из Ревды пьяная, с какими-то поношенными ползунками (Ира их тут же выбросила, и правильно сделала). Сказала при Димке:

– Ой, ну он точно в вашу родню пошёл, глаза, глянь, как у Ксени!

Глаза на самом деле такие же, как у меня, – карие. Я думала, Димка расстроится, но он даже бровью не повёл.

Я люблю гулять с Андрюшей, обычно мы ходим в Зелёную рощу, это совсем недалеко от новой квартиры Княжны и Димки. Именно там я случайно встретила у кардиологической клиники Танечку. Александра Петровна легла на обследование сразу после папиных похорон, у неё был сердечный приступ, сказала Танечка. И всего через месяц ей пришлось снова вернуться в клинику. Сестра добавила, глядя на мирно спящего Андрюшу:

– А ведь это всё из-за него.

Тут же поправилась, испугалась:

– Нет, он-то ни в чём не виноват! Он просто младенец, малыш… Но если бы Дима не женился так поспешно, папа был бы жив. И мама не попала бы в больницу.

Танечка ни разу не видела моего брата, а говорит о нём, как будто они близко знакомы.

Андрюша как будто услышал её, закряхтел и проснулся. Даже собрался поплакать, но потом передумал. Я ничего не ответила Танечке, иначе мы бы с ней обязательно поссорились. Мне ведь до сих пор не верится, что папы нет в живых, что он лежит на Михайловском кладбище… Я так сердилась на него, когда он ушёл от нас, а теперь мне стыдно за то, что я в те дни думала. Конечно же, я не хотела, чтобы он умер, но представлять, как они там все счастливы, было невыносимо. Мама плакала каждый вечер и, только когда родился Андрюша, перестала.

Танечка сказала:

– Ты, наверное, думаешь: так вам и надо.

– Я думаю, что считала тебя умным человеком! – рассердилась я. – Ведёшь себя так, будто только ты потеряла отца!

– А я не вижу, чтобы ты о нём скучала, – заметила Танечка. – Воркуешь себе над ребёночком… Лучше бы вспомнила, чей внук этот ребёночек!

Тут уж я не стерпела, наговорила сестре много такого, о чём теперь жалею, потому что Танечка заплакала, Андрюша окончательно проснулся и тоже заплакал. Танечка хотела уйти, но я её не отпустила, и мы долго ходили по роще, пока Андрюша снова не уснул.

– Мы так мало с ним прожили… – говорила Танечка. – Я даже привыкнуть не успела, и мама тоже. Мы как будто украли эти несколько месяцев.

Так на самом деле и есть, думала я, но молчала, не хотела её снова обижать. Танечка гуляла с нами и в следующие дни, потому что погода стояла просто изумительная. Приходила к маме в часы посещения, а потом мы катали коляску по парку, и она в конце концов признала, что Андрюша – умненький и красивый мальчик.

Теперь про Княжну. Андрюшей она совершенно не занимается. Когда я прихожу к ним вечером, ребёнок может плакать, а она к нему не подходит, даже мокрые штанишки не меняет. Валяется перед телевизором и смотрит «Гардемаринов». Единственное, что ей нравится, так это наряжать малыша в новые рубашечки, которые ему пока велики, так как куплены на вырост. Мне кажется, она путает Андрюшу с куклой.

Маму я застала вчера в слезах над фотографией, где мы с Димкой ещё маленькие и папа держит нас на коленях, улыбаясь поверх очков. Вот мы на этом снимке точно похожи на кукол! «Боже мой, как мы были счастливы и не понимали этого!» – повторяла мама.

Димка работает с утра до ночи, я обычно вижу его только спящим, когда он отдыхает после смены. Он устроился в «карпятник» на ВИЗе, там разводят рыб в специальном бассейне, платят немного, но зато можно брать домой рыбу, поэтому мы едим карпов: вкусных, хоть и очень костлявых.

Моя мама пыталась поговорить с Ирой, какие у неё планы на будущее, но Княжна отмахнулась от этих разговоров:

– Тёть Вер, ну какие могут быть планы? От человека в жизни вообще ничего не зависит.

Учиться она, во всяком случае, не собирается и на работу в «Ткани» выходить не хочет. В последнее время Княжна стала заговаривать со мной на такие темы, какие я ни с кем обсуждать не собираюсь, тем более с ней.

– Ты хоть целовалась с кем-то? – пренебрежительно спросила она.

– Представь себе, целовалась.

– С Ринатиком, что ли? Смех на палке!

Мне хочется срезать её каким-то умным ответом, но в голову ничего подходящего не приходит. Точнее, приходит всегда после времени, когда я, например, сижу на лекции по истории языка или гуляю с коляской в Зелёной роще.

Сегодня вечером мы вышли позже обычного, потому что Андрюша разоспался днём. Погода прекрасная, лёгкий морозец, снежок, вот только жаль, что темнеет так рано – в четыре часа последние лучи солнца горят между соснами, как факелы. Андрюша сидел в коляске нахохлившись и улыбался как будто через силу. Он очень вырос в последний месяц, волосики потемнели – видно, что они будут тёмно-рыжими, как у Иры. Глаза у Андрюши, как я уже говорила, карие. Мама сказала, что любому человеку, имеющему хотя бы приблизительные познания в биологии, сразу будет ясно, что Димка ему не отец: «У черноглазых родителей может быть ребёнок с голубыми глазами, но наоборот – почти никогда. Наука!» – грустно добавила она.

Меня в Зелёной роще все считают Андрюшиной мамой. Один мужчина, пробегающий с «дипломатом» через парк каждый вечер, уже стал с нами здороваться. А сегодня, когда мы свернули ко Дворцу спорта, я услышала голос за спиной:

– Ксеня, это ты?

Я обернулась и увидела Ольгину маму. Мы не виделись года три. Она переехала в другой район ещё до того, как я окончила школу. Я с ужасом поняла, что не помню, как её зовут. И даже не сразу узнала её, потому что Ольгина мама сильно постарела. Она, не отрываясь, смотрела на Андрюшу. Малыш улыбнулся, и Ольгина мама скривилась, как от сильной боли.

– Ксеня, скажи мне правду. Это его внук?

«Его» она выделила голосом так, как, наверное, делает в суде во время особо важных заседаний. Я молчала, проклиная себя за то, что решила пойти этой тропинкой, что мы вообще вышли сегодня гулять.

– Значит, правда…

Андрюша опять улыбнулся, и, честное слово, эта улыбка растопила бы любой сугроб в Зелёной роще.

– Как же вы спите по ночам-то? – спросила Ольгина мама, глядя на Андрюшу, и он вдруг попытался что-то сказать ей на своём малышовом тарабарском наречии.

– Вот он как раз очень плохо спит, – глупо сказала я.

– Ещё бы, – задумчиво протянула Ольгина мама. – А дальше будет намного хуже, вот увидишь. Такой грех на душу взять…

Она всё никак не могла оторвать взгляд от коляски, и я зачем-то вспомнила каватину Феррандо из оперы «Трубадур», которую мы разучивали с Луизой Акимовной в пятом классе:

Цы-ы-ганка старая

В грозном молчанье

Творила наговор

И-и-и заклинанье.

И-и-и на меньшого

Взо-о-ор устремляя,

Что-о-о-то шептала,

Глаз не спуская.

Если кто не знает, та цыганка прокляла ребёнка, не понимая, что обрекает на смерть своё собственное дитя.

– Сана, – сказал вдруг Андрюша и заплакал.

Я достала его из коляски, а он у нас уже тяжёленький, так просто на руках не удержишь. Ольгина мама машинально поправила одеялко, которое свесилось до самой земли. А потом сказала что-то вроде этого:

– Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

И пошла в сторону Дворца спорта. Сухая, сгорбленная, в сером пуховом платке, она действительно напоминала цыганку. А ведь она ещё не старая, подумала я, качая Андрюшу на руках так, как ему нравится. Слёзки тут же высохли, он снова стал улыбаться и даже показывал пальчиком на сороку, которая летела, как маленький чёрно-белый вертолёт. Но я успокоиться не могла, и проклятая каватина звучала у меня в голове до самого вечера. Может, я тоже сошла с ума вместе со всеми своими близкими, со всей нашей страной? Ведь я не верю ни в какие проклятия.

Восьмой километр

Екатеринбург, декабрь 2017 г.

Когда Андрюша дома, он почти всегда сидит у компьютера. Там, в интернете, проходит его настоящая жизнь. В клинике сначала не разрешают ноутбук, но на третьей-четвёртой неделе уже смотрят на это сквозь пальцы, так что мама на днях отвезла ему мои «дрова». Андрюша тщательно следит за очищением истории поиска, все его личные файлы, папки, страницы в соцсетях закрыты паролями, так что я не знаю, с кем он общается и чем в настоящее время интересуется. Раньше, до Катастрофы, я любила присылать ему забавные, как мне казалось, ссылки, но Андрюша каждый раз реагировал одинаково: «Баян. Лет пять в Сети болтается. Только для тебя, Сана, это новость!»

А вчера вдруг сам прислал мне ссылку на сайт «Лингвомания», где приводятся народные названия психиатрических больниц бывшего СССР. Мне было очень приятно, что Андрюша вдруг вспомнил обо мне. Правда, в письме была только эта ссылка и ни одного слова вдогонку. Я знала лишь, что в Москве психушку зовут «Канатчикова дача», это известно каждому, кто слушал Высоцкого. В Петербурге – «Пряжка». Во Владивостоке – «Шепетуха». В Краснодаре – «Полоски», в Минске – «Новинки», в Симферополе – «Розочка», в Хабаровске, так волновавшем меня в детстве, – «Кубяка». А в Полтаве, затесавшейся в перечень, – «Шведская могила» или просто «Шведка»…

В Екатеринбурге у психиатрички целых два прозвища – «Агафуровские дачи» и «Восьмой километр». Корпуса больницы стоят в красивом сосновом лесу, где когда-то располагались дачи знаменитых татарских торговцев братьев Агафуровых. После революции братья бежали из Екатеринбурга, если я ничего не путаю, в Китай, а их просторные дачи на восьмом километре Сибирского тракта заняла областная психбольница. «Да у нас тут просто дурдом!» – в сердцах сказал мне врач Иван Витальевич, когда мы приехали на Агафуры в первый раз на консультацию, много лет тому назад.

Иван Витальевич и не думал шутить, он просто объяснил доступным ему способом ситуацию в отделении. И попросил погулять по территории часок, пока он освободится. Тогда тоже был декабрь, но не такой холодный, как сейчас. Мы с Андрюшей ходили по дорожке – от «отделения первого эпизода» до ворот и обратно. Этот путь в одну сторону равен семидесяти двум шагам. Моим шагам, ведь Андрюшины намного шире.

Наконец Иван Витальевич принял нас в своём кабинетике на втором этаже. Он моложе меня лет на пять, невысокий, коренастый и меньше всего походит на психиатра: скорее на водителя-дальнобойщика, какими я их себе представляю. Раздражительный. Долго подравнивал на столе какие-то листы, и глаз его дёргался. В кабинете пахло табаком, и я с тоской подумала, что снова хочу курить, хотя буквально только что высадила две сигареты подряд.

– Сана, ты подожди меня в коридоре, – попросил Андрюша после того, как я объяснила Ивану Витальевичу «своё видение проблемы». А врач впервые посмотрел на меня с интересом:

– Так вы не мать, что ли?

– Тётка.

Это слово прозвучало у меня звонко и жалко. Андрюша насупился, а доктор улыбнулся, показав подозрительно белые для курильщика зубы.

– Бывает. Ну, посидите пока, действительно, за дверью.

Я вышла в коридор, а потом снова на улицу и так торопилась прикурить, что уронила зажигалку в сугроб. Вытащила, но она не работала. Придётся искать коллег-курильщиков. Как назло, никого не было, видимо, все разом бросили. Стояла, разглядывая седые, резко постаревшие от зимы автомобили: среди них был давно уже брошенный, ржавый, со спущенными колёсами. «Вот это – я», – подумала без всякой досады – даже наоборот, развеселилась. Тут наконец появился курильщик. Старой закалки: терпеливо ждал, пока я тыкалась сигаретой в ручной огонёк. Я выкурила сигарету до фильтра (до «фабрики», как говорилось в одном из дневников Ксенички) и поспешила назад, в пятнадцатое. Бахилы, куртку повесить на руку, второй этаж. Врач ещё разговаривал с Андрюшей: я слышала из-за двери их голоса. Слов разобрать было невозможно, но, судя по интонациям, всё хуже, чем мы с мамой надеялись.

Андрюша вышел из кабинета ещё более бледный, чем обычно. Смотрел на меня с торжествующим видом:

– Ну вот, Сана, а ты не верила!

Иван Витальевич махнул рукой, чтобы я заходила. В кабинете сильно пахло потом, причём вспотел, по-моему, не только Андрюша.

– Я пока воздержусь от точного диагноза, – сказал врач, глядя мне куда-то в ухо, – но в том, что молодому человеку нужно провести в отделении как минимум два месяца, нет никаких сомнений. Будем посмотреть! – добавил он: жалкая попытка пошутить.

– Но хотя бы предварительный диагноз дать можете? – Я тщетно пыталась поймать его взгляд.

Иван Витальевич неохотно сказал:

– Если очень приблизительно – простая шизофрения. Но давайте не будем торопиться. Идите, оформляйтесь. Он пусть сразу остаётся, а вы до вечера привезите вещи. Компьютер нельзя. Телефон тоже. Навещать можно, но лучше через день. Прогулки пока не разрешаю.

Я пыталась переварить информацию, а она, зараза, никак не переваривалась – засела в голове накрепко, как особо одарённая мигрень.

– А чем простая отличается от непростой?

– Тем, что протекает проще. Да вы не расстраивайтесь раньше времени, – смягчился Иван Витальевич, – я же сказал вам: будем посмотреть! Андрей – парень умный и в психиатрии понимает больше некоторых.

– Мы так надеялись, что всё обойдётся, – сказала я зачем-то.

Доктор снова вздохнул:

– Все надеются. И может, правда обойдётся.

Он уже встал из-за стола, застёгивая халат, как бы давая понять, что консультация окончена, и мне вдруг стало страшно, что врач сейчас уйдёт, Андрюшу заберут в палату, а мне надо будет ехать домой в 1-м автобусе с пересадкой, везти маме дурные вести… Иван Витальевич, видимо, понял моё настроение, потому что снова расстегнул пуговицу халата и сел на покорно скрипнувший стул.

– Ещё что-то хотите узнать?

– Да. Почему он меня так не любит? Почему из всех родных именно меня выбрал своим главным врагом?

Доктор глянул в бумажку, где было записано моё имя (он, разумеется, не обязан был его помнить – через психиатров, как и через священников, проходит слишком много людей):

– Видите ли, Ксения Сергеевна, я пока что не настолько хорошо знаю вашу ситуацию. Мне надо понаблюдать Андрея. Но навскидку… могу сказать вам, что люди в болезненном состоянии обижают как раз тех, кого больше всего любят. А что Андрею свойственно обвинять во всём, что с ним случилось, именно вас, это я уже заметил. И давайте, пожалуйста, на этом закончим, меня ждут.

После таких слов ничего не оставалось, как распрощаться и выйти вон. Деньги, которые я пыталась всучить за консультацию, Иван Витальевич взять отказался и сделал круглые глаза.

– Идите уже! – Он махнул рукой. – Андрея на энцефалограмму и потом оформляться в приёмник.

Андрюша ждал меня у кабинета, разглядывал свои громадные ботинки, на которые бахилы налезли с огромным трудом и теперь трещали по швам.

«Пятнашка», как мы поняли позднее, – это настоящий курорт, дом отдыха в сравнении с другими отделениями клиники. Палаты здесь на двоих, в крайнем случае трёхместные. Пациенты ещё «не определившиеся», среди них часто попадаются депрессанты и косильщики от армии. Андрюшу поместили в палате с тихим, страшно тощим человеком, походившим на какую-то хищную птицу. Он целыми днями читал книгу, но, как сказал Андрюша, страниц не перелистывал, просто застывал на одной строчке и вглядывался в неё так пристально, словно это был портал в другой мир.

Я тем же вечером привезла вещи – спортивный костюм, бельё, умывальные принадлежности, туалетную бумагу и книгу, которую он попросил («Гарри Поттер и узник Азкабана»). Мама, ещё не отойдя от первого потрясения, сделала свой знаменитый пирог с капустой и сварила кисель.

– Таблетки уже начали давать? – спросила я.

– Да. Для хорошего сна и настроения, – пошутил Андрюша. – Ладно, Сана, иди домой. Завтра приедешь?

– Конечно, приеду.

Когда я вышла из дверей «пятнашки», было темно, как ночью. Дорогу, идущую вдоль корпусов, освещали фонари, но за соснами лежала непроглядная тьма.

Я шла к остановке автобуса, на ходу допивая мамин кисель, от которого Андрюша отказался. И думала, что сегодня самый короткий день в году, но уже завтра свет начнёт прибывать с каждыми новыми сутками. Надеялась, что Андрюше не поставят шизофрению (словом «простая» меня не обмануть), что всё окончится какой-нибудь сравнительно безобидной депрессией. Я тогда не догадывалась, что этот путь – на восьмой километр и обратно – станет за эти годы знакомым, как дорога в школу. И что не света, а тьмы будет прибывать в нашей жизни с каждым новым днём.

Слово Княжны

Свердловск, декабрь 1989 г.

Какая же ты всётаки странная Ксана. Я даже не подазревала тебя, что ты можешь думать такие вещи. Ты во всех людях видиш только плохое. А в своём глазу не замечаеш бревно. Хоть это бревно уже все вокруг тебя заметили. Но просто не щитают про это сказать. И если ктото не такой граматный как ты, то он для тебя сразу хуже. Между прочем я не тебя, не твою маму не просила мне помогать с ребёнком. Это вы сами с ней всё придумали. Ты пишешь что все вокруг тебя ненормальные! Но ты сама ненормальная.

Неприходи к нам больше. Я Димке показала, что ты пишеш в своей тетради про нас всех и он тоже щитает это подлым.

Мы как нибудь сами справимся и без тебя и твоей мамочки. Ненадо думать, что вы самые лутшие. Это нетак.

Кстати про папашу твоево мне было интересно.

Дважды постоянный

Санкт-Петербург, февраль 1906 г.

Жильца, которому Юлия Александровна Лёвшина после долгих раздумий согласилась сдавать комнату в квартире на Мещанской, звали Константин Константинович. Дважды постоянный, усмехнулась Евгения, как раз вернувшаяся из Польши. Ксения увидала сестру лишь вечером, когда приехала после занятий на Бестужевских курсах, и нашла Геничкин вид если не цветущим, то вполне здоровым и привлекательным. Что у ней там происходило в Варшаве, толком ни матери, ни Ксении не рассказывалось, Евгения лишь упомянула, что переводит теперь всё больше с испанского, а живёт на одной квартире с приятельницей из таких же работающих девушек.

Юлия Александровна давно уж смирилась с тем, что старшая дочь не выйдет замуж, пережить это разочарование было не труднее других, оно всего лишь легло с ними в одну копилку. Теперь мать обращалась с Евгенией как со старинной подругою и даже спорила с нею именно как с подругою, а не с дочерью. Когда Геничка стала рассказывать про новые моды на шляпы, какие царят теперь в Европе, мама хохотала от всей души: оказывается, носят нынче целые чучела птиц, приделанных к шляпным полям!

– Это бывает красиво, если подойти со вкусом, – заметила, покраснев, Евгения, и Ксения решила, что у сестры, верно, есть в Варшаве такая вот шляпа с чучелком!

Сестра сказала, что пробудет в Петербурге с неделю, поэтому жильца попросили отложить переезд до 10-го. Ксения пока не видала этого Константина Константиновича, но имя его сочла слишком длинным – не имя, а целый состав из многих вагонов: пока выговоришь, опоздаешь на нужный поезд. Ксения ещё и побаивалась, и не хотела присутствия незнакомого человека в квартире, где они с мамой привыкли жить вдвоём. Но с деньгами было совсем худо, вот и решено было взять постояльца. Дали объявление в газету с помощью Евгении – у той везде были знакомства.

Мама сказала, что жилец произвёл на неё благоприятное впечатление: пусть из разночинцев, но недурного воспитания и уже оставлен при кафедре в университете. Физико-математический факультет, специализация в минералогии и геогнозии.

– А собой хорош? – дерзко спросила Евгения.

Мама не ответила.

Погода в те дни стояла морозная и такая солнечная, что не хотелось сидеть дома, и даже время учёбы на курсах, которые Ксения любила, вдруг стало выглядеть потерянным. Если удавалось по дороге захватить кусочек солнечного дня, радовалась, как ребёнок. Она вообще всему радовалась: колокольному звону, нарядным дамам, спешащим по своим делам, световым пятнам от фонарей на снегу (как от витражей в Лозаннском соборе!), даже обрубкам жёстких кустов, которые торчали из сугробов. Училась Ксения легко, дома по собственному почину усердно занималась музыкой и почти выправила ошибки, допущенные в её отношении преподавателями. Мама считала, что Ксения могла бы стать концертирующей пианисткой, но это было, конечно, изрядное преувеличение. Домашнее музицирование приличного уровня, не свыше.

Когда Лёля – Алексей! – появлялся на Мещанской – а это бывало редко, брат работал в инженерном бюро, имея мало свободного времени, – то всегда просил играть для него Ксению, а не маму, как прежде. Несколько раз в последний год он сопровождал сестру в театре, на её любимых «Паяцах» они были дважды. Алексей всё так же мало беседовал с Ксенией, считая, что самое его присутствие уже говорит само за себя. Он стал красивым мужчиной, пусть и не слишком высоким, и Ксения с удовольствием отмечала, как смотрят на него барышни в театре, даже émancipées. «Печорин, Печорин…» – шептались за спиною, и Ксения хихикала, наблюдая, как щёки брата покрываются тёмным румянцем. Надо же – взрослый мужчина, а краснеет легко, как мальчик!

На курсах им тоже интересовались, причём такие слушательницы, которых Ксения считала увлечёнными лишь латынью да греческим. Даже эти серьёзные барышни спрашивали: с кем это она выходила вчера после занятий, кто был тот эффектный блондин, подававший ей руку? Кому-то ради забавы Ксения говорила, что это её жених, другим честно сообщала: старший брат, инженер-путеец.

– Женат? – пытали её курсистки, и Ксения думала: если вам любовь интереснее учёбы, что ж вы делаете на Бестужевских?..

У Алексея пока не было невесты, и мама по этому поводу волновалась сильнее, чем за Евгению. Она любила сына, а дочерям своим сочувствовала, жалела их, но искреннего чувства к ним у Юлии Александровны всё-таки не было.

– Я знаю, что ты самая разумная из моих детей, – говорила она Ксении. – Ты непременно хорошо должна распорядиться своей жизнью, обещай мне!

Ксения обещала.

– Замуж выйти не напасть, – продолжала Юлия Александровна, – но в любой семье горя и счастья пополам. И не надейся, что рождение детей сделает тебя счастливой! Unsere Kinder essen uns die Haare vom Kopf[31], – добавляла она.

Мама сильно постарела, ослабла, плохо видела, и Ксения, стараясь не огорчать её, покорно слушала одно и то же, а сама думала: я пойду замуж только по любви, и у меня будут дружные, заботливые, красивые и умные дети! Ксению огорчало, что с Геней и Лёлей они не так дружны, как надобно братьям и сёстрам, каждый движется своим путём, а при случайных встречах лишь делает вид, что ему интересна так называемая семья. Евгения даже не скрывала, что видит свою жизнь только в Европе; она не любила русской зимы и не понимала удовольствия, с которым Ксения часами гуляла в мороз по Невскому.

– Нос покраснел, а руки холодные! – ругала она сестру. – Что ж ты муфту поленилась взять?

Евгения продолжала учиться живописи, рассказывала, как интересно теперь в Париже – туда съезжаются художники со всего света. Они с подругой Любовью Валерьяновной собирались перебраться из Варшавы в Париж следующей осенью, и теперь надо было хлопотать паспорт, а кроме того, взять в редакциях журналов рекомендательные письма. Книги этих журналов, где мама отмечала красными чернилами статьи Евгении, занимали почётное место в шкафу, и Ксения их порой почитывала, если не находила других интересных дел. Особенно Ксении нравилось, как у Евгении сказано про художника с весёлой фамилией Муха: «Его особенность составляет смелый и точный рисунок, гибкий стройный силуэт. И над всем этим рассыпается богатая фантазия его творчества, налагая на его рисунки европейской жизни удивительную роскошь Востока, печаль славянской души и остроумие парижанина».

«Печаль славянской души», – повторяла вслух Ксения, а потом закрывала глаза и видела перед собой лозаннских знакомых, таких уже далёких, позабытых… Она прежде сердилась на Нину Чайковскую, что та, вернувшись в Россию, так скоро позабыла их дружбу, но, покинув дом Лакомбов, убедилась, что это неизбежное следствие разлуки. Ксения сразу по возвращении отправила два подробнейших письма Нелл и Маргерит, открытку для мадам и маленькую баночку икры, потом прислала им своё фото, снятое в ателье на Лиговском, и получила торопливый, явно между другими делами написанный ответ. Нелл писала, что они собираются переезжать в Магдебург, это в Германии, где у них есть влиятельный знакомый. Желала много успехов в учёбе и просила кланяться маме. Такое письмо мог прислать кто угодно, но только не обстоятельная Нелл. Неужто достаточно двух-, трёхмесячной разлуки, чтобы позабылись и долгая дружба, и вместе пережитые невзгоды, и то их славное пение? Фотокарточка Пампуш выпадет однажды из альбома, и Нелл в своём Магдебурге даже не упомнит, кто заснят?

Она уж давно потеряла всякую связь с Лакомбами, переписка зачахла, как дерево, которое растёт на границе двух владений: поливать его нужно с обеих сторон.

– Сядь как сидела! Как я должна рисовать, если ты вертишься! – прикрикнула Евгения. Она возжелала в неделю сделать портрет сестры, чтобы повезти его в Париж и покорить там какого-нибудь Муху своими талантами. Работали рано утром, Ксения сидела у окна вполоборота, изнывая от скуки.

Хотелось увидеть, что получается, но Евгения заглядывать не давала, а потом Ксении надо было спешить на курсы. По снежку, так славно хрустевшему, ещё не утоптанному, она бежала на занятия, чувствуя себя в те дни счастливой – и даже немного красивой. Котиковая шубка, перепавшая ей от очередных Нюшиных щедрот, была такой тёплой, что Ксения иногда расстёгивала её и шла «не как барышня», нараспашку. Нюшу она не видала года три, Алека – того дольше. Нюша хорошо вышла за офицера, уехала с ним во Псков и заняла, как хвалилась Анета, высшее место в тамошнем свете.

– Велика победа – псковский свет! – сказала Евгения, и, хотя слова её были ироническими, лицо стало злым. Ксения преисполнилась сочувствия к сестре, которая хоть и утверждает, что не имеет цели выйти замуж, а всё-таки помнит свои неудачи.

«У меня всё не так будет», – думала Ксения, пережидая, пока мимо неё проедет, раскачиваясь во все стороны, дилижанс в сине-красную полосу. Этот громоздкий транспорт остроумные петербуржцы называли «Сорок мучеников», так как ехал он с немилосердной тряской и каждый булыжник мостовой отзывался у пассажира болью в спине. Но вот «Мученики» скрылись, освободив дорогу, и курсистка побежала дальше, надеясь сесть в ледовый трамвай, который ходил по рельсам через Неву.

Зима была к лицу Ксении: снежинки красиво ложились на тёмные кудри, не желая таять, щёки покрывались нежной эмалью румянца. В Полтаве у кого-то из знакомых была шкатулка с портретом девушки, запечатленной вполоборота; Ксения, увидев ту шкатулку, подумала: вот мне бы стать такой! Увы, красавицей не быть, но миловидной меня считают многие, думала курсистка, выходя из трамвая. И всего через секунду лежала, ругая себя, в снегу, потому что споткнулась на ровном месте…

– Барышня, ну как же вы так! Давайте руку!

Не глядя, подала руку – красную, облепленную снегом (муфту вновь забыла – какой стыд!), – и с силою была извлечена из сугроба незнакомым мужчиною.

– Благодарю вас, – сказала со всем достоинством, на какое была способна, и тут же фыркнула от смеха. Какое уж тут достоинство…

И мужчина тоже засмеялся. Высоченный, в пенсне, с бородкой, не слишком, к сожалению, аккуратной, он с любопытством разглядывал румяную барышню, неловко отряхивающуюся от снега.

– Позвольте вам помочь, – предложил он. – У меня в этом деле огромнейший опыт.

– Часто падаете? – спросила Ксения. – Или барышень привычны спасать?

Он улыбнулся и стал действительно ловко очищать её шубку от снега: делал это легко, как если бы в отношении ребёнка, но у Ксении всё равно мороз шёл по коже: будто снег был под шубкой, а не сверху.

– Ну вот. Так много лучше. Вы, верно, бестужевка?

– Да. И опаздываю к занятиям.

– Позвольте мне вас проводить.

– Не думаю, что должна такое позволить.

– Но я быстрый путь знаю.

Ксения про себя усмехнулась: Васильевский остров ей был известен до последнего дворика, и никаких таких быстрых путей к десятой линии нет. Но смолчала, стараясь не думать, как ругала бы её за этакую глупость мама.

«Всё потому, что день такой, – думала Ксения, шагая следом за незнакомцем, который, как и предполагалось, повёл её обыкновенной дорогой – через Большой проспект. – Солнечный, счастливый денёк…»

– Вы обучаетесь юриспруденции? – спросил спутник, протирая стёкла пенсне платком (платок вполне чистый, хоть и явно не новый).

– Отчего вы такое решили? – прыснула Ксения, сочтя про себя, что воспитание у незнакомца не из лучших: вначале следовало представиться барышне, а потом расспрашивать. Но, может, она слишком старомодна? Теперь, после 1905 года, всё меняется каждодневно.

– Столько разговоров было про новое отделение для женщин, которые желают стать адвокатами…

– Вы их осуждаете?

– Отнюдь. Но мне неинтересно про женщин-адвокатов, мне про вас интересно. Что же вы учите? Позвольте, угадаю?

Он на ходу быстро глянул на Ксению поверх пенсне:

– Не математика, это уж точно.

Отчего-то задели его слова. Вспомнился папа, как он занимался с нею арифметикой и счётом в Полтаве, и те последние уроки на горах в Швейцарии…

Спутник почувствовал, что барышне неприятно, и тут же исправился, как будто стирая с доски меловые следы:

– Так ведь я и сам не математик, изучаю геологию! Разрешите представиться (ну наконец-то, обрадовалась Ксения): Константин Константинович Матвеев, студент Петербургского университета. Ранее учился в Киеве, а родом из Пермской губернии.

– Ксения Михайловна Лёвшина, слушательница курсов словесно-исторического отделения.

– Ну конечно! Я отгадал бы, да вспомнил про хорошие манеры не ко времени!

Они уже стояли у здания Бестужевских курсов: в двери, как в воронку вода, стекались слушательницы, спешили, чтоб не опоздать.

Ксения и Константин стояли правее входа, там был нетронутый снег, и студент (для студента, кстати, он слишком зрелый!) зачем-то ступил на него одной ногой, а затем другою, оставив чёткие следы.

– И вы рядом станьте! – не попросил, а скомандовал он.

Ксения удивилась, но послушалась – следы её ботинок были ровно в два раза меньше. Как если взрослый гуляет с ребёнком.

– У нас имена с одной буквы начинаются, – сказал Константин. – Это, я полагаю, к счастию.

Ксения почувствовала, что краснеет, поднесла руки к лицу, чтобы спрятать румянец, а студент вдруг нахмурился:

– Что у вас здесь чёрное?

Запястья были на самом деле выпачканы чёрной краской, и Ксения только потом догадалась, что это. Мама вечером сидела с её шубкой допоздна, чинила, где можно, и, видимо, закрасила Геничкиными красками облезшие участки на манжетах. От снега они потекли, какое унижение!

Ксения от огорчения ни слова не могла промолвить и сбежала прочь, не попрощавшись. Только зашла в зал, как началась лекция по древней философии, но курсистка не слушала профессора, а пыталась оттереть ластиком въевшиеся в кожу следы чёрной краски. И думала: никогда я больше не увижу Константина…

Днём пошёл сильный, тоскливый какой-то снег. Солнечный свет, так радовавший Ксению утром, исчез, как и не было. Когда она выходила из института, то первым делом свернула влево, чтобы посмотреть на следы, но их не осталось, свежий снег лежал ровный, нетронутый.

Новая жизнь

Свердловск, ноябрь 1990 г.

Старый дневник Ксаны

Почти целый год прошёл с моей последней записи в этой тетради. Пардон, не с моей – последняя запись в моём ЛИЧНОМ дневнике была сделана Княжной. Осквернённую тетрадь я тут же убрала с глаз долой, хотя можно было просто вырвать лист или заклеить куском плотной бумаги тот абзац с резвящимися, как тараканы в ночной кухне, ошибками. Но я так разозлилась, что просто зашвырнула дневник в ящик своего письменного стола, как делала в детстве.

Читать чужой дневник – это одно. Писать в нём – такое могло прийти в голову только Таракановой! Но я сделала вид, что ничего не произошло, хотя Княжна ухмылялась ещё несколько дней при каждой нашей встрече. Димка мне, кстати, и слова не сказал, а просьба Иры «неприходить больше» оказалась всего лишь фигурой речи.

Без нас с мамой им просто не справиться, тем более в такое время. В магазинах пусто, сигарет долгое время вообще не было, а потом появились по цене втридорога. Ира теперь курит «Полёт. Сигареты овальные» и благоухает, как тамбур в плацкартном вагоне. Беляев и Саша Потеряев работают в коммерческом магазине, где продаются импортные спиртные напитки, шампунь и колготки.

Мама боится войны, голода и того, что деревья будут бесконтрольно рубить на дрова. Димка пропадает на своей новой работе: какой-то знакомый взял его к себе «заместителем», но кого он замещает и чем они вообще занимаются, брат не рассказывает. Он теперь ходит в короткой кожаной куртке и широких брюках, сшитых как будто из драпа.

Танечка перевелась на заочное и вовсю работает в какой-то коммерческой фирме, где платят не деньгами, а вещами, которые потом надо продавать на базаре. Несколько раз она брала меня с собой на базар, но мне не очень понравилось быть продавцом, уж лучше покупателем. Я, кстати, тоже перевелась – на романо-германское отделение. Спасибо Майе Глебовне, что надоумила и помогла! Правда, большая часть моих однокурсниц озабочена не столько учёбой, сколько идеей как можно скорее «свалить из совка», как это теперь называется. Многие действительно уезжают. Наши соседи Котляры летом убыли в Израиль, тётя Таня с улицы Пальмиро Тольятти на днях переедет в Германию. Она предложила маме приобрести её чудесную библиотеку, но мама отказалась – не на что покупать. Варины родители собираются уезжать в Эстонию, потому что теперь это будет Европа, но Варя с ними ехать не хочет. Она ведёт очень активную политическую жизнь, уже два раза ездила в Москву по делам какой-то партии и, на мой взгляд, слишком уж много о себе воображает.

Я по сравнению с Варей выгляжу бессмысленным и безыдейным человеком, который штудирует пыльные книжки вместо того, чтобы вместе со всеми строить новую жизнь. Но я ничего не могу с этим поделать: при одной только мысли о митингах, лозунгах и активной жизненной позиции меня одолевает тоска. То, что происходит в стране, так или иначе беспокоит всех, но по-разному. И только Андрюше до этого нет дела, точнее, у него свои дела! Наш малыш обожает рисовать на обоях, безобразничать, качаться на качелях… Книг он, к сожалению, не любит – когда я подарила ему Сутеева, Андрюша, как в том старом анекдоте, сказал: «Книга у меня уже есть».

Ира всё ещё сидит дома: то есть дома она как раз-таки не сидит, но и на работу не ходит. Режим у неё такой: сон до полудня, двухчасовые сборы под орущий магнитофон, который она выключает, только если спит Андрюша (и то не всегда), – и вот она, нарядная, выпархивает из дома, демонстративно не замечая моего присутствия (но всегда обиженно переживая отсутствие).

– Пока, любимая мамоцка! – кричит Андрюша, когда Княжна открывает входную дверь («ч» он ещё не выговаривает). Иногда бежит к ней, чтобы получить жирный помадный поцелуй куда-нибудь в макушку или в глаз, но чаще просто кричит из комнаты слова прощания.

Возвращается Ира поздно вечером, иногда ночью, почти всегда – навеселе, а бывает, и в дупелину (её словечко) пьяной. С трудом стягивает с ног высоченные сапоги-ботфорты, которые где-то достал Димка, и, шатаясь, идёт к Андрюше в комнату, чтобы «поцеловать своего ребёнка на ночь». Андрюша, конечно, уже спит, и потом его долго не уложишь, но Иру это не волнует. Она зовёт Андрюшу «мой ребёнок»; не припомню, чтобы она хотя бы раз назвала его по имени.

Мы с мамой ночуем у них по очереди, как и раньше. Даже когда Димка дома, у него нет сил вставать ночью к Андрюше. Малыш плохо спит, раза три-четыре за ночь просыпается, и всегда со слезами. Зато он прекрасно говорит – первые слова произнёс в девять месяцев, хотите верьте, хотите нет. Мне кажется, Андрюша будет очень интересным человеком, когда вырастет.

Сейчас почти все крестят детей в церкви, и я спросила Иру, как она к этому относится. Княжна дёрнула плечом пренебрежительно, но потом уточнила:

– В принципе, я не против, если это не какая-то конфессия.

Димка покраснел, хотя и он, и я сразу же поняли: Ира имеет в виду секту.

Меня саму окрестили очень оригинально: я тогда ещё училась в школе, и мы с одноклассниками возвращались однажды домой из центра через Ивановское кладбище. Зашёл разговор о том, кто верит в Бога, и я удивилась: почти все в нашей компании были, оказывается, крещёными, кроме меня и Рината.

И тут как раз из церкви выбежал молоденький монашек (наверное, монашек, я не очень умею это определять) и спросил:

– Молодые люди, кто хочет покреститься?

– Вот она хочет! – сказал Беляев и вытолкнул меня вперёд.

Я даже опомниться не успела, как меня завели в храм. Монашек спрашивал, в чистом ли я теле, и я не сразу поняла, о чём это он, а когда догадалась, то покраснела, потому что мальчики тоже всё слышали.

Ещё запомнила слово «отрекохся», которое надо было повторять трижды. А всё остальное было как в тумане. Тем не менее теперь я могу стать Андрюше крёстной. Но мы, наверное, сделаем это ближе к весне, ведь сейчас стоят такие морозы, что и на прогулку выйти – целая история. Только Ире холод не помеха: даже в минус тридцать она обязательно уходит из дома. Интересно, куда?

Однажды я видела в окно, что её ждала у подъезда какая-то «Волга». Ира быстро села в неё, ботфорты мелькнули в воздухе, и «Волга» газанула с места так резко, что распугала всех старух и голубей.

По телевизору недавно передали страшную, но вместе с тем и хорошую новость: под Ростовом-на-Дону поймали маньяка Чикатило. О нём много писали во всех газетах. Он был намного хуже нашего Тараканова, хотя и о Тараканове в связи с Чикатило все тоже сразу вспомнили.

Меня поразило, что на всех фотографиях Чикатило выглядит таким интеллигентным, – может быть, всё дело в очках?

Портрет на стене

Санкт-Петербург, февраль 1906 г.

День заметно прибыл, темнело не так скоро, как ещё месяц назад. Ксения почти дошла до дома, как вдруг вспомнила: вновь не выполнила поручение сестры, ведь та несколько раз просила купить краски и пеняла младшей за забывчивость. Отчего бы Евгении самой не прогуляться в лавку, непонятно. Но и выслушивать наново – увольте! К тому же возвращаться домой не хотелось: имела глупое желание растянуть этот день подольше, как, бывает, растягивают тесто для пирога. Лавка, где продавали краски, была совсем пуста, и приказчик, зевая, скучал. Ксана спросила санкирь для изображения лица.

– Барышне для икон? – спросил приказчик, и Ксения смутилась, подумав, как же это можно принять её скромную персону за художницу?.. Да ещё иконописицу.

Прижимая к груди свёрток, поспешила домой – а день всё тянулся и радовал, хоть и переходил из вечера к ночи… Зря она убежала вот так, не простившись! Представилось, как Константин смотрит ей вслед, поправляя пенсне.

Ах, если б не чернила на запястьях!

Извозчики разжигали костры на перекрёстках для сугрева, нарядная публика попряталась в театрах, как фигурки из музыкальной шкатулки, о которой Ксеничка мечтала в детстве. Руки замёрзли, она перекладывала свёрток из одной в другую и дышала на красные ледяные пальцы. Даша встретила на пороге, всплеснула руками:

– Замёрзли, барышня? Я сейчас самовар…

Ксения крикнула из передней:

– Геничка, я краску купила, не забыла!

Никакого ответа. Верно, опять надулась на что.

– Геничка!

В комнате сестры было пусто, на месте дорожного саквояжа на полу зиял прямоугольник, как бывает, если сдвинут мебель. Платья также исчезли, но на мольберте закреплён неоконченный портрет. Ксения поднесла к мольберту лампу и наконец рассмотрела его. Какой же уродливой видит меня Евгения, с горечью подумала младшая сестра. Стоило ли с таким терпением позировать, чтобы глядеть теперь на превеликий нос, опухшие глазки, длинные губы… Даже зеркало ко мне добрее, решила Ксения, и никаких сеансов я больше делать не стану. Кинула свёрток на Генину кровать и вышла из комнаты, столкнувшись с Дашей и лишь чудом избежав единения с самоваром.

– Даша, ты видала Евгению Михайловну?

– Они уехали, – отвечала прислуга. – Все красные из дома выбежали!

– А мама где?

– Барыня у себя, с головными болями. Доктора звать воспретили.

Ксения бросилась в комнату матери, там было темно, как в погребе.

– Даша! Неси лампу.

– Не надо лампы, – простонала Юлия Александровна. – От света пуще разойдётся.

Глаза быстро обвыклись с темнотой. Мама лежала на кровати, в уличном платье, поверх покрывала – неслыханное дело! Лоб обвязан платком.

– Что с тобой, мама? – Ксения отыскала её руку, крепко сжала. – Опять Евгения?

– Носишь дитя, рожаешь в муках, воспитываешь, а потом это дитя вырастает и ненавидит тебя всеми силами. Так оно платит за любовь, терпение, смирение… За что, Ксеничка, скажи, за что мне всё это?

– Что меж вами вышло, скажешь?

Мама попыталась встать с кровати, и пружины сей же час заскрипели.

– Лежи, не надо тебе вставать. Я принесу, что нужно. Так что вышло?

– Я лишь посетовала, что Евгения отказала Потоцкому в Варшаве.

– Мама, но ведь тому отказу уж три года.

– Вот и Евгения сказала, что я никак не могу принять очевидное. Что не для каждой девушки счастье в замужестве, и я, дескать, осведомлена о том лучше многих. Она справедлива, Ксеничка, но так жестока… И Лёля, ты ещё не знаешь, уезжает надолго в Богемию, там будут строить мост…

Мама заплакала.

– Ну полно, полно, мама! Я с тобой останусь, я не еду в Богемию и в Париж не собираюсь! Никогда тебя не оставлю, бесценный мой Бумик!

Ласковое прозвище, которым Ксеничка наделила Юлию Александровну в год возвращения из Лозанны, растрогало обеих – плакали в объятьях друг друга, пока перепуганная Даша не уронила за стеной лампу и не завизжала, что будет пожар.

Все трое долго не могли успокоиться. При этом Даша соображала, как бы намекнуть барыне, что жалованье второй месяц не уплачено, Юлия Александровна волновалась за Евгению, а Ксения видела перед собой Константина, который шёл с ней по линиям Васильевского острова, образующим другие линии – жизни, счастья, судьбы. Лицо его помнилось значительным, умным, чем-то походил он на покойного отца, а чем-то – на лозаннского репетитора Поля Меркантона. И веяло от него свежестью февральского мороза…

– Ты, Даша, пошли завтра за жильцом, – велела Юлия Александровна, когда все уже совершенно успокоились. – Евгения Михайловна уж точно не вернётся, а он хотел въехать непременно до весны.

Ксению вовсе не радовало, что на их квартире будет теперь обитать чужой человек: он к тому же искал комнату с услугами, то есть претендовал на утренний и вечерний самовар, уборку комнаты, чистку платья и сапог. Но это будут верные деньги, а жить им, откровенно сказать, почти не на что. Пенсию отца они проедали, из неё же платили прислуге и хозяйке квартиры. За Ксенино учение на курсах вносил оплату Лёля, он получал теперь хороший оклад инженера, жил отдельно и на Мещанской появлялся редко. И всё же посторонний мужчина в доме… Странно это!

– У него хорошие манеры, – сказала мама, как будто уговаривая дочь смириться, хотя Ксения вовсе не спорила. – Он ещё и в учёные экскурсии часто отъезжает, но за комнату будет платить даже в отсутствие.

На другой день была суббота и занятия кончились рано. Ксения, выйдя из института, вертела головой в глупой надежде увидать Константина, и её товарка Рудницкая даже спросила:

– Ждёшь кого-то, Лёвшина? Экая ты нынче нарядная!

Эта Рудницкая была чересчур наблюдательна. Ксения с досадой глянула на неё и, не найдя что ответить, смолчала. Она сегодня взяла муфту и надела новые ботики, которые подчёркивали маленькую ножку. Ботики дала Анета, потому что Нюше в них было неудобно ногам. И Ксении они тоже были маловаты, она не любила их, но решила стерпеть ради красоты. Столько стараний, и кому всем этим любоваться – муфтой, ботиками? Не Рудницкой же.

Домой пришла в дурном расположении духа, а там уж всё было вверх дном: Даша с мамой вытащили из Гениной комнаты мольберт, проветрили перину, застелили свежее бельё. Под зеркалом поставили таз и кувшин. Перенесли сюда старый отцовский рабочий стол и его зелёную лампу, при взгляде на которую Ксению захлестнула тоска по несчастному полтавскому детству (другого-то не было).

Жилец должен был приехать в понедельник, но книги свои прислал заранее с просьбой не расставлять на полках, так как имеет желание сделать это сам. Связанные в пачках тома заинтересовали Ксению: математика, геология, ботаника, немецкий язык. Она пролистала бы их с удовольствием, но нельзя нарушить волю жильца.

В самый разгар работы, когда они перетаскивали пачки книг в комнату, явилась Евгения, имея вид несколько приглушённой обиды. Сняла шляпу и тут же, не глядя в зеркало, переколола её булавкой, как бы намекнув, что не собирается засиживаться. Мама бросилась к старшей дочери, крепко обняла её:

– Как я рада, что ты здесь, Геничка! Я думала, ты до отъезда теперь не покажешься, как в прошлый раз…

У Евгении тут же слёзы на глазах явились, она была вспыльчивой, но при этом отходчивой да к тому же сентиментальной. Ксения имела совершенно иной характер: сильные обиды носила в себе годами, но ссориться, спорить, даже проявлять недовольство решалась только в самых серьёзных случаях.

– Что же вы, – шмыгая носом, сказала Евгения, – я только за порог, а вы уж комнату разорили?

Мама смутилась.

– Надо было руки чем-то занять, – сказала она. – Да и жилец внёс уж за первый месяц.

Евгения высвободилась из маминых объятий. Глаза её высохли столь же быстро, как увлажнились.

– Мольберт теперь же заберу, – сказала она непривычно высоким, как всегда у ней от обиды, голосом.

– А портрет что ж, не окончишь? – ехидно спросила Ксения. – Я тебе санкири вчера купила, отдельно в лавку бегала.

– Может, когда и окончу, а пока пусть лежит, – отозвалась Евгения. – Ну что же! Не стану мешать вам своим присутствием.

– Да погоди же! – испугалась мама. – Даша, поставь самовар.

– Вы сказали, до вечера ждать, – удивилась прислуга, но пошла в гостиную, пожимая, впрочем, плечами.

Евгения неохотно села на краешек кресла, расправила шуршащую юбку.

– Где ты остановилась теперь? – спросила мама.

– В комнатах на Литейном. Любовь Валерьяновна дала мне адрес ещё в прошлый приезд.

– Но разве одной можно в комнатах жить? – покачала головой Юлия Александровна.

– Умоляю тебя, сейчас девятьсот шестой год! – простонала Евгения.

– Я превосходно знаю, какой теперь год, – холодно сказала Юлия Александровна, и Ксения поняла, что ссора между сестрой и мамой разгорается вновь, что они и не думали примиряться.

Даша внесла самовар в тот самый момент, когда Евгения с обидой выкрикнула:

– Ты стала хуже отца!

Перевела взгляд на красную от усердия Дашу, увидала, вероятно, своё пышное отражение в блестящем самоварном боку и разозлилась ещё пуще:

– А чаю я с вами пить не стану! Лучше в трактире напьюсь! С ломовыми извозчиками!

И вылетела из дому, как артистка с театральной сцены.

Мама тяжело вздохнула, приложила пальцы к вискам, а потом вдруг засмеялась:

– С извозчиками!

– Придумала же, – поддакнула Ксения, больше всего опасаясь, что Юлии Александровне вновь станет плохо.

Она радовалась, что Бумик смеётся, а не плачет, по неопытности не понимая, что с той сталась истерика. Не прекращался приступ долго, лишь к вечеру Юлии Александровне стало лучше, и они возобновили работу по подготовке комнаты жильца. Вскоре рассыльный принёс записку от Евгении с просьбой передать мольберт и ещё какие-то мелочи. Портрет же несчастный не затребовала, и Даша приколола его зачем-то к обоям.

Ксения упаковала всё, что потребовала Евгения, в узел, а мольберт они с Дашей вынесли из дома вместе. Рассыльный подозвал «ваньку», собравшись, по всей видимости, ехать до Литейного с полным комфортом, и Ксения, глядя, как он погружает мольберт, подивилась, откуда у Евгении такие средства. «Нам вот не предложила ни гроша», – подумала она с обидой.

О Константине со всеми этими событиями Ксения не то чтобы позабыла, но как-то отставила в сторону тот счастливый день. Во всяком случае, собираясь с утра в институт, она и не подумала наряжаться в красивые тесные ботики!

А вечером в передней увидала мужское пальто, такое непривычное у них в доме. Лёля обыкновенно ходил в мундире инженера, да Лёля и не должен был нагрянуть в такое время. Ксения, только когда шубку сняла, догадалась про жильца – и пригладила волосы перед зеркалом. Отразилась румяная с мороза, уж точно лучше, чем на том портрете.

Портрет! Как же она забыла отколоть его с обоев? Теперь жилец, верно, представил её себе каким-то чудищем!

Из-за дверей доносился разговор: приветливый голос мамы и незнакомый мужской баритон. Или… знакомый?

Она распахнула двери в гостиную и увидала, как встаёт ей навстречу Константин.

Моя сестра и подруга

Свердловск, апрель 1991 г.

Старый дневник Ксаны

Сегодня очень неудачный день.

Мы с Андрюшей были в фотоателье, хотели сняться на «открытку», отметить двухлетний «юбилей» нашего малыша. К сожалению, ничего из этого не получилось, потому что я разругалась с фотографом. Он стал кричать на Андрюшу, который всего-то не мог усидеть на одном месте и немного кривлялся (немного – в сравнении с тем, как он обычно кривляется). Фотограф, сорокалетний дядька в трикотажном жилете, совал ему в руки страшного плюшевого мишку, и Андрюша, как любой нормальный ребёнок, от этого мишки открещивался: стоило фотографу отвернуться, как медведь падал на пол, а малыш улыбался во весь рот.

– Ребёнок-то больной у вас, мамаша! – разъярился наконец фотограф. – Я ненормальность сразу вижу.

Мне после этих слов кровь ударила в голову, как кулаком. Я обычно в таком состоянии путаю слова, и голос у меня дрожит, но тут я вполне спокойно сказала:

– У вас, наверное, большой опыт?

Тут Андрюша снова бросил на пол медведя, и у фотографа желваки заходили по лицу, как волны по морю:

– Я сам отец троих детей! И все отличники!

– А сколько им лет, вашим детям? – разозлилась я.

– Тринадцать, пятнадцать и семнадцать.

– Ну конечно! Это ведь правильно – сравнивать двухлетних с семнадцатилетними.

– Знаете что, мамаша? Не будет вам сегодня никакой «открытки». Сначала вылечитесь, а потом приходите в приличное место.

Я сгребла Андрюшу в охапку, он протестовал – ему-то нравилось бросать на пол мишку, – и вылетела из «приличного места» с такой скоростью, что не заметила лужу у порога и промочила ноги.

– Сана, не пачь, – сказал Андрюша, скорчив такую забавную рожицу, что я тут же успокоилась и перестала плакать (впрочем, нельзя всерьёз считать плачем одну-единственную слезинку замученной девушки). Решила, что попрошу Рината Файрушина по старой дружбе сделать нам фотографию – вот сейчас собираюсь с силами ему позвонить… А этот фотограф со своими детьми-отличниками просто дурак какой-то! Неужели так трудно понять, что Андрюша – всего лишь малыш! И нет у него никакой ненормальности…

Но день, как я уже сказала раньше, точно был неудачный. Сразу после похода в ателье мы с Андрюшей зашли в хлебный магазин и встретили там Люсю Иманову с дочкой Машей. Я забыла рассказать, что Люся вышла замуж чуть ли не сразу после школы и родила девочку. Эта девочка примерно ровесница Андрюше, но ведёт себя так, будто бы только что вышла на пенсию. Спокойная, солидная, обстоятельная, она держала маму за руку и вежливо улыбалась. Андрюша, возбуждённый походом в фотоателье, бился, как гейзер, кривлялся теперь уже в полную силу и выкрикивал все слова, которые знает, а он знает много слов.

– Ужас, – искренне сказала Люся Иманова, с сочувствием разглядывая Андрюшу, и вправду выглядевшего не лучшим образом, особенно на фоне девочки– пенсионерки. – Как ты с ним справляешься? Врачу показывала?

Я разозлилась на Люсю, на её суперпримерную дочку, на себя – за то, что решила купить хлеба в неурочный час. На Андрюшу у меня сердиться не получается. Мы попрощались с Имановой сквозь зубы, и она ушла, осуждающе качая головой, а её девочка оглядывалась на нас, как на пожар.

Конечно же, сразу после их ухода малыш утихомирился, но потом оказалось, что хлеба в булочной больше нет и когда он появится, неизвестно.

– Сейчас многие сами пекут, – сказала продавщица на прощание.

Я изо всех сил старалась успокоиться, но у меня никак не получалось. Зачем-то стала думать о том, что Иманова хорошо выглядит. И что девочка у неё, если отбросить раздражение, очень даже миленькая и воспитанная. Рассказала всё это вечером маме, но она отмахнулась от моих слов:

– Ерунда это, Ксана, не стоит забивать себе голову! Разве можно сравнивать девочку и мальчика? А тот фотограф – ну, он просто был в плохом настроении. Сейчас такое время, что все кругом в плохом настроении. Продуктов нет, может, вообще, война будет… Если бы не Димка, не знаю, что бы мы сейчас ели.

Мы сидели с ней на кухне, Андрюша спал за стеной – неспокойно, ворочался и постанывал во сне.

– Знаешь, – заявила мама, – я тебе, конечно, очень благодарна за помощь, но ты совершенно не думаешь о своём будущем. Вон, смотри, даже Иманова замуж вышла, а ты чего ждёшь?

Я оторопела.

– У тебя хоть какие-то отношения есть? – наседала мама.

Мало ей, значит, того, что Димка женился, теперь надо меня пристроить! Но про «отношения» я ей рассказывать не собираюсь. Я даже Танечке только совсем недавно рассказала про М. Вернее, Танечка выпытала у меня всё, что смогла: ей бы в гестапо работать!.. На самом деле зря я так про Танечку. Она мне стала в последнее время очень близким человеком, и, когда нужно её с кем-то знакомить, я всегда говорю: «Это моя сестра и подруга».

Я хожу к ним в гости на Волгоградскую почти что каждую неделю, иногда беру с собой Андрюшу, благо он ещё мал и ничего не понимает (не сможет рассказать бабушке, где мы были!). Александра Петровна очень мило держит себя со мной и с ребёнком, хотя я довольно часто ловлю её задумчивый взгляд, как бы прилипающий к личику малыша.

– Они совсем не похожи, – не выдержала я однажды.

Александра Петровна пожала плечами:

– Иногда сходство проявляется со временем. Когда Танечка была маленькой, она походила на меня, а теперь – вылитый отец!

Не вижу, что там вылитого… Танечка рассказывает мне про своих мальчиков, с которыми у неё пока нет ничего серьёзного, хотя она уже много раз целовалась. Я до недавней поры всерьёз не целовалась ни разу, не считать же Рината (и это в двадцать лет!), пока не встретила в Зелёной роще М.

– А как он выглядит? – приставала Танечка. – Опиши!

Ну вот как его описать? М. – высокий, худой, сутулый. Носит длинный, по моде, плащ и старый немодный чемоданчик-дипломат, который раскрывается при каждом неловком движении. Неловких движений у М. – тьма-тьмущая, но мне это даже нравится.

Ему двадцать восемь.

– Старикан! – ужасалась Танечка. Все её «мальчики» – ровесники, в крайнем случае двумя годами старше.

М. – инженер, сейчас, как большинство инженеров, без работы. Сторожит продуктовый склад, а в дипломате у него лежат стихи, которые М. пишет для какой-то местной группы и называет «текстами».

– Вот это уже интереснее, – замечает Танечка. Она любит рок-музыку. – А где вы познакомились?

На прогулке в Зелёной роще, где же ещё. Это было осенью: мы с Андрюшей гуляли по дорожкам, и он пытался подбирать всё, что попадалось под ноги: сосновые шишки, собачьи какашки, использованные шприцы. М. ходит через парк на работу, на тот самый склад, который он сторожит. Вроде бы такой неловкий человек, но успел выхватить у Андрюши из рук очередной шприц и выбросить в урну.

«Сейчас столько наркоманов», – завёл он со мной вежливую беседу сразу после того, как я горячо поблагодарила его за спасение Андрюши (малыш рыдал и пытался залезть в урну с головой). Я сказала, что лично не знаю ни одного. «Вот и слава богу», – заметил М.

В тот день он опаздывал на работу, но попросил, чтобы я обязательно позвонила ему в любое время по домашнему или рабочему телефону. «Приходите в гости!» – радушно сказал он.

– И ты сразу согласилась? – нахмурилась Танечка.

Ну конечно же, не сразу! Бумажка с телефоном валялась на дне сумки так долго, что цифры успели стать неразличимыми. И сам М. вдруг перестал встречаться нам в Зелёной роще; впрочем, зима в прошлом году была такой холодной, что мы редко ходили гулять: выбегали во двор на пятнадцать минут и тут же возвращались домой. В конце января потеплело, и мы с Андрюшей снова начали гулять подолгу. Брали с собой санки, но малышу не нравится ездить – он бежит впереди меня по дорожке, а я везу за собой пустые санки (мои детские, с зелёными и жёлтыми жёрдочками). Когда за спиной заскрипел снег под чьими-то ногами, я сразу поняла, что это М.

«Что же вы не позвонили?» – укоризненно спросил М., отнимая у меня санки. Андрюша с подозрением разглядывал незнакомого дяденьку, а когда тот стал выхватывать у меня из рук верёвку, заплакал. «Он думает, что это ограбление», – пошутила я, и М. тут же вернул мне санки.

С детьми он обращаться не умеет. И с девушками тоже, но об этом я Танечке не рассказала. День был холодный, у Андрюши покраснел кончик носа, а у меня страшно замёрзли ноги.

«Пойдёмте ко мне, – предложил М. – Я живу прямо за парком». Он называл рощу «парком». Сразу видно, что неместный. «Нам вообще-то до дома ближе», – сказала я, но М. продолжал меня уговаривать, и мы пошли в сторону его пятиэтажки, она стоит прямо напротив Дворца спорта. Андрюша ехал у меня на руках, М. тащил за собой санки.

– Как ты не побоялась? – восхитилась Танечка.

Но мне было совсем не страшно, скорее интересно. По пути я рассказывала М. про Зелёную рощу, он действительно ничего о ней не знал, потому что приехал в Свердловск из Асбеста. Зелёная роща – это бывшее монастырское кладбище, и в дневниках моей бабушки (подробности М. знать необязательно) описывается, как её дети приходили сюда гулять и собирали землянику на могилах. М. поёжился. «Голодное время», – пояснила я.

Андрюша раскапризничался, когда мы входили в подъезд – довольно грязный, с чёрными следами от гашёных спичек на потолке. Точно так же развлекались хулиганы в нашем подъезде, пока Димка не собрал с жильцов деньги на железную дверь и замок, который закрывается длинным тяжёлым ключом, похожим на заточку. «Ваш брат, видимо, серьёзный человек», – с уважением сказал М.

– Правильно сделала, что рассказала про Димку, – заметила Танечка. – Мало ли что у этого инженера на уме. Но знаешь, Ксана, мне про железные двери и Зелёную рощу не очень интересно, лучше расскажи: что было потом? Он сразу начал к тебе приставать?

На самом деле не сразу. Сначала я с трудом успокоила Андрюшу и положила его спать на диванчик в маленькой комнате, где сильно пахло чем-то свежим и острым. Было неприятно видеть головку малыша на чужой застиранной наволочке, но я промолчала, ведь мной в тот день будто бы кто-то руководил. Как будто внутри меня жила ещё одна Ксана Лесовая – решительная, уверенная в себе и очень уставшая от того, что её считают всего лишь способной к языкам студенткой и надёжной нянькой. Внутренняя Ксана плевать хотела на экзамен по истории языка и на то, что сказала бы мама по поводу её поведения. Она вела себя абсолютно неприлично: вытащила из рук М. листочки со стихами (пардон, текстами), которыми он собирался услаждать мой слух, и положила его руки себе (мне) на грудь, как другие девушки прикладывают туда другие листочки (древесные), чтобы не обгореть во время солнечных ванн на огороде!

Об этом я Танечке, конечно, не рассказала – есть предел доверию даже между сёстрами-подругами. Она тянула из меня подробности, но те рвались на полуслове, и рассказ остался без финала. И вообще, вся эта история пока что без финала – ведь у нас с М. ничего до сих пор не получилось, хотя мы продолжаем попытки…

Мне кажется, что у него нет никакого опыта, как, впрочем, и у меня. Поэтому большую часть времени, которое мы проводим в его квартире (это бывает через день, Андрюша уже привык засыпать в той квартире, особенно после того, как я принесла с собой чистую наволочку), М. читает мне свои тексты и рассказывает, что раньше их нужно было «литовать» у членов Союза писателей… Тексты, на мой взгляд, претенциозные и слабые, но я ему об этом не говорю. Вместо этого рассказываю М. о своей учёбе, и ему это примерно так же интересно, как мне – про «литовку» текстов.

Мы – совершенно чужие друг другу люди, может, поэтому у нас ничего и не получается?.. Но никто другой, кроме М., ни на меня, ни на мою честь не покушается, а в любовь я как с детства не верила, так и теперь не верю.

Пойду звонить Файрушину, пока ещё не очень поздно.

Зимняя весна

Санкт-Петербург, март 1906 г.

Весна пришла раньше обычного, а может, это Ксении всего лишь показалось. Такое всегда мерещится тем, кто впервые полюбил, – солнца вдруг стало много, небо открылось настежь, продлился день, запели птицы, и даже лёд на Неве, кажется, тронулся. Впрочем, нет, до ледохода ещё далеко.

«Это иной кто-то тронулся… умом», – фыркнула бы Евгения, если бы Ксении пришло в голову делиться природными наблюдениями с сестрою. Но Евгения ещё на прошлой неделе вернулась в Варшаву, и они с Любовью Валерьяновной должны были днями отправиться в Париж. Простилась Евгения со всеми ласково, крепко обняла Ксению, расцеловала мать. А вот портрет тот неудачный оставила на Мещанской, хотя Константин горячо советовал «довести его до ума». Евгении польстили бы комплименты жильца, кабы сам он ей хоть чуточку нравился.

– Мне дороги похвалы лишь немногих людей, да и тем я не слишком доверяю, – заявила она за утренним самоваром накануне отъезда. – Вы, кстати, видали картину «Похороны рабочего»?

Выставка в Академии, представляющая в числе прочих эти самые «Похороны», открылась в середине февраля.

– Не успеваю следить за искусствами, – развёл руками Константин. Он с утра, видно, не успел расчесаться и выглядел растрёпаннее обычного.

Ксения с трудом удержалась от желания взять свой гребень для волос и ласково пройтись по его волосам (неуместное поведение, странные мысли!).

– А уж и не увидите, – торжествовала Евгения, – её сняли за политический жанр.

– И что, хороша была работа? – заинтересовался Константин.

– Исполнение посредственное. – Ну всё, Геничка оседлала своего конька и будет теперь битый час интересничать! – В Европе реалистический жанр давно уж почитается устарелым. – Константин, улыбаясь, слушал её внимательно, но не забывал поглядывать на Ксению, как бы передавая ей взглядом: я только о вас думаю! – Сейчас в живописи важно не что изображается, а каким методом, понимаете?

По лицу Константина нельзя было угадать, понимает или нет.

– Ну вот импрессьонизм вам о чём-то говорит? Знаете работы, к примеру, мсье Моне?

– Имею стыд сознаться, что не имею чести знать мсье Моне и его работ.

– Так мне вам трудно объяснить, надо бы увидеть выставку, – улыбнулась Евгения, показав хорошенькие зубки.

Ксения быстро попрощалась с сестрой в передней, даже не догадываясь, что видит её последний раз в жизни. Обняла торопливо, стремясь вырваться – Константин ждал за углом, вместе ехать на Васильевский. Но Евгения вдруг спросила шёпотом, чтобы мама не слыхала:

– Ты ведь не думаешь увлечься нашим жильцом?

Ксения, не умея скрыть правду, жарко покраснела.

– Ах, бедная! – Евгения придержала дверь, не пуская Ксению на улицу. – Он, конечно, умён, но собой не так хорош, каким мне бы хотелось видеть твоего избранника… И главное, Ксеничка, он охоч до женского пола. Ты ещё молода, не понимаешь…

Она хотела добавить что-то, но Ксения выбежала из передней, не желая слышать о Константине ни единого дурного слова. Можно сказать, и не простились с Евгенией как следовало. Но когда впервые любишь, все другие люди, даже мать и сестра, как бы сдвигаются на край твоего мира: ты видишь и слышишь их словно через густой туман. И вины своей за это не ощущаешь – она придёт много позже, когда ты годами будешь отыскивать следы Е. М. Лёвшиной в архивах, писать письма в Варшаву, но все твои письма будут возвращаться с пометкой «Адресат выбыл».

А в архивах найдутся лишь старые Геничкины статьи из журнала «Искусство и художественная промышленность» да её адреса, сохранённые в домовых книгах: Мещанская, 7-я линия Васильевского острова, Невский, Гороховая, Николаевская, Басков переулок… Евгения, так и не исполнив своей мечты осесть в Париже, металась между Петербургом-Петроградом и Варшавой вплоть до 1917 года. Её последний адрес в России – Жуковского, 6, должность – сотрудница газеты «Новое время». И никогда, ни разу не совпадут они больше в пространстве и времени с младшей сестрой: к умирающей матери беременная Ксения приедет из Екатеринбурга и, не дождавшись Евгении, спешно вернётся на Урал к мужу и детям.

В тот сырой петербургский день, когда они шли рука об руку, не желая ничего иного, кроме как идти так вечно, Ксения рассказывала Константину о своей семье. Не столь подробно, как в детской летописи, но со всеми необходимыми пояснениями. Говорила о трудном характере Евгении и, внутренне осуждая сестру за непрошеные советы, вслух упомянула её доброту.

– Благодарность – сильное свойство нашей Генички. В Полтаве её обогрела богатая семья Абаза, а когда их обобрал свой же управитель, Геня вернула Абаза добро сторицей. Она тогда жила на Невском, была самостоятельна…

– Она и теперь самостоятельна! – ввернул Константин.

– Теперь не то. Вы не видали её прежней. Работы хорошей не имеет, видите, даже квартиру делила с мамой, а теперь и вовсе живёт в каких-то комнатах.

– Я тоже в каких-то комнатах живу, – улыбнулся Константин.

– Да вы ж совсем другое дело! – рассердилась Ксения. Рассердилась не оттого, что Константин назвал их квартиру «какими-то комнатами», а оттого, что идти было уже совсем близко. Расставаться не хотелось, учение в те дни тоже шло как будто сквозь густой туман. При таком-то ясном небе! – Вы мужчина, о вас слухов не пустят. А тут ещё революция, мы и так каждый день живём в опасении…

– Ну, у нас не Франция. Такого не станет, чтобы дворян на гильотину… Да и нет у нас гильотины. Не бойтесь. Не бойся, Ксеничка!

Он так ласково глянул на Ксению, что она забыла, о чём рассказывала.

– Так я хотела про Абаза досказать. Геня для всей их семьи стала спасением. Нашла работу Тане, выучила младшего, ухаживала за Еленой Фёдоровной до самой смерти… А когда-то давно в Полтаве Елена Фёдоровна, увидав меня малюткой, сказала: «Ксеничка мне напоминает Офелию»!

Константин расхохотался:

– Офелию?

– Да, Офелию, невесту Гамлета! Вообразите, в каком мои родители были изумлении!

Лишь когда поравнялись с институтом, Константин перестал улыбаться. Вот интересно, думала Ксения, он размышляет обо мне в течение дня или с глаз долой – из сердца вон? Хотелось знать, когда они вечером свидятся, но гордость удержала от расспросов. Или, может, не гордость, а те слова Евгении?

«Охоч до женского пола». Отчего сестра взяла такое? Жаль, напрямую не спросишь… И ещё жаль, что уходит Константин всегда так легко, как будто они всего-то добрые друзья, которым веселее коротать дорогу до Васильевского…

Но друзья не шепчут друг другу таких слов, какие Константин сказал третьего дня!

– Лёвшина! Ты что там топчешься? Опаздываем! – Рудницкая махала ей с крыльца, и Ксения побежала к дверям института, изнывая от желания с кем-то поделиться своей тайной. Вот хоть бы и с Рудницкой! Но нет. Невысказанная тайна была приятным грузом, рассказанная правда станет опасным багажом.

В тот момент, когда поезд Евгении последний раз свистнул, покидая Петербург, Ксения пыталась слушать лектора, но тот говорил почему-то голосом Константина и вещал вовсе не о Шекспире. «Вы помышляли о любви с первого взгляда?» – спрашивал лектор и так поправлял на носу своё пенсне, что сразу становилось ясно: сам он не просто помышляет, но верует в эту любовь крепко, как иные – в Бога.

И отчего Евгения сделала выводы, что младшей сестре нравится жилец? Ксения считала, что ни взглядом, ни словом не проговорилась, не выдала себя. И Константин тоже. Вечером знакомства на Мещанской он разве что бровь поднял весело, но ничем более не отметил факт их утренней прогулки… Не сговариваясь, решили держать ту историю – «историю падения», шутил Константин, – при себе, чтобы не плодить у других досужих размышлений. Он всегда ждал Ксению поутру за углом, а вечером, если время конца занятий совпадало, они также входили в дом по очереди. Но вечером они редко добирались домой вместе, Константин задерживался на своей кафедре допоздна. Он обучался на естественно-научном отделении физико-математического факультета, а специальностью своею определил геологию.

– И что же вам там интересного? – спросила Ксения, имевшая чисто умозрительное представление об этой науке.

Константин вспыхнул от возмущения: за геологией лежит будущее! Он рассказывал ей о загадочных кристаллах и таинственных известняках, найденных на берегах уральской реки Чусовой, о ледниковых отложениях Западного Приуралья, о своих экскурсиях в Закаспийскую область и Северную Персию. Подумать только, он дважды был в Асхабаде, причём первый раз – с одним лишь проводником-туркменом и конвойным казаком!

– Вас слушать – это как приключенческую повесть читать, – заметила Ксения, к удовольствию Константина.

На обочинах высились сугробы снега, но она видела вместо них текущие золотистые барханы, а под ногами вместо утоптанной дорожки трещал сухой такыр… Слышала сладкие, как рахат-лукум, названия – Теджент, Серахс, Пуль-и-Хатун – и будто бы вместе с Константином отважно спускалась к подземному озеру; с караваном верхом преодолевала до двадцати пяти вёрст в день, изучая геологию пустыни; наблюдала курьёзные формы драконьих камней…

– И что, скоро ли вновь поедете в свои экскурсии? – осторожно спросила она. Голос дрогнул: не хотелось, чтоб уезжал!

Константин улыбнулся, прихватил её руку удобнее – он был слишком высок для неё, и, шагая рядом, Ксения чувствовала себя маленькой девочкой рядом с отцом.

– Летом уеду к себе, на Урал. Хотелось бы вам видеть Урал?

Эту часть России Ксения себе вообразить не могла, как ни старалась. Константин рассказывал о чёрных лесах, быстрых и очень холодных реках, о горах, которые, впрочем, «для вас, швейцарцев» сойдут за холмы.

– Какая же я швейцарка? – удивилась она.

– Да ведь у вас при каждом слове – Альпы, Лозанна!

А она и не замечала за собой! О многом хотелось ему рассказать, быть интересной, значительной, вот и болтала о Швейцарии больше нужного… И что это означало – «Хотелось бы вам видеть Урал»? Разумеется, хотелось бы! С ним вместе ей бы всё хотелось видеть… Всё будет прекрасным, если глядеть вместе.

Константин рассказывал, что мечтает ехать в Баку, на станцию Нобелей, но там разгромы, а ещё и забастовки.

– Век теперь архисложный, – говорил Константин, – после прошлого года ничто уже не будет как прежде.

Его слова напомнили Ксении недавний разговор мамы с Алексеем. Мама сказала, что впервые в жизни радуется тому, что они не богаты и не имеют что терять. У многих знакомых крестьяне сжигали имения и конюшни, породным лошадям вырывали языки, издеваясь над любовью, которую питали к своим коням «баре». Жгли сараи, усадьбы, даже музеи и церкви! Железная дорога бастовала, то здесь, то там вспыхивали недовольства… Многие знакомые Лёвшиных уже перебрались за границу, другие ждали отъезда со дня на день. Лёля питал надежды на Государственную Думу, а мама говорила, что всего лишь мечтает дожить свои дни в спокойствии. «Но, видно, не будет нам спокойствия», – грустно подытожила она.

– Полагаете, станет ещё хуже? – спросила Ксения у Константина.

Он ответил, что помышляет главным исполнять своё дело, сосредоточиваясь единственно на нём одном. И что крестьяне уже смущены новым законом, а рабочие – прокламациями, так что остановить эту махину не сможет, верно, никто. Разве если крепкая власть.

– Я ведь сам из рабочих, – улыбнулся он.

– Но не смутьян?

Промолчал. После добавил, как бы неохотно:

– Знаете, Ксения, я ещё после Ходынки понял, что возврата к прежней России не будет. Положение народа ужасно… И в новую Думу я не слишком верую. Раньше следовало дозволить.

Ксения рассказала ему, как тётя Анета хвасталась однажды кружками с вензелями царской четы: те самые кружки, из-за которых случилась давка на Ходынском поле! Мама сочла её поведение неприемлемым и отставила грубо сделанную кружку в сторону, сделав брезгливое лицо.

– Какая дрянь ваша тётка! – удивился Константин, и Ксения, внешне опешив, внутренне возликовала верно найденному слову, на которое никогда бы не решилась сама: вот точно что дрянь!

Константин её нынче не встретил, и дорога домой была вдвое длиннее обычной.

Встреча с юностью

Екатеринбург, январь 2018 г.

Знакомый буддист (с годами знакомыми буддистами обзаводится каждый) однажды заметил: если жить долго, то со временем начинаешь видеть в своей жизни некий узор, и он симметричен. Моя жизнь опровергает это наблюдение, она асимметрична, как лист вяза. Может, поэтому я и ухватилась с такой страстью за дневники Ксении, что заметила общий узор с ними? У нас совпадают имена, инициалы, профессия, несчастья и привычка вести дневник, неотменимая, как быт, сведённая, как мне кажется в грустную минуту, едва ли не к гигиенической процедуре. Различий, впрочем, тоже хватает, и они в свою очередь складываются в орнамент. Ксения рано стала женой (пусть не венчанной) и матерью. Я никогда не была замужем и не могу считаться матерью в традиционном смысле этого слова. Тем не менее у меня есть ребёнок, который отчаянно нуждается во мне вопреки собственным заверениям в обратном.

Я старательно избавляюсь от второстепенных персонажей в дневниках и в жизни, Ксения считает исключительно важным каждого из них. Меня раздражали в детстве все эти невидимые и непредставимые Малита или Болеслав Станиславович… Но дневник не роман, здесь действительно важны каждое имя, всякий мелкий эпизод, любой дождик, идущий за окном здесь и сейчас…

Теперь я думаю иначе, нежели в детстве: дневники пишутся вовсе не для того, чтобы их кто-то читал. И наши предки (неважно, настоящие или фальшивые) в нас ни капельки не заинтересованы. Мы видим их сквозь толщу лет, – читаем их письма, разглядываем лица на жёстких карточках, изготовленных в «наилучших варшавских ателье», кто-то из нас даже может взять в руки старое кольцо с помутневшим камнем. Для наших предков та же самая сотня лет – непрозрачное стекло, лишь при наличии богатого воображения можно сквозь эту дымку разглядеть потомков…

Раньше Андрюша часто говорил мне о том, какое презрение вызывает у него эгоистичное желание «простых людей» оставить своё семя в этом мире, прорасти в потомках, наследить где только можно. В его презрении сквозило ещё и огорчение, что сам он не из «простых людей», и мучительная к ним зависть.

Кстати о простых и непростых людях. Я уже неделю хожу к новому ученику – зовут Миша, фамилия сразу показалась мне смутно знакомой. Мальчик запущенный, но умный, к тому же у него явные актёрские и музыкальные способности, что нашему делу только на руку. Об уроках со мной договаривалась Мишина мама, мы с ней, по-моему, почти ровесницы. А вот папу я увидела только сегодня и теперь думаю: может, буддист был прав? Мишин папа – мой первый мужчина, старательно забытый и похороненный в памяти. Инженер М., который бегал через Зелёную рощу, помахивая «дипломатом», и долго пытался лишить меня девственности, вдруг обратился немолодым, лысым, но при этом импозантным «директором предприятия» (так сказал Миша о своём папе, когда мы с ним писали автобиографическое эссе).

Я невольно обрадовалась, что на мне была одна из кофточек Влады – она мне не идёт, но достаточно новая и дорогая. Поначалу М. меня не узнал, а может, сделал вид, что не узнал, – я была бы рада любому раскладу. Студентка Ксана, с которой он стал мужчиной, и в самом деле ничем не напоминает сутулую и блёклую Ксению Сергеевну, которая берёт полторы тысячи за два по сорок пять и гарантирует сдачу ЕГЭ. Никакая кофточка не спасёт. М. спросил, согласна ли я с тем, что подготовка к ЕГЭ не имеет ничего общего с владением французским языком. Конечно же, я с этим согласна. М. уточнил, можно ли свести их к общему знаменателю хотя бы на каком-то уровне, услышал отрицательный ответ и, в целом довольный, отбыл в соседнюю комнату.

А когда я уже обувалась в прихожей (Миша нетерпеливо переминался с ноги на ногу, чтобы закрыть за мной дверь и сбежать к компьютеру, родной матери всех подростков), М. внезапно вырос на пороге и сказал, сияя лысиной, что готов подвезти меня домой, так как у него возникло срочное дело в городе.

– Но Ксения Сергеевна живёт совсем рядом с нами, – удивилась Мишина мама.

М. смутился: он как раньше не умел врать, так и теперь не научился. Отступать всё же было поздно, и мы вышли из квартиры под недоумённое молчание его жены. Надеюсь, что моя невзрачность её несколько успокоила.

В лифте М. сгрёб меня в объятия и жарко прошептал в ухо:

– Я так давно тебя не видел!

Вот оно, живое волшебство общей памяти: вместо блёклой Ксении Сергеевны М. видел легкомысленную студентку Ксану… И себя, рядом, героем – он был из породы людей, у которых неприятные воспоминания со временем сглаживаются. Мы ведь перестали с ним общаться на следующий же день после того, как «сказка стала былью»: и я не звонила, и он не звонил, а на работу бегал, по всей видимости, другим маршрутом, огибая Зелёную рощу широким кругом…

Я по нему нисколько не скучала, вспоминала редко, без удовольствия, хотя и без досады. Такое уж было время, такой была я сама: до романа с Людо мне и в голову не приходило, что я могу вызывать у мужчин какие-то чувства. В двадцать лет я честно считала себя уродом, к тому же уродом неинтересным и глупым. Ксеничке повезло больше, хотя как посмотреть. Константин, начав за ней ухаживать, мог сразу рассчитывать на успех: такие, как мы с моей лжебабушкой, всегда будем лёгкой добычей.

– Я тоже давно тебя не видела, – сказала я, аккуратно высвобождаясь из объятий.

Мы вышли на улицу.

– Как твой мальчик? – спросил М., открывая дверцу машины, в равной степени большой и грязной.

– Мальчик в порядке, – ответила я. Не было желания докладывать, что Андрюша в психбольнице, а Княжна вот уже две недели не кажет домой носу. Но М., как вскоре стало понятно, не интересовал ни мальчик, спавший когда-то за стенкой в его квартире, ни я сама: ему хотелось рассказать о себе и своих успехах, вот он и принялся уговаривать меня сесть в машину, хотя отсюда до моего дома было всего полквартала.

– Нет, садись, – настаивал М. – по дороге поболтаем!

Я села. Болтал он один – рассказывал, что брак у него второй и счастливый. От первого есть дочь, живёт в Москве, умница-красавица. Мишу они не могли родить долго, и жена, по мнению М., слишком уж над ним теперь трясётся. М. долго «был в политике», сейчас ушёл в бизнес, дела идут неплохо, хотя бывало и лучше. На днях едет с женой в Австрию кататься на лыжах, Миша останется с бабушкой. М. напоминал одну мою подругу, решившую возобновить отношения после долгого перерыва. Она настояла на встрече в кафе и полтора часа рассказывала, как здорово ей удалось устроиться в жизни. Мне она не задала ни одного вопроса, я её не интересовала в принципе. Я давилась остывшим кофе и с облегчением распрощалась, когда чашка опустела. «Давай ещё как-нибудь встретимся, так хорошо пообщались!» – сказала подруга, целуя меня в щёку на прощание.

– Давай как-нибудь повторим, – предложил М., останавливаясь у моего подъезда.

Интересно, что он хотел повторить? Наши обоюдно неловкие попытки заняться любовью? Пятиминутную поездку в большой и грязной машине? Жаркое объятие в лифте?

Я вернулась домой в полном недоумении и первым делом полезла в душ, чтобы смыть с себя запах дорогого одеколона М. Представляла, как завтра же позвоню его жене и скажу, что не смогу больше заниматься с Мишей, пусть ищут другого репетитора, но при этом понимала: не позвоню и не скажу. Я не могу отказываться от тысячи пятисот за два по сорок пять: голос Владимира Степановича от звонка к звонку становится всё более недовольным.

«Ксанка у нас святая», – говорит Княжна, когда напьётся. Звучит это издевательски. Я никогда не хотела быть святой и не мечтала принести себя в жертву семье. «Они тобой помыкают», – считает Танечка, но и с этим я тоже не согласна. Мне не нравится моя жизнь, но кому чья нравится? Каждый находит ту неочевидную причину, которая вдруг объявляется смыслом существования. Для Вари это религия. Для Танечки – деньги. Для Княжны – водка. Для Влады – Пётр. Для мамы – Андрюша.

А для меня? Пока что я воспринимаю всякое своё новое несчастье одинаково – сравниваю его с Катастрофой и успокаиваюсь. Когда я вышла наконец из душа (проклятый одеколон всё равно до конца не отмылся – фирменный, особо стойкий) и включила компьютер, в почтовом ящике обнаружилось письмо от Влады. Она едет в Париж в феврале – «чисто на шопинг» – и просит написать ей несколько нужных фраз на французском. «Сколько стоит», «можно примерить», «есть ли у вас размер меньше», «ставьте штампики плотнее» (последнее для паспортного контроля: судя по всему, у Влады кончаются странички в паспорте). Пока я сочиняла ответ, в ящик упало ещё одно письмо, и тоже про Париж. Изабель требует, чтобы я прилетела на две недели в феврале для сопровождения русского мальчика с ДЦП. «Если откажешься, считай, что ты у меня больше не работаешь», – в качестве подписи. Очень не по-французски.

Вместо того чтобы отвечать Изабель и Владе, я зачем-то вытащила из ящика стола свои старые детские дневники и начала их перечитывать. Буддист был всё-таки прав.

Я еду в Париж!

Екатеринбург, май 1993 г.

Старый дневник Ксаны

Не передать, сколько раз я мысленно репетировала эту фразу! Я никогда и нигде не выигрываю, даже в беспроигрышной лотерее мне достаётся пустой билетик, угодивший сюда по ошибке. Когда стою в очереди, на мне всегда заканчивается товар, на экзаменах вытягиваю именно тот билет, который не успела выучить, в общем, родная сестра героя Пьера Ришара из фильма «Невезучие». Ха! Теперь я могу рассчитывать на случайную встречу с настоящим Пьером Ришаром в настоящем Париже, потому что на факультете из всех претендентов на поездку по обмену выбрали меня! Может быть, количество моих неудач достигло критического уровня и высший разум (ну или Бог, в которого я скорее верю, чем нет) решил наконец смилостивиться? А может, всё гораздо проще: у меня, как считает Светлана Юрьевна, руководитель поездки, свободный разговорный и лучшее среди прочих произношение.

Девочки из нашей группы делают вид, что рады за меня, но каждая при этом считает выбор факультетского начальства несправедливым. Надя просто негодует, даже не пытаясь это скрыть. Честно говоря, на её месте я бы тоже злилась, потому что язык Надя знает блестяще, да и произношение у неё немногим хуже моего. «Гласных нет», – пояснила своё решение Светлана Юрьевна, а потом добавила: «Зато претензий слишком много».

Париж! Самой не верится! Я еду туда на три месяца.

– Поди, останешься? – с интересом спросила вчера Княжна.

У неё редкий период более-менее терпимого ко мне отношения, и она уже составила список на пять страниц – что я должна ей привезти из Парижа (в списке жирно подчёркнуты «калготки с ликрой» и «туш Ланком»). Димка пообещал дать мне с собой денег, чтобы хватило на всё. Они сейчас живут очень даже хорошо, и «калготки» Ира покупает на рынке – фирменные, втридорога, но, конечно, ни разу не французские.

Остаться в Париже? Эту фразу я ещё не репетировала, и она меня, честно сказать, пугает. Не хочу, чтобы Андрюша от меня отвыкал. Каждый день забираю его из детского сада, по пути домой мы разговариваем, смеёмся, иногда он обнимает меня и так вдавливает свою тяжёлую головёнку мне в бок, что становится больно. Он как будто хочет спрятаться, исчезнуть с моей помощью…

В садике Андрюше трудно: ребята с ним не играют, воспитатель без конца жалуется на «капризы и плохое поведение за столом». Единственный мальчик, с которым Андрюша более-менее ладил, тихий беленький Ваня Степанов, перешёл в группу сокращённого дня. Теперь Андрюша ходит в сад, как на каторгу, каждое утро умоляет меня и маму оставить его дома. Андрюша живёт с нами, потому что Димка и Княжна строят дом в Цыганском посёлке. Строительство идёт медленно: то рабочие запивают, то материалов не хватает.

Вчера Андрюшу забирала из садика мама. Пришла взволнованная: говорит, у него формируется образное мышление. «Показала ему цветущую рябину, и он сказал, что она походит на цветную капусту, представляешь?» Действительно похоже. А я тем же вечером случайно встретила на троллейбусной остановке Алину Юрьевну. Наша бывшая классная теперь продаёт «Гербалайф» и носит на лацкане пиджака значок с буквами: «Хочешь похудеть? Спроси меня как!» Незнакомая толстая бабка долго разглядывала этот значок и саму Алину Юрьевну, а потом сказала язвительно:

– Ты лучше меня спроси как! Деньги в одну ночь сгорят, вот и похудеешь. Спасибо управительству…

И засмеялась, колыхая телесами: до похудания ей ещё очень далеко! Алина Юрьевна поджала губы, но бабке ничего не ответила. Пыталась соблазнить меня своими пилюлями и питательными коктейлями, я еле от неё отделалась и пришла домой в ужасном настроении. А сегодня в университете мне сказали про Париж – и теперь я совершенно счастлива!

Я. Еду. В Париж! Я!

«Уйду гражданским браком!»

Санкт-Петербург, июнь 1906 г.

– Я была готова получить такое от Евгении, но ты! Как же ты смеешь так поступать со своею жизнью?

– Но ведь говоришь – «со своею»! Так дай мне возможность самой решить…

– Столько лет отдать семье, детям и теперь иметь на старости лет одни лишь слёзы…

Юлия Александровна плакала, не скрываясь Даши, а та не знала, что делать. К выходкам старшей барышни прислуга давно привыкла, но Ксения Михайловна никогда себе не позволяли огорчать матушку.

Жилец отсутствовал, а говорили-то об нём: Даша давно догадалась про них с барышней. Видала, как Константин Константинович ждёт за углом Ксению Михайловну, поддерживает её за локоток… Как-то раньше ушёл, не сказавши, так барышня едва не зарыдали. Лицом все побледнели! Даша могла наверное сказать, что жилец – из женатых. Можно и метрику не смотреть. По всему видно: мужчина семейный. Пальто залатано добротно, ткань для сюртука выбрана женской рукой. Небось, и детки имеются. Ой, что будет!

Барышня говорит тихо, не чета громогласной Евгении Михайловне, но Даше за стеной всё одно слышно каждое слово:

– Если не благословишь, уйду гражданским браком.

– Побойся Бога, Ксения!

– Мама, милая мама! – заплакала наконец и Ксения Михайловна. – Ты сама прожила целую жизнь без любви и желаешь мне такой доли?

– Нет между вами любви! Я верно знаю, нет её! Он видит в тебе только свежесть, чистоту! Красоты в тебе нет, одной ценности – та свежесть, но ей быстро приходит конец. Как только дети пойдут, он тут же к тебе остынет. А может, и прежде… И потом, ну что у него за душой? Долги?

«Жена и детки», – шёпотом подсказала Даша, но барыня через стену, конечно, не расслышала.

– Его при кафедре оставят, – заторопилась Ксения. – Большое будущее прочат.

– Нет, нет и нет! – трижды вскричала Юлия Александровна, будто одного раза недостаточно. – Прокляну, коли осмелишься!

Вдруг, словно спохватившись, барыня добавила по-французски:

– Ciel! Xenie! Nous avons oublié que Dacha pouvait nous entendre. Cela ne peut être![32]

Даша, разобрав в этой фразе своё имя, крякнула от досады и, отлепив ухо от стены, пошла в переднюю. Вскоре туда выбежала заплаканная Ксения Михайловна, на ходу прикалывая шляпку к волосам. Спохватилась, вернулась в комнаты, чем-то недолго шуршала и снова явилась в переднюю… с чемоданчиком!

– Прикажете извозчика? – пискнула Даша, но барышня не ответили. Так и выбежали с чемоданчиком, в криво приколотой шляпе.

А барыня остались совсем одни.

Средовый фактор

Екатеринбург, февраль 2018 г.

Сегодня Андрюша выглядел гораздо лучше, чем в прошлый раз. Оделся быстро, и я обратила внимание, что ботинки у него практически чистые – в больнице не приходится гулять по чаче, как на Урале называют оттепельную грязь. Мы вышли на улицу и зажмурились от яркого солнца, от белых, искрящихся сугробов. Здесь, в больнице, зима продолжается дольше, чем в городе, как будто бы тут свой календарь. В городе уже пахнет весною, хотя верить этим обманчивым запахам не следует: на следующей неделе придёт похолодание, и столбик термометра опустится ниже отметки в 30 градусов, сказали по радио. Это плохая новость, потому что как раз в эти дни мне предстоит возить по городу двух бельгиек.

Я рассказывала об этом Андрюше во время прогулки по главной аллее до храма Святого Пантелеймона. Когда сыну становится лучше, он с удовольствием слушает мои истории про клиентов и те далёкие города, в которых, скорее всего, никогда не побывает. Я говорю про маленькие зелёные мины каштанов, хруст желудей под ногами и перчатки кленовых листьев в старых парижских парках. Живописую, как могу, ртутное вечернее море в Бретани и мечущихся белых чаек в подсвеченном фонарями небе. Одна такая чайка выхватила у меня из рук мороженое! Я рассказываю о весенних, лиловых и нагих деревьях, готовых вот-вот вспыхнуть листьями, как зелёные факелы. Вспоминаю русского клиента, диктовавшего свой адрес по телефону кому-то невидимому: имя города он произносил по буквам – Любовь, Ольга, Зинаида, Анна, Нина, Нина, Анна. Как будто звал этих женщин, чтобы они срочно пришли на помощь, все разом – Любовь, Ольга, Зинаида, две Анны и две Нины.

Андрюша смеётся. Потом резко становится серьёзным, топчет снег на обочине. Оставляет ровные отпечатки своих громадных ботинок.

– И ты тоже! – командует Андрюша.

Я послушно касаюсь нетронутого снега подошвой сапога.

– Вчера нового привезли, – говорит сын, внимательно изучая отпечатки (мой – почти в два раза меньше). – Шиза и ярко выраженное расстройство пищевого поведения.

Мы садимся на скамейке рядом с храмом. Учёные, опытные, сначала стелем пластиковые пакеты, чтобы не было мокро и холодно сидеть. Местные воробьи тоже опытные – тут же слетаются стайкой и занимают каждый своё место. Как просыпанные буквы из кассы наборщика, складываются в живую просьбу покормить. Андрюша жует бутерброд и рассеянно кидает воробьям крошки хлеба. Из динамиков храма несётся печальное православное пение.

– Ксана? – нерешительно спрашивает женщина в тёмном платке. Она шла в церковь, на зов молитв, но, увидев нас, свернула с праведного пути и превратилась в Люсю Иманову, постаревшую, но всё ещё узнаваемую, как, подозреваю, всегда будут узнаваемы друг для друга одноклассники… – А вы тоже здесь, что ли? – спрашивает Люся.

Надо же, в городе ещё есть люди, которые не знают, что с нами случилось. Я пожимаю плечами: это можно толковать по-всякому. Да, мы тоже здесь. Нет, мы просто приехали сюда погулять и устроить зимний пикник на скамейке. Или даже так: я не знаю, здесь мы или нет. Решай, Люся, сама.

Но она не хочет ничего решать, ей не так уж интересно знать, что мы с Андрюшей здесь делаем. Лицо у Люси, и прежде смуглое, стало ещё темнее. Но это не от загара, я знаю. Это от горя.

– Машка пыталась покончить с собой, – говорит Люся и закуривает, неумело, но страстно. – Вены резала.

Машка – её дочь, которой Иманова так гордилась. Я ни разу не видела взрослую Машу, но представляла её смешливой весёлой девочкой с длинными косами, в больших бантах. О чём я, боже мой, банты и длинные косы теперь носят разве что в сериалах о советской школьной жизни.

– Депрессия? – спрашивает Андрюша.

Люся роняет сигарету, с досадой прикуривает новую.

– Откуда я знаю? Врачи пока ничего не сказали. Увезли вначале на скорой, потом сразу же сюда.

– Всех суицидников обязательно сюда привозят, – говорит сын со знанием дела, а потом, опомнившись, смотрит на меня с такой же досадой, как Люся на новую сигарету.

– Шрамы у неё на всю жизнь останутся, – жалуется Люся, разглядывая свои запястья, исчёрканные вздувшимися венами. Мои одноклассники – уже очень немолодые люди.

– Ну и что, – снова вмешивается Андрюша, а я по-прежнему молчу, не зная, что сказать. – Главное, откачали.

– Я одного не понимаю, – продолжает свою речь Люся, – почему?! Ведь у неё всё было так хорошо! Училась на отлично, институт окончила с красным дипломом, работу нашла такую, что, Ксанка, не поверишь, все завидовали. Молодой человек такой симпатичный у неё. Свой бизнес, машина, вырос в полной семье…

– Всё это не имеет никакого значения. Депрессия – болезнь с высоким вкладом средовых факторов, – мягко говорит Андрюша и, к моему изумлению, пытается неловко потрепать Люсю по плечу. Андрюша, который не терпит, прямо как моя мама, никаких прикосновений! А Люся ловит его руку, прижимается к ней щекою и плачет.

Мы сидели на той скамейке так долго, что я промёрзла, кажется, до костей. Андрюша объяснял, что понять мотивы больного депрессией может только другой больной депрессией. Да и то не всегда.

– Вы человек с устойчивой психикой, – сказал Андрюша. – А ваша дочь – совсем другая. Её нужно беречь.

Люся вздохнула:

– Какой ты умный, Андрей! Как много ты об этом знаешь!

Потом она пошла в храм, а мы добрели до выхода и расстались, можно сказать, спокойно. Правда, когда я сказала, что в феврале мне придётся ехать в Париж, сын недовольно усмехнулся.

– Вечно ты всех бросаешь, – сказал он на прощание.

Банка с Эрнестами

Париж, ноябрь 1993 г.

Старый дневник Ксаны

В июне я работала секретаршей в деканате исторического, заменяла отпускницу и копила деньги «на Париж» (заплатили мне, впрочем, копейки). В основном я там мыла чашки, общалась с нервными родителями абитуриентов и утешала пожилую профессоршу Акимову, которая носит парик и поминутно забывает, куда и зачем идёт. Июль и август целиком съел мамин сад, купленный по случаю в начале лета. Для внука, чтобы тот гулял на свежем воздухе. Денег на покупку дал Димка, сказал, что цена вполне разумная. Но он ведь не был ни разу в этом «саду»!

Дряхлый, облезлый домик находится в посёлке Медный, трястись до него около часу, и в автобусе меня всегда тошнит: во рту появляется вот именно что медный привкус. При домике участок, земля серая, каменистая, как здесь будет хоть что-то расти, ума не приложу. Впрочем, у мамы все растения обычно приживаются, скорее всего, она справится и с этой землёй.

Бывшие жильцы – не имею понятия, кто они (мама объясняла, но я не слушала, я ведь была уже одной ногой в Париже), – ничего тут не сажали, а дом использовали в качестве склада. Многие годы свозили сюда городской хлам – неработающие утюги, ветхие шторы, сковороды, покрытые несмываемой чёрной коркой. И так, со всем этим барахлом, слипшимся в терриконы, дом и продали! Мы с мамой вдвоём только мусор отсюда вывозили чуть не две недели, причём мне приходилось вырывать у неё из рук каждую дырявую кастрюлю: она причитала, что времена сейчас трудные и не стоит разбрасываться приличными вещами! А пока мы корячились в саду, за Андрюшей вынужденно присматривала Княжна и жаловалась каждый день, как трудно ей одной с ребёнком.

Не представляю, что теперь у них там происходит – звонить отсюда очень дорого, а письма идут так долго, что новости, важные в момент написания, доходят до меня уже совершенно неактуальными. Начинаешь отвечать на то, о чём мама писала, а она в ответном письме злится – всё это уже давным-давно прошло, ей хочется обсудить действительно важные новости, но разве я виновата, что почта работает так медленно? Штурм Белого дома в октябре я наблюдала «глазами француза»: по телику в кафе. Как и концерт Майкла Джексона в Москве – никогда бы не подумала, что у нас в стране будут запросто выступать такие артисты! А семейные известия прокисают в первую очередь… Не успеешь переварить известие, что Ира, оказывается, устроилась на работу в салон красоты, как уже мчится из Екатеринбурга в Париж новость: Княжну уволили с позором после первого же прогула. Андрюше взяли няню, Димка настоял, но Ира сочла её «вредительницей» и рассчитала. Мама вышла на работу после затянувшегося отпуска и уже не может смотреть за малышом как раньше, поэтому Андрюша по-прежнему в садике на пятидневке, а выходные проводит у нас. «В общем, я, с одной стороны, рада, что ты уехала и пытаешься устроить свою жизнь, – писала мама, – но с другой, твоё отсутствие на всех нас очень плохо сказалось. Андрюша плакал первое время чуть не каждый день, вынь да положь ему “Сану”!»

Я очень люблю Танечкины письма. Они весёлые и какие-то очень тёплые. «Я тебе ужасно завидую, что ты в Париже! – пишет сестра. – Ты там, пожалуйста, погуляй за меня от всей души! Заберись на башню и плюнь оттуда кому-нибудь на голову».

Никто, кроме мамы и Танечки, мне не пишет.

Первое время, как ни стыдно в этом признаться, я не скучала по дому – так забрала меня новая парижская жизнь. Всё оказалось здесь совсем не таким, как я себе представляла, просто ничего общего! Нет, я, конечно, понимала, что настоящий Париж ничем не походит на тот, который я себе придумала в детстве – мушкетёрский. Но о том, что это очень современный город, где есть даже небоскрёбы (в Дефансе), я как-то не думала. И парижане – вовсе не такие, как я ожидала. И, самое ужасное, мой французский, как выяснилось, почти не годен к употреблению, как сказала бы Ксеничка Лёвшина, в обычной жизни…

На лекциях я понимаю довольно много, но когда нужно говорить самой – отвечать профессору или даже кассиру в магазине, когда тот спрашивает, нужен ли мне sac[33], это настоящее мучение… В первые дни я вела себя уверенно, но, получив от какой-то тётки в супермарше раздражённое Quoi?![34], сразу же сдулась. От обиды сказала ей по-русски в стиле Княжны: «Нефиг тут квакать!», а потом рыдала за углом, объедая верхушку багета, и Людо, застав меня en flagrant délit[35], долго смеялся.

Некоторые, в том числе и Людо, умиляются, заслышав мою условно французскую речь. Как будто на их глазах вдруг заговорил крокодил – человеческим языком. Это было очень тяжело – переучивать заново то, что считал давно уже освоенным… К счастью, мне повезло с профессором: он молодой, не из старой гвардии, те тяжело переживают реформу образования, тоскуют по «мандаринату», порабощению студентов. Людо мне рассказывал, что до 1968 года, если верить его родителям, каждый профессор появлялся в зале Сорбонны после специального объявления ассистента: сейчас перед вами будет читать лекцию господин профессор такой-то! И только потом входил лектор, обязательно в мантии, – и все перед ним трепетали не хуже той мантии… Сейчас всё, конечно, намного проще: демократия вымела условности изо всех уголков Сорбонны, а вот запах мышей при этом никуда не делся. Париж, чтоб вы знали, пахнет мышами, а не духами «Шанель № 5», которых от меня ждёт Танечка.

В первый раз я увидела парижскую мышь в комнатке резиденции для студентов, которую мы делим с полячкой Магдаленой. Между прочим, я сделала открытие: по духу мне ближе всех, кроме русских, именно поляки. Во всяком случае, если судить по Магде и её друзьям. Поляки очень надёжные, трудолюбивые, с абсолютным чувством собственного достоинства, которое несведущие люди принимают за гонор и спесь. Магдалена в Париже превратилась в «Мадлен». Приехала она из Познани. Угощает меня польскими блюдами (в отличие от некоторых, она отлично готовит и не ленится это делать; я-то кусочничаю в основном): бигосом и странным супом по имени «журек». Вечером перед сном мы болтаем, лёжа в кроватях. Болтаем на русском – Магда знает его не хуже, чем французский. Я спрашиваю про духи «Пани Валевская»: были ли такие у её мамы? Магда говорит, что были, но они маме не очень нравились: она любила французские, «Диор».

Ах да, я ведь начала про мышь. Она сидела в самом центре нашей комнаты и дружелюбно дёргала усиками. Магдалена завизжала, швырнула в неё сумкой, но мышь и не подумала убегать. Даже как будто обиделась, а потом начала обнюхивать Магдаленкину сумку с таким искренним любопытством, что мы засмеялись. Магда, впрочем, смеялась через силу и тем же вечером принесла в резиденцию кота. Как она на это решилась! Животных здесь держать строго воспрещается (мыши, понятно, не в счёт), и Магда сильно рисковала, пронося кота за пазухой. Он был чёрный, с белой звездой на лбу и тут же приступил к делу, как будто осознавал, зачем его «вызвали». Не спеша обнюхал комнату, покрутился возле шкафа и занял выжидательную позицию под окном. А когда мы пришли после занятий, пол был измазан кровью и ровно посредине лежал крохотный мышиный трупик. «Я даже не знала, что в одной мышке умещается столько крови!» – опечалилась Магдалена.

Кот крутился под ногами, требуя благодарности. Мы отмыли кровь, замели труп в старую газету и вынесли на помойку, чувствуя себя преступниками. А кота вернули хозяйке, португальской консьержке из соседнего дома. «Если что, обращайтесь снова, – с гордостью сказала консьержка, почёсывая мышелова за ухом. – Кстати, это не кот, а кошка. Этуаль!»

Мыши в Париже повсюду: даже если вы не увидите их воочию, то ощутите запах – ни с чем не сравнимую сладковатую вонь, царящую в лифтах, кладовках, шкафах и подвалах. И в храмах порой припахивает: я помню, как мышь пробежала наискосок под колоннадой церкви Мадлен, похожей на дом культуры. А крыс, может, ещё больше, чем мышей, – не хватит всех этуалей с неба, чтоб переловить… Людо говорит, по статистике, на каждого парижанина приходится 1,75 крысы: «Нет, ну а как ты хотела? Древний город, ветхий жилищный фонд…»

Меня передёрнуло, когда я представила себе одну целую семьдесят пять сотых крысы. А Людо засмеялся: мы с ним как раз гуляли по аллее виадука Искусств и дорогу нам то и дело перебегали жирные крыски, похожие на палки сервелата.

Перечитала сегодняшнюю запись с самого начала и поняла, что я не сообщила дневнику самого главного: кто такой Людо. Это потому, что мне кажется, будто бы Людо в моей жизни был всегда, и его присутствию я удивляюсь меньше, чем мышам и крысам.

Его полное имя Людовик – вот умора! Помню, кстати, как меня поразило в детстве, что д’Артаньяна звали Шарль, Арамиса – Анри, а Портоса – Арман: я раньше считала, что у них нет имён. Но у Людо ещё и фамилия оказалась, представьте себе, Дюма! Тут уж я так хохотала, что он обиделся и нервно поинтересовался моей собственной фамилией. «Я такое точно не выговорю», – огорчился, услышав.

Имя моё он тоже произносит смешно: Ксенья. Но меня все здесь так зовут, я уже начинаю привыкать. Мы познакомились у Пантеона, точнее, у мэрии Пятого округа: он стоял у входа, курил, а я как раз потеряла очередную зажигалку. Это к вопросу о вреде курения. Людо чуть выше меня ростом, брюнет, чем-то похож на мою детскую любовь Алёшу П. Пальцы смуглые, цепкие. Он коренной парижанин, житель левого берега в третьем поколении, чем заметно гордится. «Но когда я учился в Эколь Нормаль, то жил в общаге на Ульм, у меня была там своя комната». Прежде в той комнате обитала какая-то девушка – Людо считает, что жиличкой была девушка, потому что стены она выкрасила в розовый цвет и на одной стене была надпись на русском языке. «О, вот ты-то мне её сейчас и переведёшь! – ликовал Людо, копошась в своей сумке. Выудил потрёпанную записную книжку (у него всё потрёпанное – одежда, обувь, книги) и нашёл нужную страничку. – Вот: “Сильные духом избегают наслаждений, как мореплаватели подводных камней”. Я определённо где-то слышал это выражение, вот только где? Но мысль спорная, не находишь?» Автор сей максимы отыскался по чистой случайности: то был Наполеон Бонапарт. Сочинителем «русской фразы», не дававшей покоя Людо, был, таким образом, француз – да ещё какой!

Странно, с Людо я сразу же стала говорить на французском легко, не смущаясь ошибок. Он поправлял их спокойно, не вышучивая, но и не прощая даже самой мелкой. В том, что касалось французского, он проявляет абсолютную строгость. Хоть и умиляется моим попыткам выстроить идеальную фразу. Людо изучает философию в Сорбонне. Именно у него я научилась «парижскому» прононсу: не бонжур, а бонжур-а, с лёгким выдохом в конце. От него узнала, что с парижскими официантами нужно держать ухо востро и не обижаться на их дерзкие шуточки, а отстреливаться в ответ. Людо научил меня выбирать вино (не по цене и красивой этикетке, а по году, указанному на бутылке), есть сыр с черешневым конфитюром, носить шарф в любую погоду и… любить. До него я понятия не имела, что быть вместе, оказывается, приятно. До «финала» я, впрочем, не дохожу, но меня это не очень расстраивает: говорят, что некоторым девушкам для этого нужно время. Может быть, даже годы. Пока я изображаю для Людо, что у меня всё в порядке: это намного проще, чем кажется. Ну и вообще: «Сильные духом избегают наслаждений, как мореплаватели подводных камней».

Людо сейчас снимает комнату на rue des Écoles, прямо под окном у него – бюст Ростана, где чуть не круглый год цветут розы («И в сердце плачет стих Ростана…»). С родителями он жить не хочет, хотя у них роскошная квартира на том же левом берегу. Мы начали встречаться месяц назад, и он чуть ли не сразу же потащил меня в свою бывшую школу – Эколь Нормаль, которую во Франции зовут просто Ульм, поскольку она расположена на улице Ульм. Видно, как Людо гордится своей школой. Названием «нормальная» обманываться не стоит, Эколь Нормаль – необычайная, и попасть сюда могут только лучшие из лучших. Чтобы поступить в неё, нужно сначала отучиться несколько лет в подготовительных классах и сдать потом сложнейший конкурсный экзамен. Выпускники этого высшего учебного заведения, основанного ещё в 1794 году, по условиям обязаны отработать впоследствии несколько лет на государство.

Когда мы прошли через главный вход и оказались в заросшем деревьями квадратном дворе, похожем на зону отдыха в каком-нибудь санатории, Людо тихо спросил: «Видишь этих ребят?» По периметру стен сидели и стояли студенты. Почти никто не курил, но некоторые что-то жевали и пили из картонных стаканчиков. Было время обеда. «Это цвет Франции! – гордо сказал Людо. – Здесь учились Сартр, Фуко, Деррида, Мерло-Понти и я!» Скромнягой Людо не назовёшь.

Он пытался показать мне свою комнату с розовыми стенами и чёрными словами на русском, но дверь была заперта. Тогда разочарованный Людо снова привёл меня в тот квадратный двор, и мы подошли к небольшому водоёму в самом центре.

«Le bocal aux Ernests!» – сказал Людо. – Банка с Эрнестами».

Я пригляделась: в воде плавали довольно крупные красные рыбки.

«Это Эрнесты, – объяснил мой друг. – Думаю, вначале так звали одну рыбу, а потом стали называть сразу всех, по аналогии. Эрнесты исполняют желания». Рыбки засуетились, сгрудились в одной части водоёма, всем своим видом изъявляя готовность немедленно выполнить любой каприз. «У русского поэта Пушкина есть сказка о золотой рыбке, – сказала я. – Она тоже выполняла желания». – «А как её звали? Эрнест?» – заинтересовался Людо.

Рыбки, по-моему, ждали, что мы их покормим, но у нас не было с собой ни крошки. Только если табачные…

Я загадала желание, глядя на живой красный клубок, мельтешащий под водой. «Пожалуйста, Эрнестики, пусть оно сбудется!» Всё сбылось, но какую же чушь я тогда загадала! Вспомнить стыдно. Кстати, Людо в минуты нежности зовёт меня своей маленькой крыской – mon petit rat.

Белый свет в чёрном городе

Баку, июль 1907 г.

Ксения надеялась, что у них с Константином родится мальчик. Он, впрочем, не говорил никогда, будто желает именно мальчика, изображал смирение в этом вопросе, но она отчего-то уверена была, что рад Костя будет только сыну. Все мужчины хотят сыновей.

Как приятно произносить это имя – Костя! Про себя Ксения заранее решила, что сына назовёт непременно в его честь. А дочь, если вдруг не случится везения, в честь Бумика – Юлией.

Здешняя хозяйка, выслушав планы Ксении, нахмурилась:

– У нас только в честь отошедших называют. – Имелось в виду, у евреев. – Но вы не из наших. А всё ж подумайте, Ксения Михайловна. Супруг-то знаком с идеями?

Ксению царапнуло слово «супруг», вновь напомнило их первое совместное лето. Денег не было ни гроша, питание – простейшее, быт – условный, как нарисованный. Но они были сыты любовью. Если бы не тот день, когда Костя признался, что у него в Перми есть семья!

Это было в Куоккале, на Высоком мосту в парке Ридингера. Костя утром получил письмо из дому и страшно мучился, не зная, как сказать ей, что уезжает. Он уж окончил к тому времени университет, с блеском защитил дипломную работу про изучение фауны девона и карбона. Ксения была на защитном испытании и волновалась за «супруга» так, что даже профессор Иноземцев сказал ей:

– Вам решительно не о чем волноваться, поверьте мне! Константин Константинович великолепно справится.

Иноземцеву чрезвычайно шла его фамилия – он был совершеннейший элегант, держался непринуждённо, по-европейски. И оказался к тому же прав: Костя выдержал защиту блистательно. Географические названия, которыми пестрила работа (а Ксения просматривала её на предмет ошибок в немецких и французских терминах), сверкали, как уральские камни, которые она однажды непременно увидит: Верейно, Дивья, Губдо, Полесны… И вдруг, как подарок, мелькнуло там же «Лёвшино».

Костя ласково улыбнулся:

– В тысяча девятьсот пятом году я был в нашем, приуральском Лёвшине, но не думал, что это знак…

А кабы подумал – какой бы милой была эта история, вот о ней рассказать бы впоследствии детям… Костя смеялся:

– Ну и расскажем! Чего же проще?

– Такое сочинять – дурно, не находишь?

– Но вся жизнь человеческая – сочинение, – выкрутился «супруг».

Первый год им приходилось особенно туго. Сняли квартиру на Васильевском, за неё платила Ксения из тех денег, что прежде давал на курсы Лёля. Учение она временно прекратила, хотя её ругали за это и педагоги, и сокурсницы, пуще всех – Рудницкая:

– Мне бы такие способности, как у тебя, Лёвшина! Не ценит человек, чего имеет!

Юлия Александровна с гражданским браком Ксении смириться не могла. Знакомым и родственникам говорила, что младшая дочь уехала к сестре в Варшаву, но потом Ксению встретила на проспекте Анета, и ложь вскрылась, как Нева по весне. Анета весьма типично хвалилась своими детьми (Алек вхож в лучшие дома Петербурга! Сына Нюши крестил архиерей!), а Ксению допрашивать не спешила, словно бы не интересуясь её судьбой. Только спросила на прощанье: «Ну а что же там в Варшаве?» Ксения не имела понятия, что в Варшаве, так как с мамой не видалась и о легенде, ею пущенной, не знала. Анета сделала выводы и на Светлой неделе явилась на Мещанскую, разодетая в пух и прах (одна шляпка, как заметила Юлия Александровна, была по цене хорошего костюма; впрочем, шляпы всегда дороги). И угораздило же Ксению и Константина совершить в тот же день примирительный визит!

– Как оригинально: геология! – восхищалась Анета, обшаривая своими маленькими глазками лицо Константина (точно по карманам шарит, с неприязнью подумала Ксения). – А что же венчания у вас не было? По моде, светский брак?

– Скорей, гражданский, – сухо сказала Ксения. Юлия Александровна помертвела, руки затряслись: бедная мама, руки совершенно старые, суставы выпирают из пальцев, будто хотят прорвать кожу.

Тем не менее тот визит окончился лучше, чем Ксения мечтала. Когда Анета наконец ушла, унося с собой свеженькую, с пылу с жару, сплетню, мама сказала: «Я благословляю ваш брак». Ксения бросилась ей в ноги, целовала руку, а Костя вначале стоял как истукан, не сразу догадался сделать то же самое. Руку свою у него Юлия Александровна брезгливо отняла. Потом влезла Даша со своим вечным «Изволите чаю?». Костя, глядя на Дашу, отчего-то развеселился: улыбался ей так, что служанка тоже стала хихикать и расплескала воду из кофейника.

– Анна Васильевна – та самая тётка, что привезла вам ходынские кружки? – спросил он, когда уже были «дома»: в тесной, но зато тёплой комнате на Васильевском.

Ксения удивилась такому вопрошанию, она-то ждала другого! Мама ведь дала благословение, это ли не главное? Ничего-то она тогда не знала, глупенькая. Не понимала, в какие тиски попал Константин. И только летом, в Куоккале, на мосту, очертания которого Ксения и теперь смогла бы нарисовать по памяти (впечатался до последней досочки!), Костя вымолвил, сминая в руке дешёвый конверт:

– Я виноват перед тобой… У меня в Перми была… есть… семья.

Он так глянул на Ксению после этих слов, что у неё душа ходуном заходила от любви к нему, от жалости. Такими печальными были его близорукие глаза за стёклышками пенсне, что захотелось в первую очередь утешить его, отменить каким-то образом эту глубокую печаль… Свои собственные чувства – обиду за то, что молчал, досаду на себя (отчего же раньше не догадалась?) – она ощутила позднее, а в тот миг на мосту не испытывала ничего, кроме жгучей, огромной жалости и бескрайней, как небо над морем, любви.

Костя стиснул её в объятьях так, что оба едва не упали. Дачницы, проходящие мимо (две дамы с кружевными зонтами, хотя солнца не было), ошпарили Ксению взглядами.

– Хочешь иметь такой зонт? – спросил Костя.

– Я зонтов не употребляю, – честно сказала Ксения. – Да и не на что нам.

Неловко было его далее расспрашивать. Оказалось, что может быть так: иметь ощущение единого тела на двоих, а о серьёзных вещах молчать, не решаясь продолжить. «Семья» означает по минимальности «жену» и «ребёнка», но что, если у Кости больше детей?

– Четверо, – сознался нехотя. – Трое сыновей и дочь Вера.

Имён сыновей отчего-то не назвал.

– А жену как звать? – глупо спросила Ксения. Зачем ей было знать имя той женщины, знавшей Костю много лет, подарившей ему детей?.. Ещё бы именинами её поинтересовалась. Узнала: Клавдия Филипповна. Представилась гордая римлянка с красивым носом.

– Но отчего ты молчал столько времени? – спросила Ксения, тщетно пытаясь забыть про нос. – Я полагала, мы не венчаны оттого, что мама не даёт согласия…

Они уже сошли к тому времени с моста, двигались, не сговариваясь, к морю.

Костя заговорил взволнованно, глухо, поминутно хватая то одну, то другую руку Ксении, жадно их целуя:

– Влюбился, как сам от себя не мог ожидать… Там, в Перми, давно меж нами нет чувства. Жили просто и скучно, только ради детей. С тобою я почувствовал силы, вновь ощутил радость. Понял, какой должно быть истинной любви.

Ксению захлестнула горячая, счастливая волна благодарности: даже морю Балтийскому, щедро выкатывавшему свои волны на берег, было до неё далеко. Обняла Костю крепко-накрепко, насколько хватало цыплячьих сил. Почувствовала то же, что и он, – радость бытия, а к тому – яркое, острое ощущение избранности. Любят не за римский нос и не за детей: любят за тебя самоё.

Спустя несколько времени, когда уже вернулись из Куоккалы, Ксения открыла маме, что Костя женат, но число детей приуменьшила, солгала про двоих. Уже позднее мама спросит, отчего не открыла правды, а дочь ответит: «Неужто тебе мало показалось?»

Прислуга Даша за стенкой кивнула самой себе, уверовав отныне в свою прозорливость – спустя много лет Дарья Тихоновна будет рассказывать детям да внукам, как заранее всё знала о жильце, поломавшем жизнь барышне. И Юлия Александровна в гроб сошла прежде времени как раз от этой причины.

Ксения толковала маме о настоящей любви меж ней и Константином, но Юлия Александровна лишь горько усмехнулась:

– Ах, Ксеничка! Такие слова все говорят друг другу в первый год. Но ежели он предал свою жену, так и тебя непременно предаст.

«Никогда не предаст! – думала Ксения. – Невозможно предать, если чувство истинное. А ошибиться может каждый. В тиски он попал с той женитьбой. И если даже не даст ему Клавдия Филипповна развода, я его не брошу». Вслух она ничего такого не сказала, только подобралась вся, как пальцы сбираются в упрямый кулак.

И вот теперь Ксения, оглаживая тугой животик, сидит на веранде дома в Баку. Хозяйка квартиры прониклась к ней горячей, как тутошний воздух, симпатией. Настаивала на соблюдении режима, следила за питанием, отгоняла от неё любопытных соседей. Ксения привезла с собой учебники, тетради, но заниматься науками не было сил. Костя целыми днями пропадал в Чёрном городе и на сейсмических станциях Нобеля, куда был командирован университетом для научных занятий. Вечерами приходил уставший, но весь в воодушевлении.

«Я без тебя света белого не вижу, – думала Ксения и тут же сама себя исправляла: – Нам без тебя белый свет не мил».

Костя рассказывал, что станции здесь устроены во многом неверно, нужно переустанавливать приборы, менять зеркала на новые, обновлять даже мебель, а то столы здесь, можно сказать, сгнившие.

– Вот в Юрьеве, – горячился, – всё устроено много полезнее. Здесь же ещё и воздух высокой влажности, что также влияет на исследования.

Воздух здесь, на Апшероне, и правда был непривычный. Ксения поначалу задыхалась. Да и ветра дули постоянно и обретали такую силу, что беременной порой днями не удавалось выйти из дома. Так и сидела на громадной веранде, которые бывают, верно, только в Баку – они похожи на ещё одну комнату, нависающую над мостовой. Хозяйка приносила сладкие бледные гранаты, маринованную алычу и кизил, пахлаву и шакер-буру. Чай здесь не кипятят, как в России, а подолгу варят с душистой богородичной травкой. Разливают по изящным стеклянным стаканчикам «с талией» – армудам.

– Пей, – говорила хозяйка, – в такой зной только чаем и спасаемся.

Ксении сначала это показалось странным: разве от жара спасает жар? Но потом она быстро привыкла, даже стало нравиться пить душистый тёмный взвар. И глазеть в окно на Николаевскую улицу, изогнутую, точно крутой лук…

В Старый город ходить одна побаивалась, а Косте вечно было некогда. Писание отчётов, поездки в Балаханы, на Биби-Эйбат, осмотр станций в Баку подъедали его время до последней крошечки. Но он был счастлив теми изысканиями, которые ему обеспечила работа у Нобеля, вспоминал, как дурной сон, прошлый 1906 год, когда для заработка пришлось преподавать естественную историю в I-м реальном училище Петербурга. Профессор Иноземцев едва ли не сразу же после блестящей защиты своего магистранта спросил его с искренним изумлением: как это он собирается наукой заниматься, если у него средств нет? Ведь научные занятия разорительны. Но Костя считал, что деньги всегда найдутся, как они находились прежде. И вот вправду получил стипендию от университета!

Ей, Ксении, лишь одно не нравилось: что Костя разбрасывает свои способности в разные области – на Урале изучал минералы, древнюю фауну и вдруг переметнулся на сейсмологию…

– Я ищу себя, – коротко ответил Константин, когда она осторожно спросила его, верно ли он движется.

Он искал себя, а беременная Ксения коротала дни в обществе хозяйки. Та рассказывала о страшных днях бунтов, которые несколько лет назад прокатились по всему Баку. Забастовки, стачки, призвание губернатора Накашидзе в Петербург для объяснений пред высочайшей комиссией… В феврале 1905 года, говорила хозяйка, ввели военное положение, а в августе город вспыхнул.

– Вышки нефтяные горели, как свечки! Каждый день был новый поджог, грабежи, убийства. Люди бежали целыми семьями…

– А вы отчего не уехали? – спросила Ксения.

– Здесь мой дом, – был ответ. – Вы молоды, не понимаете.

Ксения силилась представить, на что был похож этот город, утыканный чёрными вышками, настоянный на нефти, как на спирту.

Здесь много красивых каменных зданий, построенных во время нефтяного бума, когда в Баку стекались деньги со всего мира, не только со всей империи. Особняки нефтепромышленников – самые настоящие дворцы! Для Ксении, никогда всерьёз не примерявшей к себе чужое богатство, все эти истории звучали волшебными сказками.

Они с Костей экономили буквально на всём. Гранаты и шакер-буру хозяйка подносила Ксении от чистого сердца: своих детей у неё не было, вот она и привязалась к беременной русской жиличке. И ещё больше стала жалеть её, когда увидала на конверте из Петербурга фамилию «Лёвшина». (Мама ещё и подчеркнула эту фамилию двойной чертой!) Догадалась, что Ксения и лохматый профессор не женаты, и, пусть была от природы болтлива, смогла удержать в себе слова осуждения.

Иногда они ходили в город вдвоём – полная одышливая хозяйка и Ксения, энергическая и порывистая, несмотря на своё положение. Разглядывали мечети, будто бы вылепленные из влажного песка, и яркие пятна цветных ковров в лавках. На рынке Ксению тошнило от душного запаха баранины. Больше всего нравилось выйти к берегу Каспия: в редкий безветренный день он виделся разглаженным, как папиросная бумага, а воду имел мутную, солоноватую.

«Как такое может быть, что это тоже – Россия, империя?» – простодушно дивилась Ксения, придерживая рукой животик. И тут же улыбалась, думая: здесь, в Баку, явится на свет их с Костей первенец.

«Незаконнорождённый», – страдала в письмах мама.

Культурный шов

Екатеринбург, январь 2018 г.

Кого за свою жизнь я повидала в избытке, так это парижанок. Узнаю их ещё до того, как будет выплюнуто первое «аншанте». Ну а уж когда заговорят, сомнения отлетают, как лишние буквы при правильном произношении… Зачем сочинять, что они бельгийки?

В последнее время я стала менее внимательной, это правда. Слишком много сил забирают домашние дела, а работа не спасает, как раньше, но только сильнее утомляет. К каждому этапу подступаю в несколько приёмов, даже вздыхаю порой, как делал папа, начиная неприятное дело: о-хо-хо-хо-хо-хо…

Андрюша вчера спросил:

– Сана, тебе сколько лет-то уже исполнилось? – Никогда не помнил. Я сказала. Андрюша удивился: – Ну, тебе никогда не дашь сорок семь. Максимум сорок!

Мне даже смешно стало, лично я большой разницы не вижу. Но у молодых свои представления о возрасте.

Вероник написала мне месяц назад, сообщила, что они с подругой приедут в Екатеринбург на два дня, хотят посмотреть город и его «чудеса». В письме, по-французски безупречно вежливом, не было ни слова о том, кто им меня рекомендовал (и вот это уже совсем не по-французски!). Зато было сразу обозначено, что они готовы оплатить мои услуги, сколько бы это ни стоило. Я вычленила из текста эту фразу и сразу же согласилась.

Диан и Вероник попали на самые холодные дни этой зимы – по прогнозу обещали минус тридцать. С ветром, считай, минус сорок, уточнил Валерий – водитель, которого я нанимаю по таким вот случаям. Валерий невысокий, коренастый, с низким лбом и довольно далеко разъехавшимися в стороны маленькими глазками. Глазки не пропускают ничего: Валерий очень наблюдателен. Ещё интересный факт – он всегда отвечает вопросом на вопрос. Например, я звоню ему вчера и спрашиваю:

– У нас всё в силе, вы завтра за нами заедете?

Валерий отвечает:

– Дак а куда я денусь-то?

Это слегка затрудняет общение с Валерием, но других водителей по такой цене всё равно не найти. Я с ним на «вы», он со мной на «ты», хотя мы, судя по всему, ровесники. Машина Валерия – рудиментарная «Тойота-Королла», с виду хрупкая, как бабочка.

Диан и Вероник заказали комнаты в отеле при бизнес-центре «Панорама», но вначале мы с Валерием должны были встретить их в аэропорту. Водитель приехал несколько злой. Пришлось, как он скупо пояснил, ночью «фантомасом прикуривать»: всё-таки для «тойоты» такая погода – явный перебор. Мороз щипался, как йод.

– Вы мало спали сегодня? – расстроилась я.

– А чё сделаешь?

Самолёт сел раньше расписания. В зале прилёта стояли две женщины примерно моих лет, при каждой – громадный чемодан. Экипированы как в полярную экспедицию: куртки-канадки, громадные унты, меховые «шапо» и перчатки со специальными согревающими подушечками внутри. Это я потом узнала про подушечки.

Вероник – та, что повыше, – сразу же вперилась в меня таким внимательным взглядом, словно хотела поставить диагноз. Я помотала головой, пытаясь отлепить от себя её взгляд, но не преуспела. Женщина как будто прилетела изучать не чудеса Екатеринбурга, но меня лично. Диан была чуть более вежлива. Мы дружно поахали насчёт погоды и покатили чемоданы к машине, где уже бурно нервничал Валерий (бесплатная стоянка 15 минут, а вернут ли клиентки деньги за паркинг, большой вопрос. Этим обычно никто не заморачивается).

– Влезут в багажник? – спросила я Валерия про чемоданы, и он тут же ответил:

– А чё им не влезть?

Но утрамбовал багаж не без труда. Я аккуратно спросила Диан: точно ли они прилетели всего на два дня?

– Завтра вечером возвращаемся в Москву, – лучезарно улыбнулась Диан.

Вероник по-прежнему сверлила меня взглядом: я чувствовала его спиной, потому что заняла переднее сиденье.

В «Панораме» всё прошло быстро: француженок поселили за десять минут. Я предложила сразу же поехать на «Европу-Азию», а по дороге посмотреть основные городские достопримечательности, но Вероник вдруг заявила:

– Куда торопиться, Ксенья? Давайте сначала выпьем кофе.

Я без восторга сказала, что буду ждать их в кофейне. Ждать пришлось довольно долго. Валерий позвонил: в курсе ли я, что придётся платить парковщикам за второй час? Теряю хватку: четыреста рублей в минусе, а ведь день, можно сказать, ещё не начинался! Официант подошёл было ко мне взять заказ, но я сказала, что жду подруг. «Подруги» явились чуть не через час. Вероник явно побывала в душе, во всяком случае, волосы у неё были влажные.

Заказывал каждый для себя, платили дамы тоже отдельно, и я порадовалась, что не стала ничего брать. Ещё ста двадцати рублей мой ежедневный лимит не выдержит. А кофе между тем хотелось отчаянно…

– Что же вы ничего не заказали? – удивилась Вероник.

– Да с утра столько кофе выпила, что скоро взлечу, – соврала я. – Расскажите немного о себе. Вы живёте в Брюсселе?

Диан закашлялась, подавившись кусочком макаруна со вкусом «солёная карамель». Стала объяснять. На самом деле, как бы сказать, они бельгийки только по происхождению, а живут вот уже много лет в Париже. Я и глазом не моргнула.

– В каком округе?

– В Двадцатом, – улыбнулась Диан. – Бельвиль.

– А я в Четырнадцатом, – отозвалась Вероник без улыбки. – Рядом с Катакомбами.

Наконец Вероник (она в этой мини-команде была явным лидером) решила, что пора:

– Алонзи! Поехали уже смотреть город. – Сказано это было с таким видом, будто бы это я их задерживала, вначале в номере, а потом – в кофейне!

Тем временем Валерий успел крепко заснуть (не устаю удивляться этому таланту водителей – международному, кстати говоря) и вздрогнул от стука в окно.

– Проедем по Белинского до Малышева и встанем ненадолго на Пушкина, – сказала я.

Валерий кивнул, просыпаясь, и махнул парковщику, который тут же прибежал к нам за деньгами. Я попросила квитанцию и демонстративно медленно убирала её в сумку, но Диан и Вероник дружно сделали «французские лица»: типа, они ничего не поняли, если вообще видели.

Мы остановились возле площади Труда и побрели к Плотинке. Задыхаясь от ледяного ветра, сунув руки в карманы, где не ночевало никаких подушечек, я по-французски рассказывала клиенткам про отцов-основателей города, Татищева и де Геннина, запечатлённых в виде статуй, а также про водонапорную башню и купца Севастьянова, решившего построить себе дом в центре города и непременно позолотить купол.

– Купола в те времена дозволено было золотить только в храмах, – перекрикивая ветер, говорила я, – и на Севастьянова было наложено церковное наказание, епитимья. Два месяца купец ходил в церковь в чугунных калошах.

Это, конечно же, легенда, ни в каких калошах Севастьянов никуда не ходил, но туристам такие истории обычно нравятся. Обычно, но… не в нашем случае. Диан ещё худо-бедно слушала мои объяснения, Вероник даже не делала вид и не притворялась, будто ей это интересно. Ей всё скучно – про убийство царской семьи, ленточные окна конструктивистских зданий, ревущую плотину на Исети…

Зачем они сюда явились?

Внизу, у воды, было нестерпимо холодно. Диан явно из вежливости потыкала перчаточным пальцем в гигантскую глыбу родонита, напоминающего перчёную говядину. Вероник равнодушно сказала:

– Хотелось бы поехать на границу Европы и Азии. Но чтобы обед ровно в два, сможете, Ксенья?

Из города выехали быстро, да славен будет сегодняшний рабочий вторник. Я разливалась соловьём, живописуя прекрасный уральский лес, и он, вполне убедительный, проносился за окнами. Диан жевала жвачку, Вероник уныло поджимала губы.

– А вот, кстати, Мемориал жертвам политических репрессий! – сказала я. – Давайте остановимся здесь на минуточку, это особенное место.

Перед Мемориалом недавно был установлен памятник работы Эрнста Неизвестного: маски скорби, которые плачут маленькими слезами-людьми. Говорят, что пропорции памятника кардинально отличаются от тех, что задумал мастер: и маленькие-де маски, и место относительно трассы выбрано плохо. Но я, честно, не нашла у этого монумента ни одного недостатка, хотя обычно вижу их даже там, где не следует. Одно лицо-маска – европейское, другое – азиатское, а скорбь у них совершенно одинаковая. Фамилия скульптора здесь тоже пришлась очень кстати, объясняла я клиенткам. На двенадцатом километре Московского тракта (мы ещё в Азии, дамы) были массово захоронены десятки тысяч жертв политических репрессий, расстрелянных в 1937–1938 годах. Когда-то неизвестным, им спустя годы вернули имена – они выбиты на каменных стелах. Рядом с фамилией «Окуджава» краснеет задубевшая от холода гвоздика: память об отце Булата Шалвовича, расстрелянном в 1937-м.

– А кстати, тут не только политические, – это Валерий с папиросой во рту решил размяться вместе с нами и внести свою лепту в экскурсию. – Мне отец рассказывал, что сюда и преступников свозили. Винничевский здесь захоронен. Ну этот, маньяк! Вы что, не слыхали про Винничевского?

При слове «маньяк» я вздрогнула и, кажется, даже согрелась. Француженки тоже выпали на минуту из своей равнодушной летаргии. Пришлось переводить. Валерий размахивал папиросой, как маятником, рассказывая про Вову Винничевского, пятнадцатилетнего свердловского педофила 1930-х, единственного из немногих подростков, казнённых по приговору советского суда. Я машинально переводила рассказ Валерия (излишне красочный), а сама думала: если бы Тараканов дожил до собственной казни, то его тело, возможно, не выдали бы родственникам. И Княжна навещала бы не секретную могилку на Широкой речке, а приезжала бы сюда, к Мемориалу…

– Родители от Винничевского отказались, – рассказывал Валерий, – сами заявили, что такое чудовище нужно казнить. И приговор был приведён в исполнение.

– Какой интересный у вас город, – ядовито заметила Вероник. – Ну что, поедем на границу с Европой?

Нет, я, конечно, понимаю, что Екатеринбург не Париж, что культурный шок здесь идёт в одном комплекте с восхищением. Гость любуется прекрасным зданием гостиницы «Исеть», а рядом с этой «Исетью» – другая часть этого же архитектурного ансамбля, весьма облезлые дома «городка чекистов». Машины у нас все как на подбор грязные, особенно зимой («А чё мыть, если она уже завтра будет такая же?» – выстраданная мудрость Валерия). Иностранных языков местные люди в массе своей не знают.

И всё равно обидно.

Я люблю свой город и почти всегда умею показать его гостям так, чтобы они тоже – ну хотя бы немножечко! – его полюбили. Но сегодня у меня ровным счётом ничего не получалось.

Нужный нам обелиск – рядом с трассой. Мы дружно посмотрели на конструкцию, сплетённую из букв Е и А. Не знаю, о чём подумали француженки, глядя на сей «заветный вензель», но у меня в голове крутилась только одна мысль: скорей бы этот день закончился. Диан уже приняла нужную позу (лишь второе фото за весь день, между прочим): одна нога здесь, в Азии, другая – там, в Европе. Культурный шов, проложенный «на живульку» между двумя континентами. Было ужасно холодно, носы клиенток покраснели, а мой, по-моему, уже готов был отвалиться от мороза.

Снова влезли в машину, ещё не успевшую остыть, и вернулись на трассу. Все угрюмо молчали. Когда миновали МЕГУ, Вероник начала ёрзать на заднем сиденье и шептаться с подругой.

– Нам срочно нужен туалет.

– Может, потерпим до торгового центра, он совсем близко? – Тут действительно до «Радуги» рукой подать.

– Я же сказала, срочно!

Бывает, подумала я и махнула Валерию: паркуйся рядом с кладбищем. Справа от главного входа там есть общественный туалет, которому сегодня выпадет возможность представлять все туалеты Урала и не посрамить их честь перед французами. Клиенткам, видимо, правда приспичило: по дорожке они бежали резво, как от собак. Я в услугах туалета не нуждалась и сказала, что подожду их в машине. Но, возвращаясь, свернула в сторону храма. В двух шагах от него – могила Димки.

Снежное одеяло лежало красиво и ровно, можно не поправлять. «Зимой не навещают», – объяснила нам в своё время Тараканова, вот мы и не приезжаем сюда в это время года. Было странно находиться здесь одной, без мамы и Княжны. Задумчиво каркнула ворона; с высокой берёзы, под которой спит Димка, просыпался снег: мелкий, точно сеяный.

И в этот момент позади меня вдруг зазвучали отборные французские ругательства, каким не научат ни Попова, ни Казакова. Вероник стояла на дорожке, запрокинув голову. У носа – ароматизированная салфетка Fragonard, в глазах – страдание. Диан выражала своё недовольство более сдержанно, но было видно, что она тоже не понимает: как можно так жить? Культурный шов воспалялся в режиме реального времени: живая ткань отвергала пришитый орган.

– Кладбище – место не для жизни, – неумело пошутила я. А потом вдруг разозлилась на этих тёток с их согревающими подушечками и ароматизированными салфетками и выпалила не подумав: – Честно говоря, дамы, я не понимаю: зачем вам понадобился Екатеринбург?

Диан хмыкнула, а Вероник, покраснев, сказала:

– Мне нужно было увидеть вас и понять, почему он меня бросил.

– Он?

– Людовик. – Вероник ещё сильнее покраснела, и, к сожалению, это было не от холода. – Людо Дюма.

Цика

Сиверская, июль – август 1909 г.

21 июля

Времени на дневник я всё это время совершенно не имела. Что дневник! Даже о том, чтобы заниматься или сесть спокойно с книгою, не было речи. Последнее такое времяпрепровождение я имела в Баку. А потом родился Цика – и всё завертелось с быстротой, о которой мне прежде сказывали, да вот только я не верила, считала, что уж у меня-то всё пойдёт по-другому!

Цикой прозвал нашего дорогого мальчика Костя. Сыночек ещё в Баку начал производить милые младенческие звуки и как бы слегка прицыкивал язычком. Да и мне так проще понимать, кого из моих Константинов я зову: бывало, что на зов откликаются сразу двое. Мне не было возможности записывать хотя бы о Цике, но вот сегодня вдруг выдался спокойный час, и я вспомнила, что последняя запись делалась мною ещё в Баку!

Теперь мы проводим лето на даче в Сиверской: здесь мне легче, у Цики няня. Мама слаба, ей выехать из города не по силам, да она и не очень рвётся. «Вот женитесь, – говорит, – тотчас приеду». Лёля был у нас единожды, в отсутствие Кости, и не скрываясь этому отсутствию радовался. Цика ему, впрочем, понравился: а как же он может не нравиться? Он прекрасный мальчик, очень развитой, умный и, по-моему, музыкальный. Похож, как всеми считается, на своего отца, хоть я в нём вижу и лёвшинское…

Огорчает меня теперь лишь наше скудное существование, когда считать приходится едва ли не каждую копейку… И ещё я жалею, что вышла из курсов, ведь желание учиться меня так и не оставило. Цика ничего не даёт делать, я себя чувствую иногда беспомощной. Заниматься – значит забрасывать его. Но надо искать заработка, хозяйничать, растить сына, да ещё и Лёву с Глебом, старших детей Кости, днями привезут из Перми… И я настроена твёрдо дать этим молодцам всё, что могу.

Я бы хотела передать им всё, что знаю, учить их, как учила бы Цику, музыке, языкам… В матери я им не навязываюсь, у них есть своя мать, пусть для неё сохранят любовь, но сама желаю к ним относиться именно как к своим детям. Будет трудно, ведь между возрастом Цики и Лёвы с Глебом такой большой скачок, к тому же я их никогда не видала да и сама воспитывалась по-тепличному. Боюсь из матери да попасть в гувернантки, когда всё влияние ограничивается словами, которых никто не слушает.

Но если придётся для мальчиков и для Цики остановить курсы навсегда, так что ж! Раньше мне это казалось погибелью, теперь я себя чувствую спокойно. Я знаю, что учиться и далее буду, так как нет для меня ничего лучше науки.

Когда мне было лет семнадцать, я на всё смотрела с точки зрения юной девушки, полагала, что люди, а особенно женщины, живут, только пока молоды. Пожилые мне представлялись скучными и ненужными, так, вроде обстановки какой… Мне казалось, только молодые могут быть веселы и бодры, а старым, думалось, должно быть скучно и заботно жить. Что жизнь их – и не жизнь, а тягота.

А вот старости я тогда боялась больше, чем теперь. Нынче смотрю иначе и верю в то, что с Костиной помощью сохраню молодость и бодрость. И в старости учиться будет время, а пока сама себе приказываю надежды не терять и работать так, как если нет ничего, грозящего прервать эту работу. Мама пишет, что нет ничего утомительней для интеллигентной женщины, чем ходить за ребёнком, что лучше хозяйство.

Но как может быть утомительно водиться с маленьким человечком, которого сама сотворила! Даже самый физический уход за ним приятен, потому что он такой крошка, он всегда мил и трогательно красив.

24 июля

Костя не пишет. Скука без него невообразимая. Сегодня едва не плакала. С нянькой опять стала ругаться, а ведь дала себе слово, что буду сдерживаться, когда узнала, что дети приедут. Да не выходит, уж очень изводит старая баба! Хорошо ещё, что занятия налаживаются, но заниматься приходится мало, а физика мне даётся так трудно!

Цика совсем крошка, а уже часто я становлюсь в тупик перед некоторыми его выходками. Такое маленькое существо, а чего-то только нет в нём! Особенно меня пугает, когда он рассердится и начинает царапаться, делает круглые глаза, сжимает рот и начинает щипаться. Я пробовала его шлёпать и возвращать ему щипки, но он очевидно именно потому и дерётся, что хочет сделать больно, так что ответная боль только пуще его раздразнивает… Откуда же взялось такое желание отомстить и сознание, что делает больно? Никто ведь его не обижал. Когда чего-нибудь добьёшься с ним, такая радость возьмёт! Но хорошо, если знаешь, как приняться. Одно время я приучила Цику очень быстро засыпать, но теперь он меня измучит всю, пока ляжет. Почему – не знаю… Иногда я на него сержусь и ругаю так, точно он понимает. Потом самой на себя смешно.

Дней пять тому назад мы были на прогулке, и я показала Цике поле, сказала, что это булки будут. Сегодня идём с ним среди ржи. Я уж и забыла о своём объяснении. Вдруг Цика кричит – «булка», «булка», я даже не поняла. Потом, когда он прибавил «поле», «булка», подивилась его хорошей памяти и приметливости.

Когда Цика капризничает, мне он кажется гадким и я думаю, что это будет за нехороший мальчик. Потом, когда увижу его сонного или играющего, – смешно стаёт, что я такому милому созданию приписывала чуть ли не зверские наклонности.

Возможно, я вновь беременна, но пока не могу судить о том с точностью.

7 августа

Итак, завтра долгожданный день. Приедут Костя с Глебом и Лёвой… Странно даже мне как-то произносить эти имена. Так долго они произносились только между нами, и мне до сих пор удивительно, что эти далёкие дети, всегда вызывавшие при воспоминании о них и печаль, и желание их увидеть, вдруг предстанут живыми. Глеб и Лёва! Всегда мне казалось, что это два очень близких и милых существа, неразрывно связанных с моим Костей и трагически с ним разлучённых. Посмотрим, как-то я выдержу свой второй экзамен. Волнуюсь немножко.

Няня всё рассказывает глупые истории, ей непременно хочется меня уверить, что Костя, как и все мужчины, плох, что он меня бросит и что если я умру, то ему и Цика станет не нужен… Мне сия болтовня только смешна, не объяснять же ей, в самом деле, истину: чересчур велика пропасть между нашими взглядами и психологией, – но интересно, зачем она это рассказывает? Ведь если она думает образумлять, то где же тогда выход, с её точки зрения? Просто глупая баба, вздор болтает. Сегодня собралась в сотый раз уходить, а потом, когда я решила нанять другую прислугу, изъявила желание хоть и без жалованья жить первое время. С одной стороны, смешно, с другой, я довольна: привыкла к ней.

Всё больше от небесного к земному обращаюсь, в уме все мысли о том, как извернуться, выйти из безденежья, как кормить ребят с наименьшими затратами… Но разве плоха цель принести пользу двум маленьким людям? На них я научусь, как воспитывать Цику, ведь с мальчиками я совсем не знакома. Курсы мои, может быть, на время и кончатся, но ведь не навсегда. Ведь я теперь себя знаю. Усидчивости и энергии в научной работе у меня хватит…

Цика получил от мамы коробку с игрушками. Едва я успела спрятать большую часть, выдав ему только посуду и киску – и того оказалось много, с посудой он играл всё время, киску же бережно взял, благоговейно поцеловал и положил, потом между делом обсосал ей хвост, разрисованный чернилами.

21 августа

Вот уже две недели завтра, как дети с нами. Приехали они днём. Костя вошёл в комнату неожиданно для меня, и встреча наша получила характер чего-то поспешного, недосказанного. Я вышла за ним в сад и увидела двух мальчиков, одетых в плохонькие пальтишки и имевших немного стеснённый вид. Мне сперва показалось, что и недружелюбный. Но благодаря Костиному такту и ловкости скоро мы познакомились, взгляды исподлобья исчезли, и дети, сперва старавшиеся избежать моих взглядов и обращавшиеся за всем к отцу, стали то и дело спрашивать «тётю Ксеню» (имя, данное мне Костей). Они ждали с нетерпением появления «мальчика Кости», который спал, с ним они скоро подружились, хотя первое время он их боялся. Лёва спросил между прочим, почему Цика называет их отца «папой». Больше никаких расспросов не было. Я поразилась их быстрой акклиматизацией. Если мальчики и скучали по дому, то это вовсе незаметно. Кажется, будто здесь они в своей среде, а не пересаженные растения. Лёва чаще рассказывает про Мотовилиху да иногда смотрит на карточку сестры Веры. Но письма домой всё не могли собраться написать, пока их не заставили. Привезли мальчиков совершенно оборванных, с одной только сменой белья, пришлось шить им штаны и бельё. Несколько дней я была мученицей, так как мы ходили гулять и приходилось всячески изворачиваться, чтобы скрыть от глаз прохожих рваные и заплатанные штаны.

На другой же день начались занятия. Купили тетради, дневники, составили расписание. Скоро дети ко мне привыкли, и наши отношения стали не только нормально спокойными, но прямо дружелюбными. Сперва меня коробило от «тёти» Ксени. Я ещё сама люблю подурачиться, а тут вдруг «тётя», слово, напоминающее этакую солидную персону. Но вдруг стала чувствовать, что постарела, ведь невольно приходится постоянно впадать в наставнический тон. В первые же дни я заслужила несколько замечаний от Кости за потворство болтовне. Дети мне понравились, я с первой минуты почувствовала к ним привязанность, и с каждым днём они мне ближе. Но Цике теперь я не могу уделять столько времени. Прежде я не могла оставить его на час без того, чтобы не соскучиться о нём, теперь оставляю его на няньку, так как не могу справиться. В результате Цика ко мне охладел и надоедает вечным плачем: «К няне!» А ведь награда за труд самая лучшая – это ласка ребёнка.

Нянька шьёт на детей, но собирается уходить. В который раз? Впрочем, деньги вышли все. Пенсию свою я потратила, долгов много, жить нечем, всё заложено. Вчера, как вспомнила, что последние 5 р. разменяла, – заснуть не могла. Надо нанимать квартиру, переезжать, а денег нет. Жить здесь, в Сиверской, вечно нельзя. Тем более одна комната без печки – сырая, холодная! В той комнате живут дети, у Глеба кашель, который становится всё хуже. Пора бы уезжать, а то догоним его до чего-нибудь опасного.

Мы уже много раз бывали в затруднительном положении, но в таком ещё не были. Да, у нас денег нет с мая, но удалось пробиться лето, и привезти детей, и Косте совершить экскурсию. Это уже чудо, но теперь все шансы исчерпаны, не знаю, откуда найти помощь. Главное, если бы удалось переехать в город! Теперь Костя в городе, я одна хозяйничаю и даже справляюсь с шалунами, но только устаю… О своих занятиях и думать забыла. Пока днём даже весело… С мальчиками заниматься – не то что с Цикой, интересно.

День в суматохе и шуме проходит скоро, зато вечером приходит неудовлетворённое чувство, просыпается то, что требует жить и для себя, и пользоваться ещё не ушедшей молодостью. Заботы о детях и о деньгах меня так утомляли, что я вечером была холодна к Костиным ласкам. Он даже сомневался в моей любви.

Но кого же я люблю, как не его? И всех детей люблю, потому что они Костины.

Жду тебя под вязом…

Париж, январь 1994 г.

Старый дневник Ксаны

На авеню Гобеленов есть удивительный дом, где один из балконов сделан самим Роденом. Когда Людо показал мне этот балкон, я тут же начала им страстно восхищаться, хотя буквально только что его вообще «не отражала» (по выражению Княжны – странно, её словечки мне часто здесь приходят на ум). Такова сила и власть имени, оно добавляет к произведению художника то, чего не мог сделать он сам. Легко восхищаться Джокондой, но, если не знать, что её написал Леонардо, уверены ли вы, что проведёте рядом с никому не известной улыбающейся Лизой хотя бы минуту? Что мы видим в первую очередь – сам шедевр или табличку с именем автора?

Лично я ориентируюсь всё-таки на таблички. На имена-подсказки. А вот Людо – другое дело. Он парижанин, родился и вырос в городе с такой большой концентрацией красоты, что это развило его вкус, и без того весьма изысканный. Даже в быту вкус Людо проявляется буквально в каждой мелочи. Временами меня это бесит. Мы не можем сесть на первую попавшуюся скамейку в парке, обязательно нужно найти «с красивым видом». Не можем поесть на бегу из сковородки (да, я понимаю, что это не комильфо, зато как удобно!), накрываем стол с салфетками, а вечером непременно зажигаем свечи. Даже постельное бельё и разные мелочи для дома он покупает сам: опасается, что я промахнусь с оттенком или выберу «плохой состав ткани». Ещё Людо следит за тем, чтобы в доме постоянно были свежие цветы – мне кажется, он тратит слишком много денег на все эти быстро вянущие веники… Но я пока что не спорю – и потом, цветы, свечи и салфетки действительно добавляют нашей убогой квартирке шарма. Просто странно, что об этом заботится мужчина, а не женщина.

Так вот, Людо бы, конечно, сразу же определил, шедевр перед ним или не шедевр, ему никаких подсказок со стороны табличек не требуется. Он любит современное искусство, ходит в Помпиду на каждую выставку и таскает меня за собой, строго спрашивая, что, по моему мнению, хотел сказать художник, вываливший кучу подозрительного происхождения посреди зала; даже Шагал и Матисс в соседних комнатах испуганно косятся на это «произведение».

Я думаю, что этому художнику было просто нечего сказать.

– Ты серьёзно? – возмущается Людо. – Неужели не улавливаешь протест, кураж, амбиции?

К счастью, мой друг умеет восхищаться и классикой. Вот этот балкон Родена, например, «будит в нём целую гамму чувств». На авеню Гобеленов мы оказались неслучайно – здесь, на приличном расстоянии от университета и на огромном – от нашего «угла», проживает моя потенциальная работодательница, Ирена Христофоровна Вольская. К сожалению, балкон, созданный Роденом, ей не принадлежит. Мадам Вольская живёт в соседнем доме, квартира на четвёртом этаже. Она ищет помощницу по хозяйству, и какие-то друзья друзей посоветовали ей обратиться к родителям Людовика, «уже все знают, что у мальчика русская petite-amie[36]».

Ирене Христофоровне под восемьдесят, и она, хоть и родилась уже в Париже сразу после революции, всё равно очень тоскует по родному языку. Настоящих русских в Париже мало, в основном эмигранты, они говорят на чудном (с ударением сразу на оба слога) языке, где сохранились все просторечия и устарелости, а плюсом к ним добавился акцент. Тот, кто увёз с собой русский язык в Париж в тысяча девятьсот незапамятном году, продолжает говорить на его устаревшей версии, не понимая, почему русским смешно, когда они слышат что-то вроде: «У меня в Москве была семья и в Воронеже тоже семья».

(Семья у человека, если он не двоеженец, может быть только одна. Все остальные, которые в Москве и в Воронеже, – это родственники…)

Ирена Христофоровна ужасно старая. На её руки даже смотреть страшно: они как будто перевязаны синими вздувшимися венами и сверху ещё присыпаны коричневыми пятнами. Волосы она красит в рыжий цвет, брови подводит жирно, как, видимо, привыкла делать ещё до войны, и даже дома обязательно мажет помадой губы. Русские бабушки такого возраста никогда бы не надели юбку длиной до колен, но Ирена Христофоровна носит только такие юбки-карандаши, и юбка всегда выглядит по сравнению с её ногами возмутительно новой. Ноги тоже перевязаны венами, похожими на верёвки, которые удерживают плоть на костях. Пахнет от Ирены Христофоровны точь-в-точь как от моей орской бабушки Нюры – старостью. Мне сразу и противно, и хорошо вдыхать этот знакомый запах, им пропитано всё, и его не перебивает даже аромат «Шанель № 19» (обалденные, кстати, духи!). Странно, почему совершенно разные люди из разных стран пахнут абсолютно одинаково?

Ирена Христофоровна так обрадовалась, что я буду ей помогать по хозяйству, что забыла сказать, сколько собирается за это платить. Всё-таки она ужасно старенькая! Людо кряхтел и кашлял, а потом спросил про деньги напрямик.

– Не обижу, – по-русски прогудела Ирена Христофоровна, и Людо надулся: он считает бестактным, когда в его присутствии говорят на недоступном ему языке.

Договорились, что я буду приезжать на авеню Гобеленов каждый день, кроме выходных, сразу после учёбы.

– Мне не так нужен уход, я ещё сама со всем прекрасно справляюсь. Важнее, чтобы рядом был живой человек, – сказала Ирена Христофоровна на прощание. Рядом с ней действительно одни мёртвые – на фото в рамках, в альбомах, в памяти. Жива, впрочем, внучатая племянница Лидочка из Воронежа, только вот не торопится предъявить себя Ирене Христофоровне во плоти.

Самое интересное, что Ирена Христофоровна всю жизнь свою занималась изучением деревьев: мамина коллега! Когда я сказала об этом Ирене Христофоровне, она почему-то не удивилась: в её жизни, говорит она, случались и более странные совпадения. И что если б она написала об этом книгу, то её признали бы за фантастику!

– Нет в мире совпадений, Ксеничка, – произнесла Ирена Христофоровна так, что я вздрогнула, словно бы увидев своё имя написанным через «и», как в дневниках Ксенички Лёвшиной. – Ты попала в мой дом неслучайно.

Я хотела бы знать больше о жизни Ирены Христофоровны, но она ничего о себе не рассказывает. Детей у неё, кажется, нет, мужа не было. Её ближайшие парижские родственники – 484 500 деревьев, если верить недавним подсчётам. В основном это платаны, липы и каштаны, хотя есть и дубы, и робустия, и дерево с удивительным именем «обезьянья головоломка»: манки пазл. Каждый вечер в любую погоду мы с Иреной Христофоровной ходим на прогулку, она держит меня под руку и рассказывает истории о парижских деревьях. Это так похоже на наши детские прогулки с мамой!

– Деревья точно как люди, – говорила мама. – Смотри, какой старый ясень: уже собрался умирать, но передумал. Выпустил новые листики – и жизнь его снова радует.

– У каждого парижского дерева есть своя история, и некоторые – интереснее человеческих! – считает Ирена Христофоровна.

Ирена Христофоровна рассказала мне, что вяз идеально отвечал образу мученика и считался священным деревом со времён первых христиан. Это из-за красноватого сока, напоминавшего кровь невинно убиенного, с которого только что содрали кожу… В Средние века вязы обязательно сажали вблизи церквей, господских домов и на перекрёстках. В начале XVII века Сюлли, министр Генриха Четвёртого, завёл привычку вершить правосудие, отдавать долги и гасить векселя под одним из близлежащих вязов, чтобы не попасться на глаза посторонним. «Жди меня под вязом» – этой поговоркой французский язык обязан традиции, установленной Сюлли.

Ирена Христофоровна небольшого ростика, и во время наших прогулок мне иногда кажется, что рядом идёт ребёнок. Очень умный ребёнок, знающий о деревьях буквально всё!

Мне каждый раз странно принимать от Ирены Христофоровны деньги за «работу» – по-моему, это я должна ей платить за лекции о парижской дендрологии. И за то, что вспоминаю детство и маму.

Вчерашнее письмо из дома было очень грустным. Мама пишет, что Димка с Княжной всё время ссорятся, что она «попивает», а он вдруг начал срываться на Андрюше: «Я понимаю Димку, но как жаль мальчика, не представляешь! И так нервишки не очень-то»… Андрюша тоже приложил к этому письму руку – накорябал внизу что-то похожее на человеческую фигуру с непомерно длинными (мне б такие!) ногами. И написал кривыми буквами: «САНА».

«Ждём тебя дома! – писала далее мама. – Ты ведь вернёшься, не подведёшь нас?»

15 р., 30 р., 45 р.

Санкт-Петербург, октябрь 1910 г.

…Нужно было ехать в Петербург нанимать квартиру, а денег не было. Пришлось извернуться, и я попросила няню занять мне рублей 50 у своих знакомых. Она согласилась, поехала и привезла 20 р., больше найти не могла. Оставив весьма немного на расходы, я двинулась в Петербург, где остановилась у Шафрановых. Костя порадовал меня вестью, что получил от своей матери 30 р. Шафранова нас кормила обедом, я же у них и завтракала, и ужинала. Добрую память о них я сохраню всегда.

Мной овладела всецело мысль найти заработок. Положение наше ужасающее. Костя, несмотря на обнадёживания, не может точно рассчитывать на место. Я решила принять все меры, трезвонить по всем углам. Кто-нибудь же услышит, думалось мне. Вообще, было тогда сильное напряжение в душе… Казалось, зубами и ногтями, да урву себе возможность кормить семью. Всё равно как.

Когда Цика был болен, думалось: не уступлю, спасу ребёнка. Я тогда пошла к Вержбинским, и там мне сразу предложили заниматься с Фанни 4 раза в неделю за 15 р. в месяц. Шафрановы нашли этот урок хорошо оплаченным, и я очень ободрилась. С моей пенсией это было уже 43 р.! Между тем мы всё искали квартиру, но было уже поздно, свободных почти не было. Оставалась лишь самая дрянь. Всё же нашли подходящую квартиру в д. № 45 по 4-й линии В. О. Но квартира стоила 45 р.! Мы были в нерешительности… Не брать квартиры нельзя, брать – где деньги взять, чтобы за неё платить… Шафрановы мне посоветовали брать – и сдать комнату. Противна мне была такая комбинация, но что же делать? Взяли и дали задаток!

Я всё время чувствовала страх, мне представлялось, как нас с детьми выгонят с квартиры. Впрочем, мы просили, чтобы плату вносить 20-го под предлогом получки в этот день, но на самом деле, чтобы оттянуть день платежа. Я рассчитывала получить 50 р. от матери – уплату за курсы, но на эти деньги пришлось переезжать. Лёвшиных я просила об уроках, предпочтительно – об уроках музыки. Дмитрий Михайлович обещал справиться, не найдётся ли возможность Косте пристроиться к Народному университету, но из этого пока ничего не выходит.

Костя жил всё это время у своего товарища Тихонова. Хотя это были тяжёлые дни, полные неопределённости и сомнений, но всё же о них я вспоминаю охотно, потому что мы тогда с Костей были вдвоём. Днём ходили вместе по улицам, вместе обедали у Шафрановых, вечером Костя тоже заходил к ним, и хотя разговор вёлся при них, но мы были одни, ведь детей с нами не было… Всё напоминало то время, когда мы, такие же бездомные, но богатые нашей любовью и живущие только один для другого, бродили по Петербургу в поисках квартиры летом 1906 года… Это были мои последние счастливые дни. Годы после были полны всяких забот, неприятностей, лишений, но того, что мне больше всего нужно в тяжёлую минуту – близости Кости, – не было. Он и я, мы были слишком стеснены, и часто я рвалась приласкаться к Косте, но не могла из-за детей.

9-го сентября мы переехали. На моё счастье, мать успела прислать 50 р., из них я няньке дала 5 р., остальное должно было пойти на расходы. С нами поехала Глаша, толстая, большеглазая, довольно красивая эстонка, нанятая нами на Сиверской. Нянька уже была почти не своя, отношения с ней были довольно обострённые. Хотя та уходила будто бы под предлогом больной ноги, но ясно было, что она просто боялась лишней работы и неприятностей с Глебом и Лёвой. Да и нам действительно нечем было платить ей. Жили, как говорится, на «фуфу», а у меня вскоре ещё родился Миша, плакал день и ночь… И теперь я вновь беременна, чувствую, что это будет девочка. Юленька…

Глаша откуда-то захватила прошлогодний журнал мод, мне раз удалось заглянуть, и это было как если бы в другом мире. «Сейчас из тканей весь Париж носит шёлковый “оттоман”. В очень большом фаворе шёлковый кашемир, из которого туалеты имеют в высшей степени грациозный вид. Упорно говорят, что в этом летнем сезоне будет отменена самая консервативная традиция в области моды – будут игнорировать белые тона».

Всё это вызывает во мне какую-то оппозицию: неужто кого-то всерьёз теперь заботят белые тона?

Одолеть бы жизнь свою. Пусть и не с грациозным видом, до того ль.

Но дела наши я всё ж изрядно подвинула.

Читайте мелкий шрифт

Париж, февраль 2018 г.

В Париж весна приходит в феврале. Здесь уже синее небо, первые листочки на деревьях, тёплый запах от земли и девушки в лёгких пальтишках, на которые даже смотреть зябко. Я и забыла, как тут хорошо весной! Когда вышла утром покурить, чуть не растаяла от умиления.

Вероник и Диан почти забылись, хотя я ещё время от времени морщусь от досады. Какая нелепая идея – проехать полмира, чтобы увидеть женщину, из-за которой Людо разорвал, цитирую, «многолетние счастливые отношения»! Ну увидела меня Вероник – и что? Я выглядела хуже не придумаешь, вместе со своим городом, который, несмотря на все мои старания, остался в памяти клиенток невыносимо морозным и с жуткими уличными туалетами. Они наверняка каждый вечер меня обсуждали: руки неухоженные, под глазами морщины, сапоги старые, и он забыть её не может?!

Простились мы с Диан и Вероник прохладно. Высадили у гостиницы, завтра в аэропорт Валерий должен был везти их без меня. Я уже почти что свернула за угол, как вдруг услышала сзади топот – меня догоняла Диан с конвертом в руке. «Это вам. За принесённые неудобства», – сказала она, всучивая мне деньги. Очень хотелось отказаться от чаевых, но, увы, такие поступки стоят слишком дорого. Я взяла конверт, через силу улыбнувшись.

Живу я в этот раз в Париже напротив выхода из Катакомб. В соседнем доме, как сейчас помню, была квартира родителей Людо, с которыми меня однажды всё же познакомили. Из окна родительской гостиной было видно, как туристы выходят из оссуария на улицу и оставляют на дороге белые следы. По одной версии, это пыль, по другой – перемолотые ногами человеческие кости. Туристы выносят на улицу прах Шарля Перро, Блеза Паскаля, Лавуазье и Робеспьера, думая лишь о том, как прекрасен солнечный свет…

Сейчас мои окна выходят на другую сторону, в глухой, почти петербургский двор. Квартира маленькая, тёмная, видно по всему, что нелюбимая. Здесь, как объяснила Изабель, никто постоянно не живёт: хозяева сдают её агентству, а сами лишь изредка останавливаются тут на несколько дней, когда приезжают в Париж по делам. Я заняла маленькую спальню рядом с кухней, а рядом живут Вася, пациент с церебральным параличом, и его мама Света.

Парижское прошлое никуда не делось, оно всегда рядом. Спустишься по лестнице на улице Абукир – а там древние стены времён Карла Пятого. Зайдёшь в кафе на Антуана Дюбуа – столики прижаты к старинной мощной башне, части прежних укреплений. Вот и в моей, куда менее древней и богатой славными событиями жизни нет-нет да уткнёшься носом в прошлое; особенно часто это происходит здесь, вдали от дома.

Луна сегодня сверхъестественная – в полнеба. Торчит из-за крыш, ухмыляясь. Танечка всегда подчеркивала, что у них с Луной особая связь. «В полнолуние, – заявляла, – я вечно сама не своя!» Танечке хотелось, чтобы её считали ведьмой – может, и сейчас хочется.

Отец любил камни, мама – деревья, Танечка – Луну, Княжна – водку, Димка – Княжну, а я – музыку и слова, особенно французские. С’est une famille très heureuse![37] – сказали бы голоса с моих старых пластинок. Где они, интересно, эти пластинки? Куда исчезли все мои вещи, такие важные в детстве? Тетради с наклеенными рецептами из «Работницы», «Самоучитель игры на фортепиано» Мохеля и Зиминой, «Фортепианная игра» под редакцией Николаева. Я особенно любила «Фортепианную игру» – там все номера расписаны моим неотточенным карандашом. Пока я не научилась читать ноты, каждую подписывала от руки – «ля», «соль», «ре». Смех и грех. Самым лучшим в нотных сборниках были фамилии композиторов (слова!): Шитте, Гедике, Лекурбе, Майкапар, Лёшгорн, Гурлит, Векерлен, Лютославский и некто И. Добрый, автор канона на греческую народную песню. Луиза Акимовна отбивает ритм ноготками по столу и сердится: «Ну ты опять меня не слышишь, Ксана! Здесь надо играть аччелерандо, кон пассьёне – ускоряясь, со страстью. А ты играешь монотонно, люгубре – мрачно…»

Последнее, что я слышала о Луизе Акимовне, это что она уехала в Израиль. У неё сильно заболел муж, ещё до перестройки, и они собрались чуть ли не в месяц, мы даже не успели попрощаться. Я, конечно, была не из лучших учениц, гордиться мною Луиза Акимовна точно не могла, но чисто по-человечески мы были с ней очень близки. Я многое рассказывала Луизе Акимовне: подкупала меня, как я теперь думаю, её безупречная женственность – то, чего никогда не было в моей маме, а теперь нет и во мне.

Вася и Света давно спят; я дождалась, пока у них в комнате всё стихнет, и вышла покурить во двор. Бедного Васю намучили в клинике, и вечером мальчик свалился в постель как подрубленное деревце; а впрочем, он и есть подрубленное деревце. Есть болезни, к которым я никогда не привыкну, одна из них – это детский церебральный паралич. У нас на Юго-Западе жил один такой бедняга, все звали его Десантник, потому что ему кто-то подарил военный берет, и Десантник носил его зимой и летом. Он ходил с палочкой, скособочившись, всегда почему-то один. Пытался заговаривать с прохожими, особенно с молодыми, особенно с девушками. Помню, как-то в декабре, мы ещё учились в школе, он схватил за руку Тараканову и начал повторять, брызгая слюной ей в лицо: «С годом, с годом!»

Это он так поздравлял её с Новым годом. Зная Иру, можно было предположить, что она разозлится, вырвет руку из его клешней, как-то обзовёт Десантника, но нет, чего у неё не отнять, так это сострадания к больным и убогим. Однажды она обмолвилась случайно, что мечтала стать операционной сестрой, и я подумала, как жаль, что эта мечта не сбылась. Княжна улыбнулась Десантнику и, не поверите, поцеловала его в щёку (мне было даже смотреть на него страшно!), а потом ещё и ласково поправила берет. И он поковылял прочь со своей тросточкой, всхлипывая от удовольствия.

Завтра у меня рандеву в агентстве.

На следующий день

– Сейчас в нашем бизнесе всё очень изменилось. – Изабель старательно выговаривает каждое слово, глядя при этом себе под ноги. – Когда мы начинали, Ксенья, всё было иначе – другие деньги, другие возможности. Лицензированных переводчиков с такой специализацией, как у тебя, в Париже было мало, клиентов – много. Сейчас по всем ударил кризис, число переводчиков резко выросло, а число клиентов, напротив, упало. Все экономят на всём.

– Изабель, ты что, доклад мне читаешь? Давай ближе к делу.

– Ну да, конечно. Извини. Просто я хочу, чтобы ты имела верное представление о том, чем вызвано моё такое непростое решение.

Каждый француз в душе бюрократ.

Над столом Изабель появилась новая гравюра – начальница любит графику, её идеальный мир – чёрно-белый. Никогда не видела её в другой одежде, кроме как в чёрных пиджаках и белых блузках. Даже чашка на столе белая в чёрную полоску. На окнах белые шторы, на полу чёрный ковёр. В ушах Изабель жемчужины, талия схвачена кожаным и снова чёрным ремешком. А на гравюре, заменившей много лет висевшую здесь фотографию Дианы Арбус (девочка в шапке, Изабель ею страшно гордилась), – старое, пережившее всех в своём лесу дерево. Вдоль ствола идёт широкая трещина, она выглядит сразу и жалко, и эротично, и жутко. Похоже на рассечённое скальпелем мёртвое тело.

– Арбус пришлось продать, – сказала Изабель, отследив мой взгляд. – Дела плохи, Ксенья. Ты знаешь, как я ценю тебя и как благодарна за все эти годы работы. Но в последнее время я не могу сказать, что очень тобою довольна. Ты отказалась от двух прекрасных предложений, не перебивай, я знаю твои обстоятельства, и всё же. В Швейцарии тоже была какая-то странная история. Ну и самое главное, сейчас я просто не могу себе позволить включать в стоимость услуг проезд и проживание переводчика. Мне намного проще и выгоднее взять человека на месте.

– С лицензией?

Изабель не из тех, кто нарушает закон.

– Конечно, с лицензией. Времена меняются, Ксенья. Люди адаптируются. Я ещё поэтому хотела, чтобы ты непременно приехала в этом месяце: видишь ли, мы расторгаем с тобой контракт. Всё по закону, можешь проверить мелкий шрифт.

Изабель – из тех, кто всегда читает мелкий шрифт.

– Я выплачу тебе компенсацию. И, конечно, ты в полной мере получишь деньги за последнюю сессию. Надеюсь, что ты поймёшь – я просто вынуждена тебя уволить.

Я поняла это сразу после известия о продаже Арбус. Света и Вася – мои последние клиенты. Денег больше не будет: только те крохи, которые я получаю от учеников. Я должна быть в панике, но почему-то ничего не почувствовала.

Вернувшись «домой», выкурила подряд три сигареты, одна вкуснее другой, и вот теперь пишу в дневнике. В голове крутится фраза из какой-то поэмы: «Тёмен девственный лес».

Мне очень хочется спросить Свету: как получилось, что она усыновила больного мальчика, – но не спрашиваю, не решаюсь. Моя история лишь отчасти похожа на историю Светы: строго говоря, я тоже забочусь о чужом нездоровом ребёнке, пусть он давно уже вырос и мне даже в голову не придёт называть его чужим. Разница, конечно, колоссальная: Андрюша требует иного ухода и внимания, но проявления болезни в его случае могут быть намного более жуткими. И нет у меня никого, кто оплачивал бы счета. Есть Танечка, которая зарабатывает больше всех моих знакомых, вместе взятых, но ждать милости от Танечки можно вечно… Да и не должна нам она ничего, хотя… это как посмотреть.

В рекомендации агенства по уходу за детьми, больными ДЦП, сказано, среди прочего, буквально следующее: «Никогда не ударяйте, не бросайте, не трясите ребёнка и не причиняйте ему боль». Но ведь эти слова относятся к любому ребёнку?.. Тот, кто неспособен пожалеть чужого детёныша, сможет ли уберечь от беды своего?

У Танечки нет детей – известно почему. И она не пожалела в своё время Андрюшу – «причинила ему боль», что и привело нашу «очень счастливую» семью к Катастрофе.

Впрочем, Димкина катастрофа, как я теперь понимаю, началась значительно раньше нашей общей. Он долго не мог разлюбить Тараканову, что бы та ни вытворяла, но всему есть предел. А главное, не смог полюбить Андрюшу, так и не смог.

Димка и Танечка раньше никогда не виделись, хотя у них было множество шансов случайно встретиться, жили-то мы почти рядом. Мой родной брат и моя единокровная сестра были так похожи, что могли бы смотреться друг в друга, как в зеркало. Но человек никогда не видит себя со стороны, не отражает сходства, такого заметного окружающим.

На папины похороны Димка не пошёл, остался дома «поддерживать» маму. Он так и не простил отца, думаю, не столько из-за его ухода из семьи, сколько из-за отношения к Таракановой, действительно несправедливого. Что же до Танечки, то она интересовалась Димкой постольку поскольку, её лишь занимала история с маньяком. У нас с Танечкой быстро сложилась чётко выверенная схема общения: она никогда не приходила к нам и не заговаривала со мной про маму, Димку и, позднее, Княжну, но с симпатией относилась к Андрюше – мы часто гуляли вместе в Зелёной роще. Зато я бывала у них в гостях на Волгоградской и в конце концов научилась видеть в Александре Петровне даже не просто хорошего, а родного, как ни странно, человека. За все эти годы она не сделала мне ничего плохого, напротив, помогала и заботилась, как только могла.

Мы с Танечкой всегда были откровенны друг с другом – как все девочки, выросшие без сестры и вдруг получившие родственную душу в качестве нежданного подарка. Занимали друг у друга деньги, одалживали вещи (в основном я у неё – с того серого платья всё только началось). Я рассказывала ей про свои «романы», она мне – про свои, без кавычек, каждый раз «единственные». Однокурсник, парень с дискотеки, мужчина, который подвозил её вечером после театра: каждый раз всё было предельно серьёзно, но потом Танечка приходила к выводу, что «это не то».

Пока однажды не встретила Димку.

Наша мама, как многие её ровесницы в начале девяностых, переживала увлечение «Санта-Барбарой» (особенно ей нравились Мейсон и пальмы на заставке). Она смотрела, не пропуская, все серии, сочувствовала Келли и осуждала Джину, но стеснялась этой своей вовлечённости, как дурной привычки. Между показами рассуждала: «Если бы столько несчастий свалилось на человека в реальной жизни, он бы не вынес! В жизни так, конечно, не бывает».

Выяснилось, что бывает ещё и не такое! Когда Танечка пришла однажды в Зелёную рощу, сияя не хуже своей любимой Луны, никто не знал, что сиянием этим она обязана нашему общему брату…

Они познакомились в пельменной на Пушкина. Сейчас это звучит совсем не романтично и даже смешно, но в те годы даже богатые люди (а Димка был тогда в наилучшей финансовой форме) посещали пельменные – это было вполне комильфо. Танечка пришла туда с подругой, которая сразу же заметила Димку и начала строить ему глазки. Но брат её в упор не замечал, зато не сводил взгляда с Танечки. Третью лишнюю быстро куда-то сплавили и пошли гулять à la belle étoile[38].

– Он невероятный, – сияла Танечка. – Мне кажется, я его знала всегда. Может, мы виделись в прошлой жизни?

Конечно же, она его знала – трудно перепутать с чужим своё собственное лицо.

В рассказах сестры он фигурировал как Дмитрий – самое популярное мужское имя в нашем поколении. Занимается коммерцией. К сожалению, женат, но для Танечки это ничего не значит; кроме того, по некоторым нюансам она поняла, что брак у Дмитрия не самый счастливый.

– Как и у моего брата, – помнится, добавила я.

– У него тоже сын, кстати, – сообщила Танечка, лишь на миг переставшая сиять.

Это было незадолго до моего отъезда во Францию.

Димка через полгода после свадьбы сменил фамилию в паспортном столе, взял дедовскую со стороны мамы, Федотов. Лучший и самый надёжный способ взрослого ребёнка отомстить обидчику-отцу – это отказаться от его фамилии. Ничто, поверьте, не ранит сильнее. Но наш папа, слава богу, не успел узнать об этом – потому что умер. Зато его фамилию носит Андрюша, нелюбимый внук, который не имеет к Лесовым ровным счётом никакого отношения: чем не «Санта-Барбара»? Для Танечки это был не единокровный брат Димка Лесовой, а некто Дмитрий Федотов, успешный коммерсант в кожаной куртке. Этот Дмитрий Федотов тоже увлёкся Танечкой – к тому времени Княжна полностью сорвалась с катушек, и любовь брата, на которой у них всё и держалось, дала наконец трещину, как дерево с гравюры Изабель. Я была тогда в Париже, жила с Людо, гуляла по улицам с Иреной Христофоровной, соображала, как остаться во Франции после завершения практики, сообразила – и осталась. Если бы я оказалась дома, то рано или поздно узнала бы, что это за Дмитрий встречается с Танечкой, и тогда всем нам, возможно, удалось бы избежать Катастрофы.

А может, и нет.

Так или иначе, фамилии возлюбленного Танечка мне никогда не называла, но в письмах подробно рассказывала, как у них всё прекрасно и романтично. Встречались они почти каждый день, он забирал Танечку из института и вёз за город или в гостиницу. Они даже летали вместе в Москву несколько раз – жили, между прочим, в «Метрополе». «Не поверишь – ничего особенного!» – признавалась сестра, и я видела за её круглыми буквами сразу и Луну, и улыбку.

«Димка зачастил в Москву, – писала мне тем временем мама. – Не знаю, что там у него за дела, но для всех лучше, Ксана, когда он не дома. Я очень волнуюсь за Андрюшу – он такой ранимый, а родители его совсем не берегут. Димка, я тебе уже рассказывала, начал на малыше срываться по любому поводу: когда не хочет высказать Ире, что накипело, кидается на ребёнка чуть не с кулаками. Андрей стал его бояться. По ночам – мокрая постель. Уверена, это у него от страха перед отцом. Мне кажется, у Димы кто-то появился. Вчера пришёл с какими-то шальными глазами, и пахло от него духами, девичьими такими, лёгкими…»

«Дмитрий подарил мне вчера духи, американские, Beautiful, – писала Танечка. Я читала её письмо в сквере Вивиани, рядом с самой древней акацией Парижа. – Приятные такие. Напиши, есть ли такие в Париже и сколько стоят, мне просто интересно».

Сначала Танечка вовсю наслаждалась идеальными, по её же собственному определению, отношениями, но потом, как любая женщина, начала размышлять, можно ли сделать их ещё лучше. Её мучительно интересовала семья Дмитрия, но он мало что рассказывал о жене и сыне. «Судя по всему, жена у него та ещё штучка, – писала Танечка, – за ним она, во всяком случае, совсем не следит». Ира и вправду никогда не заморачивалась Димкиным и Андрюшиным внешним видом. Брат покупал себе вещи сам – и выглядел как любой другой богач из девяностых: кожанка, золотая цепь на шее, саламандры, белые носки.

Они хорошо подходили друг другу – оба были весёлые, в меру легкомысленные, красивые. Новые знакомые принимали Дмитрия и Танечку за брата и сестру. «Вчера я видела у “Буревестника” Димку, – писала в Париж мама. – С девушкой. Высокая, довольно миленькая. Кого-то она мне сильно напомнила, наверное какую-то актрису. Как только вспомню, сразу напишу. Они меня не заметили, глядели только друг на друга. Не знаю, что будет, Ксана. Андрюшу очень жалко… Но я могу понять и Димку – Иры постоянно нет дома, а если вдруг приходит, то обязательно пьяная, с размазанным макияжем. У меня даже нет сил говорить, что я заранее знала, что этим всё кончится. Но ребёнок-то, ребёнок чем виноват?»

Дети не виноваты ни в чём, это правда. Вася не виновен в том, что заболел ДЦП, Андрюша – в том, что родился у Таракановой…

Я жила в Париже, когда Танечка забеременела. Врач из консультации на Белореченской спросила, какие у неё планы, и сестра искренне возмутилась, почему она задаёт такие странные вопросы. Разумеется, будет рожать!

– Я вам советую пройти консультацию у генетика на всякий случай, – сказала врач. Она была очень продвинутым для того времени специалистом. – Чтобы избежать неприятностей. Сейчас все так делают. Можно даже взять анализ у плода, чтобы исключить синдром Дауна. Некоторые ещё и пол ребёнка определяют, – зачем-то добавила врачиха, – хотя мы этого не одобряем.

Дмитрий к тому времени уже окончательно всё решил и готовился объявить Ире, что уходит. Мама в письмах сразу и переживала за Андрюшу, и радовалась за Димку, что у него «мозги встали на место». «Вот-вот познакомит меня со своей девушкой, её зовут Татьяна, это всё, что я знаю», – писала мама.

У меня зашевелилось внутри подозрение – возможно, именно так шевелился Димкин ребёнок в животе Танечки, когда ей делали новомодный генетический анализ. Но я опять не позволила себе об этом думать, а потом Танечка замолчала на несколько месяцев.

«Пока ты спишь, дерево растёт»

Париж, Екатеринбург, май – сентябрь 1999 г.

Старый дневник Ксаны

Не люблю слова partner, которым величают своих спутников англичане и американцы. Партнёр может быть в бизнесе. Лучше звучит «друг», ну или «возлюбленный», или даже просто «мой» (раньше эти «мой-моя» раздражали, а здесь и сейчас кажутся такими милыми, тёплыми: на расстоянии всё хорошеет). Это Людо вчера назвал меня своим партнёром, когда знакомил с друзьями из Англии.

Я так хочу домой, что в глазах темнеет, – до трясучки, до обморока. Мне всюду мерещится русская речь. В мыслях я лечу в Екатеринбург при первой же возможности: мне хочется повидать маму, потискать Андрюшу, разругаться с Княжной, посочувствовать Димке… Людо просит взять его с собой, но я всякий раз отказываюсь, почему-то не хочу знакомить Екатеринбург и родственников с моим «партнёром». Только представлю себе лицо Людо, когда он увидит Княжну, как мне дурно становится. Она совсем не просыхает, пьёт уже в открытую. Димка целыми днями где-то пропадает – то ли работает, то ли нет, мы не знаем. Они переехали наконец в свой новый дом в Цыганском посёлке, отпраздновали новоселье, завели собаку, немецкую овчарку по кличке Рэй, но друг с другом при этом почти не разговаривают: Ира лишь просит у Димки денег на выпивку, вот и всё общение.

Андрюша, можно сказать, живёт у мамы. Мама по привычке говорит «у нас». А ведь никаких «нас» уже давно нет: папа умер, Димка с Княжной переехали, я пытаюсь пустить корни во Франции, но они не слишком-то приживаются…

На днях в Париж приехал Йен, старый друг Людовика. Привёз с собой невесту Амалию. До обидного некрасивая и, как мне показалось, староватая девушка. По-французски она совсем не говорит и каждый раз, когда её о чём-то спрашивают, пугливо смотрит на Йена – ждёт, чтобы перевёл.

Мы ужинали сегодня у нас – Амалия хотела увидеть типичную парижскую квартиру и разглядывала все наши углы с жадным любопытством. Готовил Людо – на кухне он лучше, чем я. Он вообще во многом лучше. Если бы не… Ладно, не будем о грустном. Общая беседа за столом не ладилась, хотя Йен и я заполняли паузы не менее усердно, чем Людо и Амалия – свои желудки (у англичанки отменный аппетит). Йен рассказывал, что в Лондоне скоро возведут какой-то супернебоскрёб в виде корнишона (Людо уныло кивнул, Амалия насадила на вилку реальный корнишон).

Я поделилась с гостями грустным рассказом о главном событии прошлой недели – отпевании Ирены Христофоровны в храме Александра Невского на улице Дарю. Я всего лишь год работала у Ирены Христофоровны (если это можно, конечно, назвать работой), но мы с ней продолжали общаться и после того, как я стала преподавать в Сорбонне. Мы созванивались, трижды в год я её навещала, в последний раз мы ходили вместе на художественную выставку в Орсэ, посвящённую деревьям в изобразительном искусстве. Там было всё, что только можно себе представить, – от древа жизни до дерева Иуды, от Дафны до Бавкиды, от реалистических пейзажей до фантомных лесов, от Констебла до Рёскина (для полного счастья нам с Иреной Христофоровной не хватило только Шишкина с Левитаном, а мне, пожалуй, ещё и берёзок Грабаря).

Так странно было видеть Ирену Христофоровну в гробу… Как и в день похорон папы, я думала о том, что передо мной лишь пустая оболочка, сброшенный костюм, покинутое гнездо, не имеющее отношения к человеку, который когда-то всем этим пользовался.

В Орсэ была графическая работа английского художника, имени его я не запомнила, мы с Иреной Христофоровной простояли возле неё минут десять, не меньше. Старое дерево стоит, раскинув в стороны ветви, и вдоль ствола его тянется широкая трещина-впадина, которая расходится книзу как юбка.

«Ксеничка, смотри: так душа дерева покидает ствол», – сказала Ирена Христофоровна. А я в тот момент вспомнила давным-давно виденный триптих: в левой части обнажённая женщина лежит на лугу, средняя представляет её же, слегка поросшую травой и цветами, а на правой сохранились уже только очертания фигуры – женщину полностью поглотила природа, сделав частью пейзажа.

– Природа всегда побеждает, – кивнул Йен. Мы говорили по-английски из-за Амалии, поэтому рассказ этот отнял у меня довольно много сил. Амалия сморщила лоб в знак сочувствия и сказала:

– Очень важно, чтобы нашим близким были устроены хорошие похороны. Твоей подруге так повезло! – Угораздило же Йена выбрать себе такую невесту!

– «Если тебе нечем заняться, Джок, смотри на дерево, – процитировал Йен. – Пока ты спишь, Джок, дерево растёт».

– Ой, это откуда? – Я так обрадовалась этим словам, что машинально перешла на французский. Оказалось – Вальтер Скотт: Йен родом из Шотландии и знает его наизусть.

Сейчас мне кажется, что Йен и Амалия приходили к нам с единственной целью – чтобы донести до меня ту фразу о дереве. Теперь она крутится у меня в голове, как случайно подхваченная на бегу мелодия: «Пока ты спишь, дерево растёт». Пока я сплю – то есть живу здесь, в Париже, – где-то далеко от меня растёт моё деревце, Андрюша. Он ходит в школу и читает лучше всех в классе. Только вот книги выбирает какие-то странные – сказок не любит, фантастику презирает, Крапивина отверг. Читает страшилки, комиксы – Ира покупает ему всё, что он просит, не глядя ни на цену, ни на содержание. «Ты бы хоть через раз проверяла, что берёшь!» – разозлился Димка, отобрав у Андрюши книгу про знаменитых маньяков. Я потом нашла эту книжку в интернете и проверила по оглавлению – Тараканова там не было, но Чикатило имелся.

Мы с Людо собирались поехать в Швейцарию в конце лета или в сентябре. Андрюша когда услышал об этом по телефону, то попросил привезти ему «ножик с крестиком»: он видел такой у мальчика в школе.

Спустя четыре месяца

Андрюша очень расстроился, когда не обнаружил ножика в моём чемодане.

Мама говорит, в школе им не очень довольны, кроме беглого чтения Андрюша ни в чём особенно себя не проявляет. С одноклассниками не сближается, на уроках почти всегда «улетает», мечтает о чём-то постороннем.

Я хотела пойти в школу, чтобы самой поговорить с учительницей, но мама сказала – это лишнее, они и так постоянно на связи с Ольгой Геннадьевной.

– Ты лучше с братом поговори, – попросила мама. – Что-то с ним совсем неважно, Ксана. Я уж боюсь к нему лезть с расспросами, может, у тебя получится?

Димку за всю ту неделю я видела два раза. Он встречал меня в аэропорту – небритый, опухший, на висках фурункулы. Клюнул в щёку сухими губами – табаком от него несло так, что можно было получить свою порцию никотина, не закуривая. А вот машина у Димки была новая, какая-то модная, он слегка оживился, когда сел за руль.

Во второй раз мы встретились у мамы, за ужином. Она всё не оставит надежды собрать нашу недружную семью воедино – увы, такие ужины приносят не меньшее мучение, чем давешняя трапеза с британцами. Княжна только пьёт и ничего не ест, Димка срывается на Андрюше по любому поводу, мальчик огрызается или плачет, мама говорит, как радио, будто не слыша, что происходит вокруг, а я улыбаюсь через силу и сверлю взглядом часы. После ужина я увязалась за братом курить в подъезд. Ира уже давно сбежала – из-за стола и даже из дома – к каким-то подружкам. Димка курил, стряхивая пепел в окно, хотя между рамами стояла пепельница из консервной банки.

– Ну ты как вообще? – неловко начала я. Сложно разговаривать с родным человеком, который когда– то давно плевал тебе в кисель, ломал твоим куклам ноги и учил тебя собирать кубик Рубика, а теперь стал взрослым чужим мужчиной. И этот чужой поглотил нашего Димку, как пейзаж – ту обнажённую женщину с картинок…

– Да всё нормально. – Брат упорно не смотрел мне в глаза и стряхивал пепел, даже когда там нечего было стряхивать. Я докурила, бросив окурок в банку, а Димка тут же достал вторую сигарету. – По две теперь курю, – объяснил он.

– Как на работе? – Я до сих пор не знала, можно ли называть Димкину деятельность «работой».

– Нормально. – Димка начинал злиться.

А я, испугавшись, что он сейчас уйдёт, выпалила:

– Ты видел её после того случая?

– Кого? – Недоумение выглядело вполне искренним.

– Танечку. Ну то есть Таню.

Димка в первый раз за всю нашу «беседу» посмотрел мне в глаза, и это был мёртвый, ничего не выражающий взгляд.

– Нет. После того, как ты выражаешься, случая я её больше не видел.

Ответил, как учили в школе, – полным развёрнутым предложением. И снова замолчал и полез в карман уже за третьей сигаретой. А на лестничную клетку тем временем вышел Андрюша.

– Закрой дверь! – заорал Димка, и Андрюша привычно затрясся:

– Это не я, это бабушка зовёт торт есть…

– Скажи бабушке, мы скоро придём, – вмешалась я. Мне страшно хотелось ответить брату той же грубостью, заступиться за Андрюшу, но я понимала – нельзя. Я чувствовала: он прямо сейчас скажет мне что-то важное, и я ни в коем случае не должна его прерывать.

– Это он во всём виноват, – проговорил брат, разминая несчастную сигарету так, что она начала скрипеть под его пальцами.

– Андрюша?!

– Да при чём тут этот? Нет. Отец.

– Никто здесь не виноват, Димка, – заторопилась я. – Кто мог знать, что вы встретитесь и полюбите друг друга?

– Если бы не отец, её бы не было. – Он упрямо стоял на своём. – Если бы её не было, я мог бы жить дальше даже в таких условиях (он махнул рукой в сторону квартиры, где давно не жил, но я поняла, что он имеет в виду). – А теперь я знаю, как могло бы всё быть. Знаю, что такое быть счастливым, любимым. Помню, как был им. И что толку?

Он помолчал с полминуты, выбросил растерзанную сигарету и тут же начал истязать новую.

– У неё больше не будет детей, знаешь?

Я знала. Танечка начала писать мне спустя полгода после искусственного прерывания беременности. Когда Дмитрий забирал её из больницы, там была Александра Петровна – вот она-то с первой же минуты поняла, кем он приходится дочери…

– А у меня не будет… ничего, – сказал брат и снова взглянул на меня своими мёртвыми глазами.

Обычно я пью немного, Людо даже считает меня трезвенницей, потому что я не всегда составляю ему компанию за бутылкой. Но в тот вечер я пила бокал за бокалом, так что мама начала хмуриться:

– Мне достаточно пьющей невестки! Остановись уже, Ксана.

Но я, честно, не могла остановиться. В конце концов Димка буквально за руку увёл меня из маминой квартиры в Цыганский посёлок – и я как по волшебству перенеслась из-за одного стола за другой. Андрюша увязался вместе с нами.

Там, в большом светлом зале, орала музыка, а за столом сидели пьяная Княжна и совершенно трезвая Танечка.

– Сюрприз! – сказала сестра, подбегая ко мне и целуя в обе щеки. Потом она, как могла небрежно, протянула руку Димке: – Здравствуй, братик.

Рука её сильно тряслась.

Голодный август, сытый сентябрь

Петроград, ноябрь 1915 г.

Прежде в моём дневнике не случалось таких длительных разрывов между годами… Даже захотелось поставить отточие, будто бы точки лучше слов смогут передать невысказанное, но пережитое. Я всё ещё думаю, что в дневниках следует быть откровенной до той степени, какая мне доступна, но размышляю порой и о том, что рано или поздно до них доберутся ребячьи ручки. Хочу ли я, чтобы дети узнали меня в этих строках такой, какая я там представала изо дня в день? Не знаю.

Правдиво говоря, размышлять мне особенно некогда, да и времени записывать впечатления жизни совершенно не имеется. Это роскошь для богатых – вести дневник, вот что я теперь думаю!

Ну так что ж, Ксения Михайловна, побудем хоть нынче богатыми! У меня целый свободный час: Костя в кои-то веки сам увёл детей на прогулку. Юля, его любимица, там, верно, верховодит: она прехорошенькая, но с гонором совершенно польским! У нас уже четверо детей, и к лету я жду пятого, мечтая о дочери. Костя, Миша, Юля, Андрюша… Мишу назвали в честь моего отца, Юлю – в честь мамы. Новорожденную дочку Костя хочет назвать Марией – это по его матери. А если мальчик, то, верно, Алексей – по имени моего брата Лёли.

На сей раз беременность легче прежних, но питание у меня, как и у всей семьи, недостаточно обильное. Господи, как же устала я от вечных размышлений о том, как прокормить детей! Живём бедно, питаемся скудно, добрую пару обуви я уж и забыла когда имела. Ощущаю материально, как от меня отходят силы и молодость… Хорошо ещё, что Лёву и Глеба в 1911-м увезли в Пермь. Я с ними едва управлялась: все мои желания устроить дружную семью пока что терпят крах. Единственное, что соблюдаю неукоснительно, это чтобы летом мы нанимали дачу: даже теперь, когда война. Платила за дачу обыкновенно уроками, так как у Кости средств на летний отдых нет, как нет и времени – всё занимает наука.

В этом году мы жили в Тверской губернии, я дала очень хорошее объявление и нашла много уроков музыки и французского языка в обмен на жильё, так что август оказался голодный, зато сентябрь – сытый.

Переболели малярией, я и Миша. Он мальчик нежный, робкий, с прекрасной музыкальной одарённостью. Я его начну вскоре учить музыке. У Андрея совершенно другой характер, он сильный, уверенный в себе маленький мужичок. Да, хоть и маленькие дети, но уже видны большие отличия меж ними. Цика, любимец мой, старается помочь всем, чем может, – смотрит за братьями и сестрой, порой отказывается от своей порции каши, чтобы «мама поела». Стоит большого труда убедить его, что мама не голодная! Тем более что это не так. Вот и теперь еле терплю голод, право, лучше не думать о еде вовсе – это как с водой, начнёшь думать про жажду и тут же будешь от неё страдать.

Евгения, как заверяет мама, вновь в Варшаве, хотя последнее открытое письмо от неё прибыло из Вильно, отправлено ещё до прихода немцев. Открытка с эффектным подкрашенным рисунком. Писано по-французски, чтобы Костя не разобрал, по всей видимости. К чему такие тайны? Сообщила буквально между строк, что вышла замуж, но кто её супруг, хотя бы поляк он или русский, не сообщила. Типическая Евгения: J’y suis, j’y reste![39] Всё позирует, всё шикарит. Лёля, как только объявили мобилизацию, отправился в военный комитет, но его здоровье сочли неподходящим и, более того, рекомендовали срочное лечение в госпитале. Одна операция уже прошла, и вот, говорят, снова надо резаться.

Я же чем дальше, тем больше чувствую себя как если бы выключенной из моей прежней семейной жизни и оторванной от целого мира. Даже сводки военные, которые Костя отслеживает с бдительностью, свойственной в целом всем мужчинам, оставляют меня постыдно равнодушною. Я надеюсь, как все, на генерала Алексеева, но веду при этом свою собственную войну – не с Германией, а с нищетой, голодом, постоянным стыдом, что всё устраиваю для своей семьи не так, как должно. Конечно, дети меня не упрекают, они ещё слишком малы, чтобы понимать – мать их, и то верно, не самая ловкая хозяйка, – а вот Костя раздражается оттого, что я проявляю неумелость. «Дворяночка», – говорит он в лучшем случае, а в худшем… Не стану теперь об этом.

Он мне припоминает часто историю с гусем, и вправду позорную. Это было уж давно – я хотела поразить его вкусным ужином и купила на рынке гуся. Мне никто не объяснял, что гуся надо потрошить, прежде чем готовить, – я уверена была, что на рынках их сразу дают потрошёными. Вот и запекла его в печи, как был, целиком.

– Ладно хоть без перьев! – смеялся Костя, но за смехом этим сквозило раздражение, я его чувствовала не хуже, чем запах, который всё никак не уходил с кухни… Мне и теперь о том постыдно вспомнить.

Порою думаю, что живу как будто не свою жизнь. Кажется, что моя истинная проходит тем же временем с кем-то иным, да вот хотя бы с Рудницкой, соученицей по Бестужевским курсам. Она-то, верно, выучилась, сделала себе карьеру, хоть и была, по общему мнению, средних способностей…

Ну так что ж! Зато Ксения Михайловна мечтала о настоящей любви – и получила даже больше того, о чём грезила. Погодите, Костя ещё пробьётся в своей науке, сделает имя! А там и я вернусь к своему учению. Пока что сил на него не остаётся: вечером валюсь в кровать, как срубленное дерево, а наутро просыпаюсь оттого, что в голове бродят упоминания несделанных дел.

В Петрограде (никак не привыкну так его называть!) все госпитали заняты ранеными, их всё больше и больше. В деревнях – беженцы, они дают такие страшные сведения, что поневоле сравниваешь свою жизнь с их бездольем и чувствуешь себя виноватой за относительное благополучие. У нас в Петрограде даже продолжается культурная жизнь – многие наряжаются, ходят в синематограф и театр. И здесь же, на той самой стороне улицы, – бедные покалеченные солдатики…

Я не верю (и Костя не верит), что Петроград сдадут немцам! В газете были недавно такие слова, что русские не сдаются – эти слова вызвали какой-то яростный отклик в моём сердце.

Что-то подзадержались мои гуляки! Пойду выглядывать их на улицу.

С богом, милый дневничок. Не знаю, скоро ль снова свидимся.

Последний мой

Париж, февраль 2018 г.

Надо признать очевидное – это мой последний Париж. Я никогда больше сюда не вернусь, просто не смогу себе такое позволить. Что ж, для тех, кто не живёт здесь постоянно, один из «Парижей» рано или поздно окажется последним. Видимо, пришло моё время. Почти пять лет я провела тут в своих счастливых девяностых, и никто кроме мамы не сомневался, что я останусь в Париже навсегда. «Дура, что ли?» – даже Княжну удивило моё возвращение: она искренне считала, что, похоронив Димку, я снова вернусь в «свою Францию». «Я молю, как жалости и милости, Франция, твоей земли и жимолости…»

Но я тогда осталась в Екатеринбурге. Слишком тяжёлой была моя тоска по дому, особенно трудно переносимая в бесснежные и дождливые парижские зимы. Мы страшно ругались с Людо зимой и летом, весной и осенью. Нам нужно было что-то менять, совершать какие-то действия, которых каждый ждал друг от друга и не решался, сомневаясь: а тот ли это человек, которого я хочу видеть рядом с собой каждый день до скончания века? Что касается меня, я давным-давно убедилась: не тот. А Людо, видимо, на что-то надеялся, хотя его родители (особенно мама) терпеть меня не могли. В Цюрих мы тогда поехали, как я сейчас думаю, по инерции: давно собирались, планировали и поехали. Не отменять же! Начали ругаться ещё на вокзале, продолжили в поезде. Я курила не переставая, пыталась читать Фриша, а Людо придирался к каждой мелочи, в вагоне-ресторане закатил истерику и в конце концов остался в Цюрихе, а я вернулась вечерним поездом в Париж и собрала его вещи. Оставила их у консьержки и поехала на кладбище к Ирене Христофоровне.

Квартиру снимала я, так что стыдно мне не было. И я уже твёрдо решила, что до осени уеду домой, в свой непригожий, но такой любимый город. Людо, когда вернулся из Цюриха, пытался меня вернуть, но делал это несколько вяло, как будто из вежливости. Я не откликалась на его сдержанные призывы: уж что я умею делать очень хорошо, так это пропадать из виду, растворяться в воздухе, быть совершенно незаметной. Я горжусь этой способностью, думаю, это одно из важнейших достижений моей жизни и жизни вообще – быть незаметной, уметь сливаться с пейзажем…

Дело ведь не в том, что это мой последний Париж, а в том, что я потеряла работу. И как теперь жить, как выплатить остаток Долга? Последний транш, за Свету и Васю, Изабель проведёт в конце месяца, и всё: зубы на полку. Мамину пенсию и Андрюшино пособие мы проедаем, из этих же денег платим коммуналку. Лекарства Андрюшины раньше оплачивала Танечка: тогда она считала, что хотя бы таким образом может «смягчить нанесённый ею вред», но это давно в прошлом.

Мама, слава богу, не знает, какую роль сыграла старшая папина дочь во всей этой истории. Она думает, что Димка расстался с какой-то Таней по причине, о которой не хочет говорить. Мама очень переживала их расставание, даже не писала мне сколько-то времени. Письмо, которое я получила от неё после долгого перерыва, было пронизано обидой на Димку – каждое слово сочилось ею: «Я всего лишь хотела ему по-матерински посоветовать, чтобы он ещё раз хорошо всё обдумал, но он так рявкнул на меня, Ксана, что я теперь, клянусь, рта не раскрою! Где это слыхано, чтобы сын с матерью разговаривал в таком тоне!» Бедная мама! Если бы она знала, что пришлось пережить Димке, то не сердилась бы за грубый тон… Бедный мой брат…

И, разумеется, бедная Танечка. Ей тогда пришлось, наверное, хуже всех, но она опомнилась и пришла в себя быстрее Димки. Начала встречаться с каким-то парнем из арха, потом устроилась в коммерческий банк, сразу же на хорошую должность. Получала какую-то невообразимую зарплату. Путешествовала – однажды приехала в Париж на несколько дней, но мы с Людовиком как раз в то время были в Бретани.

Я до сих пор не могу понять, что заставило Танечку прийти в Цыганский посёлок и сделать то, что она сделала. Я её спрашивала, но она только плакала и оправдывалась. Возможно, ей было слишком больно – никакими деньгами, успехами на работе и путешествиями исцелить эту рану нельзя. Вот Танечка и решила поделиться своей болью – как другие делятся радостью.

– …А ты, наверное, Андрюша? – оживлённо спросила Танечка, глядя на мальчика с таким таинственным видом, как будто она добрая фея и внезапно принесла ему подарок. – Когда ты был совсем маленький, мы с тобой часто виделись и даже гуляли вместе в Зелёной роще, но ты этого, конечно, не помнишь.

– Не помню, – осторожно сказал мальчик.

– Мама говорит, ты любишь читать? – продолжала Танечка, а мы с Димкой, остолбенев, всё ещё молчали, не понимая, куда она клонит. У меня в таких ситуациях замедленная реакция – я понимала, что должна что-то сделать: увести Андрюшу, вытащить сестру из комнаты за руку, – но вместо этого я глупо стояла и смотрела то на Княжну, которая, довольно ухмыляясь, закуривала, то на Танечку, упорно отводившую от меня взгляд. Как она попала в дом к брату, было легко догадаться: Княжна в последнее время пускала сюда всех, кто имел при себе бутылку и желание выпить. Даже Рэй, их пёс, не терпевший, как многие собаки, алкоголиков, в конце концов смирился. За столом в доме брата можно было встретить и бомжей, и цыган, и, как выяснилось, даже Танечку. – Сказки любишь? – спросила она Андрюшу.

– Не особо, – честно ответил он. – Мне больше нравится про маньяков, про разные преступления, но папа не разрешает.

– Про маньяков? – Танечка расхохоталась, и Княжна, как ни странно, тоже. – И я люблю такие книжки. Особенно если они основаны на реальных событиях.

– Прекрати! – Димка схватил Танечку за руку и, кажется, сделал ей больно, но она, вырвав руку, сказала:

– Ты, Андрюша, обязательно попроси у папы, пусть расскажет о твоём дедушке, Виталии Николаевиче Тараканове! Вот это был настоящий маньяк!

– Мой дедушка? – Андрюша, повернувшись ко мне, ждал ответа. Отца он уж слишком боялся…

– Твой дедушка, – голос пьяной Княжны заплетался, – был хороший человек, просто… – Она не нашла слов и махнула рукою, смирившись.

– Да, это был очень хороший человек, – подхватила Танечка, используя на полную катушку всё своё трезвое преимущество. – Он убил десять женщин, задушил и изнасиловал уже мёртвыми.

– Таня! – крикнул Димка. Он тоже был, мягко говоря, нетрезвым, все мы в тот вечер изрядно выпили (хотя из меня алкоголь улетучился, как только я увидела сестру).

Брат ударил её по щеке со всей силы, в глазах Танечки блеснули злые слёзы, Андрюша заплакал, а я зачем-то сказала вслух:

– Не десять, а восемь их было, Андрюша. Восемь…

Перемена судьбы

Поезд Петроград – Екатеринбург, июнь 1916 г.

«Всегда жду тебя дома», – сказала мне накануне отъезда мама. Провожать нас на станцию она не поехала, был только Лёля, словно отбывавший повинность и откланявшийся с облегчением задолго до свистка. Странно, что я не чувствую вовсе никакой обиды. Только часть моя отмечает холодность брата, к коей, впрочем, я привычна с детства.

В моей семье, клянусь тебе, дневник, всё будет иначе. Мои дети станут поддерживать друг друга, меж ними будет царить крепкое чувство взаимной дружбы, уважения и восхищения друг другом! А мамина речь меня б даже растрогала, кабы не вот это сознательно выпяченное вперёд слово «тебя». Меня она, так следует, ждёт всегда в Петрограде, а детей и Костю – нет.

Я промолчала, но слёзы на глаза навернулись – мама, верно, подумала, что это по причине расставания.

– Хоть бы на время тебя оставил в покое. – Она глядела на грудную Машу с каким-то осуждением.

Как же быстро мама забыла собственную молодость, если произносит такое! С годами люди становятся совершенно неделикатными… Право, я даже рада, что уезжаю – жизнь в Екатеринбурге выглядит отсюда весьма туманной, но и вести в Петрограде полуголодное существование, иметь скудное питание детям да ещё и нанимать всякий раз с мучением квартиру больше нет сил! На Урале живёт сестра Кости Мария Константиновна с семьёю. Там будут хотя бы стены, а коли повезёт, так и поддержка, семейная дружба. Я заранее люблю Марию Константиновну – благодарна за согласие на наш переезд.

Костя всячески старается утешить меня в разочарованиях: главное из них связано с его постоянным отсутствием, а другое – с тем, что я не окончила курсов и никогда уж, верно, не смогу возобновить своих штудий. Каждый день мой порван, как на тряпки, по минуточкам, поделён между Костей, Юлей, Андреем, Мишей и маленькой Машей, которая красотой своей не уступает сестре. Она младенец, но уже виден характер – спокойный и сдержанный, долматовский. Никаких лёвшинских заскоков я в Маше не вижу, как не вижу и Костиной порывистости, постоянного нервного возбуждения. Косте вечно нужно спешить: я вижу по его глазам, как он тяготится пребыванием дома, хоть и скрывает это от меня.

Поезда нынче ходят с большими опозданиями, расписание не соблюдается вовсе. Если даже у вас имеется билет в определённый вагон определённого поезда, это отнюдь не означает, что сей поезд будет подан и вы сможете занять своё место. Всё определяется законами военного времени, и если идёт, к примеру, эшелон с ранеными (а их всё больше!), то гражданские поезда останавливают. Места, вами выкупленные, могут быть заняты случайными гражданами, на станциях сидят бездомные, нищие, беженцы. Я слыхала от соседки, что многие советуют использовать перед тем, как войти в вокзал, предохранительную жидкость от сыпнотифозных вшей. И она же сказывала, будто вшей этих продают на рынке с дурными целями: немыслимо! Общая картина упадка рисуется невероятно чётко. Прав Костя: зданию империи не устоять, оно будет обрушено… Вот только бы нас не погребло под «обломками самовластья»…

За окнами темно, а я б хотела видеть перемену пейзажа. Столько раз Костя говорил мне о красоте уральских мест, что я вообразила себе этот край как самую дивную страну… Возможно, даже превосходящую собой Швейцарию, которая спустя столько лет обратилась в моих воспоминаниях какой-то идеальной местностью. Когда мне бывает невыносимо трудно (а это случается чаще и чаще), я закрываю глаза на миг и словно бы снова иду по улице Флёретт…

Этот наш исход на Урал – первое моё после Баку путешествие. Нельзя же считать путешествиями ежегодные мытарства с отъездом на дачу! Костя, тот ездит беспрерывно, несмотря на войну (он не подлежит призыву по причине серьёзности своих научных занятий). Утешая меня, Костя сказал однажды: «Не всё у человека сбывается, о чём мечтает. Вот я сдал в девятьсот тринадцатом экзамены на степень магистра, а диссертации магистерской не составил!»

Это он сказал человеку, который даже курсов не кончил. Хорошенько утешил!

Он мечтает о диссертации, но его бросает из одной темы к другой, как по волнам несётся мой Костя! Сейсмология, которой грезил и, кажется, одной только ею жил в Баку, забыта в пользу минералогии. Радиоактивные минералы, их исследование – за этим, говорит Костя, будущее. Его пригласили в Академию наук, ещё когда он занимался нарушенной кристаллизацией, и там Костя свёл знакомства с академиком Вернадским и профессором Ферсманом. О каждом из них он говорит, горячо восторгаясь, особенно его восхищает гениальная прозорливость Вернадского. Тот считает, что прямо теперь русская геологическая наука совершает большой рывок, что атомная энергия и её радиоактивность немыслимо переменит человеческую жизнь, и для того убедил Академию открыть Радиевую комиссию для изучения редких минералов, которые находятся в обычных гранитах. А Костя был принят к работе в той комиссии минералогом. Несколько лет подряд ездил в Забайкалье, на Борщовочный кряж, изучая золотоносные россыпи, на Урале посещал Новотроицкие промыслы, обнажения реки Чусовой, каменоломни и медные шурфы в Богословском горном округе.

Посещал ли Костя Мотовилиху, и как его встретили, мне о том никто не докладывал. И от Лёвы с Глебом давно нет весточки, а ведь «тётя Ксеня» полюбила их вопреки всему и скучает…

О разводе с Клавдией теперь даже не заговаривают, как и о том, чтобы оформить брак со мной. К чему, считает Костя, в эти сложные годы ещё усугублять положение? Ты и так жена мне, говорит он, запись в церковной книге здесь ничего не изменит… Но разве детям не важно будет знать впоследствии, что отец и мать их жили законным браком? Пока что я решила оставить эти разговоры до скончания войны. А что решил Костя, не знаю.

Учусь радоваться небольшим частицам счастия – вот как этому скупому фрагменту света, который озаряет страницы моего дневника. Как этому тихому часу, когда всё моё семейство сладко спит под мерный стук колёс…

Луна в небесах – словно серебряная печать.

Часть четвёртая

Необщий знаменатель

Я вовсе не сравниваю жизнь моих дядей и тёток по матери с метеорами, и всё же траектория их жизни кое-чему меня учит. Само собой, я не нашла у этих людей общих со мной знаменателей, которых искала. Иногда мне казалось, что я обнаруживаю какое-то сходство, но стоило мне попытаться точнее его определить, оно истончалось и становилось просто тем подобием, какое можно уловить между всеми живыми созданиями, когда-либо существовавшими на земле. Спешу заметить на будущее, что изучение отцовской родни в этом отношении дало мне не больше. Как и всегда, наверх всплывает только чувство бесконечной жалости к нашему ничтожеству и, вопреки ему, уважение и любопытство к хрупким и сложным структурам, которые как бы на сваях водружены над бездной, и каждая из которых чем-то отличается от других.

Маргерит Юрсенар. «Блаженной памяти» (перевод Ю. Яхниной)

«Дерево гласных»

Екатеринбург, январь 2000 г.

Старый дневник Ксаны

«Ксана, обещай, что ты никогда с собой ничего не сделаешь», – сказала мама после Димкиной смерти. Я обещала – и знаю, что сдержу слово. Мне никогда не хватит мужества пойти на самоубийство. И даже если бы я всё-таки нашла в себе силы, то никогда не смогла бы уйти так, как это сделал брат, – не оставив родным даже записки! Мы с Княжной обыскали весь дом, но нашли только её же старую заначку, полбутылки водки, которую Ира тут же оприходовала. Дневников брат, разумеется, не вёл (а я на это втайне всё же надеялась).

Я позвонила Танечке, когда вернулась домой из Цыганского посёлка. Вначале приезжала скорая, чтобы зафиксировать факт смерти, потом милиция (миловидная полноватая женщина в форме сказала со слезой в голосе: «Господи! Ну такому красавцу зачем не жилось?» – и это были самые правильные слова из всех, произнесённых в тот вечер), последними прибыли люди из похоронного бюро. Димку увезли в морг после полуночи, брату предстояло лежать там вместе с другими телами – голыми, каждый с биркой на большом пальце ноги.

Маму я в ту ночь заставила принять снотворное, и она всё-таки уснула. Андрюша крепко спал безо всяких снотворных. Княжна сказала, что вернётся утром (вернулась только через день, зато на похоронах была почти трезвая, держалась молодцом). Я же отлично понимала, что не усну. Ходила курить на лестницу каждые полчаса, смотрела на консервную банку, где всё ещё лежали Димкины окурки, и думала о том, что в предсмертных записках иногда нет нужды. Всё и так ясно. Брат попал в такой жизненный тупик, откуда, как ни изворачивайся, не было выхода. Он ведь ещё и деньги все свои немалые потерял в этот год – тогда мы об этом не знали. Вложился в какое-то сомнительное дело, занял у «своих» под проценты… И тут ещё Танечка. И Княжна. И Андрюша, который после Танечкиного выступления весь затих, ушёл куда-то глубоко внутрь себя. Перестал учиться, дома целыми днями лежал на кровати, подбрасывая карандаш. Карандаши валялись у нас в доме повсюду, даже в стиральной машине.

Я страшно злилась на Танечку и всё это время не общалась с ней. Вешала трубку, когда она звонила. Рвала её письма не читая (они были толстые, рвались с трудом). Как можно было не пожалеть ребёнка? Пусть даже ты обвиняешь во всех своих бедах его родителей. Я злилась на неё, но всё-таки позвонила ей в ту ночь, когда повсюду пахло яблоками.

Рассказала обо всём коротко, в нескольких словах. Обо всём по-настоящему важном можно сказать коротко, в нескольких словах. Танечка начала плакать, почему-то плакала она басом, на низких тонах, и всё время повторяла, как заведённая:

– Не может быть! Не может быть!

Потом как-то резко успокоилась, сказала:

– Ты, конечно, считаешь, что всё это из-за меня! – Она вновь хотела говорить только о себе. И в глубине души действительно хотела, чтобы это было из-за неё.

Танечке нужно было избавиться от своей боли, я это понимаю. Она не соображала, что творит, – многие девушки, даже те, что уже пережили аборт и имеют хорошую ставку в банке, считают, что любое ошибочное действие может быть отменено, что при условии искреннего раскаяния тебя обязательно простят, обнимут и позволят жить дальше. Но её – не простили. И боли не убавилось: напротив, лишь прибыло – теперь она подкармливалась чувством вины, которое обвивалось вокруг, как плющ вьётся вокруг какой-нибудь несчастной крушины, отбирая энергию и жизненные соки. Я спросила Танечку: «Зачем ты это сделала?» Она ответила: «Да просто я не знала, как мне жить дальше. Думала целыми днями, что Андрюша жив-здоров, тогда как моему сыну даже не позволили родиться».

На Димкиных похоронах было много народу, но Танечка, конечно, не приехала. Место для могилы рядом с храмом выделили по блату, этим ведал Димкин «шеф» Максим Владимирович: я видела его впервые в жизни, и он показался мне как будто вырубленным из цельного куска древесины. Неподвижное морщинистое лицо – практически кора дерева. Он обнял нас всех по очереди – маму, Княжну, меня и Андрюшу, который в тот день вёл себя просто невозможно: прятался за соснами, отказывался подойти проститься с папой, потом я, к ужасу своему, заметила, что он поднял с земли окурок и сунул его в рот.

Максим Владимирович и другие Димкины коллеги (все с бритыми загривками, все в коже, а один с изумрудом на шее) были похожи на стаю особо крупных ворон, окруживших свежую могилу. Когда они снялись с места, отказавшись ехать на поминки, и пошли к своим машинам (тоже, разумеется, чёрным), Максим Владимирович остановился рядом с Княжной и сказал ей что-то на ухо.

– Не поняла? – довольно громко переспросила Ира.

– Да всё ты поняла, – устало ответил Максим Владимирович. – Я не дерево бесчувственное, дам тебе месяц на всё про всё. А потом – не обижайся, если что.

«Деревья вовсе не бесчувственные!» – воскликнула бы в этом месте мама, но мама, к счастью, этого диалога не слышала. Ира объявила нам, что придётся продавать дом, иначе не расплатиться с Димкиными долгами. Машину продали первым делом, всё равно ни у кого из нас не было прав.

– Переезжай к нам, – сказала мама, но Княжна отказалась решительно. Сказала, будет снимать квартиру.

– Ну хотя бы Андрюша пусть пока у нас поживёт, – уговаривала мама, но Ира была непреклонна: спасибо, тётя Вера, мы как-нибудь сами.

Она действительно сняла квартиру где-то у автовокзала. И мы теперь её почти не видим и Андрюшу, к несчастью, тоже…

– Я обо всём позабочусь, – сказала мне на днях Танечка. – Помогу продать дом, буду помогать мальчику (она теперь зовёт Андрюшу только так – «мальчик»)… Ты не представляешь, Ксана, как мне сейчас тяжело. – Она сморщилась, заплакала, а я вдруг подумала: как же они похожи с Димкой, неужели мама не заметила этого, когда видела их вместе у «Буревестника»? Думала про какую-то актрису…

Танечка шмыгнула носом и продолжила:

– Я сделаю это в память о нём. Так что можешь спокойно возвращаться в свой Париж, я обо всём позабочусь, обещаю.

Но я совсем не хочу возвращаться в Париж. Хотя Людо и пишет мне почти каждый день по интернету. В декабре у них прошёл жуткий шторм «Лотар», когда несколько тысяч деревьев было вырвано с корнем – особенно пострадали Булонский лес и парк в Версале. И даже столетние деревья на Марсовом поле, пережившие две войны, не устояли… В память об этом в Тюильри поставили скульптуру какого-то итальянского художника, она называется Arbre des voyelles, «Дерево гласных». Каждый корень этого скульптурного дерева напоминает одну из французских гласных – Людо говорит, что это отсылка к Рембо. Его письма ко мне похожи на информационные заметки. Не думаю, что он очень-то скучает.

И ещё я думаю, что Ирена Христофоровна очень расстроилась бы, узнав про шторм «Лотар». Но она о нём уже никогда не узнает, как и я никогда не вернусь в Париж – и не увижу «Дерево гласных».

Цветок крапивы

Екатеринбург, июнь 1918 г.

Иные деревья вначале выпускают цветы и лишь затем – листья. Хотела б я знать, больно ли дереву, если срывают лист, – похоже, как если у человека дёрнули волос? Отрубленная ветвь – та, верно, доставляет дереву большое страдание; что же до тех выкорчеванных с корнем, могучих некогда стволов, коих я насмотрелась в изобилии здесь, на Урале, то они выглядят совсем как мёртвые люди.

Первый раз в это страшное лето открыла дневник, и сама теперь боюсь тех слов, что будут сейчас написаны. Маша, моя красавица Маша умерла три месяца назад из-за недогляда няньки. Ей кончался второй год…

В доме на улице Кузнечной, где хозяйничают Козловы – моя золовка Мария Константиновна и её муж Семён Яковлевич, бывший архивариус, мне сразу стало тяжко: только увидала тот дом, так сразу и поняла, что не хочу здесь оставаться даже на миг и что останусь – на многие годы. Сказанное могу соотнести и со всем Екатеринбургом – о, что это за место! Мостовых, можно сказать, нет, под ногами летом у вас пыль, а весной и осенью – раскисшая грязь (местные называют сие «чача»). Хорошо убитой дорожки не сыскать – всё заросло травой, которую никто не убирает. Только зимой здесь является воздух и можно ходить по улице, не боясь упасть в какую лужу или задохнуться пылью. Но вот беда: зимою настают такие морозы, что лишний шаг из дому не сделаешь…

У родственников своих четверо детей (в точности как теперь у нас) – три сына и дочь Надежда, тремя годами старше Юли. Дети у Козловых довольно злые, наших ребят то и дело обижают, а я не всегда имею время вступиться – прислуги здесь нет, и мне даже беременной приходится топить печку и выполнять иные работы, для которых в Петрограде обыкновенно нанимали прислугу. Но я настояла, чтобы Костя непременно взял Маше няню, и как же теперь в том раскаиваюсь…

С виду та Дарья показалась умелой, опытной. Сказала, у ней своих пятеро и ещё она вырастила девочку покойной сестры. Ни я, ни тем более Костя не заметили очевидных, как я теперь думаю, признаков алкоголической болезни. Она ушла в кабак, оставив мою Машу одну на дворе. Я в то время водила мальчиков в экскурсию – мы собирали в лесу «минералы», чтобы обрадовать папу. Юля осталась на Кузнечной для игры с Надей, из которой ничего не вышло: девочки плохо ладят, каждая сидела на своей половине. Козловых в доме не было. И никто не видел, никто не слышал, как Маша упала, ударившись головой…

Когда мы вернулись, она была ещё тёплою… Миша так плакал! Цика обнимал меня, Андрюша тоже. Костя в те дни был как раз в Петрограде, обрабатывал забайкальские материалы, писал брошюру о монацитах. Дарья вернулась ввечеру пьяная и требовала отдать ей младенца, Цика бросился на неё с кулаками…

Страну всё это время лихорадило: царя сбросили, пришли новые порядки, настали новые и для науки, как считает Костя, лучшие времена. Кое-кто, впрочем, думает иначе: утверждает, что старый порядок вернётся. Называют имена: Колчак, Деникин, Врангель. Про Деникина я, услышав, вздрогнула: неужто тот самый Антон, которого школил мой отец? Но, верно, однофамилец. Машу схоронили до Костиного возвращения, а он привёз ей из Петрограда гостинцы: Маша ведь уже понимала многое, улыбалась, всегда узнавала папеньку.

Костя, узнав, плакал о Маше, но тем же вечером перевёл разговор на свои научные темы, просил проверить для него французские термины. Меня это неприятно поразило: способности к моментальному душевному восстановлению я сама не имею и воспринимаю её в других как некий изъян. Я и рада была тому, что Костя быстро успокоился (гостинчик Машин был передан Андрюше), и в то же время сердилась на него за то, что не забыл попросить за ужином зубчиков чесноку, и за то, что смеялся о чём-то с сестрой, и что уснул в тот вечер быстро, едва коснувшись подушки головою. Я же всё ворочалась и, так не сумев заснуть, перешла в детскую комнату и улеглась рядом с Цикой.

Страшные мысли приходят в бессонный ум – я вдруг поняла, что всех детей любят по-разному и что смерть их тоже переживают по-разному. Я любила Цику, Юлю, Мишу, Андрюшу и Машу настоящей материнской любовью, но она в каждом случае отлична. Самым трудным было бы потерять мне Цику, я б от такой потери никогда не опомнилась. Думала я всё это, крестилась, как никогда прежде (откуда сие взялось? Не иначе из раннего детства), и так крепко обняла Цику, что он пробудился. Нахмурился, но, увидев меня, тут же весь просветлел и заснул.

Порой мне кажется, один Цика в целом свете меня и любит, хоть это неверно: Костя не давал мне поводов сомневаться в его любви. «Ревновать имеешь право лишь к монацитам», – сказал он как-то раз… Те ночные, страшные мысли я отогнала прочь лишь под утро, но они порой возвращаются. Потеряв Машу, я сутки не могла спать, не могла есть – и плакать тоже не могла, всего лишь сидела на своей постели, а дети трясли меня за руки, чтобы вставала. Потом, конечно, жизнь взяла своё: увидела дырку на чулках у Цики, услышала, как Юля бранится с Надей… Почувствовала себя как если бы каким-то механизмом, который вдруг вышел из строя, а от того механизма зависят другие. Ходила вначале как будто чужими ногами, бралась за всё чужими руками – и видела их тоже как чужие: бледные маленькие руки, ногти в пятнышках от малокровия и скудной еды. Еду заставляла себя принимать как лекарство: порою по часу сглотнуть не могла.

Написала маме, ответа не было долго: почта работает весьма скверно. Когда пришёл наконец конверт из Петрограда, я была с виду почти прежняя. Мама писала, что нет для женщины большего испытания, чем утратить дитя, и что редко какая женщина не переживает этого в своей замужней (она подчеркнула это слово, надеюсь, по чистой случайности) жизни. Ведь и у меня тоже были братья до Лёли, напомнила мать, они ушли в раннем возрасте, оставаясь незабвенными. «Сильнее всего я боялась забыть их голоса, – добавила мать, а напоследок в письме было сказано: – Я это пережила, и ты переживёшь».

А я, верно, ничуть не менее холодна, чем Костя в тот день, раз уж думаю после гибели ребёнка о собственной жизни и дозволяю себе беспокоиться, к примеру, о том, что волосы мои стали сильно седеть и выпадают порой целыми пучками. На свету в зеркале видны морщины под глазами и от носа к губам лежат складки, точь-в-точь как у моей матери. Но я ведь ещё вовсе не стара. Это, верно, беременность – шестая по счёту – добавляет мне лет.

Зато Евгения, как пишет мама, о детях даже не мыслит и над моими «материнскими доблестями» трунит изрядно. А ведь я не просила критиковать! Я б снесла полное молчание, как от брата, легче, чем иронию сестры, которую она вкладывает в конверты в Варшаве и отправляет в Петроград с оказией, а потом уж она via мама летит на Урал, чтоб выпасть мне в руки и жалить змеёй.

Вчера вечером Мария Константиновна предложила гулять по улице, которая идёт вниз от наших домов к центральному кварталу города. Я не имела желания гулять, так как сильно устала за день, но потом во мне вдруг зазвучало, проснувшись, что-то молодое, и я подумала, что всякий день устаю, а золовка не всегда ко мне так любезна. Дети остались под присмотром Семёна Яковлевича, только Цику мы взяли с собой. Цика был и остаётся самым из всех моих детей любознательным, всякая букашка его занимает, каждый цветок интересует!

Там, где улица Клубная сливается с Вознесенской, увидал цветущую крапиву с этими её скромными белыми шариками, висящими под листьями и выглядящими довольно жалко.

– Смотри, мама! К чему ей цвести? Разве будет кто этими цветками любоваться? Разве заметят их рядом с другими?

Мария Константиновна усмехнулась: она считает моих детей слишком отстранёнными от практической жизни, и, в общем, тут она скорее права.

– Все мы теперь, Костенька, как те цветки крапивы, – сказала она, впрочем подумав.

Но Цика её словами не удовлетворился, ждал, как всегда, мой ответ. Я сказала ему так:

– Цветёт крапива оттого, что пришло её время. Растение не имеет разума, как ты или я, его не заботит чужое мнение – сочтёт кто цветы красивыми или увидит их вовсе жалкими. Пришло время – и она расцветает, таков закон природы!

– А кому не понравятся те цветки, она ужалит! – воинственно воскликнул Цика, проникнувшись вдруг нежданной симпатией к крапиве и её белёсому цвету.

Мария Константиновна дождалась, пока Цика убежит немного вперёд, и сказала таинственным голосом:

– А знаете ли вы, Ксения Михайловна, что Глеб Матвеев хочет идти с армией Колчака? Выбрал, так сказать, белую сторону?

Я не могла поверить услышанному. Представила маленького Глеба в плохой, латаной одежонке: как учили с ним таблицу деления и французские предлоги… Но почему же Костя мне о том не сказал?

Мария Константиновна пожала плечами. Мы дошли до косогора и норовили пройти вниз, спустившись к берегу пруда, как вдруг нас остановили солдаты.

– Здесь прохода больше нету, – сказал самый старший, усатый. – Вертайте назад, барыньки.

Цика спросил «дяденьку солдата»: почему нельзя ходить по косогору, как делали раньше? Но усатый мальчику не ответил, а сам словно бы с какой-то досадой обернулся на бледно-розовый особняк, стоявший поодаль и обнесённый высоким, явно что недавно сделанным забором.

На обратной дороге видели сваленное дерево, которое хозяева ещё не успели пустить на дрова. Я долго не могла от него отойти, так что Мария Константиновна начала терять терпение. Но я просто оторвать взгляда не могла от обрубленных ветвей этого несчастного дерева – точнее, от следов, что от них остались. Свежие ещё как бы кровоточили, а старые, которые дерево утратило прежде, совсем заросли и выглядели как зеркала или картины, которые поставили лицом к стене.

Монохром

Екатеринбург, март 2000 г.

Старый дневник Ксаны

Сильнее всего во Франции я скучала по Андрюше, маме, русскому языку – и Ксеничкиным дневникам. Не перечитывала их с самого детства, и так вдруг мне захотелось снова коснуться этих ветхих тетрадей! Точно так хочется дотронуться до замшелого ствола какого-нибудь дерева (он зелёный, как бильярдное сукно, а на ощупь – шелковистый). Или до щеки человека, которого любишь, но он об этом ещё не знает…

Романтическое у меня сегодня настроение, как видите, и этому есть причина, но обо всём по порядку. Живу я, разумеется, дома у мамы, хотя это довольно странно после стольких лет самостоятельной жизни в Париже. Очень непривычно, например, что она готовит мне завтрак и гладит всю одежду, включая носки и джинсы! Я раньше спорила, что не надо тратить на эту ерунду время и силы, а теперь, после Димкиной смерти, молчу: если ей так хочется, пусть делает.

Мама больше месяца принимала таблетки, которые ей прописали в клинике неврозов. От них маме вначале стало намного хуже, она по-прежнему не могла спать, а потом всё стало исправляться: она даже заговорила о том, что поедет в свой Медный сад, как потеплеет. Но только я обрадовалась – ну надо же, как продвинулась медицина! – как вдруг однажды утром мама взяла и выбросила все оставшиеся таблетки в мусорное ведро вместе с рецептом, изорванным в мелкие клочки.

– Понимаешь, это как-то нечестно, – сказала мама, не глядя мне в глаза. – Раз уж я не могу вернуть моего мальчика, я хочу вернуть моё горе.

На службу мама не ходила, и в дендрарии сказали: мы, конечно, всё понимаем, но работа есть работа. Тогда мама объявила, что уходит на пенсию.

Я была решительно против! Думаю, что именно работа – главная радость жизни любого нормального человека. И зависит эта радость только от самого человека. Я объясню. Смотрите: красота и молодость быстро проходят (а к некоторым вообще не приходят, это я про себя и красоту). Семья и друзья могут нас подвести, дети вовсе не обязательно вырастут такими, какими мы их себе представляли, даже мужчина, который клялся в любви, завтра будет говорить ровно те же самые слова другой женщине, пока мы рыдаем в каких-нибудь кустах, совсем не обязательно живописных. Мы не можем выбрать себе родителей или детей, место рождения и место смерти, даже друзей и любимых – я в этом уверена! – выбираем не мы, а случай и судьба, играющие то ли в шашки, то ли в поддавки.

Но есть один выбор, который почти всегда зависит только от нас, более того, только мы несём за него полную ответственность, – это наша работа. Профессия, призвание, ремесло, оно всегда подставит плечо, разгонит тучи над головой, высушит даже самые горькие слёзы. И вот так взять и проститься со всем этим, когда в тебе ещё столько сил? Бросить свои обожаемые деревья и чуточку менее обожаемых коллег?

– Но я всегда смогу их навещать, – сказала мама, вновь не глядя мне в глаза.

Весь декабрь она пролежала на диване, как бы смотря телевизор, а на самом деле глядя совсем в другом направлении. И это направление меня очень пугало. Я всерьёз подумывала снова взять в клинике неврозов рецепт и подмешивать таблетки маме в чай, который она изредка всё же пила. Но за неделю до Нового года появилось другое решение – оно стояло у нас на пороге с чемоданчиком. Глазки сияли, как они сияют только у человека, который точно знает: ему будут здесь рады.

– Андрюша! – ахнула я. Мы не видели его больше месяца, и, кажется, он за этот месяц здорово вырос.

Княжна поднималась следом по лестнице, на первый взгляд – трезвая, на второй, как оказалось, в начале процесса.

– Привет, – сказала она. – Проходить не буду. Мне тут надо, короче, в Москву уехать по делам, а мелкого не с кем оставить…

– Я у вас буду жить! – сказал Андрюша, обнимая меня с размаху. – Где моя бабушка любимая?

Через минуту, клянусь, мама уже стояла у плиты и жарила оладьи. На другой день завела разговор, что надо бы всё же поставить ёлку – и мы забрали из съёмной квартиры на Цвиллинга искусственное дерево с шишечками très naturels[40].

Я тоже счастлива, что Андрюша теперь живёт с нами, пусть и временно. С ним рядом всё имеет смысл, всё не зря. К тому же я теперь работаю – меня взяли на полставки в университет, я преподаю историю языка и французскую литературу. Денег платят мало, но перспективы вроде бы хорошие. И сидеть целыми днями дома просто физически не могу, тем более что Людо жутко надоел мне своими звонками (он теперь ещё и звонит).

Бедный Людо так и не понял, почему я его бросила. Дело в том, что мы с ним совершенно не подходим друг другу в том самом смысле. Вот если бы я была не я, а Ксеничка Лёвшина, то написала бы обо всём предельно честно – как есть! Я сейчас опять читаю её дневники – поздние, потому что детские помню очень хорошо, даже знаю наизусть целые страницы.

Попробую быть честной, как Ксеничка, хотя это ой как непросто.

В одном французском журнале я видела астрологическую таблицу сексуальной совместимости, расписанную по дням рождения. Знаете, какой у нас с Людо процент совместимости? Ноль. Я для интереса проверила по этой таблице других своих знакомых мужского рода, чьи дни рождения помню, так вот ноль не выпал больше ни с кем!

С Файрушиным – семьдесят пять процентов. Даже с М. (тьфу-тьфу-тьфу, как говорится) – пятьдесят процентов. А с Людо – ноль. Представьте себе, что это такое – прожить с человеком столько лет и ни разу не испытывать ничего хотя бы похожего на оргазм! (Ну вот я и написала это слово.)

Людо, пусть он и француз, и с носом, и представитель, так сказать, нации любовников, но при этом не понимает, что нужно женщине. Я, чтобы его не разочаровать, довольно долго притворялась, что у нас всё très bien, и это стало большой ошибкой. Нужно было сказать ему правду сразу, но я тогда только приехала в Париж, Людо мне очень нравился, я думала, что и с этой стороной жизни у нас всё наладится. Но он был и так всем доволен! Да и у меня приятные ощущения были. Но со временем я так устала притворяться, что уже просто на стенку лезла.

Потом мы как-то раз с ним выпили лишнего и поехали вечером на Пигаль, в пип-шоу. Ну то есть мы не говорили друг другу, что едем смотреть пип-шоу, это как бы подразумевалось. И там здоровенный чёрный дядька делал с беленькой худенькой девушкой именно то, что Людо не хочет делать со мной. Я подумала, что это подходящий момент, и спросила у Людо: почему он никогда не предлагает мне что-то вроде этого – очень сбивчивое определение, но я и сама сбилась-смутилась.

Людо аж подпрыгнул на ровном месте:

– Я никогда не стану этого делать!

– Только со мной или вообще?

Он разозлился, не стал отвечать и ворчал всю обратную дорогу, какая я странная, на него никто раньше никогда не жаловался в этом смысле, и я не должна на него давить… Хмель из нас давно выветрился, и немудрено: дул такой сильный ветер. Мы пришли домой уставшие и злые; в ту ночь я так и не уснула, а наутро стала размышлять: может, Людо прав и я слишком многого от него хочу? Можно ведь, наверное, любить человека «безо всех этих глупостей»?

Вот с того дня у нас с Людо и начались «непримиримые разногласия»: мы ссорились по каждому пустяку, но каждый при этом понимал, из-за чего мы на самом деле ругаемся! И не расскажешь никому из подружек, потому что стыдно… Я терпела ещё два с лишним года и даже на что-то надеялась. Так некоторые женщины терпят своих никчёмных мужей «ради детей», а когда дети вырастают, не разводятся уже «ради наследства», ведь не оставлять же детей без квартиры! Получается, что вся жизнь проходит в ожидании нового старта, который никогда не настанет… Но у меня-то не было детей, ради которых следовало терпеть постылого мужа!

– Ты совершаешь чудовищную ошибку, – сказала мне по телефону мама. – А ведь я мечтала, что хотя бы у тебя всё будет хорошо. Что ты выйдешь замуж за этого своего француза!

«Вот те раз, капитан Гаттерас!» – шутил, помнится, Димка. Я-то считала, что мама ждёт меня дома, в России, а она, оказывается, говорила это из суеверия, чтобы не сглазить моё «счастье».

– Ну посиди ещё полгодика во Франции, подумай, – умоляла мама, но я уже точно решила вернуться на родину.

И когда Людо с торжественным видом преподнёс мне коробочку с фамильным обручальным кольцом Дюма, я не почувствовала ничего, кроме досады и жалости к нему, такому хорошему и такому… безнадёжному. Мы поехали в Цюрих, разругались, я вернула ему кольцо, Людо съехал из нашей общей квартиры, а я отправилась в туристическое агентство за билетом в Москву.

Сотрудник агентства как две капли воды походил на того чёрного умельца из пип-шоу – скорее всего, это было просто внешнее сходство, но оно меня очень взволновало. А его взволновали мои взгляды, с которыми я ничего не могла поделать: пялилась, как голодный человек на свежий багет в витрине, на его длинные красивые пальцы и мягкие губы. Его звали Антуан, как Сент-Экзюпери, и он категорически не хотел быть ответственным за тех, кого приручил. Я не успела спросить, когда его день рождения, но не сомневаюсь, что наша совместимость по той таблице – сто процентов!

Я благодарна Антуану не только за то, что он сделал мне скидку на билет до Москвы, на которую я не имела никаких прав. Ему потребовалось всего лишь двадцать минут, чтобы доказать мою абсолютную женскую состоятельность! Я не какая-то разнесчастная мадам Фригидность, у меня всё работает, как должно работать, и даже лучше! «Ты прекрасна, мне было так хорошо с тобой!» – Антуан сократил обязательную программу прощания до нескольких слов, но я на него нисколько не рассердилась – и не обиделась, что он не спросил мой номер телефона. Провожала его в то утро с улыбкой на лице! Смотрела в окно, как он ловит такси, как, потягиваясь всем телом, зевает (мы не спали ни минуты!), и чувствовала такую благодарность…

Наша консьержка, любопытная как чёрт, тут же вывела гулять свою болонку, но только открыла рот, чтобы спросить, откуда держит путь этакий красавец, как Антуан уже сел в такси. Но прежде – я видела! – поднял голову вверх, к моему окну, и сверкнул на прощание улыбкой. Честное слово, она сияла лучше всякого фамильного кольца…

А теперь я должна рассказать о том, что произошло сегодня. На кафедру, где я сейчас работаю, принесли пригласительные билеты на художественную выставку под названием «Монохром». Как было сказано в приглашении, «Монохром» – это попытка супружеского дуэта художников Антонины и Юрия А. отразить скорость и переменчивость современной жизни с помощью минимальных средств.

– Проще говоря, Ксень-Сергеевна, все будет намалёвано одним цветом, – пояснил, ухмыляясь, младший преподаватель Шапошников (он изучает творчество У.Х. Одена, но выглядит при этом так, будто специализируется на тюремном фольклоре). Именно Шапошников и принёс на кафедру эти приглашения. Прямо под названием выставки прыгали красные буквы: «Фуршет».

Шапошников давно уже оказывает мне разнообразные знаки внимания, порой довольно утомительные. Почему-то он вообразил, что мы с ним, как «самые молодые», должны держаться вместе, но я никаких предпосылок к этому не вижу и Шапошникова вместе с его знаками внимания обхожу стороной. Он, хоть и специалист по творчеству одного из самых утончённых поэтов XX века, сам при этом лишён какой-либо тонкости чувств. Моего пренебрежения он категорически не замечает, наверное, поэтому и предложил пойти на выставку вместе.

– Ой, я вряд ли смогу, столько дел, столько дел… – сказала я, машинально повертев в руках приглашение.

– Ну и зря, – огорчился Шапошников, – там будет бухло и власти. Даже Кудряшов, говорят, придёт.

– Да что вы, прямо сам Кудряшов? – заинтересовалась профессор Харченко. – Он такой эффектный мужчина! И, похоже, большой умница.

Я в своей мини-эмиграции упустила из виду политический климат города. И понятия не имела о том, что эффектный умница Кудряшов занимает пост председателя какого-то там комитета местной Думы! Словом, то ли от скуки, то ли от желания проверить свои догадки (мой ли это одноклассник – Кудряшов – и насколько он эффектный?) я отправилась всё-таки на эту самую выставку, и она оказалась скучной ровно настолько, насколько ожидалось. Шапошников вился рядом, как голодный июльский шмель: наполнял мой бокал вином (отвратительным!) и подтаскивал пирожные, выложенные на куски картона и подозрительно напоминающие работы на стенах: тоскливые, как жизнь, лишённая таланта.

Люди на выставке непрерывно болтали, звенели бокалами и лишь изредка вспоминали про художников – печальную пару, сиротливо стоявшую у окна. А потом все резко стихли – и в галерею будто бы ворвался свежий ветер! Это вошёл со своей свитой всё-таки он, мой бывший одноклассник, аллегорически воплотивший в себе сразу две власти: политическую и мужскую. Как же он изменился, наш скромный Лёша Кудряшов, прыгнувший когда-то на спор из окна второго этажа… Высокий, мощный, но при этом стройный, он прихрамывал, как Байрон или Вальтер Скотт. Окинув притихших гостей внимательным взглядом, он безошибочно вычленил художников, шагнул к ним.

– Монохром – это не в мой огород камушек? – шутливо спросил он у Антонины А., целуя её прокуренную лапку.

Она стушевалась, начала что-то объяснять – слова её были лишь немногим более убедительны, чем рисунки. Муж поспешил художнице на помощь, завёл песнь про однообразие символов, но Кудряшов его не слушал, обшаривая глазами толпу в поисках восхищения. Заметив наконец моё лицо (слегка перекошенное по причине огорчения легковесным интеллектуальным багажом Кудряшова: он что, серьёзно думает, что «хромой» и «монохромный» – это из одной оперы?!), Лёша вдруг щёлкнул пальцами и сказал громким голосом:

– Неужто Ксана Лесовая?

И Шапошников уронил на пол очередное пирожное, с которым спешил ко мне, как мать к младенцу с грудью, полной молока.

Underwood

Екатеринбург, март 2018 г.

В моём старом дневнике рассказано далеко не всё. Начну с того, что надежды несчастного Шапошникова были буквально размазаны по полу (как павшее пирожное). Кудряшов как подошёл ко мне, так и стоял рядом – я узнавала его и не узнавала. Повернёт голову немного вбок, по-птичьи, – и становится равен себе прежнему: робкому Лёше, державшемуся в стороне от буйных мальчишеских игр. Улыбнётся смелой, новой улыбкой – и уже ничем не напоминает тихого скрытного мальчика, сиганувшего в окно за рубль…

Сейчас он, что называется, в зените славы, но лица в том сиянии не различишь. На портретах Кудряшова, которых полно в интернете, я не вижу даже намёка на прежнего Лёшу, зато замечаю его безмятежно гладкий от ботулотоксина лоб и думаю: неужели он боится старости? Кудряшов теперь повсюду: вещает по радио, демонстрирует красивые костюмы по всем телевизионным каналам, на уличных митингах режет правду-матку умело и ловко, как мясник свинью. Правда-матка под его ножом не визжит, а умильно похрюкивает, соглашаясь с необходимостью собственной смерти. Кудряшова считают одним из самых перспективных политиков, а его красавица жена (четвёртая по счёту) всё своё свободное от посещения салонов красоты время – его не так много, поверьте! – тратит на сбор денег для бедных больных детишек.

Восемнадцать лет назад к Лёше относились значительно сдержаннее, чем теперь. Старая гвардия не жаловала молодых выскочек. В двадцать девять он занял высокий пост в городской думе и, хотя не смог удержаться в том кресле надолго (конструкция располагает встроенной катапультой, пошутила в какой-то своей заметке Варя), всё равно нажил себе примерно равное количество противников и поклонников.

Сейчас я думаю, что главным качеством Кудряшова была его внешняя привлекательность. Как-то раз я показала Андрюше фотографию в Сети: смотри, мой бывший одноклассник… Красивый, правда? Андрюша свято верит в то, что темперамент человека, его характер и даже судьба напрямую связаны с внешностью – черты лица и определённые привычки увязаны накрепко, не отодрать.

– Он не красивый, а сексуальный, – сказал Андрюша, бегло глянув на удачный, как я считала, снимок Кудряшова.

Я в очередной раз подивилась прозорливости сына и подумала: как же странно, что мы (во всяком случае, я!) не ощущали Лёшиной притягательности в школе!

«Каждому дереву свой срок», – сказала бы мама, но маме я о Кудряшове благоразумно не рассказывала. Она и сейчас ничего не знает, думает, я избегаю Лёшу совсем по другой причине, ведь после Катастрофы мы искали помощи всюду, и первым движением было обратиться к нему! С его-то влиянием, знакомствами, да что там – с его деньгами, пусть он и отрицал каждый раз наличие хоть каких-нибудь средств (всё до копейки отдаёт бедным больным детишкам и потому в кафе всегда ест за чужой счёт), он решил бы все проблемы разом. Но Лёша предпочёл взять из нашей истории то, что могло сыграть ему на руку – и сыграло! В этом весь Кудряшов – он всегда предпочитал признание масс любви отдельно взятого человека. Личность терялась на фоне многоглавого людского леса. Кудряшов хотел, чтобы его обожали все без исключения: весь класс и вся школа, весь город и вся страна.

– У меня только в «Инстаграме» миллион подписчиков, – как бы смущаясь, сказал он недавно в интервью, явившемся из сетевых глубин прямо мне под нос.

Брали интервью на днях, судя по обсуждаемым темам.

– Да ведь столько подписчиков разве что у знаменитостей бывает и у некоторых котов! – ответила журналистка (зубастая оказалась, молодец!).

– Ну, видимо, я кот, раз уж не гожусь в знаменитости! – нашёлся Кудряшов, но при этом полоснул корреспондентку таким взглядом, от которого правда-матка отползла бы в дальний угол, не желая быть зарезанной раньше времени. Впрочем, тут же одарил сладчайшей улыбкой, так что я, на другой стороне «моста», увидела его зубы, такие ровные и белые, каких не бывает у курильщиков. Вспомнила наш первый поцелуй – неловкий, потому что мы торопились, но не знали друг друга, вот и стукнулись зубами. Это было не больно, смешно. А потом он просто взял и как будто проглотил меня всю с потрохами, но я была как тот Ксеничкин гусь, увы, несъедобный.

Кудряшов ни словом, ни звуком не дал понять, что со мной что-то не так, да это было и не нужно. Когда я трепетала с ним рядом на той выставке, тоже, в свою очередь, как бы выставленная на всеобщее обозрение (этот экспонат прекрасно отражает женскую глупость и влюбчивость!), то была уверена, что у нас как минимум восемьдесят пять процентов, а может, и все сто, как с Антуаном. Но оказалось, что этот конь ходит совсем не так, как требует игра, и вообще ведёт себя не по правилам. Он был так ленив и избалован моими предшественницами, что потерял ко мне интерес чуть ли не на первой неделе наших «отношений» – обронил, как монету в траву, и даже не задумался: а стоит ли поднимать? Кудряшов никогда не носил с собой мелочи – вот в этом он был совершенный джентльмен.

Он ждал от меня старания, усердия, каких-то особенных умений и доблестей, но я до той поры знала только трёх мужчин (двух – разово), и лишь один из них подходил мне на самом деле. Меня смешно было назвать умелой любовницей, я всего лишь следовала за мужчиной, не умея проявить своих истинных желаний, опасаясь их. Он ждал старания от меня, я – от него, а на выходе получался ноль: всё тот же ноль, что с Людо. А впрочем, нет – меня никогда так не тянуло к Людо, как к Кудряшову: я каждый раз буквально умирала от желания, но оно разбивалось о его лень и мою беспомощность, как волна о берег. Жаль, нет у меня больше той таблички из французского журнала, чтобы проверить нашу совместимость; подозреваю, что цифра была бы невелика. Не то что количество подписчиков в «Инстаграме»!

«Почему ты называешь его конём?» – спросила Танечка, единственный человек, с которым я в конце концов поделилась. А мне казалось странным не видеть это сходство: лукавый взгляд шахматного коня, наклон головы, слегка вытянутые губы и чуткие ноздри. И волосы – подвитая грива. «А, просто в этом смысле?» – Танечкиному разочарованию не было предела.

Мы встретились с ней случайно, на улице, я шла в тот день домой пешком, осмысляя случившееся, и не могла дать ему никакой оценки. Всё было в первый раз, всё было плохо даже для первого раза, но ни Кудряшов, ни я в этом не сознались. Мы сняли квартиру на несколько часов – платила, конечно, я, потому что у Лёши не было денег («Всё отдаю жене», – сказал он с милой улыбкой: будто ждал похвалы!). Машину он оставил в соседнем дворе, мы шли к нужному адресу «огородами», да ещё и по очереди. Переговоры с хозяином квартиры вела я, деньги отдавала тоже я, а Кудряшов явился лишь спустя полчаса, когда я уже устала его ждать. В той пропахшей сигаретами квартирке было пусто и тихо, за окном рос высокий клён.

Кудряшов с неодобрением оглядел квартиру, после чего смешно – и как-то по-собачьи! – обошёл каждый угол, выискивая, по всей видимости, припрятанные видеокамеры (по части самооценки у него всё было очень хорошо!). В тот день я впервые заметила, что прихрамывает он меньше обычного, и догадалась, что этот недостаток был давно переименован в достоинство: так некоторые артисты хранят свой акцент для сцены, хотя в жизни он давным-давно испарился за ненадобностью…

Поклонникам, подписчикам и фанатам Кудряшова рассказывалась, между прочим, совсем не та история, какую могли поведать я, Ринат или Варя. В том интервью с зубастой журналисткой была представлена куда более романтичная версия.

– Я учился тогда в десятом классе, – рассказывал Кудряшов с лёгкой улыбкой, как бы переносясь вместе со зрителями в прошлое, – и одна моя одноклассница переживала тяжелейший стресс. Это была громкая история, вы, конечно, не помните, вас тогда ещё и на свете, наверное, не было. – (Другая женщина бальзаковского возраста растаяла бы на этом месте, но умненькая корреспондентка лишь кивнула нетерпеливо: продолжайте!) Кудряшов продолжал, впадая в транс от звука собственного голоса, как кобра от игры на дудке: – Её отца – серийного маньяка-убийцу – арестовали той весной. Взяли с поличным, прямо на месте преступления…

– Вы там были?! – Журналистка почуяла сенсацию, а меня передернуло: неужто соврёт? Скажет, что героически задерживал Тараканова в составе бригады добровольцев? Этот факт уже никак не проверить.

Но Кудряшов вновь показал белые зубы в улыбке:

– Нет, меня там не было. Повторюсь, я учился тогда в десятом классе. Дочка того маньяка была очень славной девушкой, и, конечно, она ни в чём не виновата…

– Ведь дочь за отца не отвечает! – порывисто ввернула журналистка.

– Вы знаете, Оксана, он же срывал со своих жертв украшения и дарил их дочерям! – продолжал интересничать Кудряшов, и Оксана уже всем телом тянулась к нему следом за своим микрофоном. – Но Ира Тараканова стала такой же точно жертвой…

– Уж прямо такой же? – усомнилась Оксана. – Её ведь не убили.

– Ну почти такой же, – исправился Кудряшов. – Можно остаться в живых, но переносить такие моральные страдания, что и не снились вашим мертвецам.

Меня всегда поражала способность Кудряшова на ходу переиначивать известные высказывания и цитаты – лучше него это умел делать, пожалуй, только Димка.

– Но мы отвлеклись от нашей истории, Алексей Евгеньевич, – спохватилась Оксана, заглядывая в компьютер. – Вот нам и зрители уже пишут, просят вернуться к вашей травме.

Кудряшов задумчиво вертел в руках свою трость. Как бы с трудом решившись, набрал воздуха в лёгкие – и тут же выдохнул: нет, не могу.

– Ну пожалуйста, Алексей Евгеньевич! – молила Оксана. – Расскажите, что случилось в тот день и какую роль сыграла в этой истории дочь маньяка Тараканова?

– Расскажу сразу после рекламы, – улыбнулся Кудряшов, и телепрограмма действительно ушла на рекламную паузу.

Я тоже ушла – согрела чай, покурила на балконе, закутавшись в старый клетчатый плед: когда-то давно этот плед в нашем доме назывался «новым» – его очень берегли… Вернулась как раз вовремя: камеры снова уставились на Кудряшова, задумчиво всматривающегося в собственное прошлое.

– Ира Тараканова тяжело переживала своё горе, – сказал он так проникновенно, что ему поверила бы, наверное, даже сама Княжна. – Я был молод, глуп, она мне нравилась, и я не знал, чем её утешить, как поддержать… Это был какой-то порыв, знаете, Оксана, сделать себе больно, чтобы почувствовать, как больно ей…

Оксана молчала, потрясённая. В глазах её блестели искренние слёзы. Она перестала мне нравиться.

– Какая красивая история! – сказала Оксана после паузы. – Ира оценила ваш поступок?

– Не помню, – смутился Кудряшов. – Кажется, да.

– А ведь это её сын лет семь тому назад устроил ту жуткую аварию?

Я поспешно закрыла сайт, чтобы не слышать продолжения. После Катастрофы журналисты караулили нас с мамой на всех углах, мы прятались от них сами и прятали Княжну, которая спьяну вполне могла разоткровенничаться.

Андрюша носил фамилию деда, Лесовой. Когда он родился, Димка хотел записать его Федотовым, но Ира почему-то воспротивилась и даже на своём фальшивом «Тарновском» настаивать не стала. Между прочим, её упрямство в результате сыграло положительную роль – общая фамилия заметно упрощает жизнь, когда навещаешь родственника в больнице и покупаешь для него лекарства по льготным рецептам. Кроме того, это помогло забыть о родстве с Таракановым – если о нём специально не напомнят. Благодаря Кудряшову, многие узнали или вспомнили, чей внук взорвал съёмную квартиру на Цвиллинга, пытаясь покончить с собой…

Это произошло зимой, накануне Нового года. Андрюша, кое-как окончив школу, мыкался в поисках занятий. В вуз не прошёл по конкурсу, работать – то там, то сям – начинал и бросал максимум через неделю. Торчал за своим старым компьютером, до изнурения бродил по городу. Всё время о чём-то мучительно размышлял.

– Шизофреник, тупица, внук маньяка, сын алкоголички и самоубийцы – я просто отличный парень, – сказал Андрюша дня за два до Катастрофы.

Он ждал, что я начну его успокаивать; обычно я так и делаю, но именно в тот вечер у меня не было ни сил, ни настроения. Я плохо себя чувствовала, скажу в своё оправдание, и утешала Андрюшу не так яростно, как обычно, а он продолжил себя терзать:

– У меня ни друзей, ни подруги – нет и не будет. Я урод. Мне не надо было рождаться, и у меня нет желания жить.

Тут я уже испугалась и включилась в диалог по-настоящему:

– Прекрати сейчас же, Андрюша! Ты ведь знаешь, как мы с бабушкой тебя любим… И мама тебя любит… по-своему!

Андрюша горько усмехнулся. Тараканова в то время была в очередном своём алкогольном отпуске и напоминала о себе, лишь когда у неё заканчивались деньги (что случалось крайне редко – Княжна умела находить средства на выпивку).

– И никакой ты не урод, – продолжала я со всем пылом, на какой была способна после трёх пар практических и заседания кафедры. – Очень даже симпатичный юноша!

– Просил ведь не называть меня юношей! – рассердился Андрюша.

У него и раньше случались приступы ненависти, чаще к себе и ко мне, реже – к бабушке и ко всему миру. Но никогда – к матери. Мы с Андрюшей прошли долгий путь, его не измеришь шагами, как расстояние от ворот психушки до отделения первого эпизода. Тот, самый первый, диагноз подтвердился, но простая шизофрения, предупредил меня врач, со временем почти всегда переходит к следующей фазе. «А в конце концов вообще все умирают!» – бодрился Андрюша, но я видела, как ему страшно.

В целом тот год заканчивался неплохо. Танечка нашла мне отличную халтуру – за пять дней работы переводчиком для каких-то иностранных ревизоров я заработала больше, чем за полгода, и решила подарить маме на Новый год деньги «на баньян» (это её мечта: увидеть в Индии, как растёт баньян), а для Андрюши у меня был заранее куплен ноутбук. Впервые за долгое время мы нарядили ёлку, и теперь Андрюша мрачно смотрел на неё, то отключая, то вновь включая гирлянду. Он, как оказалось, обдумывал разные способы самоубийства – и, желая обсудить их с кем-то (я и бабушка здесь явно не годились), начал делать публикации на разных интернет-форумах под ником Underwood. Он планировал и выстраивал свой уход в деталях, как некоторые писатели выстраивают свои книги по плану для каждой главы. Его занимали главным образом эстетические соображения и вопрос наследственности. «Я верю в дурную кровь, – писал Андрюша. – Мой отец ушёл из жизни, а эта склонность передаётся по наследству». (Андрюша и по сей день уверен, что мой брат – его отец.)

На интернет-форумах все охотно обсуждали с Андрюшей стратегию ухода из жизни, как будто бы речь шла о компьютерной игре. И только одна девушка пыталась отговорить его: даже привела стихи Кристины Россетти, английской поэтессы XIX века:

Я смерти не боюсь… Труднее жить.

С терпением галерного раба

Грести, грести, стирая пот со лба,

Но руки на себя не наложить,

Не броситься в глубокий водоём,

Желая одного: навек уснуть…

Имея нож, себе не ранить грудь —

Вот подвиг в понимании моём.

Шагнуть с обрыва – миг. Терпеть – длинней.

Но разве торопливые сердца,

Лишившие себя остатка дней,

Отважней тех, кто слабость превозмог?

И разве не герой, кто до конца,

До капли чашу жизни выпить смог?[41]

Девушку жестоко высмеяли, придавили коллективным сарказмом, как могильной плитой. В том чате она больше не появлялась.

Впоследствии все сообщения Андрюши будут распечатаны и присоединены к уголовному делу. Что лучше: повеситься или утопиться? «Застрелиться, как отец? – писал он. – А может, сброситься с девятиэтажки? Или, чтоб наверняка, с шестнадцатого?» Другие участники форума, видимо, думали, что парень шутит, и подавали соответствующие реплики, а он хватал их жадно, как собака ловит кость на лету. Последняя публикация Андрюши была сделана 31 декабря, когда уже никто особо не хотел обсуждать с ним способы ухода из жизни: все готовились отмечать праздник, и даже у самых одиноких имелись планы на вечер, пусть и из серии «стол-водка-телевизор».

«Мой последний день с вами, – написал Андрюша-Underwood в 15:00. – На пикче – способ моего ухода». На фотографии, выложенной в Сеть и также присоединенной к делу, была снята газовая труба из квартиры на Цвиллинга. Иры в тот день дома не было, мы с мамой ждали Андрюшу часам к восьми, не раньше. Мама собиралась приготовить все его любимые блюда, как она делала раньше для Димки.

Не знаю, сам ли он додумался до этого способа, или же его подсказал кто-то из обитателей форума – многие сообщения были впоследствии удалены пользователями, что «затруднило работу следствия». Андрюша, как написали потом в газете, «снял ранее установленную специалистами ОАО “Екатеринбург-газ” заглушку с крана газовой трубы в квартире». Он хотел умереть безболезненно и уйти наверняка, но покончил не с собой, а с совершенно незнакомым ему человеком – молодым сотрудником аварийной газовой службы и, по совместительству, граффити-художником. Тремя годами старше Андрюши был тот мальчик, Иван Лавров. Он пришёл по заявлению об утечке газа, которое сделали соседи. Взрыв раздался ровно в тот момент, когда Лавров, выгнав всех жильцов подъезда на улицу, стоял у двери нужной квартиры. Он получил множество травм и скончался в больнице в новогоднюю ночь. Посмертно Иван Лавров был награждён орденом Мужества за то, что «благодаря его действиям значительных жертв в доме удалось избежать». Никто из жильцов не пострадал, но три квартиры в подъезде были серьёзно повреждены и разрушены. Андрюша получил сотрясение мозга, множественные переломы и разрывы мягких тканей. На интернет-форумах все выражали надежду, что он умрёт, примерно в таких выражениях: «Хотел, так пусть подыхает!» Но Underwood, вопреки общим чаяниям, выжил.

Ни о ком так много не говорили и не писали той зимой. Андрюшу и погибшего газовщика сравнивали друг с другом. Их фотографии печатали в газетах. Мне звонили редакторы центральных телеканалов, приглашали стать участницей ток-шоу и каждый раз искренне удивлялись моему отказу. Кудряшов, всегда очень чувствительный к чужой славе, какой бы сомнительной она ни была, дал очередное интервью очередной «оксане». Ему было крайне важно, чтобы люди помнили, кто открыл им глаза. Именно Кудряшов впервые рассказал журналистам, что Андрей Лесовой – родной внук некрофила Тараканова.

Мы к тому времени уже несколько лет не виделись. Кудряшов разводился со своей второй женой и готовился к свадьбе с третьей (Соня, его нынешняя супруга, красотка и благотворительница, училась тогда в восьмом классе). Я не пожалела времени и подкараулила Лёшу на приёме, который был вовремя устроен французским консулом. Кудряшов стоял, любезно согнувшись пополам, перед консулом Китая. В принципе, можно было ничего не говорить: все чувства на моём лице были написаны крупными буквами. Кудряшов дёрнулся, посмотрел направо-налево – как будто собирался перейти улицу. Идти было некуда, консул Китая вежливо откланялся, прощаясь, а я стояла прямо напротив и, если верно помню, скрестила руки на груди.

– Ты прямо царь Ирод какой-то, – сказала я и, видя, что он не уязвлён, добавила со щедростью базарной торговки: – У тебя не только член маленький, но и сердце…

Только такие слова могли его по-настоящему задеть, особенно если помнить о декорациях, в которых они были сказаны: кругом дипломаты, политики и журналисты расхаживают с бокалами шампанского в руках, а я вещаю про член, к тому же маленький, к тому же в полный голос. Кудряшов в один миг стал зелёным, как статуя Бальзака на бульваре Распай. Схватил меня за руку, крутнул «крапивкой» – как в детстве! – и прошептал извечное: «Пошла на хрен!» (хрен здесь, разумеется, эвфемизм).

После Катастрофы прошло три месяца, Андрюша шёл на поправку, его вот-вот должны были выписать, но судебное заседание всё откладывали и откладывали. Говорили, что судья требует дополнительной психиатрической экспертизы. Говорили, что судья эта – очень опытная, старой школы, и что работает она последний год перед пенсией.

– Нам с ней очень повезло, Ксения Сергеевна, – сказал адвокат и назвал фамилию судьи, которую я и без того уже знала.

Испанка

Екатеринбург, октябрь 1919 г.

«Ладун, ладун, ладун мой… Ладун маленький такой…»

Эту колыбельную Костя пел, укладывая Алёшу. Другим детям прежде не пел, а маленькому Алёше вдруг начал.

Месяц назад их похоронили. Младенца Алёшу и Костеньку, моего дорогого Цику, – похоронили в одном гробу из экономии.

– Вместе теплей будет, – сказала старуха, которой я никогда прежде не видала. И никто потом не видел – и не знал её имени.

Испанка – так называется эта болезнь. Грипп, который переходит в воспаление лёгких. Эпидемия.

Цика умер первым. Алёша – той же ночью.

Другие дети также болели, но справились.

А самый старший и самый младший – нет.

Юля спрашивала, кого мне жальче: верно, Алёшу, ведь он такой маленький, кудрявый, хорошенький… Нет, нет, нет! Мне жальче Цику моего.

Никто того не сможет понять. Точно что не Юля. И я не могу понять, зачем мне и как теперь жить.

Мама бы, верно, нашла слова утешения, но и мамы моей больше нет, ушла прошлой зимой. Костя закрыт в своём горе и своей науке. Я одна – и не бываю при этом одна ни на миг. В голове, как заведённое: «Ладун, ладун, ладун мой… Ладун маленький такой».

Вот что я думаю теперь, «испанка» – та старуха, что сказала о гробе, будто бы вместе теплей. Имя ей болезнь – или смерть.

Ты должен иметь тело

Екатеринбург, май 2008 г.

Старый дневник Ксаны

Иногда я представляю себе, что Андрюши больше нет, и чувствую при этом нечто вроде облегчения. Мне стыдно за эти мысли, поэтому я и заставляю себя их записывать. Суд всё переносится. Тактика судьи – измотать нас ожиданием? Она требует всё новых и новых освидетельствований, уходит на больничный, отменяет и переносит заседания.

Я ничего не знаю о том, как проводится суд по уголовным делам в России. Я и во Франции никогда этим не интересовалась, бог, как говорится, миловал. Если поскрести хорошенько память, на поверхность всплывёт разве что слово juge, неимоверно смешившее меня в юности. Ну в самом деле, разве можно называть судью в парике и мантии легкомысленным словечком «жуж»? И ещё я откуда-то знаю про «хабеас корпус» – неприкосновенность личной свободы. «Хабеас корпус» – ключевое понятие британского права, дословный перевод с латыни: «Ты должен иметь тело». Применялось в Англии начиная с XV века и, по сути, являло собой средневековую «презумпцию невиновности»: представь арестованного лично в суд вместе с доказательствами законности его задержания или не лезь в это дело. В нашем случае ни о какой невиновности не было и речи, и понятие «хабеас корпус» воспринималось в другом, не юридическом, смысле: Андрюша остался в живых, «имел тело».

Вот только пользы делу от подобных знаний – чуть. Ясно на сегодня лишь одно: за взорванную квартиру придётся платить даже в том случае, если суд признает Андрюшу невменяемым.

– Суд – это одно, а жизнь – совсем другое, – сообщил мне на предварительном слушании владелец квартиры. Его зовут Владимир Степанович, он улыбается чаще, чем надо, и касается плеча собеседника с таким видом, словно это не плечо, а скамейка с табличкой «Осторожно, окрашено!». – Вам всё равно придется выплатить мне всю сумму полностью. – И Владимир Степанович глянул на свои пальцы так, будто испачкался в краске.

Владельцы трёх других квартир, пострадавших от взрыва газа, тоже написали заявления в суд и требуют оплаты ущерба.

Сумма долга будет непомерной, немыслимой! Это не долг, а Долг с заглавной буквы… «Но кто-то ведь должен за всё это платить», – резонно заметил один из жильцов дома на Цвиллинга.

Андрюшу выписали из больницы только в марте, и уже на следующий день я отвезла его на Агафуры. Шла потом к автобусной остановке и думала: наверное, если бы он погиб при том взрыве, всем было бы легче.

На предварительном слушании ко мне подошла мама погибшего газовщика. Она не знала, что сказать, – просто плакала. И я не знала, что сказать, но при этом не могла выдавить из себя даже самой маленькой слезинки: я умела плакать только в детстве.

– Ваня был таким хорошим мальчиком, – проговорила наконец та несчастная женщина, и кто-то увёл её в сторону.

Правильно я сделала, уговорив маму не ходить на слушание, она бы этой встречи точно не перенесла.

Рядом с приёмным отделением растёт калина; странно, я её здесь раньше не замечала. Мама мне рассказывала когда-то давно, что европейцы называли калину «деревом путников».

Горьким же был их путь.

Объективный дневник

Екатеринбург, май – июнь 1920 г.

8 мая

Сегодня Костя уехал в Москву и Петроград. Это, в сущности, огромное для нас событие я приняла почти спокойно. Между тем времена тревожные. Поляки наступают, с Финляндией осложнения, мы не знаем, что делается на свете, и, как в темноте, идём навстречу неизвестному будущему. Костя может и захворать, и быть отрезанным, а между тем я первый раз столь спокойно провожаю его. Кажется, смерть детей так ушибла меня, что для многих душевных движений я уже неспособна. И сегодня вечером, стирая Юле платье, я заплакала, слыша паровозные свистки, не о Косте, который, может быть, уезжал с тем поездом, а о любимом своём маленьком Цике.

Да, нет Цики, нет Алёши, нет Маши, но нет и Глеба, лежащего с шестью пулями в груди где-то в далёкой Сибири, нет моей мамы, нет старухи няньки, погибшей от тифа. Многих ещё кругом людей, знакомых и полузнакомых, унесли испанка и тиф. Страшный был год. Неужели возможно подобное в дальнейшем?

Жить нам стало ещё труднее. Теперь я считаюсь преподавательницей французского языка в институте, но дела у меня мало, и пока что я, кажется, ничем себя не зарекомендовала, разве в худую сторону.

13 июня

Мне хочется опять писать объективный дневник. Слишком тяжело рыться в своей душе и в своих воспоминаниях.

Стоит жара, сушь. В огородах всё растет плохо… Когда подумаешь, что и так хлеба мало, а вдруг ещё неурожай, даже страшно становится. Муку за первую половину июня выдавали обыкновенно около 7-го, а в этом месяце и сейчас ещё нет. Хорошо, что благодаря Завириной мне удалось купить 2 пуда муки. Весь месяц были сыты, и Косте ещё сухарей насушила в дорогу.

Вчера я до трёх часов ночи читала «Le Père Goriot». Сегодня тоже хочется почитать, а завтра надо идти в районную узнавать насчёт муки.

15 июня

Вчера была на «торжественном заседании в театре» по поводу открытия Уральского горного института, но оно вышло и не торжественное, и довольно-таки скучное. Речи ничего нового не внесли сверх того, что было сказано на Совете. Стоило, может быть, ограничиться для осведомления публики напечатанием статьи в «Уральском рабочем», но ораторам хотелось выступить, особенно Раевскому. Есть же такие несчастные люди, которым во что бы то ни стало надо быть центром внимания! И как он расхаживал по сцене, желая держаться свободно, а на самом деле раздражал своим маятникообразным движением. Между прочим, у этого Раевского волосы завиты щипцами!

Муку я всё же получила: стояли с восьми до часу, была в очереди 122-й, устала и ничего больше делать не могла, только напекла детям оладий. Вечером поливала свой огород.

21 июня

Вчера был сильный дождь. Сегодня целый день холодно, ветрено и сыро. А дети не обуты. Как я пробьюсь с ними без обуви?

Цики, моего милого, нежного сына, недостает мне. Всегда я его вижу перед собою. Вот бы он поговорил со мною! За столом он бы больше других расспрашивал и слушал тоже… Больше всех детей он любил слушать, хотя и был всех болтливее. Милое, золотое сердечко. Миша ласков и внимателен, но в нём нет Костиного огня. Есть что-то в Андрюше, но Андрюша так ещё мал и глуп, кто знает, что из него развернётся? А Юля? Вот беда с кем будет… И странно, что у родителей, живущих главным образом умственными интересами, дочь совершенно не интересуется ничем, кроме кукол, игры, нарядов… Но ей всего девять лет, быть может, после всё это придёт?

Дети ничему не учатся, и учить мне их некогда. Ещё изредка Мишу заставлю почитать по-французски, а с музыкой совсем плохо. Хотела отдать Мишу в музыкальную школу, но, зайдя в помещение, испугалась… Пол покрыт семечками, кругом грязь, пыль. В неуютной большой полупустой комнате еврейского клуба стоит до невероятности разбитое пианино, которое облепили девочки, и учительница со скучающим видом занимается с каждой по пятнадцать минут. Из такой обстановки только бежать. А ведь Миша так музыкален!

Читала Верлена. Некоторые стихи мне нравятся, и настроение его я понимаю. Мне всегда жаль поэтов… Такое богатство души, и отклика не всегда найдёшь. Трудно ведь сыскать созвучную душу. Вот уж мы с Костей и дружны были, и жили хорошо, а всегда ли мы понимали друг друга? Увы! А между тем моя душа была не из бедных…

23 июня

Сегодня весь день льёт, но не холодно. Даже хорошо! Поправятся посевы, огороды. Целый день я сегодня стирала. Дети очень шумны и постоянно ссорились.

Бабушка Марья Степановна (Костина мама) как-то разоткровенничалась, мне хочется за нею записать. Небезынтересно. Она была нелюбимой дочкой, хотя с детства была красива, но и брат её был красив. Подростком Машенька жила у тётки, которую вспоминает с благодарностью. Тётка была хорошая хозяйка, должно быть, оттуда бабушка вынесла свою опрятность и хозяйственность. Был у Машеньки товарищ детства, Александр Шерстильников, кавалер на прогулках и в театры. Он ей нравился, но ухаживаний с его стороны не было, да она об этом и не думала. Тётка стала сватать её за Шерстильникова, вот тогда он сделал предложение, но тут уж Машеньке не понравилось, что он раньше ничего не говорил: точно не по любви сватается, а по тёткиным увещаниям! Между тем ей исполнилось уже лет двадцать семь. Вот тут и повстречался ей Константин Никанорович Матвеев. Он был, по-видимому, и красив, и умён. Константин Никанорович её развивал, и она первое время считала, что живут они хорошо. Причём обе стороны выговорили себе полную свободу, а также было решено, что жена не должна быть на шее мужа, и Машенька сдала экзамен на начальную учительницу.

Однако Константин Никанорович понимал свободу очень своеобразно. Себе он предоставлял её в полной степени, а жену бешено ревновал, случалось, что бил Марью Степановну. Также пьяница он был горький. Относительно женского пола, то просто был развратник. Изменял он ей постоянно, путался и с бабами, и с учительницами. Удивительно, как у такого отца сыновья вышли такие чистые! Вот Костя мне верен всегда.

Марья Степановна на всё смотрела сквозь пальцы, хотя душой страдала. Когда он в пьяном виде очень уж ей надоедал, то она сама шла к его любовнице, простой бабе, и звала её лечь с ним вместо неё. Баба даже удивлялась, но Марья Степановна находит это естественным, так как она не могла постоянно ему угождать.

Однажды Константин Никанорович посадил свою любовницу-прислугу за стол и велел Марье Степановне наливать той чай, но она, хотя терпевшая и эту связь, здесь уж не выдержала и вытащила прислугу из-за стола за косу. А в последние годы Костины родители жили врозь на разных заводах.

Неизлечимая болезнь сирени

Екатеринбург, август 2008 г.

Старый дневник Ксаны

Мама как ушла на пенсию, так и вернулась – снова работает в своём дендрарии, только теперь уже на четверть ставки. «Иначе все деревья загубят», – объяснила она мне своё решение. Андрюша долго лежал на Агафурах, а сейчас он дома, точнее, в Медном саду. Вдруг он полюбил там бывать, один раз поехал за компанию с мамой, остался, как мы думали, на одну ночь, но теперь утверждает, что «насовсем». На конечной остановке автобуса Андрюша подобрал щенка-дворянина, потом к ним прибился ещё один брошенный пёс. Андрюша назвал их Кариком и Валей в честь героев книжки, которую я читала ему когда-то давным-давно. Псы сторожат дом и, к сожалению, бегают по грядкам, вытаптывая мамины посадки.

Я приезжаю сюда два раза в неделю, привожу продукты и совершаю мини-подвиги на огороде. Не люблю ни сам участок, ни облезлый домик, ни брехливых Карика и Валю, ни лицемерные названия соседних коллективных садов – «Вишенка» и «Ягодка» (притом что тот и другой принадлежат сотрудникам каких-то «органов»). Но есть и хорошие новости – куст сирени, от запаха которой меня так всю жизнь и мутит, вырубили, так как он страдал от микроплазменной болезни: «Весь, бедолага, покрылся ведьмиными мётлами», – рассказывала мама. Я попросила её больше не сажать в саду сирень, уж лучше барбарис какой-нибудь.

Андрюше здесь и вправду хорошо. Мне духу не хватало сказать Андрюше и маме, что Медный сад придётся продать. Нам придётся продать всё, что у нас есть, – даже то, в чём мы сами нуждаемся…

Похоже, мама не представляет себе, о какой сумме Долга идёт речь, а может, она надеется на то, что Андрюшина «невменяемость и недееспособность» отменит выплаты? У меня в этом уверенности нет, как нет и иллюзий в отношении российской юридической системы. Да ещё и Ольгина мать – наша судья, подумать только…

Я не вижу здесь ни интриг провидения, ни Божественного возмездия – просто случай, каких множество. И в какую сторону тот случай развернётся, от нас уже никак не зависит. Можно сколько угодно вглядываться в слепые глаза Фемиды и торопить её с ответом, вердикт будет вынесен строго в положенный час, все ружья на сцене разом выстрелят – это будет посмертный салют в честь погибшего мальчика и ропот недовольства по поводу выжившего.

Я рассказала об этом только Танечке: не хотела пугать маму и тем более Андрюшу.

– Но ведь это конфликт интересов! Напиши заявление, потребуй, чтобы судью заменили.

– Танечка, ты смотришь слишком много американских сериалов! Никто никого не заменит, а кроме того, я не хочу об этом рассказывать… Только-только стали забывать про Тараканова, ну как ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! – рассердилась сестра. – Каким бы она ни была профессионалом, прежде всего это несчастная мать, у которой зверски убили ребёнка. Вот увидишь, она вам отплатит по полной!

Скоро мы узнаем, права Танечка или нет, – судебное заседание назначено на следующий вторник.

Не судите

Екатеринбург, июнь 2018 г.

Странно, что в моём старом дневнике нет подробной записи о судебном заседании! Постараюсь вспомнить, как всё было.

После двух месяцев, проведённых в Медном саду, Андрюша выглядел куда лучше и здоровее, чем раньше. Адвокат был этим недоволен, он предпочёл бы видеть своего клиента несколько менее румяным и полным. На лекарствах Андрюша сильно растолстел, даже в зале суда он думал только о еде. Попросил адвоката передать мне записку, я думала, там что-то дельное, а он опять просил купить ему пиццу в перерыве.

Заседание хотели сделать закрытым, но в последний момент передумали и пустили всех желающих, включая прессу и родственников пострадавших. К ужасу моему, пришла Варя с татуированным с головы до ног оператором – она тогда ещё не окунулась в церковную жизнь и работала репортёром на местном телеканале. Я надеялась, что Варе хватит ума и такта не подходить ко мне, но нет: сделав скорбное лицо, она обняла меня со всей силы. От неё пахло кокосовым маслом – какой-то пляжный аромат. Оператору разрешили снимать только начало процесса.

Пришёл Владимир Степанович: он сидел передо мной и постоянно оборачивался, как бы проверяя моё присутствие.

Пришли родители и друзья погибшего газовщика – от них исходили физически ощутимые волны справедливой ненависти.

Пришла Танечка и села рядом: во время заседания она молчала, но каждый раз в самый нужный момент брала меня за руку, а большего, честно, не требовалось.

Андрюша сидел опустив голову.

Последним в зал вошёл Алексей Кудряшов со своими помощниками. Один был низкорослый бородач с фотоаппаратом наготове, другая – миловидная девушка с очень длинными и гладкими, как будто покрытыми мебельным лаком волосами. Кудряшов так поглядывал на свою лакированную помощницу, что было совершенно очевидно, в каких он с ней отношениях был, есть или будет в самое ближайшее время. Он отлично выглядел: купил новую трость, красиво поседел и, судя по всему, вколол себе свежую порцию ботокса. Варя тут же подскочила к Лёше, они расцеловались и начали оживлённо болтать, как нормальные одноклассники. Лакированная блондинка косилась на Варю с терпеливой ненавистью – опасалась конкуренции.

Политический рейтинг Кудряшова, как я теперь понимаю, переживал в ту пору не лучшие времена. Посты свои он к тому времени потерял, серьёзной репутации не нажил. Оппоненты обходили его по всем статьям – глубиной познаний, опытом, даром убеждения, умением плести интриги. Лёша в ответ мог предложить не так много: свою импозантную внешность, таинственную хромоту и страсть к драматическим инцидентам. Суд над Андрюшей привлек Кудряшова, как цветок привлекает голодную пчелу. Резонансное дело! Приговора по нему ждали не только уральские, но и федеральные СМИ, такого Алексей Евгеньевич просто не мог пропустить… Со мной Кудряшов даже не поздоровался, что выглядело вполне логично, если вспомнить обстоятельства нашей последней встречи.

Но вот вошла судья – и все разом смолкли, притихли, как школьники на уроке у строгой учительницы. Ольгина мать, в отличие от цветущего Кудряшова, выглядела плохо и не предпринимала никаких усилий для того, чтобы хоть как-то себя приукрасить. Цвет мантии ей не шёл. Лицо было болезненно-жёлтым, в глубоких морщинах; на лбу и на висках темнели возрастные пятна. Седая грузная женщина с потухшими глазами, на вид намного старше моей мамы, хотя были они, скорее всего, ровесницами. Я снова забыла её имя и отчество, в моей памяти она всегда существовала просто как «Ольгина мать».

Говорила она тихо, но её никто не переспрашивал. Была подчёркнуто вежлива по отношению к подсудимому, обвиняемому в запрещённом уголовным законом деянии, предусмотренном ч. 2 ст. 167 УК РФ (умышленные уничтожение или повреждение имущества). Огласили результаты судебно-психиатрической экспертизы. Андрюшу признали не просто невменяемым на момент совершения преступления, но невменяемым вообще.

– Суицид – сам по себе психическое отклонение, с этим ставят на учёт, – сказала Ольгина мать. – Подсудимый страдает хроническим психическим расстройством и нуждается в принудительном лечении.

Публика заволновалась, как в театре, когда вдруг объявили замену исполнителя главной роли. Друзья погибшего газовщика вскочили с места, и Ольгина мать нахмурилась:

– Я удалю вас из зала суда.

Опять стало тихо, и мне показалось, что я слышу, как у Андрюши бурчит в животе. Вот тут, дождавшись благоприятной тишины, Кудряшов и выступил со своим «резким заявлением», о котором с радостью сообщили все новостные каналы. Лёша с самого начала заседания чувствовал, что события развиваются не так, как он себе представлял. Его речь должна была заклеймить судью, имевшую причины для личной ненависти к подозреваемому и готовую свести с ним счёты. Но вот беда – Ольгина мать не пыталась «засудить» Андрюшу!

Не знаю, как она жила эти месяцы, с кем советовалась и просила ли совета? Было ли в ней желание отомстить или же не было вовсе ничего, только пустота, с которой она свыклась за долгие годы? Может, судья решила, что с нас и так хватит, ведь её давнее проклятие сработало, как бомба, по часам? Пожалела ли она Андрюшу, или меня, или нас всех? Или же ей не было жаль никого, она просто делала свою работу – вершила суд? Мне никто уже не даст ответа на эти вопросы – Ольгиной матери давно нет на этом свете.

Тогда, в суде, Кудряшов нарушил мерный ход заседания, резко встав со своего места. Опираясь на трость и мужественно хмурясь, он сказал:

– Я выступаю здесь не сам по себе, а от лица моих избирателей! – Кто бы сомневался! – На каком основании вы так долго затягивали приговор? Ведь за вами буквально по пятам ходили и просили рассмотреть это дело как можно скорее! Может, всё дело в том, что родной дед подсудимого был много лет назад убийцей вашей дочери Ольги? И мы имеем дело с простым и древним инстинктом мести?

Это была домашняя заготовка, возможно, результат репетиции перед зеркалом. Зал суда теперь лихорадило так, будто у всех разом поднялась температура. Андрюша закрыл лицо руками. Охрана попыталась вывести Кудряшова прочь (ему того и надо было), но Ольгина мать вдруг остановила охранника жестом. Она грузно поднялась с места, сняла с носа очки, зачем-то повертела их в руках и снова водрузила на прежнее место.

– Чтоб вы знали, гражданин Кудряшов, не помню вашего имени-отчества (Кудряшов наливался гневом, в который его всегда повергала мысль о недостаточной известности), у нас в городе есть квалификационная коллегия судей. Это, если кто вдруг не в курсе, суд судей, и там служат только те, чья работа никогда не вызывала нареканий или даже вопросов. Позднее вы сможете обратиться с жалобой на меня в эту коллегию. Но сейчас не смейте вмешиваться в мою работу и мешать отправлению правосудия, потому что у нас есть приговор.

Тут Ольгина мать, клянусь, сделала то, что привело публику в полный восторг! Она достала откуда-то тот самый молоток, с которым не расстаются судьи в американских сериалах, и треснула им по столу с такой силой, что я от неожиданности прикусила язык.

– Постановлением районного суда города Екатеринбурга Андрей Дмитриевич Лесовой освобождён от уголовной ответственности, к нему будут применены принудительные меры медицинского характера.

На этом закончилась официальная часть судебного заседания – под недовольный гул публики судья покинула зал, и я тщетно ловила её взгляд, чтобы поблагодарить. Журналисты окружили плотным кольцом раздосадованного Кудряшова, тогда как меня ждала неофициальная часть: к нам с Танечкой пробирался Владимир Степанович, и улыбка на его круглом лице была слаще пряника:

– Судя по всему, вы единственный нормальный в этой семье человек, – сказал мне Владимир Степанович. – Надеюсь, вы понимаете, что я этого так не оставлю?

Через месяц после заседания Андрюшу сильно избили на улице «неизвестные», так что он провел почти полгода в травматологии. А мне почти сразу же после того нападения позвонил Владимир Степанович.

– Вам всё понятно, я надеюсь? Или повторить с мамочкой?

Как будто бы отдых

Колташи Режевского района, август – сентябрь 1923 г.

27 августа

Видели сегодня двух куликов и уточку на реке. Ходили на Полоумку, собирали семена. Миша дурачится за уроком немецкого, от него голова болит, Андрей кричит, и все вместе говорят. Андрей плачет слезами, что придётся уезжать из Колташей. С нами здесь Вера, Костина дочь от Клавдии.

30 августа

Юля не может найти шляпы, хнычет, надоедает и, как всегда, задерживает. Она не может в этой идти – не глажена, она не может в той – голова болит. И с ботинками тоже горе, и всё это франтовство для медвежьего угла, где даже сейчас люди все на страде. Неизвестный мужик угостил всех нас репою.

2 сентября

Костя приехал утром и на трёх подводах привёз камни. Говорит, что ездил очень удачно и собирается делать выставку уральских самоцветов и поделочных камней, которая будет открыта к Пасхе, а объявлена перед Рождеством.

На Урале крепких, здоровых и разумных старых мужиков, похожих на старинные дубы, называют кондами. К таким кондам Костя причисляет Данилу и ещё двух мужиков. Масла не достал. Он очень весёлый и ласковый. Ходили с ним гулять через лаву и на первый рудник, где в ярах нашли ещё малины. Вера, узнав, что раньше числа 8-го ей не уехать, отгрызла себе полногтя и ушла, хотя и с позволения, в лес с самым мрачным видом.

3 сентября

Костя уехал в Липовку с Данилой. Мавра плакалась, что Данила бил её и изменял ей. У Кубки родилось семеро щенят.

4 сентября

Приходили Дарья и Секлетея. Костя прислал мне цветущий шиповник через Лидию Александровну. Мне было это очень приятно, хотя розочка – такая маленькая замухрышка, что символически напоминает меня.

Вера и Миша сделали мне подарки – Вера преподнесла стихи «Осень», а Миша нарисовал колташевский мост и нашу избушку. Вера говорит, что когда она пишет стихи, то всегда видит перед собой моё лицо и по его выражению судит о правильности или неправильности оборота. Они же потом, оставшись дома, поспорили из-за латинского слова и стали выдирать друг у друга тетради. Вера нечаянно изорвала Мишину, а потом, в досаде, свою. Убежала, Миша бросился за ней, но, увидя нас, они вернулись и стали переписывать наново. Верочка мне сказала, а Миша ничего не сказал про Веру.

7 сентября

Данила пришёл пешком из Адуя в третьем часу утра, 23 версты шёл по медвежьим следам, без спичек и без очков! Я сегодня ездила с ними в Корелы и Киприно, вернулись по правому берегу Режа. Маршрут – Черемиска, эпидотовые отвалы у Корел, Корелы, река Малый Сап, порфиры Киприно, чёрные турмалины, мельница Ледянка – разрез хромистого железняка. Превосходная прогулка! Но без меня Вера и Юля рассорились.

8 сентября

Вера уехала с Данилой в город, прощалась со слезами.

(На этом записи в дневнике за 1923 год обрываются.)

Проездной

Екатеринбург, август 2008 г.

Старый дневник Ксаны

Когда я натыкаюсь на пропуски в дневниках Ксении, мне каждый раз хочется продолжить за неё, додумать историю, о которой я знаю так много – и так мало…

Лишь на первый взгляд кажется, что она говорит обо всём предельно искренне и честно: если вчитаться внимательно, понимаешь – самое главное и дорогое осталось за пределами дневника. Оно так и не было высказано, или, возможно, Ксения пожалела впоследствии о своей безжалостной честности – вырвала исписанные страницы, сожгла их в какой-нибудь буржуйке? Нет, вряд ли. Это не похоже на Ксению: сделав выбор, она будет его держаться, а перекладывать карты из одной колоды в другую совсем не в её духе.

Передо мной лежит новое расписание занятий в университете и, на отдельном листочке, список частных учеников, которых я собирала по всей округе усердно, как грибы после дождя. За грибами, кстати, мы тоже недавно ходили – на Медном они в этом году пошли неожиданно рано, и теперь мама делает запасы на зиму. Переход к натуральному хозяйству, горько шутит она.

Танечка уже нашла покупателя на Медный сад – точнее, покупательницу. Женщина средних лет с волосами цвета застиранного белья выглядела вполне интеллигентно, но торговалась при этом, как на восточном базаре. Мы уступили ей, в итоге сад будет продан значительно дешевле той цены, за которую его купил Димка много лет назад. Но нам уже не до того: важно в срок внести очередной платёж луноликому и сладкоголосому хозяину квартиры. Он угрожает нам, не стесняясь суда и следствия, – в открытую. Козыряет знакомствами во властных структурах и криминальных кругах. Я боюсь за Андрюшу и за маму.

У Владимира Степановича собственный мебельный бизнес и несколько квартир, которые он сдаёт в аренду. Добродушный дяденька лет пятидесяти: круглое лицо, мяконький подбородок, пухлые короткопалые руки, в которых так прекрасно помещаются пятитысячные купюры. На безымянном пальце правой руки – намертво въевшееся обручальное кольцо. Когда я вижу его, всякий раз вспоминаю, как Димка рассказывал о каком-то несчастном должнике-ювелире, отдававшем долг обручальными кольцами. Димка одно время занимался тем, что выколачивал долги: теперь эта профессия называется попахивающим канализацией словом коллектор.

– Ну и как же вы собираетесь со мной расплачиваться? – спросил Владимир Степанович ещё до начала судебного заседания, протягивая мне свою пухлую ручку, на ощупь влажную, как сырая сосиска.

Я увидела себя его глазами – плохо одетая, напуганная тётка из невезучих (такая даже свою почку продать не сумеет!) – и подумала, что на его месте вела бы себя не так приветливо. Перевела взгляд на сгорбившегося Андрюшу и сказала:

– Возьму кредит в банке. Отработаю. Выплачу всё до копеечки.

– До копеечки… – повторил Владимир Степанович, глядя на меня с интересом. – Вы же понимаете, о какой сумме идёт речь. Это не копеечки, Ксения…

– Сергеевна.

– Ксения Сергеевна, я надеюсь, что мне не придётся привлекать, так сказать, дополнительные ресурсы. И что мы будем взаимодействовать исключительно мирно.

– Не придётся, – твёрдо сказала я.

Но когда услышала сумму ущерба, у меня подкосились ноги (раньше я считала, что это всего лишь книжный оборот и в реальности ноги подкоситься не могут).

– Пипец, – отчётливо сказал кто-то в зале, и стенографистка взволнованно глянула на судью, как бы спрашивая, заносить ли эти слова в протокол.

Андрюша, по-моему, ничего не понял, он был тогда на очень серьёзных препаратах, и все его силы уходили на то, чтобы не уснуть во время заседания. Первое, о чём он меня спросил по окончании суда, это смогу ли я купить ему бургер. А потом Андрюша попал в больницу, но об этом я здесь, пожалуй, не буду рассказывать. В другую, не в психушку.

У меня нет туза в рукаве – не считать же тузом Кудряшова? Кто ещё сможет, а главное, захочет нам помогать?.. Не Варя же: в её «аналитическом репортаже» Андрюша выглядел исчадием ада. И не Людо, который внезапно замолчал – ни звонков, ни писем. А может, их и не было? И Парижа не было – просто долгий сон на чужом языке… Я написала всем, кого знаю в Париже, что ищу работу и согласна на любые предложения, но пока это не принесло плодов. Нет, ну а чего я от них ждала? Что мне тут же предложат работу мечты с огромной зарплатой и минимальной занятостью?

Первый платёж я провела за счёт кредитов – взяла два потребительских в разных банках. Танечка сказала, что договорится с каким-то своим знакомым, он тоже даёт деньги в долг под проценты, выгоднее, чем в банке.

– Ты герой, – говорит Танечка, в её словах звучат сразу и восхищение, и презрение. Она помогает мне как может: находит учеников, дарит на праздники деньги (одну-две тысячи), отдаёт свои старые вещи (прямо как кузина Нюша – Ксеничке Лёвшиной). Я благодарна ей, но не могу избавиться от мысли, что для сестры мой Долг – это Мой долг. Она много тратит на поездки в Карловы Вары, сумки от Шанель и ежемесячный «уход» в салоне «Галерея красоты». Мне стыдно от этих мыслей.

Танечка сейчас уехала в Грецию на целый месяц, присылает оттуда фотографии одна другой красивее. Я же смотрю на своё расписание занятий и, чтобы совсем уж не отчаиваться, вспоминаю старика из приснившейся мне французской жизни. Мы с ним ехали вместе в автобусе, и, когда водитель объявил конечную, Лионский вокзал, старик спросил меня: «Автобус пойдёт теперь обратно, мадемуазель?» Да, сказала я, пойдёт спустя какое-то время, но посмотрела на него, видимо, с удивлением, потому что старик вдруг стал весело оправдываться: «Понимаю, это выглядит странно, но я каждый вечер катаюсь в автобусах разных маршрутов. Это моё развлечение. И потом, у меня проездной!»

Я вспоминаю этот «проездной» каждый раз, когда мне становится совсем уж тяжело и грустно. Ничего страшного, подумаешь, – Долг! По крайней мере, я не катаюсь в автобусах от конечной до конечной.

Через день

Мне не хочется больше вести дневник – это уже не помогает, да и некогда. И главное, я не могу рассказать здесь обо всём, что случилось в последнее время, а врать и умалчивать не хочется.

Царь умер, чёртик умер

Екатеринбург, январь 1924 г.

19 января

Костя днями ездил в Берёзовский, привез оттуда два тома Байрона по-французски, издание 1837 года. Прекрасный солидный переплёт и хорошая печать. Как хорошо уже тогда умели издавать за границей книги! На корочке инициалы N.L. Хотелось бы знать, кто был этот байронист, наверное русский? Николай, возможно. И что он тут делал в глуши, на Урале?

Костя с Мишей уехали к Юле в Ленинград.

Вчера приходила Вера, её мать всё ещё здесь, но Вера будет жить у нас до лета. Я рада. Если бы она переборола своё дурацкое упрямство и стала играть при отце, я бы её полюбила.

А Костю, я уж убедилась, переделать невозможно. Грубость и страсть к нелепым выходкам въелись в него, очевидно, с детства, и он сам их не замечает. Это не его сущность, если бы он видел в других такое, сам осудил бы, но не видит. Я не иду на путь столкновения, а стараюсь предотвратить конфликты. Когда мы познакомились с Костей, он мне виделся как очень чуткий человек, но это не так. У него ко многому есть хорошее чутьё, но в некоторых отношениях он совершенно слеп. Результаты своих ошибок отрицает, а все хорошие результаты охотно приписывает себе. Если Вера до сих пор не приручена, то это его вина, но всё, что пробудилось в ней хорошего, Костя приписывает своему влиянию. А мне кажется, в том добром, что есть в моих детях и чужих, вверенных мне, всё-таки отчасти мои труды.

Удивительно, как легко Костя относится к детям, вероятно, поэтому не может оценить, какая для меня мука были и Глеб с Лёвой, и эта Верочка. Если бы он это оценил и когда-нибудь выразил мне признательность! Ведь всё-таки я стараюсь для них из-за него, потому что они его дети, а он думает, так и надо, как будто это ничего мне не стоит. Возможно, я достаточная эгоистка, раз так говорю. Но если бы у Веры, Глеба и Лёвы не было матери, я бы нисколько не тяготилась своими обязанностями, я бы воспитывала их по своему желанию, жалела бы их и имела бы право на ответное чувство. Но у нас не так – я их воспитываю и учу, а от любви открещиваюсь: у вас есть мать, любите её.

22 января

Скучно мы живём в этом городе. Некуда пойти. Была бы я в Петрограде, пошла бы в музей. Здесь – ничего… Сегодня снег. Серое небо, белая земля, и все люди ходят серыми и чёрными пятнами. Хоть бы одевались поярче, но наши северные вкусы тянут нас к таким же скучным цветам, как наша природа. Я всегда бываю рада, когда вижу красный или пёстрый платок. Люди наряжаются только для себя, а хорошо было бы, если бы они понимали и своё место в общей красивости. Ведь инстинкт подсказывает же большинству, что зелёное нехорошо летом, вот и модницы хоть бы иногда догадывались, что красный, синий и вообще яркий цвет весел и живит на белом фоне снега.

Будучи совершенно неверующей, я с особенным чувством смотрю на церкви. Мне нравятся они и потому, что слышали много искренних молитв, и потому, что они всегда красивы.

23 января

Сегодня услышала, что Ленин умер. Первую весть принесла баба-молочница: «Слышали, царь-то умер?» Я не поняла: «Какой царь?» – «А Ленин!» Федот объяснял прислуге и прачке: «Такого человека потеряли, какого и не было, и не будет! Он всех нас от смерти, от гибели спас!» Я спросила: «От какой смерти?» – «От помещиков и капиталистов!»

Боязливая публика опасается перемен, хотя какие могут быть перемены от смерти лица, уже столько времени бывшего не у дел? На ГПУ и некоторых других зданиях висят чёрные флаги, но они почти незаметны. Вчера все вечера были прерваны, кроме театра, который благополучно доиграл «Гугенотов».

Юле новость принесла маленькая больная полечка, шепнула на ухо: «Чёртик умер! Вот хорошо-то!» Юля, узнав, кто такой чёртик, не согласилась, и они с девочкой повздорили.

Девочка Верочка

Екатеринбург, июнь 2018 г.

Я знаю Княжну, страшно сказать, больше сорока лет.

При этом я её совершенно не знаю.

Не знала до сегодняшнего дня.

Ирина Николаевна Тарновская-Тараканова – дочь своего отца, вдова моего брата и мать Андрюши. Алкоголичка и грубиянка. Не интересуется ничем, кроме телесных радостей и вредных привычек: выпить, покурить, «потрахаться с нормальным мужиком» – вот предел её мечтаний. Я ни разу в жизни не видела её с книгой или хотя бы с компьютером – это единственный известный мне человек, не умеющий им пользоваться. Даже моя мама умеет включать и выключать наши «дрова», но Княжна, по её собственному выражению, «без понятия», как подойти к ноутбуку.

С мамой у Княжны сложились в последние годы ласковые, заботливые и предупредительные отношения. Она как будто бы её родная дочь, а я – падчерица из сказки, которая каждый месяц ходит за подснежниками в суровый морозный лес. Мои европейские заработки с трудом покрывали обязательные платежи, ведь я платила ещё и по кредитам, тщетно мечтая закрыть хотя бы один – но вместо этого писала заявления на увеличение кредитного лимита.

Иначе нам было просто не выжить.

Иру не интересовало, кто и как будет выплачивать Долг. Она жила в постоянном алкогольном дурмане, под защитой вечно пьяных – наверное, римских! – богов. Видела всё расплывчатым, затуманенным, а потому ненастоящим и нестрашным.

Когда я вернулась из Парижа и объявила, что отныне у меня нет работы, а значит, и возможности выплачивать Долг, мама заплакала. А Княжна, которая по какой-то удивительной случайности была в те дни дома, сказала:

– Не журись, Ксанка, я что-нибудь придумаю!

Я отмахнулась, как от мухи. Что она могла придумать? Украсть бутылку пива в супермаркете и продать её на углу? Почему она не придумала это «что-нибудь» раньше? Ведь до того, как Саша предложила мне работу в агентстве Изабель, я больше двух лет бегала по ученикам и в конце концов ушла из университета, потому что частники больше платили. Но нам всё равно не хватало, Долг поглощал все мои поступления. Я познакомилась с Танечкиным ростовщиком и взяла у него крупную сумму, я продала всё, что могла продать, включая ценную папину коллекцию марок (её хватило на два транша). Ира видела, как тяжело мне выплачивать Долг, в кого я превратилась за эти годы. Так почему она ничего не придумала раньше? Сейчас сумма уже много, много меньше, и всё же…

Я смотрела на кучу купюр, похожих на опавшие листья. Красные «пятиштучки» (Ирино слово) и голубоватые тысячные. Много.

– Где ты, как ты?.. – Я не находила слов и боялась услышать что-нибудь страшное. Ира принесла эту кучу без всякого почтения в старом, ещё папином походном рюкзаке.

– Помнишь ту шкатулку, которую мне подарила твоя мама?

– С девочкой Верочкой? Конечно, помню!

– Она не Верочка, она – Аделина, – важно сказала Княжна. – Этих шкатулок было выпущено, как бы это сказать… – Она щёлкала пальцами, пытаясь вызвать из памяти нужное слово.

– Ограниченное число?

– Ну да, типа того. Всего было сделано шесть шкатулок, шесть девчонок, имена у всех разные – Ирена, Марианна, как-то так. Наша – Аделина. Они немецкие, и вообще-то им больше ста лет. За ними куча музеев охотится, но я нашла одного дядьку, который собирает эти шкатулки для себя. И он отвалил мне, сколько попросила. Даже не торговался! Такой довольный был!

– Никакая шкатулка не может столько стоить!

– Если ищешь всю жизнь – может.

Попросила Княжна немало. Теперь Долг с большой буквы точно получал шансы превратиться просто в долг. Даже если истратить сколько-то на жизнь, а то мы уже забыли, каково это: тратить деньги на что-то прекрасное и необязательное. Можно, например, пойти в кино. Или постричься в парикмахерской, а не стричь друг друга. А может, этого хватит, чтобы закрыть Долг вообще?..

– А ты думала когда-нибудь о том, что станешь делать, когда Долга не будет? – спросила Ира.

Я не нашлась что ответить. А Княжна добавила с серьёзным видом:

– Только не вздумай рассказывать маме про шкатулку! Соври что-нибудь. Иначе она обидится – всё-таки это был её подарок.

Разумеется, она сама ей об этом рассказала – на следующий же день.

Суп чайной ложечкой

Екатеринбург, январь – февраль 1924 г.

24 января

Костя постоянно создаёт инциденты из ничего, бороться с этим безуспешно. Он почти не интересуется детьми, мало думает об их учении, равнодушен к их одежде и ещё недавно столь же равнодушен был и к их питанию. Но из-за пустяков виртуозно устраивает крупные сцены, вызывает капризы, упрямство, даже грубость, без его усилия не проснувшиеся бы. Миша сдержаннее, он подчас смолчит, подчас послушается, а вот Андрею попадает больше всех. Вчера за ужином ел суп своей маленькой серебряной ложечкой, а Костя не позволил ему есть, потому что ложка чайная. Андрей говорил, что ему удобно, что нашими большими деревянными ложками он есть не умеет. Выгнали его из-за стола и конфисковали ложку, он не обедал и лёг спать в слезах. Жалко мне было парня. Такой он был милый, заплаканный, голодный… Какой же грех есть маленькой ложкой, если ему это удобно, ест он чисто и любит свой подарок? Да серебряная ложечка ведь и вправду милее, чем облезлая деревянная. Проще было бы не возбуждать истории и предоставить Андрюше есть маленькой ложкой до покупки большой. Я нигде не вижу алюминиевых ложек, а то бы давно купила.

Побранилась с Костей, но теперь ссора с ним мне не так болезненна, как прежде. Я отошла от него, но я его люблю и чувствую себя независимой и свободной, когда не боюсь потери его ласковости. Свобода, внутренняя свобода была всегда тем, к чему я стремилась ещё подростком. Но Костя – человек деспотический, причём этот деспотизм в нём, так сказать, органический. Он давит и уничтожает, не ведая, что творит, и будучи при этом по своим принципам совсем другим человеком. Я была преступна по отношению к себе, что слишком дорожила его ласковостью, позволила на себя влиять и была слишком инертна. Каждое суровое слово, недобрый взгляд повергали меня в отчаяние, в результате я ломала себя и жила какой-то неустойчивой жизнью, пока не поняла, что могу быть много хуже, глупее, чем он, но я другая и могу быть только такой. Только обретя самоё себя, найду спасение от тоски. Обретать самоё себя для дела уже поздно. Лучшие годы прошли, я слаба, больна, беспамятна, ко многому потеряла интерес, нет во мне ни сил, ни энергии. Но мысли и чувства у меня мои, и никто, даже мой любимый Костя, не заставит меня думать иначе, чем я думаю. И первый предмет моей критики – он, так как себя я уж давно раскритиковала и, сколько было в силах, узнала.

25 января

Костя может гордиться своею победой: Андрюша ел суп деревянной ложкой, подавив слёзы. Тихонько на ухо спрашивает меня, когда ему папа отдаст его ложечку, но самого спросить не решается.

26 января

Клер[42] всё ещё сидит. Косте предложили приглашать профессора на его место, ввиду связей и знакомств. Вероятно, придётся ему съездить в Петроград. Для приглашения преподавателей Костя потребовал гарантий квартирных, денежных и так далее. Но вряд ли такие гарантии будут. Смирнов, по крайней мере, всегда пессимистично настроенный, заявил, что «скорей нам всем надо удирать отсюда, чем надеяться, что сюда приедут». Костя, между прочим, собирается приглашать из заграницы немцев.

Прижимистость в отношении денег положительно губит Костю. Вот получил деньги советскими знаками и сам же говорит, что надо их прожить, а зачем-то держит при себе, покупает на книжку. Дал бы денег мне и сказал, чтобы распорядилась по своему усмотрению. Купила бы для него же белья, воротнички или запас провизии, но он боится их выпустить из руки, а мне не доверяет. Впрочем, я перестала обижаться. Вкоренившиеся недостатки или не исправляются вовсе, или же исправятся только путём катастрофы, а этого не нужно.

Но у Кости всё надо выпрашивать, хозяйство, особенно одёжное, кажется ему каким-то постоянным зданием, которое не нужно реставрировать, а ведь здания-то нет. Есть жалкие обломки, строить надо заново. Сказала я сегодня, ты вот печёшься об оборудовании университета, а наше хозяйство тоже надо оборудовать. Костя: с той разницей, что о музейном оборудовании я один забочусь, а о нашем мы оба. Хотела сказать, что из полученных летом червонцев семь ушло за границу для музея, а не в семью, но смолчала. Не болит у него душа о нас…

Моё жалованье маленькое, оно идёт в общую кассу, его получает Костя, и эти деньги так же приходится выпрашивать, как и остальное. Правда, если я пожелаю что-нибудь из еды, он всегда купит, часто покупает «для меня» то, что я и не прошу. Но меня еда очень мало интересует, и чем дальше, тем меньше. Когда я любила конфеты и пирожные, я их видела мало, а сейчас мне их и не надо вовсе.

Костя сейчас составляет устав Общества друзей минералогии. Членами будет и мелкая сошка – гранильщики, люди вроде Данилы, собиратели. Мне нравится этот проект. Костя – человек с инициативой, но слишком много всего затевает и слишком рано уверен в удаче. Впрочем, это естественно, только при самоуверенности и могут быть результаты.

Между прочим, ректор Алфёров гарантирует новым профессорам даровой проезд, квартиру и жалованье от 120 до 160 рублей. Всё это он может выполнить, но квартир хороших здесь вообще нет. Екатеринбург – город самых скверных, неудобных и по преимуществу сырых квартир.

27 января

Сегодня в четыре часа похороны Ленина. Будут пальба, фабричные гудки и пр. Но так как очень большой мороз, никто из нас не пойдёт.

28 января

Гудки вчера были три минуты, и электричество гасло на пять минут. Если это произошло неслучайно, что бывает у нас весьма часто, то это довольно торжественно, так как должно было совпадать с моментом прощания и всеобщим прекращением работ, даже приостановкой железнодорожного движения. Мы как раз пили чай, но в эти пять минут перестали.

Пальбу, по-видимому, Федот весьма преувеличил, мы ничего не слыхали. Красные с чёрным флаги и до сих пор висят.

7 февраля

Вчера были мои именины и я, как всегда, чего-то ждала и очень теперь об этом жалею, потому что только расстроилась и убедилась, что вообще нечего ждать для своей маленькой, весьма нужной и в то же время потерявшей всякое значение особы. Мне кажется, что я стала уже вещью. Совсем как какой-нибудь буфет или стол: им пользуются, в него и на него кладут всякую всячину, и если он вдруг, как в мопассановском рассказе мебель, в одну лунную ночь убежал бы со своего места, то стало бы страшно неудобно и даже невозможно жить без него, и, может быть, даже новую такую же вещь нельзя было бы и достать. Но пока вся разница в том, что шкаф имеет место и на нём спокойно стоит, а я вечно суечусь, да и места, кроме кровати, у меня нет. Даже письменный стол отдала Вере, а обещанного взамен, конечно, придётся ждать три года, а может, и семь лет, потому что Костины обещания вообще на долгий срок.

Так, он обещал привести в порядок брачные дела ещё до поездки в Москву в 1921 году – «Когда вернусь, сейчас же сходим в комиссариат». Пока всё некогда, да и будет некогда, пока не случится беда или несчастье грянет, кто-нибудь из нас умрёт и дети останутся неоформленными. Или же кого-нибудь не примут из-за недостатка документов в школу, вероятнее всего Мишу.

8 февраля

Костя спрашивал, сколько я возьму за перевод Вейсбаха, причём сказал: «Надо же с тобой помириться и дать тебе заработать». Я сказала, 10 червонцев. Ему показалось много. Может быть, правда «Уралкнига» не согласится, а Косте необходимы таблицы, но я и так уже Wenfield перевела, можно сказать, даром, а труд был большой.

Сегодня к нам приходили Новиков и Горин, предлагали Косте выступить защитником от профсоюза по делу Клера. Костя сказал, что не отказывается выступить, но считает, что не является вполне подходящим лицом, так как не умеет изворачиваться и ловить момент, а рубит сплеча, прямо. При своей прямолинейности и вывезти может, а вдруг ещё хуже высадит? Такое заявление охладило профессоров, так как они больше не пришли, хотя было решено, что если не найдут никого, то придут к нему вечером же.

После ухода профессоров Костя узнал, что в газете прошла официозная статья с обвинениями, и если нет обмана, то дело нешуточное. В связи с этим и мыслью, что Клеру грозит расстрел, настроение у нас обоих очень угнетённое. Косте неприятно, что он косвенно отказался защищать, но в сущности он совершенно прав, так как защищать по существу дела может либо адвокат, либо лицо, хорошо знакомое с обвинительным актом. Какая же защита может быть предложена лицом, незнакомым с делом, накануне суда? А по отношению к Клеру полной уверенности в его совершенной чистоте никогда не было, но спасать надо во что бы то ни стало!

9 февраля

Костя поехал слушать дело Клера. Настроение подавленное, так как газетные статьи настраивают на обвинение. Большая публика и студенты толкуют о вине, а полгода назад все говорили о невинности и возмутительном насилии. Сравнивали Клера с Дрейфюсом.

У Данилы был обыск, нашли изумруда много, хотя и плохого, но годного. Он очень шумел, и его чуть не арестовали. А сейчас предлагают поступить в «Самоцвет» на жалованье 20 червонцев в месяц и лошадь дадут. Он колеблется.

Сын Южакова был сегодня, жалуется, что деревня задушена налогом и есть нечего. Мне кажется, хитрый мужик Лазаря поёт. Всегда меня удивляло в русском мужике, что физиономия благообразная, лицо открытое, взгляд добрый, а врут и хитрят всё время.

В ладу с собой

Екатеринбург, сентябрь 2018 г.

Быть в ладу с собой – дело не из лёгких. С другими людьми худо-бедно можно найти общий язык, но как только надо убедить, уговорить или успокоить самоё себя, тут же понимаешь, что нарвался на соперника исключительной силы. И самое лучшее – это сдаться на пороге: отказаться от попыток хоть как-то на него повлиять. Ведь он, то есть я, всё равно поступит по-своему.

Не знаю, думает ли о чём-то подобном Владимир Степанович, наш ласковый кредитор; скорее, что нет. Все те годы, которые мы с ним вынужденно общались, он был несокрушимо уверен в своей правоте, улыбался всегда приветливо, успевал спросить о чём-то необязательном, подать пальто и придержать дверь. Только раз я увидела его недовольным – сегодня утром, когда мы встретились в последний раз.

Я считала, наивная, что Владимир Степанович будет доволен, получив наконец остаток Долга целиком – разглаженные купюры собраны в аккуратные пачки, кофе стынет в чашках, за соседним столиком невзрачная парочка обсуждает тур в Эмираты. Но Владимир Степанович сегодня отчего-то не в ладу с собой. Получив деньги, он как-то разом обмяк и сдулся, как воздушный шарик.

– Как же это вы… Как это вы смогли? – только и повторял, тасуя деньги, будто игральные карты, в надежде обнаружить там раскрашенные бумажки, отменявшие сделку. Убедившись, что бумажек нет, с досадой убрал деньги в сумку.

– Мне бы хотелось получить от вас расписку, – вякнула я.

– Разумеется. Конечно. Обязательно. Я напишу, что больше не имею к вам никаких претензий, пойдёт?

– Вполне.

Он тяжело вздохнул, размашисто написал несколько слов на листке, а потом усмехнулся:

– Надеюсь, вы не наделали никаких глупостей? Поди, в новые долги залезли?

Спрашивал с такой надеждой, что сомнений не оставалось: надеется и верит, что наделала и залезла. Потом Владимир Степанович зачем-то настоял, что сам заплатит за кофе, и – специально, я видела! – оставил на столе тысячную купюру из моих пачек. Шикарный мужчина! Смотрите, Ксения Сергеевна, как обращаются с деньгами по-настоящему богатые люди…

Я дождалась официантки со сдачей и забрала всё до последней монетки. А потом позвонила Танечке, которая лучше всех в моём окружении умеет толковать чужие поступки и странности.

– Так это же совершенно понятно! – сказала сестра. – Он за все эти годы привык, что может крутить тобой как хочет, – и вдруг ты выходишь из-под контроля. Как крепостной крестьянин: раз – и вольная! Понятно, что Степаныч не в восторге: дело же не только в деньгах.

– А я думала, только.

– Ну ты прямо как вчера родилась! Для таких вот мужиков главное – это власть. Хотя и деньги не лишние. Но деньги он может найти где угодно, а чувство, что кто-то находится от него в полной зависимости, – совсем другое дело.

Я шла домой с пустой сумкой и пустой головой, не чувствуя ничего, кроме этой вот чарующей пустоты. Я была счастлива и… сокрушена этим счастьем. И не очень понимала, что мне теперь делать. («Поглядите на неё, она вновь недовольна!» – возмутилась бы Ксения Лёвшина, если бы читала мой дневник.) Гора упала с плеч, но плечи за то время, что носили гору, привыкли к этой тяжести, как Бонивар к своей тюрьме. Пустота на месте Долга при ближайшем рассмотрении стала пустотой.

Можно заполнить её чем-нибудь новым, а можно попытаться сохранить нетронутой хотя бы на какое-то время… Но какое там сохранить, если у нашего подъезда на скамеечке сидит, сгорбившись, худенькая блондинка с надутыми губами. Увидев меня, вскинулась:

– Ксюшка! Ты почему на телефон не отвечаешь?

– Влада? Ты как здесь?

– Я ушла от Петра. Но в Зубцов не поехала, лучше к тебе. Ты не против?.. – Только теперь я заметила циклопический чемодан, стоявший в опасной близости к маминой клумбе. Если упадёт, осенним цветочкам не поздоровится… – Ты не думай, что я собираюсь с тобой жить, – заторопилась Влада. – Я на время. Буду работу искать или, может, поступлю на дизайнера. – Когда Влада говорила, губы у неё съезжали в сторону – как бывает, если молния на куртке разошлась и поехала. – Гиалурон неудачно вкололи, – махнула рукой Влада. – Одно к одному, чё уж там.

– Пошли. – Я взялась за ручку чемодана и ахнула: он весил, наверное, килограммов семьдесят. Хотела пошутить про труп Петра, но вовремя остановилась. – А как ты адрес узнала? – спросила я, когда мы вдвоём с трудом втащили чемоданного монстра в подъезд.

– В швейцарском контракте всё указано, – ответила Влада. – Я хотела тебе написать сначала, но подумала – вдруг скажешь, что тебе не до меня. Просто купила билет и вот, прилетела. – Она всхлипнула.

Дома никого не было, мама уехала к Андрюше и пробудет там до вечера. Княжна после своего героического поступка ушла в ожидаемый запой. А мне провидение отправило живую посылку из Петербурга, чтобы не мучилась фантомными болями испарившегося Долга.

Гостья тоскливо озирала наш скромный интерьер, где не было ни сфинкса, ни колонн, ни филиппинской домработницы. Угрюмый нищенский уют, на который лучше не смотреть чужими глазами – да и своими, честно сказать, тоже. Глаза б мои не видели облысевшего ковра и продавленного дивана. Надо предупредить Владу, что спать на нём лучше всего по диагонали, тогда наутро не будет болеть спина.

– Я хотела в гостиницу, но Пётр все мои карты заблокировал, – сказала Влада. – И мне лучше сейчас не быть одной, психолог сказал…

Она села на диван, и тот застонал человеческим голосом. Влада, не ожидавшая такого вероломства, тут же вскочила на ноги и глянула на диван с таким обиженным лицом, что я не выдержала и рассмеялась во весь голос. И Влада тоже стала смеяться вместе со мной – правда, она при этом ещё и плакала и, конечно, размазала по лицу косметику, но на такие мелочи в нашем доме всем давно наплевать.

Жизнь как жизнь

Свердловск, сентябрь 1924 г. – июль 1926 г.

15 сентября 1924 г.

Костя по-прежнему целые дни проводит в институте, но теперь меня это уже не удивляет. Так было – и так должно быть. Кроме того, мы далеко живём, нет никакой возможности ходить два раза, а своих дел Костя раньше 6 вечера кончить не может. Так уж и приходится считаться с ним. Костя – и председатель комиссии по охране научных и художественных ценностей в Екатеринбурге, и неутомимый исследователь уральских минералов. Изумруды, асбест, платина, колчедан, мышьяк, а более всего вольфрам – вот имена, звучащие в нашем доме не реже, чем Юля, Миша и Андрей! Другая важная тема – музей и лаборатория при музее, о которых Костя готов говорить бесконечно.

Раньше я всё надеялась, что он только временно занят, это организационная работа и так далее. Думала, что придёт время, когда всё устоится и он будет дома чаще. Да и сам Костя всё обещал: погоди, вот скоро будем больше вместе, стану проводить с тобою вечера, и я верила, а теперь убедилась, что этому верить нельзя, как и многому из того, что Костя говорит. Он искренне верит в свои намерения, но сам находится во власти своей натуры, и всегда будет то, что было прежде, – Костина работа сама по себе, работа, его поглощающая и существующая на первом плане, и будем мы сами по себе.

Я здесь на первом месте, потому что ещё нужна, потому что другой жены в силу лет и нелюдимости у Кости не будет, да и подруга ему требуется, и некоторый минимальный отдых – поцеловать ручку, рассказать новость. Нужна я ещё и как секретарша, пусть и плохая: всё-таки, если прижать, так напишет или переведёт.

Дети существуют больше как некоторые придатки ко мне. Есть жена, есть дети, есть семья… Значит, у человека жизнь полная! Но на самом деле, когда Костя приходит домой, все уже пообедали. Юля читает у себя в комнате, Андрюша тоже, Миша или играет, или его нет – на уроках. Костя обедает, читая газету, потом ложится или садится заниматься, после опять пьёт чай – в 11 или 12 часов. Если дети что-нибудь сделали не так, он почти не реагирует, замечает главным образом беспорядок на столе или в комнате. Бывает, спросит ещё что-нибудь Мишу, вот и всё.

Мои усилия создать весёлую дружную семью рассыпались. Сама я первая сдалась – у меня уж нет сил быть им товарищем и другом, а глупые жизненные условия постоянно сталкивают детей и порождают дурацкие конфликты, разрешать которые я не в силах.

В Петрограде мучила вечная нужда, и я вечно отсутствовала из дому за уроками – это был первый толчок. Тут, на Урале, вечное хозяйничанье, хождение за покупками, занятия, а главное, болезни, отсутствие сил…

Я не помню, чтобы хоть раз Костя поднимал вопрос о том, что надо детей учить; выходило так, что мать их может всему учить, и мать учила, пока была в силах. Но ведь здесь надо всё делать серьёзно, увлекаться, не отклоняться. А как учить, когда он же первый отрывает от занятий? Если нет прислуги, мне надо и то и другое сделать. Цику и Мишу ещё кое-как учила, потом уж сил не хватило, и я начала устраивать их в школе. Первая попытка была ужасна.

Теперь положение такое: Миша учится на 7-м курсе техникума, его считают способным и прочат в пианисты. А сам он упорно твердит, что музыкантом не будет. У него хорошие способности вообще, он мог бы стать инженером или даже учёным, как отец, но он неуч, ничего не знает. Время у Миши занято приготовлением уроков, гармонией, ансамблем, он идёт по пути профессионала-музыканта, с которого ему, может быть, трудно будет свернуть, а между тем его музыкальные способности, возможно, не так велики.

А Юля – та совсем невежда, и притом злостная, она не любит и не хочет учиться. У неё оказались большие способности к рисованию, и, к счастью для неё, она заинтересовалась, но у этой девчонки такая страсть ко всему внешнему, к блеску, к нарядам, что она в душе мечтает лишь о сцене. Наша уединённая сумрачная жизнь только подливает здесь масла в огонь. Но сцены я справедливо боюсь: затронутые лёгкие, слабые связки – что тут выйдет? Да и есть ли способности? А красивая мордочка только погубит Юлю среди этой толпы лёгких на чувства людей. Да и сама она, по-видимому, весьма влюбчивая особа. Андрюшу я отдала в школу-семилетку, в четвёртую группу первой ступени. Ему там делать нечего пока. Он и так шалун, а при наличии свободного времени становится невозможен.

Костя себе выдумал особую диэту, питается теперь только молоком и кашами, яйцами и киселём. Иногда съедает кусочек ничтожный варёного мяса и берёт нашего супу, сливая предварительно весь жир. Уверяет, что эта диэта ему полезна и что он себя значительно лучше чувствует и работоспособнее будто бы стал.

2 мая 1926 г.

Сегодня ждала Костю из Москвы, но пока безуспешно. Мне уже без него скучно, хотя надо признаться, что жизнь в его отсутствие идет ровнее, спокойнее, и досуга у меня больше. Всё время его командировки я помаленьку читала, занималась шведским и английским. Чувствую себя сносно, даже временами хорошо. Я себя сейчас, беременная, лучше чувствую, чем последние годы вообще и чем когда-либо во время прежних беременностей.

Это может быть странно, но когда я пересмотрела свою прошлую жизнь, то сообразила, что я все 6 раз, когда носила, была полуголодная и работала сверх сил, кроме, пожалуй, когда ждала Юлю, но и тогда питалась только-только сносно. Сейчас уж я ем как никогда не ела и веду довольно спокойный, если не считать досад, причиняемых детьми, образ жизни.

У детей способность затевать ссоры из-за ничего, но кончаются они всегда плохо, так как доводят меня до белого каления. Сегодня Андрюша стал рассказывать Мише содержание «Николаса Никльби», и из-за этого вышла чуть ли не драка, так как Юля эту книгу читает и не желает знать, что будет дальше, ей это хуже всего, поэтому она пришла ко мне с жалобами. Ход истории всегда одинаковый. Сперва мои попытки спокойно разъяснить ей, что беды никакой особенно не произошло, потом внезапное падение на постель, потом беготня за увёртывающимся Андрюшей, потом в него кидают подушкой, а меня упрекают в потворстве, потом я сама теряю терпение и самообладание, и тогда всё успокаивается, как будто только и надо было, что достигнуть этого результата.

31 мая

Костя всё не едет. Ждала сегодня целый день. Юля с Андрюшей ходили на «Паяцев» и «Зачарованный лес». Юля по воскресеньям всегда стремится к праздничному настроению, её куда-то тянет.

12 июля

8 июля родился Александр. Наш маленький Санчик.

Хорошая наследственность

Екатеринбург, сентябрь 2018 г.

Никогда бы не подумала, что Княжна найдёт общий язык с такой женщиной, как Влада, но им и искать-то этот язык не было никакой нужды: обе говорили на нём с рождения, он им был не иностранным, чужим по определению, а самым что ни на есть родным. Влада щебетала с Княжной, перебудившей звонком весь дом (ключей мы ей не доверяем, всё равно потеряет), так естественно, как будто дружила с ней всю свою жизнь. Ира пришла, можно сказать, трезвая, хотя в сумке у неё многообещающе позвякивало и переливалось.

– Ну а как ты хочешь, если они одной породы, – пожала плечами мама, проявившая ко мне нечто вроде сочувствия. – А она к нам надолго? Я, конечно, не против, просто спрашиваю…

– Понятия не имею.

Спать мы передумали. Мама, посидев с нами для приличия, ушла к себе в комнату, Ира поставила на стол бутылку вина, и Влада, внезапно изменившая своим здоровым привычкам, пила с нею наравне. Через полчаса мы втроём уже курили на балконе, Влада рассказывала Ире про неудачно вколотый препарат и спрашивала, сколько ей можно дать лет. Ира божилась, что не больше тридцати.

– Всяко моложе Ксанки смотришься, – сказала добрая Княжна, но потом всё же поправилась: – Ну или свежее.

– Ты тоже нормально так-то выглядишь, – призналась Влада. – Ой, девчонки, как я рада, что приехала! Если бы Ксюша мне не посоветовала уйти от мужа, я бы так до сих пор и мучилась. А тут – раз, и всё. Как депиляция: главное – быстро содрать!

Княжна охотно засмеялась, а я молчала.

– Ты с мужиком-то расплатилась? – спросила внезапно Княжна. Когда она говорит со мной, то всегда смотрит куда-то в ухо, как будто я сижу за рулём, а Ира – пассажир на заднем сиденье. А я, как всегда безуспешно, старалась поймать её взгляд.

– Расплатилась, ещё и осталось немного! Не понимаю, как мы раньше до этого не додумались…

– Мы! – передразнила Княжна, закуривая новую сигарету. – «Мы» никогда не ищем простых путей, Ксаночка. Мы всё с выгибонами, через Париж да Швейцарию, а у себя под носом не видим ничего. И никого, – добавила она с такой болью, что даже Влада, кажется, почувствовала наш разлад.

Княжна явно собиралась рассказать о своём подвиге во всех подробностях, и я не стала с ней спорить. Она редко пускалась в откровенность, этот маршрут был ей непривычен, но сейчас захотелось произвести впечатление на Владу, подавшуюся вперёд, как фигура на носу корабля. Ну и мне было интересно.

– Короче, – начала свою повесть Княжна, – мы бухали с одним профессором по искусству. Он, как наша Ксанка, сильно умный, и ему вся эта как бы информация мешает нормально жить. Поэтому пришлось уйти из института, или где он там работал. Сам такой… ещё в силах. Кудрявый.

Она хихикнула. Видимо, кудрявый профессор по искусству проявил к ней мужской интерес.

– Ну и вот, это самое. Стал рассказывать про всякие картинки да чеканки. Что, дескать, в каждом старом доме, если внимательно смотреть и знать, что ищешь, можно найти бесценности.

– Ценности, – автоматически поправила я, автоматически же прикусив язык. Княжна вспыхнула, но всё-таки продолжила:

– Так вот, я ему чисто ради шутки сказала, что у меня есть старинная вроде бы шкатулка с рисунком девочки, и он, короче, весь аж засветился. Покажите мне, говорит, Ирочка, эту шкатулку, возможно, что это тот самый пиетет, за которым один мой московский знакомый гоняется полжизни.

Я оставила без внимания её очередную ошибку, зато встряла Влада:

– А что это такое – пиетет?

– Редкая вещь, – не моргнув глазом, объяснила Княжна. – Короче, я на следующий раз взяла шкатулку – она у меня вон в том шкафу валялась – и показала профессору. Девки, я думала, он в обморок свалится! «В идеальном состоянии, – всё повторял, как припадочный, – в идеальном состоянии! Последний экземпляр – Аделина! Вы согласны её продать, Ирочка, солнышко? Наличные? Ну конечно, только наличные!»

Княжна драматически замолчала, а до меня только теперь дошло, что по незнанию Ира вполне могла бы отдать её профессору за тысячу рублей, – но ведь не отдала! Каким-то природным чутьём уловила, что «Аделина» стоит как минимум в тысячу раз больше. Ну и профессор, видимо, оказался честным человеком – свёл Иру с московским покупателем, тот чуть ли не в тот же день примчался с мешком денег, и вот, пожалуйста, все проблемы решены…

– Но почему ты меня не попросила пойти с тобой? – удивилась я. – Как не побоялась, а вдруг отняли бы шкатулку, обманули, всучили бы какие-нибудь бумажки вместо денег?

Княжна смерила меня оценивающим взглядом, как бы прикидывая, а сколько могут отвалить за эту вот «девочку». В сравнении с Аделиной я в любом случае проигрывала. Как и в сравнении с Княжной: столько лет отдавать Долг по чуть-чуть – это совсем не то, что разом выплатить крупный остаток.

– Не родился ещё тот, кто сможет меня обмануть, – задумчиво сказала Ира. – Думаешь, почему куча, а не пачки? Проверяла.

Влада захлопала в ладоши:

– Девочки, как у вас здесь интересно! Я почему-то думаю, что смогу найти в Екатеринбурге своё новое счастье… Прикиньте, девочки, я ещё вчера не знала, что уйду от мужа! А потом всё в один момент решила. Натолкала вещей в чемодан, даже не помню, что у меня там… Данике сказала, чтобы за собаками глядела как следует, – я сначала хотела взять с собой хотя бы Евангелину, но чё-то как-то не решилась. Билет купила в последний момент – в один конец. Хорошо хоть догадалась денег снять с кредитки, потому что Пётр, как только я ему сказала, что ухожу, тут же все мои счета позакрывал.

Началось всё с того, что Влада решила пойти в клинику: она вот уже полгода ощущает у себя на макушке некую деформацию, похожую на костный гребешок. Она настояла на том, чтобы мы с Княжной по очереди ощупали её голову. Действительно, череп был неровный, под волосами ощущался небольшой, но заметный гребень. Притом что никаких травм не было, головой она не ударялась, не падала, в аварии не попадала…

– Может, он у тебя всегда там был, этот гребень? – спросила Княжна. – Просто ты раньше не замечала?

– Врачиха то же самое сказала. Я сначала пошла к обычному хирургу, она прямо вся так сразу заволновалась, забегала с направлениями. Думаю, ну всё, Владуся, допрыгалась. Рак костей у тебя. Пипец котёночку… А после рентгена она мне такая говорит: это ваша личная особенность, ничего страшного, живите дальше. Но у меня вдруг там болеть стало, наверное, уже от самовнушения.

– Психосоматика, – с важным видом определила Княжна.

– Ну да, типа того. Я записалась тогда уже к нейрохирургу, в самую прошаренную клинику, там за консультацию только берут три тыщи. И вот прихожу туда вчера утром, готовая ко всему. А врач оказался такой чудесный! Даже, говорит, если это опухоль прорастает наружу, то она всё равно доброкачественная. Не волнуйтесь, но давайте сделаем для вашего спокойствия МРТ. У меня ведь ещё и волосы стали жутко выпадать, и зрение резко ухудшилось. Волосы вообще кошмар! Целыми прядями снимаю с расчёски, вот, можете сами попробовать!

Нам с Княжной была предоставлена возможность оценить выпадение волос, в темноте, впрочем, практически незаметное.

– Ну и вот, значит, – продолжала рассказывать гостья. – Повели меня на МРТ. Вам, девчонки, делали когда-нибудь эту штуку? Это жуть какая-то! Лежишь в трубе, короче, неподвижно, и тебе в наушниках разные звуки передают – иногда нормальные, а иногда как будто черепушку сверлят. Но самое главное не это.

Она выдержала паузу не хуже Княжны.

– Самое главное, что медсестрюшка на МРТ была та самая тётка, которую Пётр к нам домой приводил. Помнишь, Ксюнчик, я тебе рассказывала?

Княжна тут же спросила, что это за тётка, и Влада поведала ей историю про «третью нелишнюю девушку».

– Она, главное, сделала сначала вид, что меня не узнала. А потом, когда уже надо было результатов ждать, вышла ко мне и говорит: «Врач вас сейчас описывает, но я вижу, что всё хорошо по снимкам. Не волнуйтесь, пожалуйста! Вы ещё так молоды…» – «Так и вы вроде бы не старая», – это я чисто из вежливости, потому что она уже довольно потёртая была. Ну, та расцвела, конечно, и говорит, типа, что эти её поездки к семейным парам – только для того, чтобы не жалеть потом о несбывшихся мечтах. «У меня, – говорит, – десять лет назад был рак. Меня все стращали, что я умру, но я выкарабкалась. И с тех пор решила, что буду жить так, как сама хочу». И ещё, девчонки, она сказала такую вещь, о которой я теперь постоянно думаю.

– Какую вещь? – Теперь уже мы с Княжной были как две фигуры на носу корабля.

– Она сказала, что стареть – это привилегия. Да, вот именно привилегия!

– В смысле? – нахмурилась Княжна.

– В смысле, что далеко не все люди доживают до старости. И что видеть свои морщины, седину, сутулую спину дано не каждому. Поэтому нужно ценить свою старость, как ценят молодость… Блин, а я неделю назад вколола эту долбаную гиалуронку!

– Ну а Пётр-то здесь при чём? – У меня всё ещё не сходились данные.

– Ха! Пётр очень даже при чём. Я пришла из клиники вся такая довольная, потому что врач сказал, у меня мозг как у академика, а лёгкая деформация черепа досталась, скорее всего, по наследству. И тут Пётр мне говорит, что купил землю в Крыму и что мы начнём строить там дом под старость. Я сразу представила себе, как мы живём такие в этом самом Крыму вдвоём и стареем. И поняла, девочки, что не хочу стареть вместе с Петром – даже не в том дело, что в Крыму, хоть бы и в Швейцарии. Вспомнила, как ты, Ксю, говорила мне осенью: уходи от него. Думаю, Ксюха сильная, но, может, и я справлюсь. Так мне захотелось уйти от него, сбежать, прямо сейчас! Я сбегала по-быстрому в банкомат, сняла сколько можно было денег, потом купила билет и сказала Петру, что ухожу от него. Даника ревёт, эти лают, Пётр вопит как резаный.

– Но ведь деньги у тебя рано или поздно кончатся, на что же ты будешь жить? – осторожно спросила я.

Княжна фыркнула:

– Деньги всегда появляются, если они на самом деле нужны.

– Блин, Ирка, ты такая умная! – Влада полезла к Княжне обниматься, они были уже почти вровень пьяные. – Ты такая умная! И знаешь, ты права: простое решение всегда прям под носом, а мы с Ксанкой ходим-бродим кругами, когда можно просто взять и продать какую-нибудь шкатулку.

– При условии, что у тебя есть эта шкатулка, – сказала я, но собутыльницы меня не услышали.

Последнее, что я помню из этого разговора, тянувшегося чуть не до утра вместе с выпивкой, это льстивый вопрос Влады:

– Ирка, а за счёт чего ты так молодо выглядишь?

И скромный ответ Княжны:

– Не знаю. Видимо, наследственность хорошая.

Дом на песке

Ленинград, 1936 г.

Возвращаюсь к тому, с чего начала свою сознательную жизнь. К дневнику.

После 29 лет выражаемого счастья и всегдашнего чувства полной связи и близости с другим человеком – пустота и одиночество. Константин и наполовину не сознаёт того зла, которое он причинил мне. В своём поразительном, совершенно искреннем, несознаваемом эгоизме он жалеет себя одного, считает себя жертвой судьбы, ценит только свои страдания и свои слёзы. Ему теперь 61 год, и он так же просто, как сломал первую семью, готов сломать и эту, забывая, что тогда имел на это право молодости, право роста своей жизни, которая не могла бы развиваться иначе. К тому же я обещала заботиться о его первой семье и выполнила это обязательство, сколько могла. А теперь, на краю могилы!

Сейчас у него передышка: новое, с Оней, пока не вышло, прежнее, с Ниной, расстроено. Я не говорю с ним об этом, но чувствую, что он думает о другой или – о других…

Развязки ещё нет, но она близится. Пора начать подводить итоги.

Три года прошло с 7 ноября 1933-го, когда тот, который прежде был Костя, сказал мне, что влюбился «как мальчишка» в другую женщину, что надо нам расстаться и, может быть, жить в разных городах. Он уверял при этом, что мы расстанемся друзьями. «В разных городах»? – «Ну а что ж, разве нельзя нам переписываться как друзья?»

Я не могла понять случившегося несчастья, и я до сих пор не могу его понять. Иногда мне кажется, что К.К. ненормальный; иногда я думаю, что он всегда был ненормальный. Всё одно жизнь прожита… Я хотела строить прочную жизнь, а построила дом на песке, и было падение дому сему великое.

Воспитывать детей приходилось трудно, они были фантазийные, разнородно талантливые. К.К. не интересовался учёбой детей и их воспитанием. Временами шутил с ними, временами кричал, иногда пробовал бить. Дома его никогда не было, а приход всегда вносил сумятицу или недовольство. Миша и Юля учились в Ленинграде, Андрей в Свердловске, Санчик и Ксеничка (она родилась двумя годами позже Санчика, в 1928 году, моё младшее, позднее и теперь уж точно последнее дитя) были тогда совсем маленькие.

До 1929 года я работала в институте постольку-поскольку – слишком много времени отнимала семья, особенно малыши. К.К. не стремился к заработку, он ограничивался своим окладом в институте, в те времена невысоким (200–300 рублей), организовывал музей, Клуб учёных, постоянно уезжал в экскурсии. Совместный заработок уходил на жизнь: на одежду оставалось очень мало, ещё меньше – на культурные нужды, включая сюда и книги. Дети подрастали, ели много, денег на жизнь выходило порядочно. Потом К.К. уехал надолго за границу, мне оставил 200 рублей в месяц. Юля уже училась, ей надо было посылать. Между тем всё дорожало. Когда оказалось возможным получить большую нагрузку как преподавателю в институте и стать главой кафедры иностранных языков, я нагрузилась до края, и вот с этих пор пошла моя беда.

Я работала усиленно, в утреннюю и вечернюю смену, по вечерам преподавала в кружках, где платили дороже. Деньги шли на хозяйство, на ленинградцев, сбережения мои – на ежегодные поездки к ним. Купить что-либо себе было трудным делом, а работала я много и уставала порой так, что жизни не была рада. Быт становился дороже и труднее, потом начались перебои с прислугой, а в Свердловске очень трудно жить без домработницы. Детишки целыми днями оставались одни или с равнодушной прислугой. Они дичали, стали грубить, не приобретали нужных навыков. Моё здоровье расшатывалось.

Сам К.К. каждый год ездил в Кисловодск и всякий раз после курорта становился лучше. Иногда возникал вопрос о моей поездке, но он ставился вне реальности: «Поезжай в Кисловодск, а я посмотрю за детьми». Но я прекрасно знала, что денег мало: если мне ехать на курорт, значит, кроме путёвки и дороги, нужно одеться с ног до головы, отнять деньги от семьи, а ребята – крошки, надёжного человека при них нет, да ещё и часто больны. Я отказывалась даже обсуждать.

После поездки в Шелангу осенью 1933 года я пришла к важному решению. Дети мне казались чересчур дикими по сравнению с прочими детьми, сил было мало, а терпимая прислуга Петровна болела и собиралась уйти. Я решила уйти из института и заняться исключительно семьёю. Возможности мои уже приходили к концу, а дети и муж нуждались в помощи. Собиралась отдаться дому, отдохнуть если не физически, то морально. Даже решила возобновлять музыку и целый месяц разучивала пьесы для своего мужа. А он в это время мне готовил сюрприз!

Три года мучений, сплошного страдания, с его стороны – красивые фразы, спокойный эгоизм, а по временам – грубость и издевательство. Я же всё время надеялась, сперва более сильно, потом лишь втайне, почти подсознательно, а всё надеялась. И первое время, если бы только он сказал: «Ксеня, забудем всё», я бы всё забыла, ещё более любила бы его, а теперь уже ничего нет, пустое место. Только видеть я его не могу, тяжело, сразу теряю равновесие.

Сперва я мучилась страшно – не знала, как себя вести, какую позицию занять. Я не могла понять самого факта – после стольких лет любви и дружбы стать в один день ненужной. И его поведение не соответствовало словам. Уверяя, что я остаюсь его другом, он всё же после первого же разговора закрыл плотно дверь в свою комнату, которая раньше всегда была открыта. Этим он сразу прекратил всякую близость. Закрытая дверь стала символом разрыва, она меня угнетала и мучила более всего.

Сразу после того К.К. стал отказываться от мелких услуг. Всегда требовательный, не затруднявший себя ни одним лишним движением, он прекратил обращаться ко мне с просьбами, сам вставал из-за стола за всякой мелочью или звал прислугу, на вопросы отвечал «всё равно». Прежде он всегда был окружен вниманием, ему давалось лучшее, о нём заботились в первую очередь, теперь я очутилась в непонятном мне, невозможном положении. Отец детей, хозяин дома… и закрытая дверь, и молчание за столом, нетерпеливое «всё равно» на вопрос, касающийся еды или хозяйства. Какой-то выход надо было найти, а выхода не было.

Тогда я решила уехать, предоставить ему свободу, квартиру, обстановку. Я понимала только одно: что борьба бесполезна. К.К. (не могу теперь звать его Костей!) надо достичь этой новой цели, испытать до дна то новое, что в нём появилось, и только тогда – и то не обязательно! – он меня сможет опять оценить. Я сказала ему: живи, будь счастлив, регистрируйся с новой женой, я рада буду, если ты будешь счастлив. Он посмотрел на меня изумлёнными, неверящими глазами, в которых виднелась радость. Должно быть, он ждал такого ответа, но сомневался, получит ли. А получив, принял его как должное, как вообще всё, что принимал от меня – невенчанной жены, друга и помощника во всех его делах.

Я стала думать, куда уехать. В Ленинград, говорила Юля. Она случайно оказалась в это время в Свердловске, получила путёвку в Крым, но курорт закрыли из-за дождей, и она решила использовать это время, отдохнуть дома. Приехала на драму! Отец не стеснялся дочери, спокойно обсуждал мои и свои планы перед ней. Присутствие Юли было для меня счастьем. Я из неё не сделала ни свою защитницу, ни сообщницу, лишь старалась успокоить негодование, которое вызвано было поступком папы. К.К. любит Юлю, и лишать её отца было тоже нехорошо. Она была тогда девушка, занятая своими делами, жалела меня, но ещё не понимала. Ей казалось, что я сама отчасти виновата: не следила за собой, рано состарилась, не создала такой обстановки, какая отцу требовалась.

В Ленинград ехать было страшно. Где там устроиться? Приходили в голову другие места – Хибины, Алма-Ата, где работает Вера. Не всё ли равно где, если нужно бежать, бросать семью, детей (хотя бы временно), работу… Бежать на смерть. Ведь силы у меня были так надорваны, что я мечтала об уходе со службы, а тут – начинать новую жизнь в таком возрасте!

Я написала академику Ферсману, но он мне ничем не помог, кроме обещаний. Написала Мухину – тот даже не ответил. К.К. принимал деятельное участие в моих сборах, видно было, как ему хочется меня спровадить. Если я говорила «Хибины», он приносил мне книжку про Хибины и добавлял, что там люди нужны, что я там хорошо устроюсь. Говорила я «Алма-Ата» – и опять справки, указания на лиц, там живших или имеющих родню…

Всё же решила ехать с Юлей в Ленинград, сказала ректору Фёдору Ивановичу. Тяжело было мне назвать причину моего ухода. Фёдор Иванович, услыхав о том, удивился, но не возмутился, сказал, что это блажь, ничего не выйдет: «Кому он нужен, старый? Образуется». Обещал меня отпустить, а в общем, отнёсся и спокойно, и равнодушно.

Надо было оставить детей. Пять и семь лет, крошки, дошкольники… Но мать была ведь насмерть ранена, задыхалась от боли и горя. Решила ехать, день назначила, но билета не было, не получила денег. Тогда мне К.К. услужливо предложил денег. Оставалось взять билет и поручить кому-то детей.

Обратилась к Марье Ивановне Ш. Симпатию к ней я всегда чувствовала, но, несмотря на близкое соседство, большой дружбы между нами не было. И я до сих пор не знаю почему, но уверена, что, несмотря на самое лучшее отношение и большую помощь, которые я от неё получила, настоящей, искренней, тёплой дружбы между нами и не было, и не может быть. До этого дня мы с Марьей Ивановной никогда не говорили о своих личных делах, и в этот только раз в большом волнении по поводу услышанного Марья Ивановна приоткрыла завесу над своей жизнью. Сказала, что семь лет назад её муж, этот добродетельный семьянин и прекрасный отец, жил с её младшей сестрой Надеждой. Она уезжала, оставляла детей, два раза за ней посылали, наконец всё кончилось, но «трещина осталась». Вот почему она близко приняла к сердцу мой случай, но её мнение, мнение осторожной женщины, было то же: не ездить! «Нельзя развязывать ему руки, жертвуя собой, нельзя поощрять дикие поступки». Я ушла от неё ещё в большем смятении – а всё же ехать надо было.

И вот вечером, накануне того дня, когда надо было брать билет, К.К. вдруг сказал мне: «Что ты торопишься? Ведь ещё никого нет со мной. Останься». Я не согласилась. «Ну подумай ещё. Я думаю, что лучше будет, если ты останешься». Я пошла в детскую, там спали малыши. В комнату зашёл Андрей: «Ты едешь, мама?» – «Да, вероятно». – «А про меня ты совсем забыла. Если уедешь, я с ним не останусь, уйду в общежитие».

Я легла, но спать не могла. Про Андрея ведь правда, если не забыла, то не учла, что я ему тоже ещё нужна. Отец его не любит, денег теперь совсем не стал давать, а ему нужны книги, одежда и прочее. Парень неустойчивый, попадёт в общежитие в комнату с Сулиным и Кулигиным – сопьётся. И почему вдруг К.К. стал просить меня остаться? Утром после бессонной ночи я решила: попробую, останусь, может быть, он колеблется, может быть, вернётся. Пришла к нему в кабинет часов в 10 утра и сказала: «Ты просишь меня остаться, хорошо, я остаюсь, буду вести хозяйство и продолжать внешне семейную жизнь. Любимая тебе помогала, и нелюбимая буду помогать». Он видимо обрадовался и сказал: «Это умно и лучше для нас всех». Я продолжила: «Но раз ты меня удержал, то я больше с этой квартиры не уеду. Если тебе понадобится новая жизнь, устраивай её где хочешь, но я с детьми остаюсь тут и отсюда не сдвинусь». Он сказал: «Хорошо».

Вот здесь и определилась та линия моего поведения, которая за последние три года привела меня всё жё к бегству в Ленинград, где я сейчас сижу без дела, без детей, выжидая того, что даст мне судьба, за кем же всё-таки останется свердловская квартира, что будет со мной через два месяца? Где я, наконец, найду прочное место, спокойную старость или же так и не будет мне покою, так и буду метаться, пока не растеряю последние силы? А дети? Что с ними будет, с бедными крошками?

Тот разговор между нами был в начале января 1934 года. После началась передышка. Юля уехала, малыши ничего не замечали, напротив, я старалась всячески поддерживать их связь с отцом, внушать им к нему уважение и любовь. Андрей за ученьем и беготнёй по товарищам мало имел времени для наблюдений за нашей жизнью. Миша ничего не знал и продолжал писать из Ленинграда: «Дорогие папа и мама».

Я решила смотреть на К.К. как на больного и не расстраивать его ничем, наоборот, обнадёживать. Расчёт оказался плохой. Семья уже была сломана, дверь продолжала закрываться каждый вечер, не было ни близости, ни взаимного понимания. К.К. смотрел на свою жизнь с нами как на временный этап, а все недосмотры и упущения ставил мне в вину как человеку, почему-то способному только всё расстраивать и вести в «провальную яму».

Но разговор стал более свободный. Если первое время мы сидели за столом молчаливые, мрачные, уставившись в сторону друг от друга, то теперь была беседа, обмен мнений, особенно это было заметно, когда мы встречались в институте на заседаниях Совета. Мы садились рядом и возвращались вместе, оживлённо беседуя о слышанном.

Казалось, возвращалось старое время, но вот мы приходим домой, попьём дружелюбно чаю, а потом он идёт и закрывает дверь, делая это как-то медленно, особенно, точно подчёркивает, и лицо его при этом странное. Иногда он просил меня играть, и я играла сперва охотно, так как это входило в мои прежние обязанности и я думала, что он будет меня за это ценить. Но раз Андрюша, который очень любит музыку и часто просит меня играть ему, сказал: «Зачем ты для него играешь такие вещи? Разве ты не понимаешь, что своей музыкой ты его возбуждаешь?» Я немного опешила. «Твоя музыка меня всегда возбуждает, и его, конечно, тоже!» Тогда я поняла его лицо, когда он закрывал дверь: он там, за закрытой дверью, не работал. Я это знала, так как раз, забывшись, зашла к нему без предупреждения. Он быстро покрыл бумагой маленькую книжку, как застигнутый на месте. Он мечтал под мою музыку о своей Оне или Нине, писал стихи или письма. Закрывая дверь, отрешался от реальности и уходил в свою мечту. Понемногу я стала всё реже и реже играть.

Зимой К.К. ездил в Москву, но Нина встретила его сурово, сказала: «Зачем пришли? Я ведь вам не отвечала на ваши письма, значит, незачем было и приходить». Это он мне рассказал, считая, видимо, что я должна ему сочувствовать.

Я заметила, что с самого возвращения из Москвы, от Нины, он никогда больше не называл меня своею женой, не хотел даже произносить это слово. В то же время он как будто бы сердился, что у нас маленькие дети, и, если кто-нибудь говорил про них, махал рукой: «Это всё Ксения Михайловна, её желание было».

Уже в ту зиму мои нервы истрепались, но меня поддерживали работа и надежда. В институте я забывала о своём горе, занималась со студентами охотно, но, когда шла домой, еле плелась от усталости, на душе было пусто и жутко. Дома нет, Кости нет, а есть К.К.: он со мной делится, а мне не с кем поделиться, некому пожаловаться, никто не посоветует, не утешит, не ободрит. Детишки были предоставлены Андрею и Петровне. Андрей в свободное время с ними играл, водил Ксеню в детсад, иногда ругал хулиганствующего Санчика. Петровна обычно закрывала дверь в кухню и предоставляла детям делать, что хотят.

Лето мы проводили в Уктусе. Денежные затруднения были, но я заработала много и все недостачи покрывала. И К.К. давал деньги, но не так обширно, как обещал. Летом приехали Юля и Миша. Юля не пожелала жить в Уктусе, а осталась с папой в городе. Миша пожил с нами, он писал свой концерт. Миша был, как всегда, мил, добродушен, ласков, пил с удовольствием много молока, вечно бродил один, но иногда брал с собой Санчика, купал его в Патрушихе и показывал ему разные интересные места. Меня просил рассказать о моей молодости. Я кое-что рассказала – вспоминала Швейцарию, Петербург. Миша сказал: «Какая ты, мама, замечательная. Как ты интересно рассказываешь. И особенно удивительно, что с тобой можно обо всём говорить».

Андрей был на практике, но практика у него сорвалась, и его назначили на Камскую нефть. Перед отъездом он также был в Уктусе. Когда я шла со своими большими взрослыми сыновьями, то радовалась, и только одна мысль была горька. Ведь третий должен был бы идти рядом. Не дорастила я своего милого, бедного Цику… Ничего ненормального в Мишином поведении тогда ещё не было. О наших делах я ему не говорила.

По приезде в город меня ожидало огорчение. Петровна внезапно собралась ехать в деревню: у неё заболела сестра. Новую прислугу оказалось найти чрезвычайно трудно, пришла паспортизация. С рабочими паспортами не прописывали, со свердловскими людей не находилось. А тут и К.К. приготовил мне сюрприз. Внезапно он спросил меня за чаем, не разрешу ли я, чтобы женщина, с которой он будет жить, осталась бы с ним в этой квартире, ввиду того что я говорила о своем желании остаться здесь. Я так поразилась от неожиданности, что сама не знаю, как сказала: «Хорошо». – «Ну в таком случае я это передам Оне».

Я никак не ожидала, что это она. Про Оню даже не подумала, но как-то взяла себя в руки и сказала: «Оня тебе не пара. Это худшее, что ты мог придумать. Если уж у тебя с Москвой не выгорело, поищи себе молодую, простую девушку, которая бы о тебе заботилась, когда ты состаришься». Потом пришла к нему в комнату и сказала: «Ничего из этого не выйдет, и не потому, что я тебе помешала бы: я не стала бы делать ни козней, ни интриг, и ты это знаешь. Но поверь мне, что ни одна женщина – ни Оня, ни какая другая – не согласится въехать в квартиру, где живёт с детьми первая жена». Он задумался и сказал: «Хорошо! Я буду искать себе квартиру».

Сентябрь и октябрь К.К. был на курорте и в Москве, я со страхом ждала его возвращения, так как уезжал он в самом неприязненном ко мне настроении. Приезд его меня поразил. Он вошел весёлый, любезный, чрезвычайно нарядный, сразу прошёл в столовую. «Как у вас пусто! Надо мебель прикупить!» Потом начал заглядывать в горшки с цветами. Он был ласков, мил: казалось, приехал прежний муж. Я не знала, что подумать, но решила платить тем же.

Жизнь стала точно восстанавливаться. Правда, он привёз детям подарки, а мне ничего, но я была и тем довольна, что он разговаривает, спрашивает о моих делах, как будто интересуется ими, хвалит обед, не говорит «всё равно» и даже обращается за помощью. У него болели уши, и доктор прописал ему горячий «пузырь». Я грела воду, заматывала ему голову и не понимала, что это всё тот же эгоизм. Нужна была ещё потому, что лечить себя самому ему было трудно, да и обед есть надо. Так продолжалось месяца два-три, пока не ушла новая прислуга Степановна. Хотя Степановна была лентяйка, грязнуля и воровка, но всё же это был какой-то человек, который топил печь, выносил помои и иногда мыл пол, обед она варила плохо, но всё же варила. Когда Степановна ушла, всё вновь свалилось на меня, а у меня была нагрузка большая в две смены, и можно себе представить, как пошло хозяйство. Всё же я напрягалась изо всех сил, вставала утром пораньше, чтобы успеть купить к чаю хлеба и масла, приготовляла завтрак и обед, но всё трещало по швам, и сразу я заметила, что К.К. недоволен. Видно было, что он всех нас терпит только из-за хозяйства, а когда хозяйство страдает, тяготится семьёй и не совсем удобной жизнью. Потом мне попалась хорошая приходящая девушка, но и с ней хлопот было мне достаточно.

У нас стало нарушаться бельевое хозяйство, ведь когда отправляли Юлю и Мишу, им я дала часть белья. Дети подрастали – нужны были простыни, полотенца. Я купила на свои деньги простыней, полотенец, кое-какую мелочь, и он покупал иногда. Раз как-то он меня позвал куда-то с ним идти – я сказала, не знаю, в чём идти. Платья нет. Он пожал плечами и презрительно сказал: «Сколько лет работаешь и даже платья не могла себе завести».

На каникулы приезжали Миша и Юля. Стало очень людно, надо было бы подкормить детей, но К.К. не прибавил денег, мне было трудно кормить всю эту ораву – семь человек, восьмая домработница. Юля, как всегда, не хотела ничего видеть и ничем не могла помочь. Она даже обижалась, когда ей предлагали что– либо сделать. Она же приехала отдыхать! Миша был очень весел и мил. Он получил «отлично» за свой концерт, премирован как молодой композитор Кировской стипендией. У него были планы, большое желание учиться и показать себя достойным премии. Он был лучше, чем всегда, в смысле настроения. Если раньше я иногда и опасалась за Мишину психику, то в этот приезд он был совершенно вне подозрений. Как всегда, услужлив, ласков, добр. Случалось, что я пойду на базар, вдруг кто-то сзади у меня сумку берёт. Оказывается, Миша. «Ты же занимался, как сюда попал?» – «Я подумал, что ты тяжёлое понесёшь, вот и встретил». Он мне рассказывал о своих путях в музыке, но я не всё понимала. В этих модных веяниях так сразу не разобраться. Уехал он бодрый, с огромным желанием работать.

На каникулы К.К. ездил в Москву, но получил там окончательный отказ. Нина Самойловна сошлась опять со своим мужем, не разрешила даже зайти. Он сообщил мне, что с Москвою всё кончено.

Опять настала передышка, опять К.К. был любезен, меньше придирался, интересовался моими делами. А дела мои в институте шли хорошо – за год меня премировали два раза ударной грамотой, которую я не получила, впрочем, но честь была оказана. Кабинет был организован, заведование кафедрой шло крепко. Работой я дорожила, так как она меня отвлекала от мрачных мыслей. Некоторое успокоение наступило. Прекратились разговоры о новой жизни, ничего не было слышно об Оне. С Москвой порвано, надежды возобновились. К.К. был любезен и предупредителен, и я была любезна и предупредительна.

Девонский период

Екатеринбург, сентябрь 2018 г.

Уральский геологический музей я обходила стороной много лет. В моей жизни всё изменилось до полной неузнаваемости: с наивной девочкой, заставшей отца с любовницей, у меня не больше общего, чем с той студенткой, что курит у дверей, улыбаясь парню в рваных джинсах. В музее же, кажется, не изменилось ничего: те же камни у входа, та же лестница и, вероятно, те же самые экспонаты, многие из которых профессор Матвеев приобретал для коллекции на свои деньги. К.К. был буквально одержим этим музеем, именно он стал ему настоящим, любимым ребёнком в отличие от родных детей. Юлю он, впрочем, выделял, гордился её красотой и независимым, сильным характером. Андрея терпеть не мог. Мишу, когда с тем случилась беда, вычеркнул из списка удачных жизненных достижений. О младших, Саше и Ксеничке, будет сказано после.

Все родители любят своих чад по-разному, и чада, как бы от них ни старались укрыть это обстоятельство, прекрасно о нём осведомлены. Если детей много, кто-то всегда будет меньше любим отцом или матерью. Даже если детей всего лишь двое, родитель (особенно если он однолюб по природе) сделает свой выбор в пользу того, кому в настоящий момент приходится труднее: или у него слабое здоровье, или он «пошёл в нашу родню», или просто так, без причины. Моя мама всегда любила Димку всем сердцем, а меня терпела, подмечая в моём характере те черты, которые осуждала в себе. После смерти брата отношение матери изменилось коренным образом: из дерева, которое росло в саду без особого присмотра, я вдруг превратилась в ценный экземпляр, достойный как минимум таблички с латинским названием, – но это продолжалось недолго. Моё постоянное отсутствие разъединило нас, сделало по большому счёту чужими людьми. А Княжна почти всегда была рядом – когда не пьянствовала в Ревде или Каменске. С ней можно было говорить о Димке. Она не боялась «чёрной» работы – с годами в Таракановой проснулась какая-то особая хозяйственность и чистоплотность, странная для алкоголички. В свои трезвые недели Княжна драила нашу квартиру, прибирала шкафы, с остервенением гладила бельё. В хорошие дни она ходила с мамой и Андрюшей гулять в Собачий парк, слушала мамины рассказы о деревьях и Андрюшины – про психические болезни. Постепенно Ира стала для мамы родным человеком, от страха за которого просыпаешься посреди ночи, кому без всякой жалости отдашь свою жизнь, а не какую-то там шкатулку. Я не роптала – смешно было роптать. Порой вспоминала, как мама называла Княжну в письмах «эта», даже не с заглавной буквы, и удивлялась: да полно, было ли? И то, что у меня теперь вновь роль второго плана, не обижало: так даже проще.

Мама, конечно, гордилась моими так называемыми успехами: Ксана работает за границей. Она называла меня «своей дорогой девочкой» – правда, в письмах – и научилась не вырываться из моих объятий, не таких уж, впрочем, частых: я тоже не особо люблю обниматься. Вся в мать.

Ксения Лёвшина была матерью восьмерых детей. Конечно, она любила их всех, но тоже по-разному. Цика, погибший от испанки в 1919 году, занимал столько места в её сердце, что другим детям пришлось довольствоваться оставшимся невеликим пространством. Маша и Алёша умерли совсем малышами, с Андреем, Мишей и Юлей ей приходилось ох как нелегко, да и Санчик с Ксеничкой позже добавили… А ведь были ещё и старшие дети из пермской семьи К.К. – заносчивая красавица Вера, которая могла отшвырнуть тарелку с едой, если вдруг не понравилось (Ксения Михайловна, подозреваю, была не великий кулинар), Лев, Глеб, Илья – все как на подбор с трудными характерами.

Безденежье, голод, болезни, необходимость ютиться в одном доме с родственниками, жить в чужом нелюбимом городе, заводить огород – для бывшей бестужевки Ксенички Лёвшиной, дворянки, которую обучали французскому и немецкому, но забыли показать, как потрошить гуся, всё это стало кошмарным сном, от которого никак не удавалось очнуться.

События 1930-х, которые она описывает в самых страшных своих дневниках, разворачивались в Ленинграде. Миша, одарённый пианист и композитор, студент музыкального техникума, сошёл с ума от несчастной любви – юная скрипачка разбила ему не только сердце, но и рассудок.

Ксении Михайловне было в ту пору примерно столько же лет, сколько сейчас мне. Бедность, двое маленьких детей, измены мужа, безумие Миши, странное поведение Андрея, в котором она искала опору, а находила лишь новые проблемы… Ксения рано постарела, выдохлась, у неё просто не было возможности следить за собой и соблюдать «диэты». Что же касается К.К., то он, как всякий увлечённый своим делом человек, в какой-то момент вдруг испугался: жизнь идёт стороной, а он в своих вечных штудиях и экскурсиях не успевал насладиться ею так, как хотел. Рядом с ним – непривлекательная, быстро стареющая женщина. А он-то ещё мужчина хоть куда!

Я вспомнила портрет на могильном памятнике. Импозантный старик в пенсне, К.К. наверняка считал себя в ту пору неотразимым – по крайней мере, достойным того, чтобы обзавестись новой молодой женой, какой-нибудь Оней или Ниной. Ксения Михайловна раздражала его, как смертельно надоевшая мебель, обновить которую покамест не на что, но очень хочется. И он преспокойно обсуждал с ней поиски новой мебели, то есть жены, – чувства самой Ксении были ему неинтересны.

…Я так долго топталась на пороге музея, не решаясь войти, что на меня уже стали коситься студенты– курильщики. И до урока со Стёпой Лариным осталось всего два часа! В общем, я зажмурилась, как будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и открыла наконец дверь в своё (и не своё) прошлое. Купила в кассе билет и, чтобы оттянуть время, зашла в музейный магазин.

– Может быть, у вас есть вопросы? – вступил в диалог продавец.

– Почему из красивого камня делают такие некрасивые украшения?

– Так это вы не видели настоящих! – обрадовался продавец и открыл ящик под прилавком. – Смотрите сюда.

В синей бархатной коробочке лежал перстень. Бриллиант с изумрудами.

– Богато. Цыганская мечта.

– Вы, вероятно, из семьи ювелиров?

– Я внучка основателя этого музея.

– А-а. Тогда имеете право!

Музей занимает три этажа, со второго по четвёртый. В детстве мне нравилось спускаться сверху вниз, мои любимые залы были как раз таки на четвёртом: палеонтологический отдел, петрография и древняя фауна. Череп шерстистого носорога, окаменевшие раковины головоногих моллюсков, скрученных в бараний рог, волноприбойные знаки в кварците. «Верхний протерозой», – с уважением говорил папа. Гуляя по тихим залам, я закрывала глаза – и слышала, как бушует девонское море. Даже теперь папин голос звучал у меня в ушах отчётливо, будто его передавали по «Радио СИ»: «Девонский период – время, когда на Урале царили рыбы. Лучепёрые, кистепёрые, двоякодышащие… И самые разные морские организмы – когда они умирали, то из останков их образовывался особенный ил, а из него, спустя многие века, появились яшмы».

На втором этаже музея папа держит меня за руку, показывает стенд с южноуральскими пейзажными яшмами: «Смотри, Ксана, вон та, что справа, была обнаружена в Орске, на горе Полковник. Поедете с Димкой к бабушке летом, смотрите хорошенько под ноги! Эта гора вся из яшмы. Может, найдёте ещё красивее!»

Мне нравятся яшмы, у каждой из них – своя история, аккуратно нарисованная временем на отполированной поверхности. Корабль, попавший в крушение, тянется голыми мачтами к грозовым небесам. Пустыня, треснувшая, как разбитое стекло, и усеянная каплями маковой крови. Моя любимая – пышное дерево, согнувшееся под тяжестью листвы. «По-моему, это не дерево, а пчелиный рой, – смеётся папа. – А ведь яшма в старые времена ценилась не за красоту! Это одна из самых твёрдых пород: именно из яшмы древние люди делали свои первые топоры, ножи и наконечники для стрел».

Мы идём дальше, к пузырчатым малахитам, как бы остановленным временем на высшей стадии кипения. «Малахит – это карбонат меди, – объясняет папа. – Поэтому у него ярко-зелёный цвет». Многих туристов спустя годы я разочарую известием о том, что все вазы, шкатулки и столики, сделанные будто бы из малахита, имеют лишь верхний слой мозаично подобранных тоненьких пластинок ценного камня, теперь уже полностью выбранного на Урале. Я в детстве была этим страшно разочарована – великолепные малахитовые изделия были, как выяснилось, близкими родственниками конфет «Весна», где под тонким слоем шоколада застыла приторная белая масса невкусной начинки.

Сегодня народу в музее не лишку – как, впрочем, и раньше. А тех, кто пришёл, интересуют в основном аметисты, действительно очень красивые, да изумруды, бледно-зелёные или неприятно-яркие, как сигнал светофора. Ещё, пожалуй, золотые слитки, в массе своей заменённые копиями, и, разумеется, поделки из камня – горки, модные в начале прошлого века, яшмовый носорог с рубиновым глазом, грустные селенитовые девы. На цветных минералах дрейфующий взгляд посетителей останавливается куда чаще, чем на тёмных и одинаковых, как зимние пальто советских людей, каменных глыбах.

В музее кое-что переменилось, но старые витрины и написанные от руки таблички остались. Вот он, мой старый знакомец: роговообманковый габбропегматит с тулитизированным плагиоклазом! Мы с Димкой как-то на спор выучили название наизусть, и папа, услышав, как бойко мы тарабаним непроизносимое имя этого минерала, похожего на испорченную ветчину, хохотал от всей души! Димка, впрочем, говорил «плакиоглаз». Я достала телефон из сумки, чтобы сделать фото.

– Снимать будете? Нужно было оплатить разрешение для съёмки! – скрипучий голос за моей спиной прозвучал так неожиданно, что я едва не подскочила на месте. Как будто бы со мной заговорил габбропегматит!

Крохотная старушка смотрела на меня без улыбки. В её очках отразился и сверкнул кусок изумруда, выставленный за пуленепробиваемой витриной.

– Вы не узнаете меня, Марианна Аркадьевна?

– А должна? – проскрипела старушка. Она сделала шаг в мою сторону, сняла очки и принялась рассматривать в упор.

Лет прошло много, Марианна совсем состарилась, и сама я была практически неузнаваемой, но я уже знала этот эффект: пройдёт несколько минут – и увидишь другого человека. Смотрительница сбросит с себя старушечий костюм, ударится оземь и обернётся прежней язвительной Марианной. Её бесшумная походка, во всяком случае, никуда не делась, да и передвигалась старуха по-прежнему быстро, я в этом скоро убедилась. Раньше отец говорил, что Марианна носится по музею, как парусник по морю.

Осмотрев меня с головы до ног, смотрительница скривилась:

– Нет, не помню. Работали, что ли, здесь? В котором году?

– Я Ксана. Ксана Лесовая…

– Так вот ты какая стала… – Марианна стукнула себя по лбу с такой силой, что я испугалась за неё. – Я тебя другой представляла!

– Ну извините, – улыбнулась я. Мне не привыкать разочаровывать прежних знакомых: в чём, в чём, а в этом я очень хороша!

Марианна Аркадьевна повела меня туда, где больше света, и там снова принялась жадно высматривать в моём лице признаки хоть какого-то сходства с отцом. Практически отсутствующие. За моей спиной оказался ещё один старый знакомый – фикус, давным-давно превратившийся в полноценное дерево.

– Помнишь, как у него листок отпал? – улыбнулась Марианна. – Ты его принесла и говоришь: Марианна Аркадьевна, приделайте листик обратно.

– Я и маме всегда приносила веточки, листья. Требовала, чтобы она их отдала дереву. Отколовшуюся ручку нужно было приклеивать к чашке, сорванные цветы – сажать в землю…

– Да уж, – задумчиво сказала Марианна Аркадьевна. – Ну и куда это тебя привело?

– К вам привело, – честно сказала я. – Расскажите мне про Константина Константиновича Матвеева и Ксению Михайловну Лёвшину. Говорят, Матвеев перед уходом на пенсию хлопотал о том, чтобы оформить над вами опеку?

Марианна перевела взгляд на фикус, пребывавший, кстати говоря, в отличной форме, несмотря на свой почтенный возраст.

– Почему они вдруг тебя интересуют?

– Ну… Это долгая история.

– Знаешь что, милая, если тебе нужна моя долгая история, то сначала я хочу услышать твою! Но не здесь. И не сегодня. Приезжай ко мне завтра домой, в музее будет выходной, а я больше никуда не хожу. В два часа. Привези какой-нибудь торт, хороший коньяк и пачку сигарет с мятным вкусом. У торта проверь сроки годности, я только свежее ем. Записывай адрес.

Марианна Степановна жила в Пионерском посёлке на улице Боровой. Продиктовав нужные цифры, она поправила на носу очки и поспешила к китаянке, которая только что поднялась по лестнице и теперь выбирала наилучший ракурс для селфи.

– Марианна Аркадьевна! – вполголоса окликнула я, когда пристыженная китаянка поспешила в кассу. – А почему в музее нет ни одного упоминания о профессоре Матвееве, ни его портрета, ни завалящего фото? Вон ведь даже какие-то любители-палеонтологи на стендах красуются, а он был основатель музея, стоял у истоков…

– Всё завтра, – прошипела Марианна. – Не мешай работать, милая.

Китаянка уже размахивала купленным разрешением, да и мне пора было возвращаться из прошлого в настоящее. Времени осталось разве что на одну сигаретку.

У входа курил, красиво отставив руку в сторону, давешний продавец. Всем своим существом он наслаждался этим моментом и этим днём. Рядом с продавцом стояла женщина примерно моих лет и тоже курила, но как-то поспешно, без удовольствия, словно бы отбывая повинность.

– А вот и внучка основателя! – сказал продавец женщине. – Ваша, получается, близкая родственница.

В пустом зале

Свердловск, март 1937 г.

В марте я услышала от преподавателей, что такого-то числа будет вечер ударников Горного института. Кто-то из преподавателей обижался, что билетов им не дают, а Оня Романова, всех менее заслуживающая приглашения, по знакомству пойдёт. Когда я пришла домой, то нашла на столе приглашение проф. К. К. Матвееву, принесли из профкома. Я обиделась. Два раза премировали, грамоту выдали, но приглашения ударнице нет, а Оня – пойдёт.

Пошла в музей, К.К. сразу спросил, есть ли ему приглашение. «Тебе есть, а мне нет». – «Ничего, и тебе будет. Сейчас скажу Рукавишникову». И действительно, через полчаса принесли билет и мне. Мы решили пойти вместе, явились, как аккуратные люди, к назначенному в билете времени, но оказалось, что пришли «первые». Было это в Музкомедии: нас пропустили и устроили в фойэ. Мы битый час сидели одни в зале и разговаривали, и тот наш разговор был очень приятен, он так напоминал прежние. К.К. рассказывал о пьесах, которые видел в Москве, я по поводу тоже рассказала какой-то интересный случай. Мы мирно беседовали и не заметили, как прошло время. Я чувствовала, точно камень сдвинулся с сердца. Потом начал набиваться народ.

Места наши оказались в разных рядах. К.К. говорит: «Посмотрим, кто сядет рядом со мной. Ему предложим твоё лучшее место во втором ряду, а сами сядем рядом». Рядом сел Подногин. Он без труда уступил мне место, и мы сели рядышком, как хорошие муж и жена. Когда стали выбирать в президиум, назвали К.К. Он выразил неудовольствие, сказал: «Займи моё место». Я положила на его кресло какую-то вещь и стала дожидаться конца торжественной части. Вот кончилась, объявили перерыв. Заседавшие в президиуме стали возвращаться на места к своим жёнам и уходили в фойэ. Вот пришел Стариков, вот Шевяков… Где же Костя? Я решила, что он зашёл в уборную, и продолжала терпеливо ждать. Зал опустел, я осталась одна, мне было жутко, страшно, но я не сходила с места. Тут кто-то ласково обнял меня за плечо – это была Щеглова. «Почему сидите одна? Там в фойэ танцуют. И К.К. там смотрит на танцы». – «А с кем он?» – «Не знаю, кажется, бывшая лаборантка Шадлуна». Щеглова ушла, но я уж догадалась. Никакой лаборантки не было. Была Оня… Вот и Борис Михайлович, Онин муж, появился и с тоскующим видом бродит по зале. Я не могла сдерживать слёз больше. Мы оба брошенные, оставленные были в зале, а они там вдвоём ворковали!

Антракт был бесконечен, минут сорок или час. Наконец, когда услышали, что спектакль начался, К.К. появился с бодрым, весёлым видом, как ни в чём не бывало, сел рядом и что-то произнёс незначительное. Я сказала: «Я бы пошла домой». – «Я согласен. Завтра рано вставать».

Мы не стали дожидаться конца и ушли. Было поздно, на трамвай не попали. Шли пешком. К.К. ничего не замечал, продолжал быть в прекрасном настроении. Придя домой, я подала ему ужин и сказала: «Я больше этого выносить не буду. Раз ты ведёшь себя так и меня позоришь, больше с тобой никуда не пойду». Он удивился, рассердился: «Кажется, пора понять, что я человек свободный и могу разговаривать с кем хочу. Я не знаю, чем я тебя опозорил». – «После перерыва все мужья вернулись к своим жёнам, а я просидела весь антракт одна, ты даже не позаботился зайти за мною». У него лицо опять сделалось гадкое, он близко подошёл ко мне, глядя на меня злыми, ненавидящими глазами, и сказал: «Жена? Ты знаешь, что такое жена? Ты ведь прекрасно знаешь, что такое жена!» Как ровно по лицу ударил! Я потеряла самообладание и закричала: «Если я тебе не жена, надо бросить комедию. Бери себе кого хочешь и уходи куда хочешь. Я не хочу с тобою жить и на тебя смотреть!» – «Хорошо, – сказал он, – я буду хлопотать квартиру». В эту ночь я его потеряла во второй раз.

На другое утро Андрей, смущённый и возмущённый, рассказывал мне, что весь институт заметил флирт К.К. с Оней и мою одинокую фигуру в зале. Все шептались, а товарищи с изумлением спрашивали его: «Что такое? Почему твой отец сидит с Романовой, а твоя мать одна?» У глупого парня не хватило смелости пойти на выручку матери, он лишь молчал.

Было одно обстоятельство, которое мешало К.К. совсем порвать со мной. Весною должна была выйти его статья, и ему надо было перевести её на французский язык. Он мне несколько раз об этом говорил ещё с осени, и я обещала перевести, когда буду свободна. И вот началось странное представление. Среди неприязненного, непримиримого настроения, постоянного молчания и временных стычек вдруг иногда начинали звучать примиряющие нотки и появлялось предложение лечиться, ехать в Кисловодск. Около этого предложения, раньше или после него, раздавался вопрос: когда будешь делать перевод? На Кисловодск мне предлагал 1000 рублей. От Кисловодска я категорически отказалась и между делом сказала: «Что же ты заботишься о моём здоровье, ведь я тебе не нужна!» – «Ты мне не нужна, а детям нужна, вот почему забочусь». Всё же я не отказывалась делать перевод, но определённо сказала, что не начну его, пока не кончу нагрузку.

Будьте внимательны на улице!

Екатеринбург, сентябрь 2018 г.

– Ксения Сергеевна, что с вами?

Я заявилась к Лариным с опозданием на пятнадцать минут: в таких случаях Стёпина мама встречает меня недовольным видом, но на сей раз она, к своей чести, сдержалась и даже проявила некоторую обеспокоенность – а как иначе, если у репетиторши трясутся губы и сумка падает из рук?

– Может, отменим занятие? – неискренне предложила Ларина, но я, пробурчав «всё нормально» и не с первой попытки попав ногами в тапочки, всё-таки пошла в комнату, где меня ждал ученик. Стёпина мама была права: по-хорошему, следовало отменить занятие, потому что все полтора часа, оплаченных из её кармана, я думала не о том, как научить Стёпу plus-queparfait immédiat, а о своём позорном бегстве из музея. Дала мальчику тест, а сама, изображая, что проверяю его домашнее задание, гоняла в голове всё тот же эпизод.

Видела вновь и вновь, как моя (а на самом деле – Ксеничкина) родственница выронила сигарету из рук, слышала, как присвистнул продавец, пока фальшивая внучка, не сказав ни слова, бежала от них. Будто ограбила магазин, честное слово, – вынесла из него всю цыганщину разом!

Чего я, спрашивается, испугалась? Ведь взрослый человек! Ну подумаешь, назвалась внучкой основателя музея – некоторые о себе и не такое врут. Надо было познакомиться с этой самой родственницей, передать ей дневники, которые, кстати, принадлежат ей по праву. Может, она их давно ищет: не за селенитовыми же зайцами она пришла в музей! А она бы мне показала фотографии Ксенички, какой та была в детстве, и я увидела бы наконец портреты Гени и Лёли и узнала бы, чем закончилась история этой семьи, такой родной и такой чужой одновременно…

– У вас голова болит? – Стёпа с интересом глядел на меня, причём, по всей видимости, уже несколько минут. – Попросить у мамы таблетку?

Какой Стёпа хороший мальчик: чуткий, внимательный! Перекошенное лицо учительницы для него – открытая книга в отличие от французской грамматики. К языкам у Стёпы способностей нет, но его мама и слышать об этом не хочет: мальчик будет учиться в Париже, и точка. Всё давным-давно схвачено и проплачено, надо только прилично сдать языковой экзамен. Стёпа рад каждой возможности откосить от занятия: принести мне чай, попросить таблетку; он готов на всё, лишь бы не коротать время с questions indirectes.

– Вот, держите! Цитрамон.

Я запила горькую таблетку водой, поблагодарила Стёпу и собралась с силами, чтобы закончить урок. Профессионал я, в конце концов, или нет?

Следующее занятие сегодня, к счастью, отменили – Ариша уехала на соревнования в Нижний Тагил. Я шла домой пешком, вспоминая недавний разговор с мамой, она упрекала меня в том, что я избегаю простых путей, когда можно пройти напрямик, иду буераками в обход: «Ты из тех, кто прячет дерево в лесу, а потом сам его найти не может!» Не помню, по какому поводу случился тот разговор, но диагноз был справедлив. Я искала следы Лёвшиных-Матвеевых в Лозанне и Петербурге, собиралась ехать в Хабаровск, но упорно не видела того, что было у меня прямо под носом! Конечно же, кто-то из Матвеевых до сих пор живёт в Екатеринбурге, может, даже на соседней улице – или в бывшем доме Таракановых, уже без лозунга «Будьте внимательны на улице!». Будьте внимательны к тому, что происходит с вами прямо сейчас, а не в ваших мыслях и фантазиях…

Кто она, та родственница с сигаретой? Чья она дочь – Санчика, Ксенички? О трагической судьбе Андрея и Миши известно из дневников, у них не было детей. А может, она наследница по другой линии – мотовилихинской? Пермский период? Нужно было остаться, а не убегать с места преступления, которое и не было никаким преступлением до моего позорного бегства.

А ещё нужно объяснить самой себе этот странный поступок. Одно объяснение у меня есть, не знаю, верное ли. Я ещё в детские годы привыкла сверять движения души с Ксеничкиными, но при этом я никогда всерьёз не верила тому, что герои этой истории существовали на самом деле. Даже когда мне выдавали на руки пыльные архивные книги или аккуратно отпечатанные справки. Даже когда читала у Ильфа с Петровым про убийство стареющей куртизанки. Даже когда я увидела могилу К.К. на Михайловском кладбище! Дневники Ксении Лёвшиной были моим тайным убежищем, которым я не хотела делиться с близкими. Ни маме, ни Андрюше, ни тем более Таракановой я никогда не рассказывала о своих «расследованиях». Только Владе проговорилась, но это всё равно что открыть тайну тому самому дереву в лесу…

Я мечтала узнать, что стало с героями моего детства впоследствии, – и в то же самое время не хотела этого знать. Потому что, когда я выясню, к чему всё пришло, как дневники попали в музей и где умерла Ксения, история закончится. А я не хочу, чтобы она кончалась.

Возможно, я была сегодня в шаге от того, чтобы получить ответ на все эти вопросы! И убежала не потому, что стыдилась своего самозванства (Лжексения! Внучка лейтенанта Шмидта!), а потому, что мне важно прийти к финалу своим собственным путём, пусть не прямым, в обход и с буераками.

Домой я пришла совершенно вымотанная, с головой пустой и звенящей, как колокол. Мама всплеснула руками:

– Ты почему отключилась, Ксана? Эта твоя подруга звонила тебе сто раз, а потом уехала с чемоданом.

Телефон я как выключила в музее, так и не подумала включить обратно. Десять (не сто, но тоже прилично) пропущенных звонков от Влады – и сообщение от неё же, густо усыпанное позитивными стикерами. Продравшись через них, как сквозь колючую проволоку, я выяснила, что Влада уехала на десять дней куда-то в область, на випассана-практику. Нет у меня сил выяснять, что это такое.

К тому же нужно ещё купить коньяк, свежий торт и сигарет с ментолом.

Пойду, пока магазин не закрылся.

Ёлка

Свердловск, апрель 1937 г.

Мне уже было известно, что К.К. хлопочет квартиру, подал заявление в секцию и заявление директору. Квартира ему обещана в новом доме специалистов на улице Вайнера, дом ещё строится. Я спросила: «А как ты мотивировал свою просьбу, ведь у тебя квартира уже есть?» Он ответил: «Сказал, что развожусь с тобой». Итак, всё теперь известно. То, что я скрывала и только в минуты тягчайших сомнений открыла двум-трём знакомым, теперь уж стало общим достоянием. Возврата нет.

По вечерам я умышленно ложилась спать часов в 10, чтобы с ним не встретиться. К.К. приходил поздно, будил Шуру, и ей приходилось ему подавать ужин. Засиживался он в музее не зря, так как Оня Романова получила от него работу по определителю. Она к нему приходила с этой работой и днём, и особенно вечером, часто делала её при нём ещё в то время, когда мы с ним разговаривали. Я раз или два наткнулась на неё в музее, потом я совсем прекратила хождение туда.

Наш распределитель ещё долго переживал отмену карточной системы. Когда как-то раз надо было менять карточки, К.К. отказался записывать детей иждивенцами: «Зачем, ведь они со мной всё равно жить не будут». И не внёс их в стандартные справки, написал: холост, детей не имею. Велел Шуре снести справки к коменданту. Шура ли тут вмешалась, или комендант сам заметил, но только справки ему завернули с просьбой внести детей, что он и сделал.

Через несколько времени после начала обмена паспортов иду из института, по дороге встречаю Екатерину Ивановну, ведающую в институте всеми паспортами и многими другими делами. «Зайдите ко мне, – говорит, – возьмите паспорт К.К.». Мелкие служащие ещё тогда ничего не знали, только среди преподавателей шушукались. «А дети, – спрашиваю, – вписаны?» – «Нет, не вписаны». – «Что же это, Катерина Ивановна, в моём паспорте их нет, через вас же шло, в его – нет. Где же они?» Должно быть, Екатерина Ивановна сообразила что-то. «Погодите, несите метрики, я их впишу». Я бегом побежала, принесла ей метрики, и К.К. получил всё-таки паспорт с вписанными детьми. Но эта хитрость его меня поразила! Мне так даже стало противно.

Андрей совсем отбился от дому, к дипломному проэкту готовился плохо, где-то пропадал каждый вечер. Раз он с возмущением и горечью сказал: «Теперь никогда в музей не пойду. Я туда ходил всегда запросто, как к себе. Иногда минералы посмотрю, иногда с кем-нибудь из ассистентов поговорю, а иногда просто на перемене некуда деваться, зайдёшь, посидишь. Вчера пришёл, а папа посмотрел на меня сурово и спрашивает резко: “Зачем ты здесь? Нечего без дела ходить”. И это при всех сотрудниках!» Мне это не понравилось, и я вечером спросила К.К., зачем он Андрея выгнал из музея. «Во избежание нежелательных встреч». Очевидно, говорилось про Оню.

О квартире К.К. говорил как о деле решённом, и даже иногда ходил смотреть, как подвигается постройка. Нейман, как уполномоченная по секции, сообщила мне, что квартиру ему обещали в первую очередь. В секции были несколько удивлены его просьбой, но решили, что вмешиваться нечего, дело личное. Он совершенно не хотел слушать ни о каких ремонтах и прочих хозяйственных делах, платил, правда, за квартиру и все коммунальные услуги, но говорил иногда: «Надо бы тебе всё это делать. Пора приучаться к самостоятельности. Ведь я всё равно с вами жить не буду».

Раз я его как-то спросила: «Что же ты, с Оней будешь жить?» – «Нет, пока нет. Она не хочет». – «Так, значит, один?» – «Пока один, а там видно будет». – «Так зачем же тебе одному уходить?» – «Потому что мне здесь всё надоело, вся эта обстановка, весь этот уклад жизни, всё мне опротивело. Да и, живя с вами, я никогда себя не смогу устроить так, как мне нужно как мужчине».

Однако у Они успеха большого не было, она говорила, что ему нужно жить с Ксенией Михайловной, что она не хочет никогда меня обидеть, что она его не любит. Узнав про квартиру, Оня сказала: «Что же вы там будете делать один? Развратничать?» Он страшно обиделся. Однажды он как-то неуверенно и с кривой улыбочкой стал просить меня, чтобы я поговорила с Оней о нём. Я сделала вид, что не понимаю, разговор сорвался. Однако Оня не слишком искала со мною встречи, я заметила, что она избегает меня, и поняла, что совесть у неё не совсем чиста. Несколько раз они ходили вместе в театр, постоянно выходили из музея вместе. Всё это люди замечали и соответствующим образом толковали. Мнение было не в пользу Они, и она была несколько легкомысленна, не понимала, как себя компрометирует.

К.К. пользовался всяким случаем, чтобы поговорить об Оне, он её жалел, хвалил, ругал Бориса Михайловича, который ей портил жизнь. Я не знаю, как произошёл первый визит на квартиру к Оне и когда, но постепенно К.К. стал там завсегдатаем. По-видимому, делалось это под предлогом совместной работы над определителем, скорее всего, для того, чтобы поменьше встречаться с институтскими людьми. Борис Михайлович отнёсся к этому новому гостю весьма странно. Либо рад был всякой возможности избавиться от Они, либо водка его так деградировала, но только он не выразил никакого протеста. Только раз, пьяный, увидев К.К., спросил его: «Зачем вы здесь?» – «Потому что люблю вашу жену!» – «На старости-то лет!» – усмехнулся и вышел вон. Это мне рассказывал К.К., а Борис Михайлович сам распространял этот случай, так что я от очень многих институтских слышала этот рассказ, но несколько иначе: сидят, мол, вдвоём на диване, Б.М. спрашивает К.К.: «Зачем вы сюда пришли?» – «Потому что люблю вашу жену», – а Оня кричит: «Не верь, не верь ему, Борис! Я его совсем, старого, не люблю». Кричала или нет, только вела себя так, что у «старого» всё время была надежда. К.К. нисколько не смущался её недостатками и считал, что он её перевоспитает.

В первых числах января я возвращалась с Ксеничкой из детского сада и вдруг вижу, что навстречу несут ёлку, одну, другую. «Ксеничка, пойдем на рынок, видно, ёлки разрешили продавать!» Ксеничка даже и не подозревала, что такое ёлка, но охотно побежала. На рынке были уже только дрянные ёлки, но обещали привезти хорошие. Мы с ней караулили их привоз и 7 января торжественно потащили домой большую, круглую, хорошо обветвлённую ёлочку. Это был большой сюрприз! Саше мы ничего не говорили. К моему удивлению, К.К. очень заинтересовался ёлкой и вызвался помогать её украшать. Он натащил яблок, дорогих конфет в блестящих бумажках, пряников, дал денег на подарки и… сообщил, что надо позвать Ониного сына Алика. Я подумала, если Оня действительно ни при чём, то придёт, и согласилась. Дети были в восторге, украшали со мной ёлочку, всем были куплены подарки, в том числе и Алику, за свечками Нюра бегала в церковь, а подсвечники мы скрутили сами из проволоки.

Однако вечером, когда собрались ребята, она не пришла. К.К. поволновался и убежал, даже, кажется, не дождавшись начала праздника. Я одна увеселяла ребят, как могла. Вечером спросила: «Но почему не пришла?» – «У Алика чистой рубашки не было», – ответил К.К., вид его был сконфуженный. С тех пор Оня меня стала совершенно определенно избегать, и я в её искренность перестала верить.

Назвать любовью

Екатеринбург, сентябрь 2018 г.

Випассана – это медитативная десятидневная практика, в процессе которой участники хранят молчание. Не пишут, не читают, а только всматриваются и вслушиваются в самоё себя. Прерывают обычную жизнь, как записи в дневнике, и чистят таким образом своё сознание, как моя мама сегодня с самого утра чистила ковёр в Андрюшиной комнате.

Я взяла её за руку, усадила рядом на диван. Она не сопротивлялась.

– Ты не сердишься из-за шкатулки?

– Да как я могу? Это же просто чудо! Иринка нас всех спасла. Додумалась ведь! А мы бы и дальше так жили, мучились. Ты вон уже ни на кого не похожа со своей работой… Я и забыла совсем про эту шкатулку, а она, ну надо же, такая ценная оказалась! Умница Иринка. Спасительница.

– А откуда шкатулка у нас взялась, помнишь?

– Конечно, помню. Отцовское наследство. Он тогда ездил в Ленинград разыскивать родственников, и ему выдали через порог пару писем каких-то в шкатулке. И ни одной фотографии… Вернулся он тогда совершенно убитый и тут же передарил шкатулку мне. Делай, говорит, с ней что хочешь, я на неё смотреть не могу. Странно, конечно, ведь это единственная память о матери.

– А письма где?

– Не знаю. – Мама насупилась, как маленькая девочка. – Наверное, с собой забрал. Отец мне их не показывал, сразу же спрятал куда-то. Он многое от меня скрывал.

– Ты скучаешь по нему, мама…

Она вскочила с дивана, снова схватилась за пылесос, но я не двигалась с места и мешала ей наводить порядок в комнате.

– Странный ты всё-таки человек, – сказала мама с обидой. – Людей вроде бы и жалеешь, но не видишь, не чувствуешь. Вот Иринку так и не сумела понять, а ведь ей в целом пришлось труднее, чем тебе. Даже эта подруга твоя (мама почему-то не может выговорить имя Влады), она и то больше замечает, хоть и чужая. Сегодня утром сказала мне: «Вера Петровна, нужно спасать Ирину, она ходит по краю».

– Она по краю ходит уже тридцать лет!

– Но ведь мы родные с ней, Ксана, нравится тебе это или нет. А родных не бросают. Надо как-то повлиять на неё. Записать к наркологу, помнишь, мы ведь собирались…

– Мама, я спросила тебя об отце, а ты отвечаешь про Княжну. Почему так получается: о чём бы я ни пыталась с тобой поговорить, ты всегда на неё переводишь?

Дальнейшее – молчание. Мама демонстративно включила пылесос, а я достала из холодильника коробку с тортом и поехала в Пионерский посёлок. Мне было обидно до слёз: почему мама не ценит того, что я делаю для семьи, почему не хочет признать, что я всем для неё пожертвовала? Никогда не произнесу эти слова вслух, они звучат пошло и глупо, но всё-таки их написала.

Марианна Аркадьевна жила в однокомнатной квартирке на восьмом этаже блочного дома. Квартирка захламлённая, тесная, заставленная мебелью. На книжных полках – камни, закрывающие доступ к книгам. Раскормленный кот обнюхал мою сумку и удалился на балкон, где у Марианны была и курилка, и цветник одновременно. Пахло табаком и геранью.

Хозяйка принарядилась, я впервые увидела её не в строгом тёмно-синем жакете и длинной юбке, а в просторном балахоне без рукавов. Поразили её руки – тонкие и бледные, они напоминали стебли увядающего растения, не догадывающегося о своей скорой гибели. Торт Марианна приняла недоверчиво, проверила срок годности и даже обнюхала коробку, точно как кот – мою сумку.

– У нас недавно соседка отравилась несвежим кондитерским изделием, – объяснила Марианна. – Посиди в комнате, я сейчас. Достань пока рюмки из секретера и открой коньяк!

Я повиновалась, хотя совсем не хотелось пить коньяк посреди бела дня. Рюмки, судя по всему, не покидали секретер целую вечность, потому что успели прилипнуть к полке намертво. Я побоялась их разбить, поэтому – клянусь, только поэтому! – открыла дверцу соседнего отделения, думая, что найду там другую посуду. Но увидела только стопку книг и два фотопортрета в дешёвых рамках: на одном молодая женщина с красивым, хотя и несколько простоватым лицом, на другом – профессор Матвеев К. К. в мундире преподавателя Горного института, по-моему, тот самый снимок, который впоследствии выбрали для памятника. Но я не могла оторвать взгляда от фотографии женщины.

– Это моя мама, – сказала Марианна Аркадьевна.

Я и забыла, как тихо она ходит! В руках у Марианны дрожал поднос, ходуном ходили чашки с чаем, из одной уже пролилось на блюдце. Я забрала у неё поднос, поставила на стол и, точно как маму утром, усадила Марианну на диван. Кот с недовольным мурявканьем вернулся с балкона в комнату – осуждал меня за бестактность.

– Простите, Марианна Аркадьевна… Я просто рюмки искала. Я не шарила специально, вы не думайте!

– Рюмки-то на самом видном месте стоят, – ехидно сказала Марианна, и я стушевалась. Не хотелось упрекать старуху в неопрятности. Вблизи она выглядела совсем дряхлой, сквозь редкие, крашенные в рыжий цвет волосы проглядывал череп. – А фотографии эти я тебе так и так собиралась показать. Дай-ка их сюда.

Я послушалась, принесла портреты. Марианна погладила фотографию мамы согнутым пальцем.

– Красивая, верно?

– Да. Красивая.

– Она из деревни была, сирота. Но в городе быстро освоилась, хотя ей нелегко пришлось – мама со мной вместе приехала в Свердловск, отца я не помню, он умер сразу после моего рождения. Устроилась уборщицей в Горный институт, мыла и в музее. Я там и выросла – среди минералов… Воображала, что это моё царство, что я там – царица. Вот и царствую до сих пор. А потом мама умерла от скоротечной инфекции, врачи просмотрели – лечили, да не от того. Я ещё в школе училась, никого и ничего у меня в целом свете не было, только музей. И Константин Константинович.

– У него с вашей мамой был роман?

Марианна возмутилась:

– Зачем же сразу роман? Не все такие, как… – Она запнулась, но прикусила губу не без удовольствия – увидела, что я прекрасно поняла, о ком речь. – Константин Константинович был прекрасный человек и великий учёный. Первооткрыватель месторождений, неутомимый исследователь, недооценённый гений. Но ему не повезло с семьёй, жена была вздорная, балованная дворянка. Они расстались перед войной, Ксения Михайловна уехала куда-то на Дальний Восток с младшей девочкой. Дети ему тоже, каждый по-своему, доставили мучений. Старшую дочь Юлю хорошо помню – красивая была девушка! Артисткой в Ленинграде стала. Но характер – вулкан! Один его сын, кажется, с ума сошёл, другой погиб, а вот третий профессором стал, выдающимся. Что с той девочкой, младшей, не знаю. Сам Константин Константинович незадолго до войны сошёлся со своей лаборанткой Агнией.

– Вы уверены? – В дневниках Ксении действительно упоминалась Агния, но только в связи с институтскими делами.

– Абсолютно уверена. Агния даже успела родить ему дочку, он назвал её Любовью.

– Он много что называл любовью, – не удержалась я.

Мне обидно было за Ксению и не хотелось выслушивать дифирамбы К.К. Но возможно, моя мама права – я не чувствую и не понимаю людей, сужу о них только с одной стороны, избегаю объёмной картины. Вот для Марианны, например, К.К. стал светом в окне, он позаботился о ней в то время, когда никого вокруг больше не было. Хлопотал об опекунстве, пристроил на работу в музей, определил будущее. А в мире Ксении он был демон-разрушитель. С одной стороны, действительно выдающийся учёный, с другой – конченый эгоист, не любивший в целом мире никого, кроме себя и своей науки. Таким людям нужно запретить произносить само это слово – любовь.

– Ты сердишься на него, – с интересом сказала Марианна Аркадьевна. – А ведь ты его даже не знала! Начиталась дневников Ксении Михайловны и вообразила, что имеешь цельный взгляд на вещи.

– Вы их тоже читали? – догадалась я наконец.

– Естественно. Она отослала их в музей уже после войны, или другой кто прислал, не знаю. В один день заявился человек с мешком документов, потребовал звать Константина Константиновича. Я сбегала за ним – он тогда, можно сказать, жил в музее: боялся, что его свергнут с должности, потому и не покидал кабинета. Товарищ тот с мешками – не припомню имя и лица тоже не опишу, много времени прошло – сказал: вот вам, Константин Константинович, интереснейшие свидетельства из вашей прошлой жизни. И ушёл, отряхнув ладони. Я как теперь вижу – он их отряхивает, точно мельник от муки.

Константин Константинович вытащил одну тетрадку, начал было читать, а потом отбросил от себя с каким-то тяжёлым чувством. Убери, говорит, Марьяша, с глаз долой, это ведь даже не прошлая моя жизнь, а позапрошлая. И ворошить это я теперь не стану.

Я хотела снести мешок в мусор, но что-то остановило; теперь думаю, а может, зря оно меня остановило? После того, что Константин Константинович для меня сделал, могла же я исполнить такую малость для него – удалить эти тяжёлые воспоминания навсегда. Но я подняла ту тетрадку с пола, открыла её – и очнулась уже поздней ночью. Был июнь, как сейчас помню. Птички за окном запели, дворник зашкрябал метлой, а я всё читаю и читаю – прямо на полу, в зале монацитов… Читаю – и волосы дыбом!

– Вы что, не верите ей, думаете, она всё придумала?

– Ну почему же, верю. Ксения Михайловна, как я её поняла из дневников, обо всём писала честно, старалась быть… как это…

– Объективной?

– Вот-вот, объективной. Но у неё был свой взгляд на вещи, а у него – другой. Она не понимала, что живёт рядом не с простым, а с выдающимся человеком. Не упоминала о его работах, свершениях, только всё жаловалась да упрекала.

– Но ведь он её бросил – оставил без денег и жилья, с больным сыном на руках, с маленькими детьми.

Марианна тяжело вздохнула и жестом указала на бутылку, которую я так до сих пор и не открыла. Чай давно остыл, торт портился прямо на глазах, кот сладко спал на стуле.

– Давай выпьем за его память, Ксана. И за то, чтобы ты поняла наконец: одним людям всегда будет прощаться больше, чем другим.

Пока я открывала бутылку, Марианна подошла к секретеру и попыталась отлепить от полки злосчастные рюмки.

– Можно из чашек, – скромно сказала я.

Просидела у неё до позднего вечера, слушала, спрашивала, запоминала. Давилась тортом и коньяком. Марианна сказала в числе прочего, что крапивные мешки осели в итоге в дальней комнатке музея на втором этаже. Потом ждали какую-то комиссию с проверкой, тогдашний директор музея строго приказал вычистить все помещения, и мешок забрал домой мой отец.

– Он был тогда младший лаборант, – сказала Марианна. – Получили с твоей мамой недавно жильё, места у вас в квартире было много, вот я и предложила ему временно забрать их домой. Потом все просто забыли об этих дневниках. Но кто-то приходил их искать, спрашивал не так давно… Женщина приходила. Ещё молодая, можно сказать, твоих лет. Я-то старая уже стала, Ксана, теряюсь в памяти…

– А почему сейчас в музее нет ни одного упоминания о Матвееве? Ни портрета, ни биографии, как будто он был непричастен к его созданию?

Старушка махнула стебельной рукой – она уже устала, говорила со мной через силу, явно ждала, когда я уйду. Но на моё недоумение ответила:

– Я много раз поднимала об этом вопрос на собраниях, но знаешь, Ксана, у нас так быстро забывают тех, кто уходит…

Мы курили на балконе, кот скрылся среди горшков с геранью, изредка дёргал там ухом.

– Да и что ты меня об этом расспрашиваешь? – Марианна с раздражением потушила сигарету пальцами. – Есть люди поумнее моего. О Константине Константиновиче сколько всего написано – бери, знакомься. Узнавай другую точку зрения.

Увела меня в комнату, сдвинула всё с тем же негодованием камни с книжной полки и принялась вытаскивать одну книгу, другую, третью. Из них падали брошюры, отдельные листки, фотографии – я поднимала их, не понимая, почему Марианна сердится.

– Всё это мне потом вернёшь, – сказала она, чуть не выталкивая меня в прихожую. – А торт, кстати, был всё-таки несвежий – видать, этикетку переклеили.

Дела семейные

Ленинград, июль 1937 г.

Андрей после окончания месяц проболтался дома, ехать ему в Полтавку ужасно не хотелось. Выхода, однако, не было никакого. Обидно Андрею, что он плохо кончил, и завидно, так как большинство товарищей кончили на «хорошо» и «отлично», некоторые, кончившие на «хорошо», были допущены к защите только потому, что он прокорректировал и исправил их безграмотную работу. Особой благодарности Андрей, впрочем, не получил, один даже был чем-то недоволен. В начале мая Андрей уехал, денег ему на дорогу выдали гроши. Я сказала К.К., что надо было бы сыну дать на первые расходы. Он ответил: «На то трест есть». Андрюше пришлось купить себе чемодан, кое-какие вещи. Я ссудила его деньгами.

Из Ленинграда шли вести, что Мише лучше. Сперва они были очень утешительные, он стал вспоминать домашних, писал коротенькие письма, посылал ребятам рисунки, бумажные шапки. Мне писали о возможности, а может быть, в будущем и необходимости взять его домой. Это меня заставляло призадумываться, ведь К.К. вовсе не был расположен брать его домой, причём сам же вполне определённо говорил, что скоро выедет, квартира была почти готова, ордер со дня на день получит. Самый факт его будущего выезда действовал на меня ужасно волнующе. Хотя соседи должны были знать о наших отношениях, но всё жё представить себе, что приедет телега или грузовик и К.К. начнёт выгружать свои вещи, а детишки будут смотреть, куда папа уезжает, а потом наши свердловские дикарята будут их дразнить, – это было мне невыносимо. Я себе представляла Мишу, вернувшегося в эту обстановку разорённого гнезда или попадающего в момент раздела, Мишу, на которого все смотрят, все косятся, а ещё пустят ему вдогонку «психа», а ребята задразнят Сашу не только отцом, но и братом…

Мне пришла опять в голову мысль уехать, но только куда-нибудь в хорошее, здоровое место, куда-нибудь на юг. Мысль эта поддерживалась тем, что Саша всю зиму хворал. Он очень себя вёл неосторожно, дома сидел, только если была новая книжка, остальное время проводил во дворе с ребятами. Иногда кажется, что он поступает как трёхлетний. Я сообщила К.К. мой план. Он ничего не сказал, но принёс мне справочник вузов и втузов СССР. Я написала для пробы несколько писем, в том числе в Новочеркасск Нейману.

Андрей, скорее, одобрительно отнёсся к моему проэкту. Осенью он подлежал призыву и считал потом возможным устроиться где-нибудь вне Урала. На Урале ему везде предстояли встречи с бывшими товарищами, которые были предназначены занимать командные высоты. Пантелеев, Филиппов и другие в качестве начальства – это значило определённо травму, месть за его злой язык и высокомерное (по существу) отношение к ним.

Мое намерение переменить место особенно укрепилось, когда я узнала, что К.К. назначен деканом общетехнического факультета, то есть он стал моим прямым начальством. К.К. был не самый удачный кандидат. Он учёный, но не администратор. Работы этой не любит, иногда бывает излишне груб и часто в своих выводах поражает неожиданностью, прямо непродуманностью. Ему и не хотелось этой работы, но пришлось подчиниться, впрочем, он всё свалил на Скворцова, благо Скворцов, хоть и помдекана, но всё же умный человек.

У К.К. были тогда другие заботы: надо было устраивать кружки иностранных языков для музейских сотрудников, в сущности для Они. Хотя Оня и изменила ему, сойдясь со своим мужем, но всё же надежды ещё не были утеряны. Клингенберг, злостная сплетница, пустила слух, что К.К. потому устроил кружки, чтобы из своей любовницы приготовить «нового консультанта в кабинет иностранных языков». Она же распространяла слухи, что теперь кабинету будет плохо, что он из-за меня будет его преследовать. На самом деле было обратное. Как профессор и научный работник, К.К. всегда относился к кабинету хорошо, он по моей просьбе закупал книги в Москве и в Ленинграде; как декан он предложил мне с ним работать, заявил, что будет помогать и что «мы вдвоём устроим такой кабинет, какого в Москве и в Ленинграде нет». Беда в том, что мне было не до кабинета. Когда же мне при этом говорили о научной работе, которую я якобы могу написать, это звучало уже как издевательство, но на самом деле К.К. говорил серьёзно.

Вообще, желая избавиться от меня как от жены и даже соседки, К.К. все усилия прилагал, чтобы создать мне положение в другой области. Пришло письмо от Неймана из Новочеркасска – он приглашал приехать, прислал учётный листок кадров для заполнения и рассыпался в любезностях. Но то, что он мне предлагал, было всё же недостаточно определённо.

Мне пришло в голову использовать приглашение в Новочеркасск для получения более длительного отпуска, за время которого я бы выяснила положение Миши и своё собственное. Я предполагала использовать как очередной отпуск июнь с июлем и попросить ещё командировку на сентябрь и октябрь. К ноябрю уже вопрос о квартире должен был решиться. Меня очень обнадёживали в этом отношении письма Юли, которая усиленно звала меня в Ленинград, обещая устроить комнату в Удельной или Шувалове. На лето она собиралась ехать с театром на Кавказ. Я предполагала осень прожить в Ленинграде с детьми.

В Ленинграде меня не встретили, так как я не успела в Москве дать телеграмму, попав с поезда на поезд. Юли не было дома, потом она пришла вместе с мужем, доктором Фёдоровым[43]. Юля познакомилась с ним весной прошлого года, когда навещала Мишу в больнице Скворцова-Степанова. У них скоро завязались отношения, Владимир Константинович полюбил Юлю сразу, и в апреле она уже писала, что выходит за него замуж. Письмо было такое милое и искреннее, и так радостно было, что хоть кому-то из этой гибнущей семьи стало легко и счастливо жить, что я при его чтении стала вслух смеяться, хотя на глазах были слёзы. Брак был тем удачнее, что обеспечивал врачебный присмотр за Мишей. После гнёта и отравленного состояния видеть счастливых людей, особенно мою счастливую дочь, было для меня великим утешением. Но в поведении Юли мне не всё нравилось, она как будто бы не очень дорожила мужем и не всегда с ним считалась. Я заметила, что и он не очень уверен в ней. Его страстную глубокую привязанность было видно во всём, Юля же была много холоднее и спокойнее. Через несколько дней, оставшись наедине со мной, доктор спросил: «Как вы думаете, любит ли меня Юля?» Я ответила утвердительно. Но после какой-то легкомысленной её выходки сделала ей замечание, а она мне ответила грустно: «Почём ты знаешь, может быть, он ещё первый меня оставит и мне о нём плакать придётся». Это было странно.

Про Мишу мне сказали, что он последнее время находится в депрессивном состоянии, постоянно плачет и просится домой. Свидания были обычно краткие, так как Миша ничего не говорил и ни на что не реагировал. Свидания пугали и расстраивали, пугала и нервная обстановка больницы.

12 июня Юля уехала с театром на Кавказ, у Фёдорова был очень жалкий вид, он её обнимал и целовал, пока было возможно, а потом, стоя у окна вагона, казалось, готов был плакать, но спасся папироской. Звонков мы не слыхали, поезд как-то неожиданно пошёл.

Свою историю с К.К. я ему в черёд рассказала. Странно, Володя, как и все, тоже думал, что это несерьёзно, вернётся… Вот ведь все так говорили и мне внушали, а я хоть и не верила, но старалась себя убедить. Но нет, уж если человек смог допустить такой финал годам чистой, верной любви и дружбы, то если он и вернётся, такому возвращению цена грош. Оно будет такое же своекорыстное, как и вся его жизнь со мной. Всё же я собиралась вернуться в Свердловск и в Новочеркасск написала отказ.

25-го вечером Миша вдруг открыл глаза и увидел меня. Глаз не закрыл, а долго смотрел – выражение лица безумное и удивлённое. Потом стал что-то вспоминать – лицо изобразило такое мучительное напряжение, что я попросила его закрыть глаза, и он тогда облокотился на мою руку, стал неподвижно сидеть, как спящий, со спокойным лицом. После этого он заговорил. Сперва это были исключительно обрывки фраз, неясные, потом всё чище: Как это?.. Что… Это, ну… Конечно… ведь… А это… – и всё в таком роде. Я просила, скажи: «Миша». Повторил. Подходили врачи. Пришёл любимый санитар Павличенко: «А ну, Миша, как моя хвамылия?» Он ответил: «По».

Надо сказать, что в это время Миша казался более разумным, чем даже в следующие месяцы, глупостей никаких не говорил, всё было реально и деловито. Он помнил Санчика и Ксеничку и, когда я ему сказала, что они скоро приедут, спросил: «Одни?» Себя он считал поправляющимся от тяжёлой болезни, говорил: «Я скоро поправлюсь».

Уродливая кристаллизация любви

Екатеринбург, сентябрь 2018 г.

Марианна права: одним людям действительно прощается больше, чем другим. Им даже высший суд может устроить спецобслуживание – важно вовремя предъявить список талантов и перечень жизненных достижений. О пушкинском дельном человеке и красе его ногтей знает каждый, но что можно сказать о холодном и жестокосердном мужчине, совершившем переворот в науке? Любые весы выйдут из строя, лишь только попробуешь взвесить на них его поступки…

В тридцатые, самые трудные для Ксении Михайловны годы профессор Матвеев переживал очередное перерождение, к которым проявлял склонность и прежде. Он был из тех людей, которых не останавливают зрелый возраст, условности или обязательства, принятые перед Богом и людьми. В Бога он к тому же не верил – другое дело спектральный анализ!

Когда они с Ксеничкой только познакомились, К.К. было под тридцать, и он, в отличие от наивной петербурженки, имел за плечами самый разнообразный опыт. Бывший учитель, бывший контролёр Пермской железной дороги, выходец из простой семьи, отягощённой не самой лучшей наследственностью (прадед разбился пьяным на тройке, дед был запойный, гонял чертей кочергой, хотя сам К.К. алкоголем брезговал всю жизнь), обременённый семьёй в Мотовилихе многодетный отец, он вдруг объявляет конец своему пермскому периоду – и начинает новую жизнь. Легко – как будто берёт с полки чистую тетрадь взамен исписанной.

Ксеничка, мечтавшая о большой нерушимой любви, в ту пору оправдывает его решение: она, как многие девушки, уверена в том, что с ней ничего плохого не случится, что на её стороне – подлинное чувство, защищающее от всяких бед. А там, в Перми, любви не было, вот и весь секрет. К.К. находит в юной Ксеничке не только возлюбленную, но и преданного (впоследствии – и во втором смысле слова) друга, и вечный источник одобрения, и надёжную опору. Поначалу его веселит некоторая её неприспособленность к жизни, неумение вести хозяйство, рассеянность – позднее это чувство выродится в злое недовольство. Как на театре: в первом действии комедия, во втором – трагедия.

Ради любви Ксеничка порывает с семьёй, надолго теряет из виду брата и навсегда – сестру Евгению. Смиряется с позором, который, впрочем, уже не так важен в новом социалистическом обществе, но так или иначе, все дети её и Константина – незаконнорождённые, он так и не женился на Ксении. За двадцать девять лет не решил простой задачки о спокойствии любящего сердца… Ради него Ксения переезжает на Урал, в серый холодный город, где нужно делить жильё с чужими людьми, нужно управляться с детьми, нужно выживать, а также переводить для К.К. статьи, помогать с оформлением докторской диссертации, подавать ему завтрак и обед в строго определённый час. На её собственном образовании стоит отныне крест, как, впрочем, и на её молодости, этот родник иссякнет раньше срока: частые беременности, постоянные заботы, смерть детей, болезнь Миши, нищета и одиночество прежде времени состарят Ксению, так что разница в возрасте между нею и профессором в поздние годы незаметна.

Маленькая, седая, сгорбленная, бедно одетая женщина почему-то живёт в одном доме с выдающимся учёным, который к тому времени действительно создал себе громкое имя. Биографы Матвеева рассказывают о вехах его пути с несколько вынужденным восхищением, но от перечисленного ими и вправду захватывает дух, а у весов, где измеряются людские грехи и доблести, опять сбивается настройка.

В 1903 году, будучи студентом Петербургского университета, К.К. совершает свою первую «экскурсию» по «красивой и геологически очень образовательной реке Чусовой». Именно там, близ села Верейно, он впервые обнаружит таинственные cone-in-cone – образцы битуминозных мергелей, представляющих собой «явления нарушенной кристаллизации». Эти загадочные структуры, о происхождении которых минералоги спорят по сей день, напоминали собой как бы вставленные одна в другую пирамидки и конусы (отсюда второе название cone-in-cone – «фунтиковая текстура»), в них при известной фантазии можно было увидеть ониксовый мрамор, кораллы, стилолит, окаменевшее дерево и даже отпечатки древних животных. Значительная часть научных изысканий Матвеева на протяжении всей жизни будет связана с этими поразительными «фунтиками». Занимаясь другими исследованиями, он станет периодически возвращаться к явлениям нарушенной (в другом варианте – уродливой) кристаллизации.

В Сорбонне я писала работу по творчеству Стендаля, специально ходила после защиты на Монмартрское кладбище, чтобы найти его могилу и поблагодарить за высокий балл (все студенты – язычники). Трактат «О любви» – видимо, в силу возраста – читался сверх программы. Кристаллизация любви, по Стендалю, «есть особая деятельность ума, который из всего, с чем он сталкивается, извлекает открытие, что любимый предмет обладает новыми совершенствами». Пример– метафора – ветка дерева, оголившаяся за зиму: её бросают в заброшенные глубины соляных копей Зальцбурга, чтобы через несколько месяцев достать преображённой, покрытой блестящими кристаллами «подвижных и ослепительных алмазов». Прежнюю ветку невозможно узнать, заключает Стендаль – и строит на этом сходстве свою теорию кристаллизации любви. Мне уже в юности казалась ошибочной сама идея объяснить псевдонаучным методом зарождение непостижимого чувства: «Это потому, что сама ты никого никогда не любила», – считал Людо, защитник французской словесности.

Но если подумать, cone-in-cone Матвеева и зальцбургская ветка Стендаля имеют между собой кое-что общее. Что одним, что другим кристаллам не было дела до того, где именно расти и как видоизменять случайно избранный объект. Любовь Ксенички к своему невенчанному мужу была настоящей, зримой, доказуемой. Как фундамент – пусть его не видно, но на нём всё и держится. Любовь К.К. напоминала хрупкие недолговечные кристаллы, выросшие по случаю где пришлось.

Студент Матвеев был ровесником новой минералогии, науки, отвоёвывавшей себе всё больше места в учёном мире. В Петербурге он оказался в максимально удачное время, когда в минералогии шли значимые изменения. Провинциальный молодой человек, вряд ли обладавший хорошими манерами (откуда бы им взяться в Камышлове или на Мотовилихе), выбирает своим ориентиром профессора Иноземцева, импозантного петербуржца, специалиста в палеонтологии, петрографии, минералографии и так далее. Иноземцев одним из первых применил микроскоп при изучении горных пород – этот метод К.К. впоследствии возьмёт на вооружение и будет считать детальное микроскопическое исследование необходимой частью любой практической работы. Возможно, что К.К. позаимствовал также у Иноземцева и других своих столичных коллег и учителей (среди них Вернадский и Ферсман) свободную манеру читать лекции, дозируя высокомерие и дружелюбие, сливая их в нужных пропорциях. Ферсман, впрочем, высказывался о своём коллеге весьма резко. В одном из писем Вернадскому заявлено буквально следующее: «Я очень рад, что экскурсировал с Матвеевым: моё впечатление – очень отрицательное – человек sans foi ni loi – грубый, бестактный, самоуверенный. Боюсь, что сгущаю краски, но таких людей мне почти не приходилось видеть. Если есть возможность свалить работу на других, он всё свалит и будет командовать. Однако в самостоятельной задаче он будет недурён, так как имеет глаз и, не понимая, собирает хорошо. Временами мне кажется, что это не совсем нормальный человек, так по-детски из-за глупостей и мелочей он пытается вас обмануть».

В Горном институте Свердловска, где К.К. работал многие годы, он выглядел уже совершенным аристократом, интеллигентом, профессором старой школы, хотя в то время нужно было всячески скрывать, а не выпячивать опасное сходство с «бывшими». «Господа студенты!» – так первое время обращался Матвеев к своей аудитории, состоящей из советских людей. Длилось это, впрочем, недолго: К.К. умел приспосабливаться к любой действительности, даже к самой неаппетитной.

Его обошли стороной послереволюционные преследования и сталинские чистки, а ведь Ксения Михайловна так боялась за мужа, что ещё в двадцатые сожгла в печи «Свидетельство о дворянстве» и другие бумаги, которыми гордился когда-то её отец… Свежа была память о процессе 1924 года, когда судили Модеста Онисимовича Клера, уральского швейцарца, краеведа и учёного. Суд проходил в Свердловске открыто, в клуб Профинтерна даже продавали билеты! Клера обвинили в шпионаже в пользу Франции, присудили десять лет тюрьмы и конфискацию имущества. Клер – уральский Дрейфус – впоследствии вернётся в Свердловск, будет работать в девятой гимназии, водить в походы малышей, рассказывать им о богатствах самоцветной полосы Урала, а сам этот термин – «самоцветная полоса Урала» – введёт в обиход не кто иной, как профессор Матвеев.

Первые отчёты Матвеева, писанные после научных поездок в Закаспий и Северную Персию, дышат поэтичностью: «Из роскошных горных лесов, степных лугов Северной Персии по унылым, бесплодным, глинистым солончакам я вернулся в Чатлы». Он владеет словом, умеет выразить сложную мысль: «…мне всегда казалось, что изучение живого мира, его исторической арены и современных геологических явлений, все эти отдельные задачи должны слиться, отождествиться в моём сознании в одну, но уже более острую проблему естествознания, проблему изучения природы в ея целом и во взаимоотношении ея отдельных, естественных или искусственно нами выделенных и разрозненных частей». Личность открывается через слово, видна в тексте, встаёт над письменным столом, как живая. К.К. всегда умел повернуть слова, обстоятельства и людей в свою пользу: мать, сестра, жёны, дети, студенты, коллеги – все служили ему и его науке, придворные без устали «играли короля». Как любой человек дела, поздно обнаруживший своё призвание, Матвеев боялся терять даже минуту впустую, потому и успел сделать так много. И ещё потому, что принимал помощь близких, не задумываясь, какой ценой она будет оплачена.

Мать поддерживала Константина деньгами, сколько могла, а он писал ей подробные отчёты, куда из них сколько ушло. Одна такая записка сохранилась в архиве, датирована 1904 годом. Сахар фунтовой, чай, песок сахарный, сыру 1 фунт, башмаки Глебу, 2 книжки Глебу и Лёве, колбасы 1 фунт, залог в библиотеке, 100 яиц (1 рубль 10 копеек), хлеб, лампы, рубль ямщику, фильтровальная бумага, марки, промокательная бумага. Всё учтено, подсчитано, общая сумма – 31 рубль 33 копейки. Педантичность на грани с патологией – только так можно было не просто выжить в те годы, но продолжать заниматься своим делом.

В Петербурге К.К. сдаёт экзамены на степень магистра, но диссертации не составляет – он защитит её очень нескоро, уже будучи знаменитым учёным. Профессор без степени доктора – явление редкое, но в конце концов справедливость восторжествует, во многом благодаря самоотверженной помощи Ксении и поддержке легендарного тогда уже академика Ферсмана, отца советской минералогии. Всё тот же Ферсман согласится выступить на защите официальным оппонентом и даст работе К.К. высокую оценку.

Работа в Академии наук, в Радиевой комиссии и в Комиссии по изучению производительных сил России – звёздное время Матвеева… Переезд в провинциальный Екатеринбург из столичного Петрограда начинался с командировки Академии наук, но К.К. вновь повернул обстоятельства, раздавившие бы любого другого учёного, в свою пользу. В Екатеринбурге он начинает хлопоты по созданию музея и лаборатории, собирает научную библиотеку, создаёт Радиевую комиссию при Уральском обществе любителей естествознания. В Гражданскую остаётся при Горном институте, чтобы уберечь бесценные коллекции, и принимает на себя «командование» учебным заведением. Его работа по изучению забайкальских монацитов считается значительной и в наши дни, ведь он установил присутствие этих минералов в древних россыпях, выделил жилы с возможным промышленным значением, оценил их запасы и важность. А теперь заглянем в календарь – это 1917-й и 1918 годы! Бесстрашен и неутомим, как первый крестоносец, отправлявшийся в неведомые земли. Такого нельзя не любить.

Большая история обходила К.К. по касательной. Почти как в дневниках Ксении, где войны и революции – словно дальнее зарево. Ксения служила К.К. и семье, К.К. служил науке, стране и своему тщеславию – всё по-честному. С тем, что радиоактивное минеральное сырьё в ближайшее время изменит будущее мира, было не поспорить, это обстоятельство примет во внимание любой политический строй. Поиски этого сырья станут в ближайшие годы самой важной задачей Матвеева, геология отныне будет накрепко связана с геохимией. Впоследствии К.К. создаст спектральную лабораторию при институте, будет развивать на Урале идеи великого норвежского минералога Виктора Морица Гольдшмидта, с которым ему посчастливится кратко поработать в Гёттингене.

Научные сюжеты, увлекающие профессора, неисчерпаемы, как недра уральских гор: он предлагает использовать слюдиты в качестве калийных удобрений, бьётся за возрождение гранильного и камнерезного искусства, видя в этом огромные перспективы. Матвеев считает, что изделия из камня должны быть доступны всем советским людям – поделки из мягкого селенита украсят и комнату студентки, и крестьянскую избу.

3 августа 1925 года К.К. вновь улыбается удача: «При осмотре окрестностей прииска Балканского, на котором находится управление Гумбейским золотым округом, мною был открыт в местности, излюбленной местными жителями для гуляний, выход мощной кварцевой жилы, содержащей в большом количестве шеелит». Шеелит – вольфрамат кальция. Знаменитое Гумбейское месторождение вольфрама, ценнейшей руды, такой важной для молодой советской промышленности! Вольфрам делает сталь термостойкой и прочной, он нужен и в тылу, и на фронте. Благодаря открытию профессора сойдут с конвейера станки, снаряды, инструменты. За один только 1927 год на Гумбейском месторождении добудут столько вольфрама, сколько в Забайкалье взяли за восемь лет! Все годы грядущей войны здесь будут добывать бесценное сырьё, около 800 тонн вольфрама Урал отдаст для фронта, для победы.

К.К. прекрасно понимал всю важность своего открытия – и требовал от вышестоящего начальства оценить его заслуги по достоинству. Доказывал, что студенты и проводники, сопровождавшие его в экскурсии, не имели к открытию никакого отношения, настаивал на том, что необходимо «признать за мной, как первооткрывателем, право получения отчислений с каждой тонны добытой руды или полученного концентрата с самого начала работы». Это было, конечно, очень не по-советски – профессор рисковал репутацией, проявлял отсталость и крайний индивидуализм. Но всё обошлось, удача была на его стороне, а рядом с ней – истина. Матвеев, чьи права пытались оспорить, доказал, что открытие жилы не было бы возможным без применения научного метода.

В ту пору он считает своим главным делом «открывать новые месторождения полезных ископаемых и обнаруживать новые их полезные свойства» и действительно находит вблизи Свердловска Елизаветинское кобальтовое месторождение, но между делом организует при институте Клуб учёных, пополняет коллекции музея, приобретая многие экспонаты на собственные средства – среди них есть подлинные сокровища: штуфы малахита, кристаллы топаза, горный хрусталь, золото и платина… Во время Великой Отечественной войны часть золотых самородков будет отправлена из музея в Фонд обороны: «Золото отдам я за железо».

Ну а самый ценный итог его работы в те годы – «создание лучшего на Урале Минералогического музея как базы, обеспечивающей начало научных работ по минералогии и дающей первые предпосылки для воспитания кадров научных работников минералогов». Музей, занимавший поначалу лишь две комнаты, со временем получил отдельное здание, прямо у входа в которое выставлены гигантские образцы уральских минералов. Около жеоды бурого железняка, гигантского каменного дупла, считал своей честью сфотографироваться каждый юный свердловчанин. Есть и снимок Матвеева – позирует в летнем белом картузе, похожий сразу и на Свердлова, и на Троцкого.

В самом конце 1920-х Матвеев отправляется в длительную европейскую командировку – путешествие заняло 140 дней. Берлин, Лейпциг, Иена, Гейдельберг, Оберштайн, Гёттинген, Париж, Дессау, Берлин. Именно тогда К.К. знакомится с легендарным Гольдшмидтом в Минералогическом институте Гёттингена, совершает первый в истории российской и советской науки рентгеноспектральный анализ монацита, а ещё исследует методику обучения специалистов камнерезной промышленности, посещает школу Баухаус, заключает контракты на поставку немецкого оборудования в Свердловский художественный техникум. Ему так много всего хочется сделать и успеть, что жить просто некогда и думать о худых ботинках сыновей тоже некогда – мысли заняты проектом Уралкамнекомбината, где будут обрабатывать камни, изготавливать ювелирные изделия и непременно, слышите, потребуются научно-исследовательский отдел и лаборатория синтеза! Прекрасный проект осуществился лишь частично – в пермском селе Вторые Ключики в 1929 году откроется фабрика ангидритовых изделий, где почти сорок лет будут заниматься художественной обработкой гипса.

Европа поразила К.К. не чистотой и красотой, хотя и этим тоже, а прежде всего научными возможностями. В Гейдельберге он вновь возвращается к уродливым кристаллам пирита, обнаруженным на Чусовой близ Верейно: cone-in-cone для Матвеева – загадка-вызов, на который он пытается ответить. Он производит измерения этих кристаллов в лаборатории, находит сходные образцы в целестинах Иены, именно cone-in-cone будет посвящена его докторская диссертация «Исследование явлений нарушенной кристаллизации», с блеском защищённая в 1942 году (два тома, общий объём 565 страниц, библиография только на иностранных языках включает 133 наименования). Решил ли он в своей работе загадку cone-in-cone? Биографы высказываются с осторожностью: проблема не решена по сей день, но благодаря Матвееву определена и локализована.

В Париже Матвееву предоставляют возможность поработать в Минералогической лаборатории знаменитого Музея естественной истории, в оптическом институте, в спектроскопической лаборатории. По возвращении в СССР он трудится в Геохимической лаборатории Академии наук, проходит практику в Оптическом институте Ленинграда и продолжает исследования загадочных волокнистых агрегатов Чусовой.

В те годы Ксения не упоминает в своих дневниках заграничные командировки К.К., но она всегда его откуда-то ждёт. «Костя всё не едет», «Жду Костю», «Волнуюсь, как-то пройдёт его поездка». Собственная география Ксении ограничена Уралом – Уктус, Шарташ, Реж, Колташи («Если бы я смела в своей жизни ещё о чём-то мечтать, я хотела бы увидать западноевропейские храмы»).

За несколько лет до начала Второй мировой войны профессор Матвеев решает оставить Ксению и подыскивает себе новую подругу. Да, К.К. под шестьдесят, приличный возраст для мужчины, но что поделать, если прежде не было времени задуматься о личной жизни? Жил, можно сказать, на бегу, между открытиями и поездками…

Он уходит от Ксении Михайловны, получив в итоге квартиру не на улице Вайнера, а в доме № 52/1а, построенном на проспекте Ленина ещё в 1933 году: тогда этот квартал называли «Дома Госпромурала», сегодня это памятник конструктивизма. Охладев к непутёвой Оне Романовой, К.К. сходится со своей лаборанткой Агнией: ей он законный муж, а дочери Любе – отец. Заведует кафедрой минералогии и кристаллографии, продолжает исследования, блюдёт ненаглядный музей, подвергает студентов на экзаменах изощрённому испытанию: не знаю, правда это или нет, но один из бывших учеников Матвеева утверждал, будто бы тот подкидывал в воздух камень, ловил и требовал пересказать основные черты этого минерала, увиденные за время краткого полёта. Если бедолага принимался лепетать какие-то глупости, профессор ставил ему незачёт – потому что невозможно за столь краткое время прийти хоть к каким-то выводам! И это, господин товарищ, батенька вы мой, следовало знать заранее!

Характер Матвеева с годами всё хуже, он брюзглив, требователен, ждёт признаний заслуг, вроде бы и так уже признанных. По поводу и без упоминает о своих достижениях, а ещё часто говорит о том, что в ходе Великой Отечественной войны погибли его сыновья Илья (на Курской дуге) и Андрей (в Польском коридоре), – это также может обеспечить К.К. какие-то преференции. Андрея он видел в последний раз в конце тридцатых, когда тот разорвал с ним всяческие отношения: сын за отца не отвечает, когда отец не отвечает сыну…

В послевоенном Горном институте Матвеева по большому счёту не любят, в 1949 году общими усилиями выживают с кафедры, в утешение дают орден Ленина. Он в бешенстве и гневе – не из-за ордена, конечно. Боится, что отнимут ещё и музей, поменяют замки, и потому практически живёт здесь, экспонат среди экспонатов.

К.К. умрёт 21 декабря 1954 года в возрасте 79 лет, Ксении будет суждено пережить его на несколько лет, но они так больше и не свидятся.

С минералами иметь дело проще, чем с людьми, – кто с этим поспорит, пусть первым бросит в меня образец с содержанием вольфрама. И никакой спектральный анализ, в который К.К. верил свято, как прислуга Петровна в Господа Бога, не сможет разделить личные грехи и профессиональные заслуги. Но мои весы работают не по науке – тонны вольфрама взлетают на воздух, когда на другой чаше лежит стопочка дневников Ксении.

Многие и многие ученики Матвеева сохранили к нему благодарность. Отмечали педантизм, глубину познаний, научную смелость и странную привычку обращаться к ним «сударь». Считали подвижником. Вспоминали, что на дверях его кабинета висело изречение, поражавшее неофитов: «Через покой и неподвижность камня издалека идут потоки его многообразной жизни». Бывший студент Матвеева, Б. В. Чесноков, обнаружив в 1989 году новый минерал в жиле гранитного пегматита среди продуктов изменения триплита и франконита – (K,H3O) Ti(Mn^2+, Mg) 2(Fe^3+,Al) [PO4](OH)3 15H2O, даст ему имя «матвеевит».

О чём думает человек перед смертью, с кем прощается, уходя? Профессор Константин Константинович Матвеев, возможно, видел перед собой так и не разгаданный cone-in-cone с его таинственными отпечатками. А Ксения – следы от ботинок на снегу Васильевского острова: большой и маленький исчезли одинаково быстро.

Смешная, конечно

Екатеринбург, октябрь 2018 г.

– Вы не представляете себе, тётя Вера, какой у меня был орхидарий в Швейцарии!

Влада едва ли не сразу же после знакомства начала звать мою маму «тётей Верой», мама от этого обращения вздрагивает. Тараканова на сей раз неожиданно рано закончила свои алкогольные вакации – не прошло и недели, как она вернулась в город и счастливо воссоединилась с беглой петербурженкой, беглой теперь уже дважды: Влада прервала випассану на третий день, объявив её «полной фигнёй».

– Деньги мне, кстати, не вернули, а ещё буддисты называются! – возмущалась Влада, затаскивая в прихожую чемодан. – Но я успела поймать… как это у них там? Прояснение! Я теперь очень точно всё понимаю про свою жизнь и, Ксюнчик, про твою, кстати, тоже.

Два дня молчания стали, судя по всему, серьёзным испытанием для Влады, она никак не могла наговориться, а когда ей переставали отвечать или хотя бы кивать в ответ, обижалась.

– Божечки, ну куда вы всё время уходите? – Влада следовала за мамой по пятам, не оставляя её ни на минуту. Даже когда мама попыталась скрыться в кухне и начала мыть после ужина посуду, Влада стояла рядом, перекрикивая шум воды: – Шикарный был орхидариум!

Мама сунула в руки гостье полотенце, та взяла его машинально, не понимая, что с ним делать.

– Посуду вытирать, – прогудела Княжна вполголоса, как будто подсказывала на уроке.

– Ах, ну да. Конечно! – Влада схватила мокрую тарелку и тут же уронила её на пол. Тарелка три раза, как в сказке, задумчиво прокрутилась и остановилась. Но не разбилась, даже не треснула.

– Ой, извините! У нас в Питере посудомойка. И Даника…

Влада нахмурилась и замолчала. А мама очень вовремя включилась в разговор:

– Орхидеи я почему-то не люблю… А вот что бы я хотела увидеть, так это баньян.

Тут мы с Владой прослушали небольшую лекцию про дерево, которое на санскрите называли «вниз растущим», «движущимся» и «многоногим». Семечко баньяна поначалу питается чужими соками и лишь потом выпускает многочисленные воздушные корни, которые протягиваются вниз и постепенно превращаются в настоящие стволы. На этих словах мама посмотрела на меня и Владу так, будто мы тоже до сих пор питаемся чужими соками вместо того, чтобы укоренять в почве свои собственные стволы. Мне кажется, я этого взгляда не заслужила, лучше бы она смотрела так на Тараканову.

– Ещё мне хотелось бы увидеть деодар – гималайский кедр, и чилийскую сосну, и айлант высочайший, дерево небес!

– Ну так и в чём проблема, поезжайте! В Африку, там, ну или хотя бы в Сочи… Сочи, кстати, выйдет дороже Африки, но у нас же там квартира! Ой, то есть у Петра…

Тут бедная Влада разрыдалась, да так, что мы перепугались. Мама побежала искать настойку пиона, а я неумело гладила содрогающуюся от слёз спину гостьи. Только Княжна, прервавшая мини-эмиграцию на балкон, оказалась, как обычно, на высоте. Тараканова, сколько я её знаю, всегда умела воспарить над ситуацией.

– Чё воем? – дружелюбно спросила она у Влады, и та моментально успокоилась, шмыгнув носом.

Поразительный эффект! А всё потому, что они говорят на одном языке.

– Я многое поняла, пока молчала, – сказала Влада голосом мультипликационного слонёнка с сильным насморком. – Думаю, я должна вернуться к мужу. Ему плохо без меня, я знаю! И я так скучаю по собакам, и по Питеру, и по Данике! И у меня запись в салон к мастеру, к которому очередь на три месяца вперёд! Я не такая сильная, как ты, Ксюшка, я не могу столько пить, как ты, Ира, и я ещё не такая старая, как вы, тётя Вера, уж простите меня за откровение (она хотела сказать за откровенность). Мне кажется, я совершила какую-то страшную ошибку!

– Ой, ну ты такая смешная! – В переводе с таракановского «смешная» означало что-то среднее между «странной» и «глупой». – Лично я не сомневалась, что ты к нему вернёшься.

– И я не сомневалась, – сказала мама.

Я промолчала. Поначалу я считала, что Влада поступила правильно, сбежав из Питера, но, пожив с ней рядом несколько дней, переменила мнение. Влада не выживет одна. Ей лучше вернуться в привычный ад со всеми удобствами.

– Он ведь мне написал вчера, девочки, сказал, чтобы я кончала маяться дурью и возвращалась. Даже билет прислал… на завтрашнее утро.

– И карты разблокировал?

– Пока нет. Но разблокирует, как только я ему отправлю посадочный талон. Ещё он фотки собачек прислал и пишет, что починил сфинкса… – Влада вновь залилась слезами, а Ира пожала плечами:

– Ну так он правда тебя любит.

– Конечно же, любит! Возвращайся, – сказала и я.

Слёзы тут же высохли, Влада побежала собирать чемодан. Летели в стороны какие-то «лишние кофточки» из прошлогодних коллекций, мама и Княжна прикладывали их к себе по очереди.

– Забирайте! Я, как приеду, сразу по магазинам… Пётр выиграл два суда, так что, может, и с бизнесом всё наладится. И в Сочи, я не шучу, поезжайте, тётя Вера! Пока мы квартиру не продали и ваши баньяны не облетели. Вот ещё крем ночной, держите, тётя Вера. «Шанель», между прочим. Только-только начала!

– Да куда ж мне «Шанель»? – удивилась мама, вспомнив наконец про свою знаменитую брезгливость. – И в Сочи я не смогу поехать, ведь Андрюшу скоро выпишут.

– Ничего с ним не случится, – подала голос Княжна. – Мы с Ксаной за ним присмотрим. Поезжайте!

– Правда, что ли? – У мамы глаза заблестели, как у маленькой.

– Конечно правда! – Влада, приняв решение, стала такой счастливой, что хотела и нас видеть как минимум радостными. – Я всё объясню, скажу, где ключи забрать! Прямо сейчас билет купим!

– Дайте хотя бы до завтра подумать, – взмолилась мама, но мы на неё насели все разом, галдели и шумели, как первоклашки на перемене.

В итоге мы купили билет на прямой рейс в Сочи и обратно: я хотела по привычке взять экономный «сквозняк» через Москву, но вовремя опомнилась – мама сто лет не летала, ей будет тяжело разобраться со всеми этими досмотрами и сменами терминала.

А когда мне пришёл в почту электронный билет, выписанный на Веру Петровну Лесовую, я заметила в рекламе авиакомпании «выгодное предложение». Перелёт Москва – Хабаровск, уникальная скидка… Если сумею перенести уроки, можно будет вылететь через три дня. А если захватить выходные, то и переносить не придётся: разве только Ларина подвину. День на дорогу, два – там, ещё день займёт путь обратно. Я успею вернуться до Андрюшиной выписки, до того, как мама уедет в Сочи… Найду дом Ксении, адрес у меня есть, записан в одном из поздних, французских дневников. Попытаюсь найти её могилу, схожу в архив. Хватит ли мне двух дней, вот в чём вопрос.

– Ты чего такая сидишь? – Я и не заметила, как Ира вошла в комнату, оставив маму и Владу дальше ворковать над тряпками. Села рядом со мной, сощурилась, чтобы разглядеть «выгодное предложение», пульсировавшее на мониторе. – О, Хабаровск! Ты ещё в школе мне все уши с ним прожужжала.

Я молчала. Строго говоря, никакого права на то, чтобы тратить семейные деньги на подобные причуды, у меня нет. Ещё ведь придётся платить за гостиницу. Нет, никуда я не поеду. Хватит, наездилась.

– И ты тоже смешная! – Тараканова различала мои мысли лучше, чем пульсацию букв и цифр на экране. – Если хочешь, надо ехать, я считаю. Бери билет, не сомневайся.

Последние слова прозвучали необычно мягко.

– Может, и ты со мной полетишь? – спросила я, заранее зная ответ: Ира никуда не ездила последние двадцать лет, за исключением Каменска, Ревды и дальней Сортировки, известной в её устах как «Сортир».

– В Хабаровск?! – Ира недоверчиво глянула на меня. – Ты серьёзно?

– Ну да. – Я была в ужасе от себя и от той суммы, в которую встанет нам это путешествие. Но поворачивать назад поздно.

– А что, поехали! – Княжна уже как будто поднималась по трапу самолёта или плыла по Амуру на речном пароходе.

– Но никакого алкоголя в поездке! – Не хватало мне ещё бегать за ней по незнакомому городу и обзванивать больницы!

– А без условий ты не можешь, да?

Я не сомневалась: теперь Ира хлопнет дверью, сказав напоследок, что деньги добыла она, ей ими и распоряжаться. Пошлёт меня «матом за томатом». Но с ней что-то происходило в последнее время, с нашей Княжной…

– В общем, нормальное условие, – выдавила она из себя. – Ты же знаешь, я в любой момент смогу бросить, если захочу. И уж неделю-то всяко продержусь.

– Какая неделя? Максимум четыре дня.

– Тем более! Бери билеты. Стой, подожди, я паспорт найду. Тётя Вера! – Она помчалась в соседнюю комнату. – Мы с Ксанкой летим в Хабаровск! Вы не видели мой паспорт?

В ответ за стеной что-то рухнуло – я испугалась, что это мама упала в обморок, но, как выяснилось позже, всего-то свалился с дивана полный чемодан.

Рейс SU 1710 Москва – Хабаровск

Когда-то давно я мечтала написать книгу о Ксении Лёвшиной – и, может быть, о себе. Наши с ней жизненные рифмы удивляют и сегодня, но мечта о книге отставлена в сторону вместе с другими моими желаниями. Они как неудачные картины, доставшиеся по наследству: их не выбросишь, но и развешивать по стенам не хочется, вот и сгружаешь в какой-нибудь захламлённый угол квартиры, до которого вечно не доходят руки. Потом, спустя годы, удивляешься: что это такое, зачем оно здесь?

Мама, прочитав мои старые дневники, сказала однажды:

– По отношению к нам написано жестоко, но хорошо.

Она скупа на похвалу в мой адрес, лишь на расстоянии в ней просыпаются теплота и какая-то странная нежность. Если бы я действительно решилась написать книгу, то это была бы история о чужих людях, которые становятся ближе кровной родни. История о том, что всё самое плохое и самое прекрасное в жизни всегда приходит к нам не с той стороны, с какой мы его упрямо высматриваем. О том, что мы живём наугад, как слепцы или безумцы. Но и такую книгу я, скорее всего, не напишу.

В автобусе, который ждал нас у трапа в Шереметьеве, не протолкнуться. Ира была бледной и мрачной. Продержится ли до конца путешествия?

Самолёт до Хабаровска оказался огромным лайнером, Ира озиралась по сторонам с явным интересом. А я напряглась, когда привезли напитки: вино и пиво наливали бесплатно, и у Княжны тряслись руки. Она сидела у иллюминатора, я рядом, а место у прохода занял мужчина примерно нашего возраста. «Пиво, вино, сок, вода, кока-кола?» – вежливо спросила стюардесса. «Апельсиновый сок», – хрипло сказала Княжна. Когда пролетали над Екатеринбургом (вновь я посетил!), нас покормили ужином, а утром будет ещё и завтрак. Долгий полёт, большая страна! Княжна, кажется, уснула.

Ксения Михайловна военным летом 1943-го добиралась до Хабаровска поездом. Шесть лет прошло после того, как она приняла решение уехать из Свердловска. Что она делала в эти годы, где жила, мне неизвестно. Вместе с мамой на Дальний Восток поехала Ксеничка, а шестнадцатилетний Санчик решил остаться с отцом. Почему Хабаровск? Это был выбор её сына Андрея, выпускника Горного института, специалиста по геологическим поискам, ушедшего на фронт добровольцем в 1942 году. Отработав несколько лет на Южном Урале, в геологоразведочной партии треста «Союзхромит», где Андрей занимался поисками и разведкой месторождений хромистого железняка в пределах Полтавского, Горинского, Фершампенуазского, Ольгинского и других ультраосновных массивов, молодой геолог подал заявку в Дальневосточное геологическое управление и вместе со своей невестой Екатериной Фроловой перебрался в Хабаровск.

Екатерина родилась в 1908 году в деревне Малиновка Тверской губернии и прожила там до семнадцати лет. В 1925 году уехала в Ленинград, где нанялась прислугой к очень хорошим людям, которые позволяли ей ходить в вечернюю школу. Позднее перебралась в Москву, устроилась на какой-то завод штамповщицей и через рабфак в 1932 году поступила в Московский горный институт. В 1937 году получила направление в Дальневосточное геологическое управление города Хабаровска, где и проработала до пенсии. На основании её изысканий составлялись геологические карты. Впоследствии Екатерина стала минералогом, обучала лаборантов для геологических партий.

Ещё один ответ на вопрос «Почему Хабаровск?» – потому что этот город находился очень далеко от Свердловска, где жил К.К. Добираться сюда и в наши дни непросто, а в советское время то была целая история. Ехали поездом, больше недели, свыкаясь с железнодорожным бытом. Поезда шли в 1943 году медленно, пропускали эшелоны с ранеными бойцами.

Вся жизнь Ксении с географической точки зрения была движением с запада на восток. Она родилась в Царстве Польском, потом жила в Полтаве, Петербурге, Свердловске, а умерла в Хабаровске, откуда рукой подать до Китая. От центра города до ближайшей границы – тридцать пять километров. И если забраться на один из верхних этажей жилого дома на улице Волочаевской, можно разглядеть китайские постройки на западной части Большого Уссурийского острова, не так давно переданной Поднебесной.

Я забронировала апартаменты на улице Ким Ю Чена – из доступных это был самый близкий к Дому геологов адрес. Не стоит обманываться словом апартаменты – квартира даже на фотографиях выглядела весьма уныло, зато она нам по карману.

Хорошо бы поспать хоть немного, но вот чему я не успела научиться за свою жизнь, так это спать в самолётах… Вытащила из сумки копии документов, которые на днях сделали по моей (точнее, Марианны Аркадьевны) просьбе в архиве Горного института. Включила лампочку «индивидуального освещения» и ухнула с головой в дальнее прошлое, как самолёт – в воздушную яму.

Выдержки из личного дела К. М. Лёвшиной содержали, помимо прочего, «метрическую выпись», аналог современного свидетельства о рождении:

При Александр-Невской Церкви и Александрова-Пограничного, в метрической книге на 1883 год, в части первой о родившихся над № 21-м женска пола, значится слово в слово: «рождение 19 октября 1883 года, крещение 8-го ноября того же 1883 года, имя Ксения. Родителя: Директор Влоцлавского Реального училища, статский советник Михаил Яковлевич Левшин и законная жена его Юлия Александрова дочь, оба православного исповедания. Восприемники: отставной майор Иван Ильин сын Суковкин и директора Влоцлавского Реального училища Статского советника Михаила Левшина дочь Евгения, девица. Крещение совершил 14 драгунского Литовского полка полковой Протоиерей Елисей Никонович. В чине, с приложением Церковной печати, своею подписью удостоверяю.

И. Александров-Пограничный. Ноября 25-го дня 1883-года.

Настоятель Александровского Прихода Протоиерей

Кассиан Синеуцкий

Имя настоятеля звучит как музыка, но меня больше заинтересовал «14 драгунского Литовского полка полковой Протоиерей Елисей Никонович». Уж не тот ли это отец Елисей, о котором с таком симпатией писал генерал Деникин в своих воспоминаниях – как тот плясал вприсядку, выпив по случаю праздника?

Ещё один лист:

К. Лёвшиной

Уральский горный институт

Делопроизводство по делам совета

Екатеринбург

15 марта 1920 г.

№ 606

В заседании Совета Уральского Горного Института от 13-го марта 1920 г. Вы избраны преподавательницей для временного ведения Французского языка в Институте, о чем и имеем честь Вас уведомить.

Как же он прекрасен, отживший свой век стиль деловой корреспонденции! Сейчас разве что в письмах французов можно встретить эти изысканные обороты, а у нас всё сводится к рубленому «С уважением» и нагловатому «Надеюсь на быстрый ответ».

В дневниках Ксения редко хвалилась своими профессиональными заслугами, они, возможно, и не так заметны на фоне выдающихся достижений К.К., но, если представить, в каких условиях – бытовых, физических – ей довелось работать, картина полностью меняется. Мечта о законченном высшем образовании осталась лишь мечтой, но в семьях и гимназиях тогда учили на совесть. Знаний, полученных Ксеничкой, а также её упорства и трудолюбия хватило на то, чтобы в сложнейших условиях организовать первую в истории института работу кабинета иностранных языков, а потом встать во главе кафедры. Преподавала она, точно как я, французский и английский языки, свободно знала немецкий, неплохо – испанский и шведский, под старость, если верить дневникам, для своей охоты занялась итальянским. Для К.К. в первую очередь и для нужд всех других отечественных учёных – во вторую перевела на русский язык определитель минералов Вейсбаха (A. Weisbach. Tabellen zur Bestimmung der Mineralien) и лучший полный определитель минералов Зеефельда. Переводы находятся в музее.

Вчера в Горном Марианна неохотно показала мне портрет Ксении Михайловны, висевший на стене в институте: то самое фото немолодой печальной женщины, что я помнила с детства. Неохотно – потому что Марианне не нравился мой интерес к жизни Лёвшиной, а особенно то, что я приняла её сторону.

Так или иначе, но помогать мне она не отказывалась и даже вспомнила ещё кое-что интересное. Оказывается, уже после смерти К.К. в музей принесли ещё одну посылку из Хабаровска – «для архива, которого не было». Это был уже не крапивный мешок, а жестяная коробка из-под чая, где лежало с десяток пожелтевших конвертов и тетрадка с записями на французском языке. «Я, как сейчас помню, отдала их твоему папе», – сказала Марианна.

А вот это уже, конечно, документы советского времени:

Характеристика

на старшего преподавателя иностранных языков

тов. ЛЁВШИНУ Ксению Михайловну

К. М. ЛЁВШИНА родилась в 1883 году, по соц. происхождению дочь чиновника, б/партийная, член союза с 1921 г., член С.Н.Р. В 1903 г. окончила курс женской гимназии и с 1905 по 1907 г. обучалась на высших женских Бестужевских курсах, государственные экзамены не сдала. В Свердловском Горном институте работает с 1920 г., ведёт курс английского языка и заведует кафедрой иностранных языков. До поступления в Свердловский Горный институт работала по переводу научных книг и статей. За время работы в Институте проявила себя, как квалифицированный педагог и методист. В 1934 г. сумела в трудных условиях организовать кабинет иностранных языков. Руководит работой по повышению квалификации членов кафедры. Активно участвует в общественной жизни Института. За хорошую работу неоднократно премирована.

Директор Института СГИ ………………………… /Юньков/

Пред. месткома

2/YI-39 г.

Дорогая Ксения Михайловна!

В течение 23 лет Вы проработали безупречно в коллективе научных работников Свердловского Горного института, отдавая свои знания молодёжи, культурно воспитывая её и делая молодёжь грамотной в знании иностранных языков.

Вы были на протяжении многих лет отличницей, вели активную общественную работу, с любовью относились к своему делу. Дирекция и общественные организации института ценили Ваш труд и неоднократно отмечали Вас. Вы выросли среди нас и в политическом отношении. Коллектив оказал Вам высокое, но вполне заслуженное доверие, приняв Вас в ряды кандидатов в члены ВКП(б).

Но исключительные обстоятельства, заставившие Вас покинуть СГИ, вынудили и нас согласиться с Вашим отъездом. Коллектив научных работников, знающий Вас, работавший вместе с Вами много лет, выражает уверенность, что Вы везде, где бы Вы ни были, будете работать с такой же глубокой преданностью и отдавать себя делу и интересам Родины.

Отпуская Вас, выражаем Вам благодарность за Вашу многолетнюю и плодотворную работу в СГИ и выражаем уверенность, что Вы, дорогая Ксения Михайловна, и впредь будете так же полезны обществу и отдадите всю свою жизнь на дело партии Ленина – Сталина.

Директор СГИ – проф. доктор Д. Н. Оглоблин

Секретарь П/бюро Н. Г. Орлова

19 мая 1943 г.

г. Свердловск

Командировочное удостоверение № 278

20 мая 1943 г.

Выдано Лёвшиной Ксении Михайловне, зав. кафедрой иностранных языков,

командированному в г. Хабаровск, управление Даль-геологупр.

Срок командировки 30 дней по 20 июня 1943 г. № 278.

Основание: Приказ по СГИ от 18 мая 1943 г. № 56.

Действительно по предъявлении паспорта.

С Лёвшиной К. М. следует дочь Матвеева Ксения 1928 года рождения.

Самолёт летит в Хабаровск, за иллюминатором – многоцветный яшмовый рассвет, в глаза мне как будто песку насыпали. Тараканова освобождается от пледа, которым я её накрыла, и говорит громким шёпотом:

– Я в туалет, покурить!

– Нельзя курить в самолёте, я тоже хочу, но терплю.

– А я быстренько.

– При чём тут быстренько или не быстренько! Там детекторы дыма.

Тараканова лезет в свою сумку и достаёт оттуда с торжественным видом… презерватив в индивидуальной упаковке.

– Это ещё зачем?

– Надеваешь на датчик дыма – и, как ты говоришь, воуля!

– Ира, пожалуйста, не надо. На вот, съешь пока конфетку.

Я думала, Княжна просто перешагнёт через меня, как всю жизнь делала, но она покорно вздыхает и разворачивает обёртку леденца. Презерватив отправляется обратно в сумку.

Яшму за иллюминатором сменяет синий лазурит с белыми вкраплениями облаков. В салоне включают свет. Скоро нас будут кормить, а потом – готовиться к посадке, что бы это ни значило.

Ира от еды отказывается и снова пытается уснуть, подложив под голову свёрнутую мамину шаль – взяла её с собой, наверное, из-за запаха, потому что красоты в этой шали никакой. Во Франции для любимых вещиц младенцев есть специальное название – doudou. Это чаще всего мягкая игрушка, но может быть и салфетка, и просто кусочек ткани, с которым малыш играл, мусоля его во рту. Там и в ясли малыша не возьмут без «дуду» – этот предмет указан в списке необходимых вещей. Французы считают, что он помогает ребёнку освоиться в незнакомом мире, потому что воплощает родной дом и хранит запах матери. Шаль моей мамы – дуду взрослой Таракановой, а кто, впрочем, сказал, что она взрослая? Влада, уже в аэропорту, отвела меня в сторону и сказала: «Надо тебе, Ксюшка, изменить отношение к близким людям. Ира, например, спит и видит, чтобы ты её наконец-то простила. Она из кожи вон лезет, а ты ничего не замечаешь!» Приклеенные ресницы Влады торчали, как щётка. Я смотрела на эти ресницы и думала: а ведь она права, я вижу только то, что бросается в глаза. Тараканова поделилась с Владой своими печалями, а со мной она уже много лет говорит исключительно по делу.

Мы проводили Владу до выхода на посадку, и, пока другие люди снимали ремни и обувь, готовясь пройти досмотр, она оборачивалась и махала нам с Ирой, как ребёнок, который впервые летит один в чужой город. «Смешная она, конечно», – сказала Тараканова, когда мы курили около урны, напоминавшей печь-буржуйку. Теперь нас понесло в Хабаровск.

Сосед вытащил с багажных полок наши сумки и спросил, куда нам надо. Когда я назвала адрес, сказал, что подвезёт нас до улицы Ким Ю Чена. Подвезло.

«Дальнейший свой путь не знаю…»

Хабаровск, далее – везде и нигде, 1938–1945 гг.

27 октября 1938 г., Хабаровск

Мама! Здравствуй!

На днях перевел тебе 800 рб. на Народную Волю с телеграфным уведомлением на Горный институт. Напиши, получила ли перевод.

Делал 15 октября доклад на техсовещании (при большой аудитории, в присутствии нач. ДВГУ и «корифеев» дальневосточной геологии). Доклад всем понравился. Работу хвалят. Подметили некоторые ошибки, вполне исправимые в процессе камеральной обработки.

А также немножко влетело за неряшливые записи в полевых дневниках. Отчитывалось пока только 3 человека (вернее, 3 нач. партии). Мой сосед с севера, нач. I партии, кандидат геологических наук Трифонов (из Ленинградского тех. института) осрамился со своей работой, её забраковали. Начальника крупномасштабной партии Шкляева, производившего совместно с нач. экспедиции Скороходом съемку в масштабе 1:50 000 структуры в средней части течения Маи, здорово общипали. Работу признали неудовлетворительной, а Скорохода постановили привлечь к уголовной ответственности. Материалы их работы в скором времени будут разбираться в Москве, в Центргеоконтроле. По-моему, Скорохода восстановят в тресте, так как его заслуги на ДВ очень велики и допущенные ошибки не столь уж грубы. А то, что нефть в Аяно-Майском районе есть, сейчас уж никто не отрицает.

Получил комнату, небольшую, но тёплую и светлую. Доволен. В магазинах промтоваров почти нет, так что послать тебе из одежды пока ничего не могу.

Сегодня иду в театр на выступление Викторины Кригер, завтра в Музкомедию – на «Цыганский барон».

Пиши о Мише и Юле. Привет Юле и её мужу.

В Ленинград, видимо, нынче поехать не удастся.

Как видишь, я доволен и работой, и условиями.

Ну, прощайте, мои родные. Целую всех вас,

сын и братишка Андрей.

Засушил много цветов в районе работ. Некоторые вполне схожи с уральскими.

20 января 1943 г., Красная речка

Мама! Здравствуй!

Не имею от тебя ни одного письма с сентября месяца. Беспокоюсь. О вашем житье-бытье меня более или менее информирует Катеринка, которая поддерживает с тобой почтово-телеграфную переписку. Чем объясняется, что ты не отвечаешь на мои письма, – не знаю. Хотел бы думать, что это вина почты – но почему тогда другие письма доходят?

Неужели ты, моя родная, рассердилась на своего сына? Но для этого как будто не было причин, а вины за собой перед тобой, Мама, не чувствую, за исключением моих прошлых, юношеских и детских проказ.

Напиши, что с Мишей! Поподробнее. Опиши вашу жизнь: питание, одежда, обувь, дрова. Отцу и Сашке писал письма – получил ответ, в котором отец весьма искренне обещает сделать всё возможное, чтобы вселить в Сашку «геологический» дух, развивая в нём любознательность и любовь к науке.

В моей жизни никаких перемен. Она ровна и однообразна и строго ограничивается рамками воинского устава. Разнообразится она лишь редкими визитами Катеринки. На днях, случайно будучи послан в Хабаровск, сумел попасть на три часа к себе домой – свидание было слишком кратким, а присутствие посторонних мешало и раздражало.

Я сыт, одет, обут, к тяжестям воинской жизни привык, физически стал крепче и выносливее. По-прежнему скучаю по своей семье, по тебе, Саше, Ксене, Юле, Мише. Конечно, по Катеринке и по геологии. Учиться, по-видимому, кончим к весне. Дальнейший свой путь не знаю.

К весне обещают выпустить красным офицером – наденут погоны.

Армия дала мне много полезного: я стал дисциплинированнее, подтянутее, аккуратнее, но ещё у меня много расхлябанности. Думаю, что из меня командир получится, но всё же основное моё призвание – это геология. Основное моё желание – продолжать работы по изучению геологии Дальнего Востока, который стал моей родиной. После войны, когда обстановка и время позволят мне собрать семью воедино, перевезу вас к себе в Хабаровск.

Ну, всё пока. Пиши, Мама! Жду твои письма, а их нет и нет.

Крепко целую и обнимаю тебя, Сашку, Ксеничку, Юлю.

Неужели Михаил не поправится?

Жду ответ,

твой сын Андрей

25 июня 1943 г.

Мама! Здравствуй!

Наконец-то я узнал, что ты в Хабаровске. Успокоился. Рад, что тебе здесь нравится. С Катеринкой, по-моему, вы будете жить дружно. Прошу тебя очень помочь ей своим опытом и знаниями в начинаемой ею научной работе. Помоги ей изучить английский язык. Она давно собиралась приступить к этой работе, я с ней говорил об этом при каждой встрече, и наконец-таки она отважилась. Надо поддержать в ней творческий огонёк, который может угаснуть при первых, обычно расхолаживающих человека неудачах. Поживёте вместе, и, по-моему, ты полюбишь её как дочь, она стоит того, и я хотел бы, чтобы в нашей семье она заменила тебе Юлию.

Твои строки насчет привезённого Катеринкой букета напомнили мне твою страсть к ботанике и забытое детство: Кочкарь, Башкировский прииск, Джетыгару. Здесь природа исключительно богата. А таких цветов, как на лугах и в лесах ДВ, на Урале я никогда не встречал. Поживёшь – увидишь. Кончится война – поедем все вместе куда-нибудь работать: ты, я с Катеринкой, возьмём Ксеничку и Зину. Мне Дальний Восток тоже очень нравится. Это моя вторая родина, и я её люблю.

После войны я буду работать только на Дальнем Востоке. Тем более теперь, когда вся моя семья здесь. Свердловск теперь для меня лишь далёкое воспоминание о детстве и студенческих годах.

Работа тебе, конечно, найдётся. Не торопись, надо найти работу, которая была бы и интересной для тебя, и спокойной для твоих лет.

Крепко целую тебя, моя хорошая седенькая мама.

Андрей

7 января 1945 г., действующая армия

Мама! Здравствуй, родная!

Не так уж часто твоему сынку приходится писать чернилами! Отвык! Извини за каракули! Сообщаю о себе: жив, здоров, бодр. В свободные минуты думаю о нашей радостной встрече после Победы. Сейчас ночь, туманная и тихая, настолько тихая, что не верится, что она фронтовая, не верится, что совсем недалеко сидит противный Ганс или Фриц в блиндаже и строчит письмо Гретхен или Гертруде; что несколько часов назад фрицевские снаряды свистели и выли над головой.

В такую тихую ночь мне всегда вспоминаются детство и ты, родимая.

Как интересно устроен человек, к чему только он ни привыкает, даже и к фронтовой жизни: начинаешь спокойно относиться ко всему, становишься внешне более холодным, но в душе таким же, как прежде.

На фронте люди становятся совсем другими и выглядят иначе, чем в обычной жизни. Большей частью это хорошие, смелые, прекрасные люди, удобнее сказать, красивые. Наверх здесь всплывает в каждом человеке – либо его воля, благородство, смелость, либо его пустота, мелочность, трусость, подлость. В этом отношении наши военные публицисты и художники, Эренбург, Горбатов и другие, совершенно правы. Не каждый способен, конечно, понять весь героизм переживаемых нами дней.

Когда началась война – я, правда, это никому не говорил, но мне было стыдно, что люди защищают свою родину, умирают за неё, а я живу в тепле и пишу научного порядка работу, которой не убьёшь ни одного фрица. Когда я ушёл в армию и был в училище, а потом служил на маньчжурской границе – я, наоборот, скучал о своей любимой профессии. Теперь я тоже иногда о ней вспоминаю с любовью, но мне сейчас не до неё.

Я знаю, что после Победы я могу пройтись мимо людей с высоко поднятой головой и с открытыми глазами, как человек, отдавший всё за свою страну. Что моя седая старушка-мать, в каком бы виде к ней я ни вернулся, не будет стыдиться своего сына, а может быть, даже будет думать обо мне с гордостью. Честное слово, среди прекрасных людей и сам как будто делаешься чище и лучше.

Ну вот и всё. Сегодня я расфилософствовался. Крепко тебя целую, родимая! Александр мне не пишет ничего. Не знаю, дошли ли до тебя мои переводы.

Спокойной ночи!

Андрей

22 мая 1945 г., село Ново-Георгиевское Уссурийской области

Многоуважаемая Ксения Михайловна!

По поручению командира части отвечаю Вам на Ваше письмо, присланное на его имя, где хочу остановиться на подробностях преждевременной смерти Андрея Константиновича. Пишет Вам лучший товарищ Вашего сына, с которым мы вместе в одном подразделении воевали и которого я очень хорошо знал по нашей совместной работе. Сблизил нас фронтовой быт, хотя возраст наш был различный: ему 31 год, мне 23 года. Несмотря на последнее обстоятельство, в длинные зимние вечера в промежутках между боями он рассказывал мне о своих студенческих годах в Горном институте, похождениях в то время, о пребывании на должности инженера-геолога и т. д. В боевой обстановке мы также были неразлучны, спокойно перенося суровые лишения, трудности боевого времени и с нетерпением ожидая скорой развязки, чтобы, сняв военную форму, снова приняться за прежний полезный труд… Но, к великому сожалению, Андрей Константинович не дождался Дня Победы. Дело было так.

Шли ожесточённые бои на левом берегу Вислы. Подразделение наше совершало передислокацию на другой участок фронта. Во второй половине дня 20 февраля 1945 года, когда мы вот-вот должны были приехать на место, на колонну налетели немецкие бомбардировщики. Подробности рассказывать неуместно, во всяком случае, после оказалось, что Андрей Константинович был убит осколком насмерть. Я отделался удачно, если не считать лёгкой контузии и нескольких царапин, вследствие чего пробыл в госпитале до двух недель. Похоронен он был на другой день с отданием воинских почестей вдали от линии фронта в г. Бельск (Польский коридор). Могила его отдельная с тумбочкой, на которой прикреплена дощечка с надписью. На похоронах я не смог присутствовать по вышеуказанной причине. По возвращении после излечения я зашёл в часть, чтобы узнать, выслано ли Вам извещение (пять с половиной строк вымарано цензурой).

На этом я закончу своё повествование. Глубоко разделяю с Вами такую тяжёлую утрату, но помочь бессилен: война есть война. Пожелаю Вам всего наилучшего в Вашей жизни и, главное, в здоровье.

С боевым приветом, Владимир.

P.S. При сём прилагаю 5 фотокарточек, найденных при нём.

Дом геологов

Хабаровск, октябрь 2018 г.

На часах половина пятого, сразу не поймёшь – утра или вечера. Проклятая разница во времени, окаянный джетлаг (на слух не американское, а какое-то казахское слово). Княжна спит, как всегда, беззвучно: в первые годы мне всегда хотелось проверить, живая она или нет, но потом я привыкла. Будить жаль, но дел уж слишком много. Я планировала сегодня же отправиться в Дом геологов, а за окном уже темнеет. Наш добрый самаритянин высадил нас у нужного дома. По дороге мы узнали, что Ким Ю Чен – красный командир корейского происхождения, погибший в 1929 году, когда белокитайцы захватили КВЖД. Мы уважительно молчали. Распрощались с облегчением. Хозяйка апартаментов уже поджидала нас: передала ключи, завёрнутые почему-то в бумажку. Из-под пальто виднелся домашний халатик, обувь на босу ногу. Видимо, живёт неподалёку.

В апартаментах чисто, всё обещанное – на местах, из неожиданного – бутылка питьевой воды и книжка по истории Хабаровска. Ира сразу же повалилась в кровать: дорога её вымотала, а вынужденная «завязь» – измучила. Я полистала краеведческую книжку, но и меня прибрал сон, мягко и быстро.

Уже не стараясь быть тихой (пора вставать, мы не спать приехали!), пошла в кухню, где, естественно, шаром покати. Но у меня по привычке (я даже после смерти не перестану экономить и явлюсь на тот свет с полными карманами бесплатного сахара!) имеется сухой паёк – обед из самолёта. Ира к своему даже не прикоснулась, а я рачительно забрала всё, что можно было унести, включая йогурт, хлеб и сыр. В сумке лежат взятые в последний момент пакетики с растворимым кофе, ещё из прошлогодней Швейцарии. Вот и завтрак, точнее – обед, если не ужин. Полный пансион!

Княжна не отреагировала ни на шум, ни на запах кофе. Я уже подумывала, не оставить ли записку и уйти, когда Ира пошевелилась и спросила, зевнув:

– Сколько времени?

– Больше, чем хотелось бы.

– Я сейчас, быстро, – сказала Княжна и перевернулась на другой бок. Точно как Андрюша в детстве! Но раз уж обещание было дано, я решила дождаться «восстания из мёртвых» и снова взялась за краеведческую книжку. Встала Ира с очень недовольным видом. Покурила на балконе, проигнорировав мой «завтрак-ужин», потом всё-таки выпила кофе и надела чистую кофту, которую я предусмотрительно повесила на плечики.

– К Амуру? – спросила Княжна.

Мне тоже хотелось пойти прямиком туда, но начинать нам следовало с дома № 25 по улице Льва Толстого – знаменитого Дома геологов, где жила (и умерла, как я думаю) Ксения Лёвшина. Мы зашагали вверх по Ким Ю Чена. У винных магазинов я ускоряла шаг, стараясь, чтобы Княжна этого не заметила. Дом геологов стоял на пересечении Ким Ю Чена и Льва Толстого, перекрестке корейской и русской культуры – всё, как обещали моя фантазия и Гугл-карты. Четырёхэтажный, с пилястрами на фасаде, дом выкрашен в охряной цвет и оторочен белым. К сожалению, ремонта эта красота давно не знала, фасад загажен вездесущими граффити. Навстречу кинулась с горячим приветствием чужая собака на поводке. Собака ли? Лысая – только на голове немного шерсти чубчиком, большие уши, а кожа пятнистая, как после ожогов.

– Ксолоитцкуинтли, – с гордостью сказала хозяйка собаки и пояснила: – Это не имя, а порода. Мексиканская голая собака, названа в честь ацтекского бога Шолотля. Одна из древнейших пород мира! Они сопровождали умерших в загробное царство. Пауль! Отстань уже от девушек.

– Да, Пауль, нам ещё рано в загробное царство, – неуклюже пошутила я. – А вы живёте в Доме геологов?

– Всю свою жизнь, – улыбнулась хозяйка Пауля. – И мама здесь всегда жила, и дедушка с бабушкой…

Хозяйка Пауля была нашей ровесницей, звали её Эллой. Я тоже представилась и сказала, что мы прилетели в Хабаровск на несколько дней, чтобы найти хоть какие-то следы Ксении Михайловны Лёвшиной, о которой я пишу книгу (враньё, в которое я и сама начала верить). Элла удивилась:

– Ещё одну книгу? В прошлом году к нам приезжала внучка Ксении Михайловны, со всеми разговаривала, расспрашивала… Тётя Зина тогда ездила с ней на кладбище.

– Тётя Зина?

Меня так потрясло это имя, что я даже не сразу отразила: книжку о Ксении Михайловне пишет её настоящая внучка, та, у кого есть на это право! Зина упоминалась в письмах Андрея с фронта и в поздних дневниках Ксении: сирота из Ленинграда, которую Катя взяла к себе в Хабаровск. Одна из героинь дневниковой истории, оказывается, жива! С ней можно поговорить. Задать вопросы. Увидеть могилу Ксенички. И поставить наконец точку в моей будто бы книге.

– Тётя Зина – подруга детства моей мамы. Она выросла вместе с Ксенией Михайловной. Ой, до меня только сейчас дошло, вас в честь Ксении Михайловны назвали? Вы тоже родственница? А почему с Анной не знакомы? Хотя у вас там такая Санта-Барбара, что не сразу разберёшь, кто кем кому приходится.

Тараканова выразительно кашляла на заднем плане, Пауль же, на моё счастье, решил свести близкое знакомство с представительницей менее древней собачьей породы, поэтому мой ответ Элла выслушать не успела: оттаскивая собаку, продиктовала номер телефона.

– Приходите завтра вечером – мама сегодня на даче, но завтра вернётся, и тётю Зину мы тоже пригласим. Она живёт недалеко, на Петра Комарова. – Взмах рукой в направлении, откуда мы явились каких-то полчаса назад.

Мы, не сговариваясь, закурили во дворе соседнего, не отметившегося в истории дома. Я чувствовала благодарность к Ире за то, что она не спрашивает, зачем мне всё это и правда ли я хочу написать книгу. Можно было хотя бы ей не лгать. Я купила в ларьке кофе навынос и пару слоёных булок, мы сели на лавку под фонарём. Мимо нас прошагала группа китайцев, на фонарном столбе висели приклеенные объявления с иероглифами. Китайцы шли, наверное, от Амура, а мы направлялись к нему. Близость воды ощущалась в воздухе. Солнце готовилось к прощальному нырку. Наконец мы спустились по лестнице к набережной, и Амур открыл перед нами свою сверкающую книгу…

Последний на сегодня прогулочный теплоход, маршрут «До моста и обратно». Добро пожаловать на борт, будем вместе любоваться закатным Амуром!

– Где ж я видела этот мост и того мужика с башней, – бурчала Ира, усаживаясь у иллюминатора.

– Так это пятитысячная купюра! – смеялась я. Достала из кошелька нашу единственную «красненькую», и Княжна, чуть не высунув от усердия язык, сверяла изображение с реальностью. Я почему-то вспомнила, как мы с братом сто лет назад подкладывали монеты под белую бумагу и штриховали её простым карандашом: получившийся рисунок завораживал точностью и красотой.

Экскурсовод гнусаво советовал: «Непременно дойдите до памятника Муравьёву-Амурскому – бронзовый граф с интересом смотрит на протоку Казакевича и близкий Китай, а рядом утёс и смотровая башня». Перед нами сидели китаянки, мать и дочка, они не слушали объяснений гида, мама сама что-то рассказывала девочке, показывая пальцем в иллюминатор. Наверное, «Гляди, Цин, всё это скоро станет нашим!» Или: «Вон Китай, там папа!» Во всяком случае, девочка одобрительно улыбалась. Теплоход добрался до моста как раз в тот момент, когда солнце рассыпалось по волнам золотой пылью. Его последний свет озарил рыбаков и рыбачек, выстроившихся в ряд под утёсом-пятитысячником с обратной стороны купюры, а потом Амур быстро ушёл во тьму до завтрашнего дня.

Под знаменем напрасно прожитой жизни

Хабаровск, 27 ноября 1944 г.

Из Ленинграда я вернулась в Свердловск перед самой войной. Вошла за вещами в квартиру, где Андрей бывал только наездами – не хочу, сказал, жить в вашей богадельне, – и от слёз не сдержалась. Ведь были же здесь и хорошие, счастливые дни… Андрей тогда уже познакомился с Катериной, она тоже геолог, строгая, честная девушка. Мишу я после долгих уговоров больничного начальства перевезла на Урал, но ему это не пошло на пользу, и его отняли от меня теперь, кажется, навсегда. В лечебнице под Свердловском моему сыну будет суждено провести остаток дней, он полностью деградировал, но считается безобидным. Меня при встречах Миша не узнаёт, боится, даже плачет. Но, как говорят здешние врачи, в моё отсутствие ведёт себя мирно, соглашается даже выполнять какую-то нетрудную работу. Мне велели не навещать его, чтобы не раздражать и не напоминать о прошлом.

Юля разошлась с Володей, как уверяла меня, по причине измен. Год, который мы провели со старшей дочерью в Ленинграде, только усугубил наши с ней противоречия: она без конца меня упрекала, критиковала, опасалась, что я сделаю что-нибудь глупое, – всё было пронизано недоверием, идущим даже вперёд поступков. И всё же я надеюсь, мы однажды станем друг друга понимать и, когда кончится война, Юля сделает карьеру на театре, а возможно, выйдет замуж и в другой раз.

Каждый, кто встречал меня в Свердловске, считал своим долгом сообщить о К.К.: сошёлся с лаборанткой, видимо, счастлив, имеет благоустроенную квартиру и даже обзавёлся новой дочерью. Я не хотела и слышать о нём, но это как если опаздываешь и не желаешь знать точного времени, так непременно тебе попадутся на глаза часы.

Что же это, за что мне эта кара? В 61 год я одна как перст. Дети мои меня не любят, стыдятся – или явно, как Юля, или тайно, как Ксеня. Не пойму ничего, не пойму. Неужели я так некрасива стала в старости или так глупа? Но пусть будет так, это лучше, чем думать, что дети ненавидят меня за то, что я не создала им счастливого детства. Ведь растут же другие дети в нужде и горе, но при том уважают и любят мать. А мои? Сравнивают свою жизнь в разбитой семье с жизнью людей, создававших уют и обстановку в нормальных условиях, и винят меня, что не имели такого. Теперь, под знаменем пустой, напрасно прожитой жизни, у меня одна только цель – существовать для других, для работы.

Андрей настоял на том, чтобы мы с Ксеничкой перебрались на Дальний Восток, к его тогда уже супруге Катерине. Саша решил остаться в Свердловске как будто под присмотром отца, но я точно знаю, что отцу до него дела нет: он весь поглощён работой и новой семьёй. Настаивать я не решилась.

Приехали мы год назад. Живём с Ксеничкой и Катей в одной квартире, в Доме геологов на улице Льва Толстого. Недавно Катя взяла к себе племянницу, свою крестницу Зину, сироту из Ленинграда. Зиночка – ровесница моей Ксене, они дружны и неразлучны. Зина немного более смелая, чем Ксеня, очень яркая и красивая девочка. Но если вспоминает свою семью, погибшую в блокаду, плачет безутешно. Андрей спросил её при первой встрече:

– Будешь звать меня папой?

У Зиночки слёзы в глазах блеснули.

– Нет, не смогу. Я слишком хорошо помню моего настоящего папу.

В Хабаровске всё иное – природа, люди, климат и сам этот город… Катя ко мне внимательна и заботлива: чужие люди, нас увидев, думают, что я не свекровь ей, а мать.

Была бы я моложе, смогла бы залечить здесь свои раны, но они не спешат закрываться. К тому нужно добавить горечь за Мишу, оставленного на попечении чужих людей, страх за Андрея, воюющего не первый год, беспокойство за моего бедокура Сашу, который собрался на фронт, но, к счастью, нарвался на умного офицера, отправившего нашего молодца в лётное училище. Утешаюсь надеждой, что победа близка – по работе своей нынешней я знаю, как обстоят дела на фронте, но подробно писать о том не имею права, здесь поневоле отойдёшь от привычки блюсти в дневниках совершенную честность. Утешаюсь ещё и тем, что смерть моя не за горами – до неё ближе, чем от нашего дома до амурского берега. Но прежде надо дождаться разгрома Гитлера, дождаться возвращения Андрея, вырастить Ксеню…

Ни близость смерти, ни одиночество меня не сломят: пока ещё голова работает, можно жить – и буду жить.

Этюд «Под липой»

Хабаровск, октябрь 2018 г.

Сегодня Пауль уже не показался мне жутким, я даже нашла его симпатичным, а белый чубчик, похожий на панковский гребень, выглядел вовсе трогательно. Ира, впрочем, держалась от Пауля на расстоянии: она недолюбливает всех собак, независимо от размера, породы и чубчиков. Помнится, долго не могла простить Димке идею взять овчарку и обходила будку Рэя за несколько метров…

Иру было бы лучше оставить вечером дома, но я не решалась: слишком много в округе винных магазинов, чтобы экспериментировать. Мама позвонила, когда у нас ещё был день, а в Екатеринбурге – раннее утро. Сказала, что Андрюшу выписали, он спокойный и хороший. Волновалась за Иру, переживала, как ехать в Сочи, ведь мы без неё пропадём! И, уже прощаясь, спросила: «Не зря эта ваша поездка, как думаешь?»

Я уверена, что не зря.

Ровно в шесть часов мы с Ирой звонили в красивую дверь; Княжна держала в руках тортик из ближайшей кондитерской, а я – букет роз. И то, и другое было принято благосклонно. Элла провела нас в комнату, где за столом восседали, как античные мойры, три пожилые дамы. Обстановку я не запомнила, но ощущение красивого, любимого, ухоженного дома с собой унесла.

Одна из мойр была мама Эллы, весёлая, с лицом, привыкшим к улыбке, вторая – общая подруга, сдержанная, строгая, чем-то напоминающая мою мать, а третья – я сразу поняла – Зинаида Петровна. Тётя Зина. Статная красивая женщина с валиком седых волос на затылке и пронзительным взглядом. Элла представила нас друг другу: её маму звали Валентина Вадимовна, имя второй мойры я с перепугу не запомнила, а Иру представила с какой-то стати своим «ассистентом».

– Надо же, как всех вдруг заинтересовала Ксения Михайловна, – задумчиво сказала тётя Зина. И спросила, глядя на меня в упор: – А у вас уже есть какие-то публикации?

Пока я собиралась с ответом, на столе появилось угощение: закуски, красная икра (отборная, каждая икринка – чуть не с ягоду клюквы), наш торт, конфеты и бутылка японского сливового вина. Ира сглотнула слюну.

– Публикации у меня есть, – сказала я, не кривя душой, потому что действительно опубликовала за свою недолгую научную жизнь несколько статей по французско-русским литературным «рифмам». Тётю Зину, как ни странно, мой ответ устроил, уточнять информацию она не стала.

Элла радушно предложила всем вина.

– Я не пью, – хрипло сказала Княжна.

– Так и мы не пьём! – возмутилась вторая мойра. – Это чисто символически, за встречу.

Тараканова подняла на меня глаза, и я сказала:

– У Ирины сильная аллергия на алкоголь.

Умница Элла тут же заварила зелёный чай (с жареным рисом – генмайча, тоже японский). Княжна так поспешно хлебнула из чашки, что, по-моему, обожгла губы. Я выпила вина, пусть мне и не хотелось, отказываться было бы невежливо: нельзя вдвоём прикрываться одной аллергией, как слишком узким одеялом.

– А вы диктофон взяли? – спросила тётя Зина. – Анна – та всё записывала.

– У меня в телефоне есть. – Я заторопилась, полезла в сумку, оттуда выпала пачка сигарет с антирекламой «новообразований» – в общем, презентация прошла не лучшим образом.

Тётя Зина повернулась к Валентине Вадимовне:

– Ты, Валя, первая рассказывай. На правах хозяйки.

Вот наш разговор, записанный в Доме геологов.

В. В. Я знакома с Ксенией Михайловной с моих двенадцати лет. Я жила на первом этаже Дома геологов, то есть он был формально не первый, ещё имелся подвал, и наш этаж поэтому назывался «высокий первый». А Ксения Михайловна жила на третьем.

Мы тогда все жили в коммуналках. Вы знаете, что в Хабаровске два Дома геологов? Этот вот назывался Осиным гнездом, потому что здесь жили с соседями. А тот, где Зина живёт, на Петра Комарова, это уже было Дворянское гнездо – там отдельные квартиры.

Так вот, у нас была большая четырёхкомнатная квартира, две комнаты наши и две соседей. Конечно, мы мешали им ужасно, потому что у нас была большая семья: папа, мама, бабушка, старшая сестра, и ещё у нас постоянно жили два брата двоюродных. Когда мне исполнилось двенадцать лет, папа решил нас с сестрой учить музыке. Я любила петь, с детства хотела быть артисткой музкомедии. Ксения Михайловна жила наверху, папа её очень уважал, вот и спросил, сможет ли она заниматься с двумя девочками музыкой. Ксения Михайловна любезно согласилась. Я её, конечно, знала и раньше как соседку по дому. Она была маленького роста, сутулая, немножко полноватая.

Тётя Зина (возмущённо). Полноватая?! Ни в коем случае!

В.В. Слегка. Зина, я рассказываю свои впечатления, а ты потом расскажешь свои. Ксения Михайловна всегда была очень скромно одета. Даже сверхскромно. Мы все тогда жили очень бедно, годы послевоенные, но даже на этом фоне она выделялась. И, конечно, Ксения Михайловна взялась с нами заниматься не от хорошей жизни, а потому что достатка было мало. Она тогда жила с сыном Сашей, которого я прекрасно помню. Он учился в пединституте. Молодой, красивый, худенький.

Тётя Зина. И с шевелюрой…

В.В. Да, такой светленькой, в рыжину. Саша приехал в Хабаровск уже после войны. Кроме того, что мы занимались музыкой два раза в неделю, Ксения Михайловна ещё учила нас английскому. Она изумительно знала английский язык, и с ней настолько было приятно заниматься, что, когда я пошла в институт, я стала одной из лучших в группе по знанию английского языка. Ксения Михайловна была очень добрая. Хотя я была последняя лентяйка из всех её учеников, уроки были для меня второстепенным делом, но Ксения Михайловна никогда меня не ругала. У неё были коротенькие пальчики, но она этими коротенькими пальчиками так играла Бетховена, что я, раскрыв уши, слушала её и хотела, конечно, тоже так сыграть: Чайковского, Гнесиных… Она меня заставляла играть все эти этюды, но у меня так не получалось. Хотя рука у меня была здоровая, я была девочка рослая. А Ксения Михайловна, метр пятьдесят, наверное, ростиком, своими коротенькими пальчиками так брала октавы, что я поражалась, как она это может! Пальчики у неё всегда были красные, потому что она много работала дома: стирка, готовка…

Ещё я хорошо помню двух её дочек, особенно Юлю. На мой взгляд, она была с вывертами, необычная женщина. Ксения Михайловна её иногда даже стеснялась, Юля была экстравагантная: одевалась и говорила не как все… Потом я узнала, что она актриса, и поняла, почему она так себя вела. Юля жила не с Ксенией Михайловной, она появилась позже, и с ней была дочка Наташа, необычайной красоты девочка, я просто вылупила глаза, когда её увидела. Я уже прочитала Лидию Чарскую, и Наташа для меня была как героиня Чарской: огромные глаза, чёрные волосы, алебастровая кожа… Я-то была конопатая, некрасивая девчонка, правда, Зина? А Наташа была необычная девочка и вела себя необычно. Мы во дворе бегали, а она красиво стояла, как будто занималась балетом. Постановка фигуры и рук была такая. С нами Наташа не играла, была намного младше меня, семь лет – это большой барьер между детьми.

Четыре года я проучилась у Ксении Михайловны музыке и английскому языку. Она писала мне слова на русском в тетради, говорила, чтобы я нашла их в словарике с транскрипцией и к завтрашнему дню выучила. Если я скажу что-то неправильно, она поправляла спокойно, тихо, интеллигентно… А один раз Ксения Михайловна сказала: какая красивая Шапошникова Галя, она похожа на русалочку. С тех пор я смотрела на эту Галку иначе. Я большого отличия между собой и другими детьми не видела, но вот Ксения Михайловна сказала, Галя похожа на русалочку, и у меня навсегда изменилось к ней отношение.

Потом все дети нашего дома загорелись заниматься музыкой, всем понакупили пианино, и мы устраивали концерты. Ксения Михайловна составляла нам программу, кто и что будет играть. Я исполняла свой любимый «Полонез» Огинского – как я любила его! И пела, слова когда-то знала… Один такой концерт проходил в четвёртой школе рядом с рынком. Родители и дети пришли нарядные, пианино стояло на сцене, ученицы по очереди выходили, и Ксения Михайловна объявляла своим тихим голосом: «Сейчас сыграет Ляля Бочкарёва. Этюд называется “Под липою”».

Тут весь зал грохнул, потому что в нашем дворе жил мальчик Леонард, ты помнишь его, Зиночка. Его все называли Липа. А Ляля жила под ним, он на пятом этаже, она на четвёртом, и, когда прозвучало «Под липою», все хохотали. Ещё Ира Кривицкая играла в том концерте, очень талантливая была. Я-то плохо выступила, сбилась, понервничала, ушла расстроенная с этого концерта, и Ксения Михайловна меня успокаивала: «Ты не переживай! Все играли неважно». Вот то, что она меня утешает, было очень приятно: я поверила, что не такая уж я бездарная, а такая, как все остальные.

Я. Она что-нибудь рассказывала вам о себе?

В.В. Нет, она не открывалась. Вся в себе была. Один раз только сказала, что муж у неё был профессор, но я не поняла, жив он или умер. Ещё она рассказывала, что у Саши была подружка в школьные годы, девочка очень красивая, из высокопоставленной семьи. Однажды они поехали в колхоз, та девочка уснула в борозде, трактор проехал по ней, и ей оторвало руку. Это была Сашина трагедия в юности, класс девятый или десятый… Вот только раз она мне что-то приоткрыла.

Сашу помню хорошо – он всегда ходил в светлом сером костюме. У нас таких не было, папа мой был пилот, он носил тёмную форму с нашивками, мама тоже всегда в форме – у геологов была такая страшная чёрная форма. А Саша был денди. Светлые рубашки, галстук. Потом он окончил институт и вернулся в Свердловск.

Я. А кем Ксения Михайловна работала в Хабаровске, вы знаете?

В.В. Папа говорил, она работает на иновещании, у неё секретная служба. И велел никогда не спрашивать, как она работает и что делает. Я поняла так, что она подслушивала иностранные переговоры и переводила их. Ксения Михайловна и прежде для меня была небожитель, а тут я её вообще стала робеть… Так играть, так знать язык! Ксения Михайловна была необыкновенным человеком. И я, кстати, до сих пор люблю музыку, хотя давно бросила играть и пианино мы продали, потому что нужны были деньги.

Я. А как умерла Ксения Михайловна, вы знаете?

В.В. Её не стало в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, я тогда уже здесь не жила.

Тётя Зина. Умерла она в третьей больнице на площади Ленина. А хоронили её от нашего дома. От Петра Комарова.

Разговор наш стал уже общим, все потеплели, как-то выдохнули и расслабились. Даже Ира, я видела, внимательно слушает, а не ёрзает на стуле, как в самом начале. Нас усиленно угощали, и я не смогла отказаться от бутерброда с икрой, хоть и не имела на него никакого права.

Вторая дама, имени которой я не запомнила, тоже училась у Ксении Михайловны и жила с ней дверь в дверь.

– Ксению Михайловну мы все страшно уважали, очень боялись огорчить её своими неуспехами. Маленькая, седенькая. Одета просто: кофта, юбка, всё тёмненькое. Всех нас она называла «Ирочка», «Леночка»… Из дочерей я помню только Ксению, она врачом стала. Юлю помню плохо, хотя знаю, что была такая, в нашем ТЮЗе работала…

На этом месте мой телефон-диктофон разрядился, хотя собеседницы мои, я видела, готовы вспоминать свою учительницу дальше. Они помолодели, строгие пожилые мойры напоминали теперь тех, кем и были, – счастливых общей памятью и сложившейся жизнью приятельниц. И каждая – до меня только теперь дошло! – была теперь в возрасте Ксении Михайловны в её хабаровскую пору. А тётя Зина, которая интересовала меня больше других, не сказала почти ни слова…

– Ассистентка-то ваша устала, – заметила она, глядя на сникшую Тараканову. – Да и нам домой пора. Но я ничего рассказать не успела. Знаете, – она смотрела прямо на меня, – вы приходите завтра ко мне домой. Адрес скажу.

Она поманила меня пальцем, чтобы шепнуть на ухо:

– Только вы мне всё расскажете, как оно есть на самом деле. Без обмана. Договорились?

Пауль вышел в прихожую, сладко зевая. Глаза у него были умные и трагические, не собачьи. Ира уже на лестнице сказала мне:

– Слушай, а ведь эта собака – по правде проводник в мир мёртвых.

Я удивилась, почему такая простая и точная мысль не пришла в голову мне.

Перевод с французского

Хабаровск, 1959–1965 гг.

11 декабря 1959 г.

Это уж точно мой последний дневник. 9 декабря – отъезд Ксени и Кости. Всё пусто теперь без малыша. Провела ночь у Катерины, вторую – в моей комнате. Малыш утомляет, но без него нет жизни. Погода прекрасная, идёт снег, ветра нет. Вчера я купила новую ручку и снова начинаю мои воспоминания, сегодня очередная покупка – будильник. Я ещё не решила, когда буду говорить с Катей о Прокопьевске.

15 декабря

Мы с моей Катей были в кино на французском фильме про аквалангиста. На обратном пути – снег и ветер, я шла с трудом и задыхалась от холода!

Анна Х. примечательна своим наивным эгоизмом. В воскресенье, когда я вернулась от Кати, то не увидела своего чайника. Анна объяснила мне, что ей нужен был пресс и что мой чайник, полный воды, был как раз очень уместен. Она предложила мне взамен свою маленькую кастрюльку, чтобы вскипятить воду. Я полагала, что чайник ей понадобится на несколько часов, но он уже три дня у Анны. Между тем чайник мне очень нужен.

16 декабря

Ксеня наконец вышла на связь. Почти неделю я ничего не знала об их делах и здоровье. Кажется, всё в порядке, но ведь могла она мне отправить телеграмму? Им безразлично, волнуюсь я или нет.

Вчера я была у геологов. Инженер, который провел два года во Вьетнаме, прочитал доклад. Катя отправилась в кино, чтобы посмотреть, как американцы аплодируют русскому балету.

20 декабря

Видела фильм «Вчера» – венгерские события. Лишь несколько трагических эпизодов на придуманном фоне. Но эти проблески истины наводят ужас. Более десяти лет мы читаем в газетах о германском реваншизме и привыкли к нему, и всё же тот, у кого есть глаза, должен видеть!

25 декабря

Сегодня у меня снова кружилась голова. Прилегла, потом вышла в магазин, купила немного молока, пельмени и чувствую себя лучше. Может, следовало утром позавтракать? Хотя раньше мне иногда доводилось не есть до полудня и у меня не кружилась голова. А если это признак старости или последствие моего падения?

Имею ли я право повидать других детей, если Ксене скоро что-то понадобится? Вот какая мысль мне не даёт покоя.

26 января 1960 г.

Катя и Зина сделали всё возможное, чтобы я не уезжала. Я отправилась на городской вокзал и купила билет до Прокопьевска. Еду к Юле.

Поездка прошла хорошо, но все были правы. В моём возрасте трудно переносить неудобства зимнего путешествия. Но всё же я рискнула, ехала в 48–50 градусов по Амурской дороге и Забайкалью. У Юли я тут же простудилась.

1 ноября

Вернулась домой после семи месяцев у Ксени. Маленький Алёша доставил много хлопот. Ксеня нервничает, мелочи её раздражают, иногда она злится. Мне было тяжело это наблюдать. Теперь она взяла няню, с восьми до пяти, няня немного странная. Всё-таки, если ничего плохого не приключится, от неё будет больше пользы, чем от меня. Я хочу отдохнуть. Иногда я думаю, имею ли я право отдохнуть, когда моя дочь так сильно устаёт, но ведь другие же люди отдыхают. Ездят в санатории, в дома отдыха.

Если буду жива, вернусь в Барнаул следующим летом. Но какие планы можно строить в 77 лет?

18 января 1961 г.

Чувствую себя лучше, продолжаю стареть. Хотела бы поехать в Свердловск снова, чтобы увидеть Юлю, Наташу и новую маленькую Юлю, четвёртую в нашей семье, – дочку Санчика.

25 января

Отправляю посылки, делаю подарки, читаю, даю бесплатные уроки и скучаю. Если бы могла только ещё читать! Глаза подводят. У Саши дела не очень хорошо. Юля пишет редко.

7 апреля

18 апреля я уезжаю в Магдагачи. Ксеня умоляет приехать раньше из-за отпуска няни. Мой отпуск, таким образом, тоже заканчивается. Что я выиграла, переехав в Хабаровск? Конечно, я набралась сил, но старость – это старость. Я думала, что смогу замедлить этот процесс, придерживаясь рациональной диеты, и на протяжении 2–3 месяцев чувствовала себя намного лучше, но затем здоровье стало ухудшаться. Всё те же симптомы, которые мне не дают покоя, возвращаются: усталость, апатия, спина, нога, хруст в шее, слабеет слух, зрение. Жить одной – и хорошо, и плохо. Можешь делать что пожелаешь и… не находить себе дела. Самое тяжёлое – это ослабление памяти, внимания и необходимость жить в отсутствие дружбы и любви. Любовь детей ко мне слишком поверхностна. Они, конечно, будут плакать, когда я умру. Когда мать умирает, взрослые дети плачут о своей молодости. О том, что им больше некому жаловаться.

Я закончила делать примечания ко второй части своих воспоминаний, попрошу Катю после моей смерти тоже отправить их в Свердловск. Какой долгой была жизнь, сколько в ней горя и как мало результатов! Дети, муж, изнурительная работа. Если бы только Андрей остался в живых… Он действительно любил меня.

Не знаю, смогу ли я быть полезной для Ксени, не изнуряя себя до изнеможения, но я рада быть рядом с маленьким Костей.

Большого Кости нет на свете вот уже семь лет. Я не знаю, передали ему мои дневники, прочёл ли он их, или же они так и лежат без движения в какой-нибудь подсобной комнате. Я имела дерзость вообразить их в виде книги, написанной для единственного читателя. Мне не нужно было его раскаяние, жалость или огорчение: я всего лишь хотела, чтобы он вместе со мной ещё раз вспомнил нашу жизнь и увидел в ней то, чего так упорно не замечал прежде.

А вторую часть моих записей пусть добавят к первой.

19 июня 1962 г.

Вот прошёл год, и я снова в Хабаровске. Я была полезной Ксене, но истощилась полностью. Жизнь всегда иная, чем представляется. Я была полезной, насколько может быть полезной 78-летняя женщина. Делала всё, что могла.

14 апреля 1965 г.

Каждый год я старалась приезжать в Барнаул к Ксене, делала для неё всё, что могла по возрасту и силе. Дважды у меня была пневмония, я провела 6 недель в больнице после сердечного приступа, мне больше 80 лет. Смогу ли я снова приехать в Барнаул? Нужно ли это? Моя дочь просто терпит меня, потому что я «полезна». Вот, опять это слово!

Раньше я задумывалась: имею ли право жить одна? Теперь я думаю, что заслужила право прожить сколько-то времени в мире и спокойствии, прежде чем умереть.

Я часто была несправедлива к Катерине, теперь вижу, что она мой лучший друг. Как бы я справилась в Хабаровске, с моим здоровьем и силами, без дружбы и заботы Катерины?

16 апреля

Если верить соседям, Катя провела три дня, отмывая мою комнату – мыла, убирала, стирала, и это с её болезнью сердца! Она приходит ко мне, она предвидит всё, что мне необходимо, – тысячу разных мелочей. Это настоящая дружба или чувство долга, ставшее ещё сильнее с возрастом? Кажется, Андрей заставил её поклясться, что она поможет мне, если он погибнет, я поняла это по некоторым словам. Я ей очень за всё благодарна.

(На этом записи, сделанные на французском языке в последней тетради дневников К. М. Лёвшиной, обрываются. Спустя несколько месяцев Ксения Михайловна умерла.)

На высоком берегу Амура

Хабаровск, октябрь 2018 г.

Я всё-таки рискнула оставить Тараканову одну в апартаментах – и, забегая вперёд, скажу, что она меня не подвела: набегов на винные магазины не совершала и весь вечер, как обещала, смотрела телевизор. Там очень удачно показывали «Гардемаринов», любовь к которым Ира пронесла через всю жизнь.

– Мне не особо интересно ходить домой к незнакомым людям, – заявила Княжна, ну и я не настаивала: совсем не хотелось признаваться при Таракановой в своём многолетнем вранье. То, что надо будет сознаться, стало ясно ещё вчера.

Днём мы с Княжной ходили на рынок: мама велела нам обязательно привезти лимонник, сироп элеутерококка и красную икру (купили всё, кроме икры: Элла отсоветовала, сказала, что лучше брать у проверенных людей). Потом затащили покупки домой и снова пошли к Амуру. Эта река каждый день разная, сегодня она была спокойной и светло-зелёной, как мутный леденец. Если смотреть подолгу на гладкие волны, сама как будто разглаживаешься, распрямляешься, а то все последние годы была как крепко сжатый кулак… Ира тоже помягчела, выглядела отдохнувшей и молодой.

– Как думаешь, Андрей когда-нибудь поправится? – спросила она, глядя на очередной прогулочный теплоход.

Я растерялась:

– Не знаю. Иногда он выглядит совершенно здоровым.

– Это ваша Танечка во всём виновата, – без всякой злобы сказала Ира. – Если бы она тогда не устроила те разборки, ничего бы не было…

– Ира, ну при чём здесь Танечка! Нам сто врачей сказали, что в семье плохая наследственность. Шизофрения так просто не появляется.

– И всё равно. – Ира отвела взгляд от теплохода. – Всё равно это на него повлияло. Я так считаю. А ведь он был такой умный в детстве, ты помнишь?

– Он и сейчас не дурак.

– Да какая разница… Всё равно ему не выкарабкаться. Никакие деньги не помогут.

Я испугалась, что Княжна расплачется, но она только нахохлилась, как больной воробей.

– Вот интересно, почему чужие люди становятся иногда ближе родных? – спросила Ира, снова глядя на реку и теплоход. – Я часто думаю, Ксанка, что бы со мной было, если бы я не училась в одном классе с тобой и не встретила Димку.

Я хотела сказать, что тоже часто об этом думаю, но сдержалась и промолчала. Ира очень редко говорит о каких-то серьёзных вещах, я боялась спугнуть её.

– Вот ты считаешь, что я виновата в Димкиной смерти. Не надо делать такое лицо! Все так считают, кроме тёти Веры. Но я же на самом деле его раньше очень любила. До армии. До ареста отца. Потом-то мне уже всё равно было, с кем я живу, что делаю, пью или не пью, ем или не ем. Я ненавидела вас всех за то, что вы мне помогаете, жалеете, относитесь как к убогонькой. Димка получался весь такой герой: не бросил, не побоялся ответственности, взял с ребёнком… Я каждый день просыпалась, думала: ну зачем я опять здесь? Есть же люди, мечтающие жить, пересаживающие себе какие-то чужие органы, а я ненавижу, Ксанка, каждый день ненавижу свою гадскую жизнь. Пусть бы лучше разобрали меня на органы! Печень только негодная, а так я вполне себе донор. Главное, чтобы всё это исчезло.

Княжна обвела широким жестом панораму Амура и сама при этом засмеялась:

– Не, ну здесь-то нормально и пусть оно остаётся, а я чтоб исчезла… Тебя ведь, Ксанка, я тоже ненавидела. А Влада вдруг стала мне говорить, что я на самом деле тебя люблю как сестру. А сестру я, кстати, вообще не люблю и не вспоминаю: если на улице встречу, то не узнаю. Это Владка у психологов нахваталась такого. Я тебя ненавидела за то, что ты вся такая благородная – даже семью свою не создала, чтобы с нами валандаться! Что Андрюшу вытаскивала постоянно, что работала, что вся такая умная, экономная, что долги наши отдавала… Ты ничего не говорила, не жаловалась, но у тебя в каждом жесте было такое презрение ко мне, что мне выть хотелось, – вот я и выла, то в Ревде, то в Каменске. Они там ничего про меня не знают, им вообще всё равно, с кем бухать.

А я там, как все угомонятся, не могла спать даже пьяная – закрою глаза и вижу колечки, которые отец нам со Светкой дарил, с мёртвых снятые. Вижу, как ползаю на карачках по той комнате, где Димка застрелился, собираю кусочки черепа: ведь человека надо хоронить целиком, как он иначе воскреснет? Я эти кусочки потом сложила в коробочку от часов, которые ему на «четвертак» дарили, коробочку вместе с ним похоронили. Вижу, как под окном на Цвиллинга бомжи собирают подгорелые кастрюли – их с кухонь вынесло взрывом. Мать того газовщика вижу. Олега, папашу Андрея. Тебя с этими твоими пакетиками сахара. Ксанка, зачем она нужна, такая жизнь, где хорошего было – на чайной ложке, а плохого – хоть залейся?

– Но ведь была эта чайная ложка, всё равно была!

Ира улыбнулась через силу:

– Да… Как мы с Димкой сидели в его комнате и он меня в первый раз поцеловал. Как мы с тобой гуляли в парке Маяковского. Как мне Андрюшу принесли в роддоме.

Я могла бы сказать Ире, что любая жизнь, наверное, в итоге приходит к разочарованию. Вот взять хотя бы Ксеничку Лёвшину. Умная, талантливая, впечатлительная девочка, ведущая дневник в Полтаве, не могла себе представить, что окончит свои дни брошенной женой на Дальнем Востоке, фактически у чужих людей. И что Катя, жена Андрея, которая заботилась о Ксении Михайловне до последних дней, тоже станет ей в конце концов дороже родных детей. Но я ничего не сказала. Только потрепала неуклюже по плечу: совсем худенькому, с выпирающей косточкой. На пути «домой» мы остановились возле кирпичного здания на площади Ленина – больницы, где умерла Ксения Михайловна. Сердце, начавшее биться в далёкой Польше, остановилось в Хабаровске. Окна больницы отделаны каменным белым узором, напоминающим цепи.

Пора было идти к тёте Зине.

Дом на улице Петра Комарова – то самое Дворянское гнездо, второй Дом геологов. Квартира, соразмерная хозяйке: всё основательное, добротное, приятно старомодное, от мебели до радиолы на тонких ножках. Тётя Зина (я её про себя так называла, а в лицо, конечно же, Зинаида Петровна) встретила меня уже не так строго, как вчера. Спросила, почему я сегодня без ассистентки. Кивнула, услышав, что ассистентка плохо себя чувствует. Налила мне чаю, угостила повидлом из дальневосточной груши и теперь всем своим видом показывала, что готова меня слушать.

Я понимала: юлить и сочинять нельзя. С такими, как тётя Зина, это не проходит. Предупредила, что история длинная, и, зажмурившись, как перед прыжком в воду, сказала:

– Всё началось с того, что я нашла у нас дома в кладовке крапивный мешок с дневниками. Мне было тогда девять лет…

Я объяснила, что часть архива в музее попросту выбросили, никто им тогда не заинтересовался, а мой папа хотел спасти то, что осталось. Не знал, для чего и для кого он это делает. Не догадывался, чем станет этот архив для меня.

– Ксения Михайловна отправила тогда свои дневники в Свердловск с какой-то оказией, – сказала тётя Зина. – Она взяла с Кати, моей крёстной, слово, что после смерти она другие её записи тоже перешлёт в музей – и французские, и русские, и письма с фронта. Чтобы находились в одном месте. Крёстная слово сдержала, ей даже ответ пришёл: благодарим за интересные материалы, печать и подпись.

– Наверное, сложили в тот же мешок, – сообразила я. – А потом отец унёс их домой, в конце шестидесятых… Но дети Ксении Михайловны – неужели они не пытались найти дневники?

– Сначала они ими не очень интересовались, это потом их сразу все чуть не одновременно стали разыскивать – и Саша, и Юля, а сейчас ещё и Анна, Сашина дочь. Искали в музее, а там никто не помог. Саша умер в две тысячи десятом году, Юля – в конце девяностых. Ксеня-младшая ушла ещё раньше – она была врач-рентгенолог, вот, видимо, и облучилась. Раньше ведь не умели защищаться от радиации… Ксеня жила в Магдагачи, потом в Барнауле, двоих сыновей своих назвала в честь умерших старших братьев – Костей и Алёшей. Юля работала артисткой в театре кукол в Ленинграде, а прежде – в Прокопьевске и у нас в Хабаровске. Саша – тот знаменитым учёным стал, профессором филологии, потом даже академиком! Но не в Горном, а в университете.

– Поэтому мой папа его и не знал, – догадалась я. – Он умер в восемьдесят девятом.

– Бедная девочка, – сказала тётя Зина. – Я тебя хорошо понимаю, я тоже очень рано лишилась родителей. Вот смотри, я тебе покажу сейчас фотографии.

Это моя мама, наверное, в девичестве деревенском, а это уже когда она меня провожала на вокзале. Я уезжала из Ленинграда девятнадцатого июня сорок первого года, в деревню к дядюшке, Тверская губерния, остановка Завидово. Дядюшка всегда встречал нас с братом Борей, а тут я уже была одна, потому что брат был в армии. Встречал на лошади, с телегой, и потом мы ехали двадцать километров в глушь, в деревню, где я встретила войну.

Никаких радио, ничего этого не было, числа двадцать пятого прискакал нарочный с районного центра с кучей повесток – и забрали всех мужиков в деревне. И дядюшку. У него семеро детей было, и я там осталась. И в Ленинград вернулась уже только в сорок девятом году. Мама умерла в сорок втором, а отец – в сорок третьем, в блокаду. Боря, брат мой, сгорел в танке в сорок третьем году.

Я назвала своего сына в честь брата.

Это я. Лет двенадцать мне тут, что ли. Это ещё в Ленинграде. А это я уже кончала школу в сорок девятом году, здесь, в Хабаровске.

Это я с соседским парнишкой – видите, сколько котят у нас? А я принимала роды у кошки. Это крёстная, тридцать девятый год. (Тётя Зина называла Катю только так – крёстная. И в письмах, которые она мне потом показала, сама Катя всегда подписывалась – крёстная.)

Вот ещё фотография крёстной. Она строгая была. Неразговорчивая. Скажет: Зина, надо идти в ванне отполоскать бельё. А я пошла не сразу, а где-то через полчаса. Прихожу – она сама полощет. Я говорю, зачем, я же пришла? Она говорит: надо было идти сразу же. Она была человеком исключительной доброты. Меня вырастила, Ксению Михайловну взяла в сорок третьем году, а меня – в сорок четвёртом.

Это я, когда окончила институт, получила распределение в Уссурийск. Я всю жизнь работала в институте, преподавала английский язык. Ушла с работы в девяносто восьмом.

Вот Ксения Михайловна, видите, какая маленькая, сгорбленная… Думаю, это пятьдесят восьмой год. Это кафедра моя, а это институтские дамы мои. Это моя свекровь, она жила под Киевом, а это мой сын Боря. Кстати, вот с таким Борей не однажды оставалась Ксения Михайловна, когда мне нужно было куда-то бежать, к врачу или что. Вернусь домой, а она мне говорит: Зиночка, Боря спокойный, как Конфуций! Это Наташа Юлина. Очень хорошенькая! Как французская актриса.

Вот Ксеня со своими мальчиками, Костиком и Алёшей. Она была очень счастливой матерью. Это Ксеня с Алёшей и крёстная в Барнауле, семьдесят третий год. Это Виктор, её муж, а это взрослый Костя. Какие у них судьбы дальше, я не знаю.

Сначала у крёстной было две комнаты в Доме геологов на Льва Толстого, и одну из них заняла Ксения Михайловна с Ксеничкой, а потом они сделали обмен, переехали на другой этаж, и у нас осталась одна комната. Вторую заняла соседка Надежда Ивановна. Ох ей и доставалось! Мы с Ксеней всё время выходили на кухню и пели арии. У меня слуха совершенно нет, но есть голос, а вот у Ксени был слух. И эта Надежда Ивановна выскакивала из своей комнаты и кричала: «Прекратите орать! У меня стёкла дрожат от вашего пения! Идите и пойте в комнате!»

Но в комнате нам не пелось. Пелось на кухне!

– Вы дружили с Ксеней?

– Очень. Она была моя ровесница, тоже с двадцать восьмого года. Купаться ходили, в кино бегали – в «Гигант» и «Совкино». Смотрели «Большой вальс», «Маскарад» раз одиннадцать видели. А на «Тарзана» мы ходили все вместе – и с крёстной, и с Ксенией Михайловной. Ксеня обожала театр музыкальной комедии. Потом она поступила в медицинский институт и после получила направление в Магдагачи, работала там в больнице. Там познакомилась с Виктором, своим будущим мужем, и он увёз её в Барнаул.

Ксения Михайловна работала довольно долго в Хабаровском спецотделении ТАСС на должности референта английского языка. На пенсию она ушла только в пятьдесят шестом году, имела медали «За победу над Японией», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Давала частные уроки – английский, французский, немецкий, музыка. Много помогала детям своим – курсировала из Хабаровска в Прокопьевск, где тогда жила Юля, позже ездила к ней же в Ленинград, на Алтай к Ксене и на Урал – к Саше.

…Мы долго смотрели те старые фотоснимки. Как странно мне было видеть лица героев моего детства! Ксения Михайловна уже совсем старенькая, седая, на всех фотоснимках она прячет руки. Лицо измождённое, уставшее, а волосы, пусть седые, всё равно вьются! Юля действительно красавица – тонкое, одухотворенное лицо. Ксения-младшая хорошенькая, но взгляд на всех фото печальный, как если бы она предвидела свою раннюю смерть.

– А про Мишу вы что-нибудь знаете? – спросила я тётю Зину. – Миша был старший брат Андрея, он сильно заболел в Ленинграде.

– Да, я помню, мне говорила крёстная. Мишу перевезли потом в лечебницу на Урале, там он и умер. Уже очень немолодым человеком. В лечебнице его все любили. Миша имел одну странность – не переносил звуки музыки. Саша навещал его, привозил конфеты в коробках. Миша любил именно конфеты в коробках, других не признавал. Ксения Михайловна взяла с Саши слово, что он не оставит брата, но сдержал ли тот слово, я сказать не могу. Мы с Сашей не были так уж близки. Он учился здесь, в Хабаровске, в пединституте. Приехал после войны, потому что не ужился со своим отцом. А потом вернулся в Свердловск. Старшего сына назвал Андреем, старшую дочь – Юлией. Потом уже появились Константин и Анна. Писательница. Я вам дам её телефон, вы ей обязательно позвоните. А дальше уже сами решите, как верно поступить. Я уверена, что вы сделаете всё правильно.

Я была благодарна тёте Зине за то, что она не стала меня упрекать в самозванстве. И, расчувствовавшись, спросила, сможет ли она показать мне могилу Ксении Михайловны. Мы улетаем завтра вечером, так, может, получится съездить утром или днём? Спросила – и зажмурилась, опасаясь получить в ответ гневную отповедь, но тётя Зина всплеснула руками:

– А ведь завтра как раз её день рождения!

«Перед самым концом пути»

Хабаровск, октябрь 2018 г.

С утра мы собрали вещи. Княжна была в духе, вчерашней печали след простыл. Я знала это её настроение – оно предвещало скорый запой. Лишь бы продержалась до дома! Ира несколько раз просилась на улицу, чтобы нарвать маме каких-то листьев для гербария, но я её не пустила. Знаю я эти листья.

– Ничего ты не знаешь, – сердилась Княжна. – Тётя Вера любит необычные деревья, а у нас таких не растёт.

– Тётя Вера скоро поедет в Сочи.

– То Сочи, а то Хабаровск.

Я предложила пойти за листьями вместе, и Княжна тут же потеряла к этой затее всякий интерес. В мыслях она уже была в Ревде или Каменске, среди соратников и утешителей. И злилась, что я увезла её в Хабаровск.

– Дурацкая поездка, – ворчала Ира, переключая каналы телевизора. – Дурацкий город. Только река нормальная.

Я понимала, что с ней происходит, и не обижалась. Прошло ровно столько времени, чтобы отравленный постоянными алкогольными вливаниями организм потребовал новой дозы уже не тихо, а во весь голос. Но только не здесь. Я, конечно, рисковала, взяв её с собой. Размякла. Хотела поблагодарить за чудесное финансовое исцеление. Послушала Владу – нашла кого слушать!

– Продержись, пожалуйста, до завтра, – попросила я.

Ира кивнула, и я видела, чего ей стоил этот кивок. Только за утро она уже высадила полпачки сигарет – к счастью, в апартаментах разрешалось курить на балконе.

Сумки свои мы собирались оставить в квартире тёти Зины. Она, уже одетая, подкрашенная, аккуратно причёсанная, ждала в прихожей. Скользнула взглядом по измученному личику Таракановой, спросила: может, дать таблетку аспирина? Ира отказалась вежливо (для Иры), а тётя Зина поджала губы: она была уж слишком наблюдательной и чувствовала недосказанность, висевшую в воздухе, как топор в курилке. Но не стала ни о чём спрашивать.

Приехал Боря. Он и взрослый был спокойный, как Конфуций, – ничему не удивлялся. Гости так гости, кладбище так кладбище. Сумки нам было велено взять с собой, так как Центральное кладбище находится по дороге в аэропорт и Боре будет нетрудно нас подвезти.

Мы ехали по уже знакомой улице Карла Маркса, Ира впереди, а мы с тётей Зиной на заднем сиденье. Тётя Зина рассказывала про Ксению Михайловну, как та учила её английскому языку, не подозревая, что это станет профессией и призванием девочки (вот и я стала учить французский только благодаря Ксеничке!).

– Зинаида Петровна, а вы помните, когда в первый раз увидели Ксению Михайловну?

– Они были с Ксеней дома, когда крёстная привезла меня. Это был сорок четвёртый год. Тогда мы все жили в одной комнате – я, крёстная, Ксения Михайловна и Ксеня. И когда у взрослых возникали какие-то серьёзные разговоры, если им нужно было что-то обсудить, они стояли у окна и говорили очень тихо, не вмешивая в эти свои проблемы ни меня, ни Ксеню. У крёстной к Ксении Михайловне было особенно трепетное отношение. Она потом долго болела, но, когда ещё могла говорить, сказала: «Меня похоронишь рядом с Ксенией Михайловной». Я думала, не получится: это ведь Центральное кладбище, у нас в городе его называют «Третий Хабаровск». Полмиллиона людей там лежит, сейчас уже только подхоранивают. И место было у Ксении Михайловны такое маленькое, меньше, чем кухня наша, ещё и дерево рядом – монгольский дуб, как на Хехцире…

Крёстная умерла в девяносто третьем году, тогда не было такой техники, как сейчас. Я сначала собиралась в могилу Ксении Михайловны поставить крёстнин гроб. А когда пришла на кладбище, то мужики-рабочие мне сказали, что смогут вырыть рядом. Дубок упирается теперь в угол оградки, а крёстная и Ксения Михайловна лежат вместе…

– Дети приезжали на похороны?

– Были все трое – Юля, Саша, Ксеня. Но мы далеко, к нам не наездишься.

Тем временем добрались до кладбища. Найти здесь Ксеничкину могилу без чужой помощи было бы невозможно: Центральное кладбище – это целый город мёртвых. С отдельными районами – могилы японских военнопленных, мусульманские захоронения, часовня жертв массовых репрессий… Деревьев, как всегда в России, изобилие, это вам не лысые протестантские кладбища. Моя мама, наверное, с ходу бы определила, где здесь бук, а где амурский бархат, но для меня это были просто деревья.

Тараканова, как всегда на кладбище, стала деловитой: купила на входе пару пластмассовых гвоздик и две живые хризантемы, с важным видом перекрестилась на купол часовни, а когда мы вышли к могилам, действительно ухоженным, не заросшим травой, попросила у тёти Зины тряпку. Втроём мы быстро справились – убрали присохшие листья, протёрли фотографии на памятниках. У Ксении могильный камень был выше: тяжёлый, отёсанный, у Кати – меньше, но тоже массивный. Солировала в уборке Ира. В конце она положила на каждую могилу живой и пластиковый цветок, и тётя Зина глянула с одобрением:

– Хороший у вас ассистент.

Оградка изнутри закрывалась на шпингалет, и, когда я хотела выйти оттуда, шпингалет заело: можно подумать, что это от сырости. А можно – иначе: Ксеничка не хотела меня отпускать.

Эпилог

Слово – только оболочка,

Плёнка, звук пустой, но в нём

Бьётся розовая точка,

Странным светится огнём.

Арсений Тарковский

Персонажу легко подарить счастливую судьбу, организовать выигрыш в лотерею или судьбоносную встречу с влиятельным и щедрым человеком. Или сделать так, чтобы он волшебным образом бросил пить, чудом вылечился от неизлечимого.

С живыми людьми такой номер не проходит.

Хотела бы я написать, что Ира по-прежнему держится, а не сидит вторую неделю кряду в Ревде. Что Андрюша полностью поправился, а Изабель прислала мне покаянный мейл с новым – выгодным! – контрактом.

Увы. Жизнь – не роман. И я не вижу смысла что-то выдумывать и приукрашивать в своих дневниках: если я чему и научилась у Ксенички Лёвшиной, так это совершенной правдивости.

В кафе на улице Сакко и Ванцетти (в детстве я считала, что это один человек по имени Сакко Иванцетти) я пришла за час до назначенной встречи с Анной, которая, в отличие от меня, настоящий писатель и настоящая внучка Ксении Лёвшиной. Здесь под шум кофеварок и тихую ненавязчивую музыку я перестану быть самозванкой, многие годы идущей по следу чужого человека, ставшего неотменимо родным. Отдам Анне все дневники Ксении Лёвшиной – они лежат под столом, в спортивной сумке. Там же – коробка с письмами и мои собственные записки, много тетрадей, много историй, которые Анна тоже может взять себе, если, конечно, захочет.

– Уезжаете? – спросил официант, глядя на мой багаж. И, не дожидаясь ответа, сказал: – Я бы тоже отсюда уехал.

Мама вернулась из Сочи довольная, загорелая, с венком лавровых листьев, свежими мандаринами и справедливым гневом: «Мало того что у них там море и горы, так у них ещё и реки есть!» Баньяна в Ботаническом саду не нашлось, зато там были тюльпаноносный лириодендрон, ликвидамбр, секвойя и вавилонская ива. Влада вчера сказала мне по скайпу, что записалась на курсы психологов. Ещё не выучилась, но уже практикует. Советует мне перестать изучать чужую жизнь и заняться своей собственной. Приглашает в гости, тем более что Пётр завтра отбывает в командировку. Возможно, я действительно приеду – не потому, что Пётр будет в командировке, и не потому, что соскучилась по Владе (хотя соскучилась). Мне хочется ещё раз навестить городской архив на улице Псковской и сделать то, на что раньше не хватало духу, – найти сведения о моей родной бабушке Ксении Витольдовне Лесовой.

Я заняла столик с видом на входную дверь в кафе: увижу Анну сразу же, как только она войдёт. Совсем скоро Анна расскажет мне, что случилось с другими героями этой истории. А я расскажу ей о том, что узнала сама.

Но ни я, ни Анна не знаем, о чём вспоминала Ксения Михайловна перед смертью, что она видела перед собой, к чему чаще всего возвращалась мыслью.

Следы на снегу Васильевского острова.

Биби-Эйбат, где нефтяные вышки, высоченные, как деревья, выкрашены масляной краской в белый, жёлтый и красный цвета, где целыми днями мутило от запаха нефти и грохота желонок.

Кружевная зима в Лозанне.

Два детских тела в одном гробу.

Суходольное лето Полтавы.

Служба в православной церкви Ловича – у прихожанок платочки вроспуск.

Шестая столбовая книга.

Перевёрнутая люлька Маши.

Профессор в красивом пальто с сиреневой подкладкой едет из Кисловодска и телеграммой требует встретить его на вокзале.

Закрытые глаза больного Миши.

Яблоневые лепестки во дворе свердловского дома – как разорванные клочки любовных писем.

Юлино фото с курорта – она вся в белом, как невеста.

Последнее письмо Андрея с фронта.

Роза, цветущая на обочине не к месту и не ко времени: здесь её никто не увидит, не восхитится, но и не сорвёт.

Человеку, пустившемуся в поиски прошлого спустя многие годы, когда всё кругом застроено новыми зданиями, когда съезжает нумерация домов, переписывается история, когда вырублены деревья и умерли близкие, не стоит рассчитывать на многое. Остаются имена, еле заметный подъём улицы или привычка солнца всходить именно в этом конце квартала. И страх, что ты не дошёл совсем немного до своей цели, потому что нужный дом находился вон там, в глубине… И что потерянная тетрадь дневников так и останется лежать в чужом письменном столе, между выцветшим гарантийным талоном на давно сломанный магнитофон и рецептом на забытое лекарство.

Что ж, я благодарна и за малое.

Анна опаздывала… И мне вдруг пришло в голову, что я могу уйти из кафе прямо сейчас, с сумкой, оставив все свои записи и Ксеничкины дневники при себе! Так страшно отдавать кому-то другому этот мир. Всю мою жизнь я отказывалась от того, что желала, не смея назвать его своим: от счастья быть свободной, от любимой работы. Я не искала по-настоящему мужчину, которого могла бы полюбить. Так ни разу и не высунула нос из тени! А вот теперь сделаю.

Сама напишу эту книгу!

Я расплатилась, оделась, я уже почти что ушла из кафе, когда меня легонько тронули за плечо.

– Мне так совестно, простите за опоздание! Тут с парковкой совсем беда, ездила кругами минут двацать!

Анна выглядела искренне расстроенной, а ещё она была совсем не похожа на Ксению Михайловну Лёвшину… И долматовского в ней ничего не было – шатенка, тёмные глаза, чуть ниже меня ростом. Наверное, пошла в другую родню.

– Закажем ещё кофе, ладно? – Анна решила, что моя попытка сбежать из кафе с воинственным лицом – это реакция на её опоздание, и теперь старалась загладить свою вину.

– Я всегда хочу кофе.

– И я! – улыбнулась Анна. – Мне иногда кажется, я живу для того, чтобы пить кофе. Может, на «ты» перейдём?

Мы провели в том кафе больше двух часов. Я рассказала Анне свою историю… и то, что готова передать ей все дневники, документы и все свои… наброски, потому что она имеет право.

Анна пролистала одну Ксеничкину тетрадь, потом другую, потом взялась за мои дневники. Делала она это очень быстро, но при этом внимательно, как давнишний покупатель альбома с марками – не пропуская ни страницы. Это продолжалось долго, у меня заболела голова. И, когда Анна задала мне вопрос, я решила, что мне это просто мерещится.

– А тебе никогда не хотелось самой написать эту книгу?

Я помотала головой, и боль отступила.

– И ведь ты её уже почти написала, – добавила внучка Ксении Михайловны, складывая дневники ровными стопками.

Анна сказала, что главная работа мною уже сделана, а с остальным она поможет. Что у неё самой сейчас совсем другие планы, в Хабаровск она приезжала скорее как родственница, хотя идея написать роман о Ксении у неё всё-таки была.

– Но идеи – такое дело, прилетают и улетают, – улыбнулась Анна. – Да я и вообще ни за что в своей жизни по-настоящему не держусь.

Она забрала с собой только конверты с локонами своих давно умерших дядюшек и жестяную коробку с письмами Андрея. И настояла на том, что оплатит счёт.

После её ухода я долго сидела с сумкой у ног, размазывая на столе одним пальцем слёзы, а другим – пятно от пролитого флэт-уайта, что было не слишком-то гигиенично. Вышла из кафе и встала как вкопанная: мир преобразился! Изменился цвет неба, зданий, голых тополей, машин, одежды прохожих. Как будто второе солнце вышло (первое сидело за толстыми ноябрьскими тучами) с каким-то особенным свечением. Всё сияло свежим цветом, светилось, празднично мерцало, пело, и всё было – счастье, и свет был – счастья, и счастье было – моё.

Вот оно, моё счастье – искать слова, вставлять в них пропущенные буквы, а соединяя слова, следить, чтобы за ними вставали живые люди, и жить в мире этих людей, важных столько же, сколько те, кто действительно рядом. Или даже важнее.

Теперь я знаю, что смогу.

Конец

Благодарности

Этот роман посвящён памяти моей бабушки Ксении Михайловны, но писала я его ещё и в память о моём отце, Александре Константиновиче Матвееве. В книге описано много действительно происходивших событий, но есть и вымышленные, так что любителям искать прототипы и сходство советую не слишком увлекаться.

Я хочу поблагодарить за помощь в работе над романом:

господина Фредерика Паулсена – учёного, путешественника, издателя и мецената, щедрая помощь которого позволила мне провести все нужные изыскания в Швейцарии,

а также:

Марину и Илью Карлиных, Сергея Косенко, Сашу Городилову, Данилу Кандаурова, Любу Титову, Людмилу Петрову, Зинаиду Любинецкую Гарсес за тёплый приём в Лозанне и Цюрихе;

Полину Козеренко и Юлию Рахаеву за «польский след»;

моих друзей из Латвии – Василия и Лену Быстровых – за розыски в архивах Риги, а ещё за дружбу, тепло и щедрость;

Ксению Хоробрых – главного для меня человека в Санкт-Петербурге;

хабаровскую журналистку Марину Литвинову и её мужа Константина – они помогли мне найти то, что я считала навеки потерянным;

семьи Онихимовских и Махининых – за дружбу и помощь;

профессора Эдуарда Емлина – за рассказы о К. К. Матвееве;

парижанок Наташу и Дашу Синичкиных – которые не оставили меня наедине с французским языком;

писательскую резиденцию в Лавиньи (Швейцария) и Софи Кандаурофф лично;

писательскую резиденцию в Хоторндене (Шотландия) и Хэмиша Робинсона лично;

Александра Каля – за чтение немецкого готического шрифта;

Наташу Зайцеву (Екатеринбург) – которая прочитала роман в рукописи и дала много ценных советов;

Наташу Зайцеву (Санкт-Петербург) – чьи рассказы о Ю. К. Матвеевой мне очень помогли;

Евгения Водолазкина – за добрые слова о моей работе и за душевную щедрость, такую редкую в сегодняшнем мире;

литературного редактора Анну Воздвиженскую – она взяла на себя самую трудную часть работы;

моего издателя Елену Шубину – не знаю, как это у нее получается, но она всегда права; спасибо за поддержку и дружбу!

моего редактора Нику Дмитриеву – за внимательное чтение, ангельское терпение, надежное дружеское плечо и вовремя сказанные слова;

бренд-менеджера «Редакции Елены Шубиной», незаменимую Татьяну Стоянову – за высочайший профессионализм и кипучую энергию: ты настоящая волшебница!

И самая большая моя благодарность – Тамаре Вячеславовне Матвеевой, моей маме, моему лучшему другу и самому главному читателю. Я никогда не стала бы писать книги, если бы не мама.

Notes

1

Наизусть (фр.).

2

На каникулы.

3

Боже мой, Юлия! Как ты безобразна! (фр.)

4

Livide (фр.) – синюшный, мертвенно-бледный;blême (фр.) – землистый.

5

Dents du Midi (фр.; букв.: «зубы полудня») – расположенная в кантоне Вале гора.

6

Угощайтесь (фр.).

7

От entre nous (фр.) – между нами.

8

Ваша мама (фр.).

9

Она испытывает трудности (фр.).

10

Синий, красный, зелёный (эст.).

11

У малышки хороший слух! (фр.)

12

Приказчики (фр.).

13

Он очень мил, твой брат (фр.).

14

Очень хорошо воспитан! (фр.)

15

Вероятно, имеется в виду École d’Ingénieurs de l’Université de Lausanne, высшее учебное заведение, основанное в 1853 г. Ныне носит название École Polytechnique Fédérale de Lausanne – Федеральная политехническая школа Лозанны.

16

Пристанище (фр.).

17

Прошедшее составное или прошедшее сложное время во французском языке.

18

Вот это да! (фр.)

19

…Она записана под именем Ксении Лёвшиной, уроженки России. Получила вид на жительство, действительный до 29 августа 1903 г., но 31 октября 1899 г. покинула Лозанну, не оставив адреса (фр.).

20

Вам, наверное, придётся продолжить ваши поиски в Магдебурге (фр.)

21

Как мило! (фр.)

22

Бедный Дрейфус! (фр.)

23

Красивая девушка (нем.).

24

Настоящей жизни (фр.).

25

Но это же акведук! Господи! (фр.)

26

Это из-за Фреда… это из-за Маргерит (фр.).

27

Это милое дитя падает от усталости. Как она работала! Всё-таки это смелая малышка (фр.).

28

Центральный гастроном в Свердловске на проспекте Ленина.

29

Бесцветная (фр.).

30

Как любовники (фр.).

31

Наши дети «едят» наши волосы (нем.).

32

Боже! Ксени! Мы забыли, что Даша может нас слышать. Это недопустимо! (фр.)

33

Пакет (фр.).

34

Что?! (фр.)

35

На месте преступления (фр.).

36

Подруга (фр.).

37

Это очень счастливая семья! (фр.)

38

Здесь: под луной (фр.).

39

Я тут, тут и останусь! (фр.)

40

Весьма натуральными (фр.).

41

Перевод Маши Лукашкиной.

42

Модест Онисимович Клер (1879–1966), сын легендарного Онисима Клера, основателя УОЛЕ, геолог и палеонтолог, выпускник швейцарского Невшательского университета, доктор естественных наук Женевского университета, преподаватель Екатеринбургского горного института, специалист в исторической геологии, гидрогеологии и палеонтологии, глава горно-геологического отдела треста «Уралплатина», основатель уральской гидрогеологической школы. В мае 1923 года был арестован по обвинению в контрреволюционных высказываниях, подрывных действиях и шпионаже в пользу Франции.

43

Владимир Константинович Фёдоров (1903–1963), советский психиатр, профессор, ученик академика И. П. Павлова, один из основных участников «Павловских сред». Занимался классификацией психических болезней по патогенетическому признаку.

Content

Анна Матвеева
Каждые сто лет. Роман с дневником

Часть первая Ксана и Ксеничка

Утопленница

Ин дер Швайц

Львиный камень

Найди пять отличий

Курская линия

Дух мой

Философия Ксенички

Нет, Марина, нет!

Александр Сергеевич не Пушкин и другие

Ольга и Шопен

Долматовы и Шаверновские

Игра в маньяка

Лелива

Неблизкие родственники

Comme tu es laide!

Семечки

Директорская дочка. Антон Деникин

Красное кольцо

Первый бал Евгении Лёвшиной

Что случилось с Ольгой

Болтава

Похороны

Дом Пащенко

Княжна Тараканова

Полтавская битва

«Галантерея-Трикотаж»

«Истории»

Сестра

Старые слёзы

Перстень и цепочка

Где варенье?

Чужие дневники

Часть вторая Изобретение велосипеда

Втёмную

Скользкий полоз

На солнце

«Сия девица отменно хороша…»

Швейцарский нож

Алек и Нюша

Женщина с мелочью

«Я жду твоих писем, солдат»

Синдром ундины

Вилла «Роза Ивановна»

Убийство стареющей куртизанки

«Немножко выпила»

Небольшие голоса, большие волосы

Выдающиеся успехи других людей

«И немножко придушил…»

Пампуш

В Зазеркалье

Бесприданницы и столовники

Ни раньше, ни позже

Славянская песня

Пётр Первый

Легко ли быть

Комета

Часть третья Пропущенные буквы

Похороны воробушка

Баклажаны ломтиками

Как писать книги

В «Москву»!

Никакой любви нет

Ксения Петербургская

Кое-какие мысли о чужих дневниках

Упразднённая улица

Начало атомной войны

Игра в горелки

Как в кино

Камни и деревья

Девушка в гостях

Папы больше нет

Дневник, притворявшийся книгой

Козни Анеты

Каватина Феррандо

Восьмой километр

Слово Княжны

Дважды постоянный

Новая жизнь

Портрет на стене

Моя сестра и подруга

Зимняя весна

Встреча с юностью

Я еду в Париж!

«Уйду гражданским браком!»

Средовый фактор

Банка с Эрнестами

Белый свет в чёрном городе

Культурный шов

Цика

Жду тебя под вязом…

Читайте мелкий шрифт

«Пока ты спишь, дерево растёт»

Голодный август, сытый сентябрь

Последний мой

Перемена судьбы

Часть четвёртая Необщий знаменатель

«Дерево гласных»

Цветок крапивы

Монохром

Underwood

Испанка

Ты должен иметь тело

Объективный дневник

Неизлечимая болезнь сирени

Не судите

Как будто бы отдых

Проездной

Царь умер, чёртик умер

Девочка Верочка

Суп чайной ложечкой

В ладу с собой

Жизнь как жизнь

Хорошая наследственность

Дом на песке

Девонский период

В пустом зале

Будьте внимательны на улице!

Ёлка

Назвать любовью

Дела семейные

Уродливая кристаллизация любви

Смешная, конечно

«Дальнейший свой путь не знаю…»

Дом геологов

Под знаменем напрасно прожитой жизни

Этюд «Под липой»

Перевод с французского

На высоком берегу Амура

«Перед самым концом пути»

Эпилог

Благодарности

Notes