Лина Бенгтсдоттер

Беатрис

Lina Bengtsdotter

Beatrice

© Lina Bengtsdotter, 2021

© Колесова Ю., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

1

Гул голосов в баре становился все громче. В голове у Чарли зашумело. Ей давно следовало бы уйти домой, но тут у нее появилась компания — неокольцованный мужчина в костюме уселся рядом и подал надежду, что вечер может закончиться так, как ей хотелось изначально.

Когда они поболтали какое-то время, мужчина, которого звали Як, спросил ее, откуда она.

— Из Стокгольма, — ответила Чарли.

— Я имею в виду — откуда родом. Мне кажется, у тебя в речи слышен диалект.

— Давненько никто не отмечал, — усмехнулась Чарли. — Я думала, уже и незаметно.

— Чуть-чуть, но заметно. Ты из Эстгётланда?

— Нет, мой диалект — скорее смесь вестгётского и вермландского. Я выросла как раз на границе.

— В каком городе?

— Это просто маленький поселок. Название тебе ничего не скажет.

— Думаю, скажет.

— Гюльспонг.

Як наморщил брови.

— Ты была права. Такого места я не знаю. Прости.

— Можешь не извиняться.

— Так расскажи мне, — попросил Як. — Расскажи о Гюльспонге!

Чарли как раз собиралась ответить, что рассказывать особо нечего, однако четыре бокала пива сделали ее неожиданно разговорчивой.

— Я жила на маленьком хуторе в сельской местности, вдали от центра.

Сделав паузу, она отпила глоток пива.

— Там стояла целая роща вишневых деревьев, была столярная мастерская и блестящее озеро.

Як улыбнулся, и сказал, что это звучит, как сказка из книг Астрид Линдгрен.

— Люккебу[1], — сказала Чарли.

— Что?

— Он так назывался — дом, где я жила. Люккебу.

— И ты была там счастлива?

— Да, — ответила Чарли. — Очень счастлива.

Где-то она читала, что никогда не поздно обзавестись счастливым детством. Наверное, именно так и следует поступать: преувеличивать все хорошее и убирать плохое, врать и приукрашивать, пока не начнешь сам во все это верить.

Як спросил, есть ли у нее братья-сестры, и Чарли подумала о детской комнате, ремонт в которой так никогда и не был закончен, о машинках, которые Бетти нарисовала на стенах, о кровати, которую предполагалось прикрепить к стене.

— Да, — ответила она. — У меня есть брат. Мы с ним тесно общаемся.

«Общались, — подумала она. — Теперь все оборвалось». Перед глазами встало лицо Юхана, тревога по поводу их возможного родства.

«Очень надеюсь, что я все же тебе не брат».

И ее ответ: «Мне казалось, ты хотел, чтобы у тебя была семья».

Юхан. В первое время после его смерти она никак не могла отключить слайд-шоу, без конца крутившееся в голове: его взгляд, когда она вышла из озера совершенно голая, кровать в мотеле, вишневое вино в Люккебу. И потом — все то, что так и не сбылось.

— У меня есть сестра, — сказал Як, — но мы почти не общаемся. Мы даже в детстве не играли вместе, хотя разница у нас всего два года. Наверное, потому что нам нравились разные занятия.

— У нас с братом все было наоборот. Мы любили одни и те же игры. Строили шалаши в лесу за домом и играли у воды.

— Так у вас был участок с выходом к морю?

Чарли кивнула. Можно и так сказать.

— А еще мы часто выплывали на середину озера в собственной маленькой лодочке, — продолжала она. — А еще у нас была лиса. Ручная, как собака.

— Да разве такое возможно? — удивился Як. — Приручить лису.

Чарли вспомнила кровавую бойню в курятнике и слова Бетти о том, что зверь всегда остается зверем.

«Они могут казаться совершенно ручными, но рано или поздно звериный инстинкт берет верх». И потом, когда катастрофа случилась: «Что я говорила? Разве я не предупреждала, что все пойдет наперекосяк? Смотри, что вышло!»

— Можно, — ответила Чарли. — Лиса у нас была смирная, как овечка.

Як придвинулся ближе к ней.

— Звучит как настоящая идиллия.

— Это и была идиллия. Жизнь как в прекрасном сне. Хочешь еще? — она кивнула на его пустой бокал.

— Да, сейчас закажу, — ответил он, поднялся и протиснулся к бару.

Чарли посмотрела ему вслед. Высокий, прекрасно сложен, однако ее заинтересовало в нем не это. В его движениях ощущалась какая-то уверенность, любопытство, когда он смотрел на нее, тонкий баланс между возможностью и сопротивлением.

— Расскажи о себе, — попросила она, когда он вернулся с пивом. — Расскажи о своей работе.

Она уже успела благополучно забыть, чем он занимается.

— Да тут рассказывать особо и нечего, — вздохнул Як. — Экономика — не больно увлекательная вещь. Собственно говоря, я мечтал стать актером, но родители считали, что это ненастоящая работа, так что… Возможно, у меня бы ничего и не вышло, но…

— Но — что?

— Иногда я жалею, что не попробовал — чего мне стоило сделать хоть одну попытку? А теперь я так и не узнаю, мое это было или не мое.

— Но ведь никогда не поздно? — заметила Чарли и тут же подумала, что говорит ерунду. Вот именно: уже поздно.

— Тогда давай выпьем, — улыбнулся Як и поднял бокал. — Выпьем за то, что никогда не поздно.

— И все же жаль, — вздохнула Чарли. — Грустно, когда родители ограничивают своих детей.

— Твои тоже так делали?

— Нет, вовсе нет. Мама всегда говорила, что я могу стать, кем захочу — только не танцовщицей.

— И кем же ты стала?

— Танцовщицей, — ответила Чарли. — Я стала танцовщицей.

Часы показывали без четверти час. Бар закрывался.

— Что будем делать? — спросила Чарли.

— Я… женат, — пробормотал Як. — Сожалею, если я…

— Никаких проблем, — ответила Чарли, пытаясь скрыть разочарование. Она почувствовала себя обманутой. Почему он не носит кольцо? Если не хочешь, чтобы с тобой флиртовали женщины, рядом с которыми ты совершенно добровольно сел, то надо, по крайней мере, носить кольцо.

— Подожди, — заговорил Як, когда она поднялась. — Я хотел сказать — мы могли бы…

— Мне надо домой, — ответила Чарли. — Завтра на работу.

— Танцевать?

— Что?

— Я спросил — тебе завтра танцевать?

— Да.

— Я мог бы тебя немного проводить.

— Сама дойду.

— Я могу пройти с тобой часть дороги, если не возражаешь.

Она пожала плечами. До ее квартиры отсюда метров пятьсот — он может пройти с ней этот участок, если для него это так важно.

Середина апреля. От запаха гравия и сухого асфальта Чарли почувствовала себя свободной и счастливой, но все же ей сделалось немного грустно. Хорошо бы весна не кончалась, и ей не пришлось бы выслушивать разговоры о планах коллег на отпуск, испытывать чувство пустоты, которое всегда подкатывало, когда у нее появлялось свободное время.

— Вот здесь я и живу, — сказала она, когда они подошли к ее подъезду. — Спасибо за приятный вечер.

— Тебе спасибо, — проговорил Як. — С тобой интересно поговорить. Ты… не такая, как все.

«Надеюсь, что ты более традиционен», — подумала Чарли, видя, что он весь в сомнениях.

— Я мог бы подняться с тобой наверх, — продолжал он. — Я… строго говоря, я не из тех, кто так поступает, но…

«Знаю-знаю, — подумала Чарли, когда они поднимались по лестнице. — Каждый считает, что он не из таких, а между тем вас чертовски много».

Не попав в замочную скважину, она оставила ключом на двери выбоину. Скоро и эта дверь будет выглядеть так же, как в ее предыдущей квартире — словно кто-то пытался взломать замок.

— Как красиво! — воскликнул Як, когда они вошли. Он поднял глаза к потолку, словно пытаясь измерить его высоту.

Квартиру в районе Эстермальм Чарли купила на отцовское наследство. Поначалу она не хотела брать деньги Рикарда Мильда, но потом настойчивый адвокат уговорил ее проглотить гордость — в противном случае все ушло бы другим его детям и вдове. В тот момент Чарли подумала о гигантском доме своей единокровной сестры на Юрсхольме и решила, что примет то, что ей положено по закону.

Вложить деньги в новую квартиру ей посоветовал Андерс. Поначалу она сопротивлялась. Она вполне довольна своей берлогой. Но Андерс ответил, что он не это имел в виду, просто следовало бы подумать о будущем, и даже если ей все равно, то квартирка побольше может пригодиться, если ей когда-нибудь придет в голову обзавестись семьей.

— Мне такое в голову не придет, — буркнула в ответ Чарли.

Но потом все же стала ходить с Андерсом на показы квартир, когда он подыскивал себе жилье после развода. И при виде этой мансарды с Чарли что-то случилось. То ли ее очаровали камин и потолочные балки, то ли большой балкон, на котором у нее всякий раз начинало щекотать в животе, стоило посмотреть вниз. Стоя там, она услышала, как одна из потенциальных покупательниц шепнула на ухо своему спутнику — дескать, предыдущий владелец повесился в этой квартире. После показа Андерс заявил, что это всего лишь прием, чтобы отпугнуть других покупателей. Чего только люди не придумают, лишь бы сбить цену.

А вот для Чарли же все это имело противоположный эффект. В знаки свыше она не верила, однако разговоры о повесившемся хозяине заставили ее еще больше полюбить эту квартиру. Она вспомнила, как Бетти рассказывала о Люккебу — как ей удалось купить хутор по дешевке после самоубийства предыдущего хозяина. «Что одному горе, то другому выгода…»

Неделю спустя Чарли выиграла аукцион, и квартира на улице Грев-Турегатан теперь принадлежала ей.

— Какая картина! — воскликнул Як, указывая на полотно, висевшее в коридоре. — Кто это нарисовал?

— Сюзанна, — ответила Чарли. — Сюзанна Сандер. Моя подруга. Она пока… не прославилась.

— Думаю, у нее все впереди, — сказала Як и подошел ближе. — Восхитительно прописаны детали.

Чарли кивнула и подумала о том, как она обрадовалась, когда Сюзанна подарила ей эту картину. В картине ей нравилось все — бурлящая черная вода, цветущая роща вишневых деревьев, а особенно старый красный деревянный дом, женщина в платье и деревянных башмаках на крыльце, девочка у нее на руках. Это мама с дочкой. Она и Бетти.

— Твоя подруга действительно очень талантлива, — продолжал Як. — Мне нравятся контрасты. Тьма и свет, глубина и поверхность. Словно два времени года.

Он указал в правый угол картины, выписанный в более приглушенных тонах.

— Эти одеты по-осеннему, — добавил он, имея в виду спины двух фигур — мужчины и мальчика. Маттиас и Юхан.

Чарли подумала про себя, что Як пропустил самую трагическую часть картины — двух детей слева от дома, новорожденную девочку и мальчика чуть постарше рядом с ней, оба с закрытыми глазами. Поначалу она и сама их не заметила, потому что их одежда сливалась с цветами и травой вокруг. Нужно было смотреть очень внимательно, чтобы разглядеть их лица и очертания.

— Хочешь пива? — спросила Чарли, поворачиваясь к Яку.

Тот кивнул.

— А я и не подозревал, что танцевальная профессия так… так хорошо оплачивается, — произнес он, когда они вошли в просторную, недавно отремонтированную кухню.

Чарли не ответила. Она остановилась, обернулась, одним рывком сорвала с себя джемпер и поцеловала Яка.

— Как ты хочешь? — прошептал он, когда она потянула его за собой в гостиную. Споткнувшись, они упали на толстый ковер.

— Тебе так нравится? — спросил он, когда они стянули с себя одежду, и он начал целовать ее бедра.

Ей было щекотно, однако Чарли все же прошептала в ответ «да» в надежде, что он скорее перейдет к делу. Запустив пальцы ему в волосы, она спустилась ниже, чтобы ускорить процесс.

— Ты так торопишься, — пробормотал он. — Ты такая страстная.

2

Когда все закончилось, Чарли выскользнула из объятий Яка. Как всего полчаса назад она желала быть рядом с ним, так сейчас хотела, чтобы он поскорее исчез. «Однако Як, похоже, не из тех, кто умеет угадывать чужие желания», — подумала она, когда он снова обнял ее.

— Ты недавно здесь живешь, да? — спросил он.

— Да, а что?

— Мне просто показалось, что у тебя нет занавесок. И вещей довольно мало.

— Я не люблю занавесок и барахла, — ответила она и вспомнила любимое высказывание Бетти.

«Я не путешествую с тяжелой поклажей. Лечу вперед налегке».

Но в конце концов поклажа Бетти оказалась такой тяжелой, что утянула ее на дно.

— Может быть, уже пойдешь домой? — спросила Чарли, сняв его руку со своей груди.

— Ты шутишь? — переспросил Як и сел.

— Нет. Мне завтра на работу, а ты вроде… женат?

— Моя жена в отъезде. Я никуда не тороплюсь. Но — о’кей. Конечно, я уйду, если ты так хочешь.

— Да я тебя не выгоняю, — ответила Чарли. — Можешь заночевать на диване.

— Ты это серьезно?

Чарли подумала, что в этом-то и состоит проблема, когда приводишь мужиков к себе домой — момент, когда они уходят, вне твоего контроля.

— Я предпочитаю спать одна, — проговорила она. — Ничего личного.

— Ощущается как очень личное.

Як поднялся и принялся резкими агрессивными движениями собирать одежду.

— Хочешь узнать, что я думаю? — спросил он, стоя уже одетый.

Чарли подумала, что все равно это услышит, захочет она этого или нет.

— Не верю, что твоя жизнь была такой потрясающей. Ты… такое ощущение, что ты человек травмированный.

— Не слишком ли поспешные выводы на основании того, что я предпочитаю спать одна? — проговорила она, садясь.

— Не только это. В тебе что-то не так. Что-то не сходится. Просто я это чувствую.

Чарли снова откинулась на ковер и закрыла глаза. Вот ведь повезло — заполучить к себе домой обидчивого доморощенного психолога. Сама она не размышляла особо над тем, что не может спать вместе с другими людьми. В те краткие периоды, когда у нее бывали отношения, она изо всех сил старалась избегать ночевок друг у друга, поскольку ей тяжело давалось лежать всю ночь без сна.

Чарли вспомнила вечеринки в Люккебу — как Бетти засыпала где попало, и ее было потом не добудиться, вспомнила, как просыпалась в своей детской комнатке, ощущая над собой запах перегара.

«Ты спишь? Спишь, моя девочка?»

— Ты ошибаешься, — крикнула Чарли вслед Яку, когда он направился в прихожую. — Я не более травмирована, чем кто-нибудь другой.

— Я тебе не верю, — сказал он и добавил, прежде чем захлопнуть за собой входную дверь: — И ни капли не верю в то, что ты танцовщица.

Сара

— Не понимаю, почему мне надо ехать в это место, — сказала я и обернулась к Рите. Она сидела слишком близко к рулю, и двигатель у нее прокручивался на холостом ходу каждый раз, когда она переключала передачу.

— Меня пугает, что ты даже этого не понимаешь, — вздохнула Рита. — Ты хоть осознаешь, какая ты была в последний год?

Я не ответила.

— Как дикий зверь, — продолжала Рита. — Как психопатка. И чему тут ухмыляться? Я едва успевала работать из-за всех этих бесконечных звонков и организационных вопросов по поводу тебя. У меня тоже есть своя жизнь, о семье надо думать. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я кивнула, хотя не понимала. По части семьи у Риты есть только странный приходящий друг, с которым она все равно, похоже, почти никогда не встречается. Мы с ней ближайшие родственницы, и после всего, что случилось, жестоко говорить такие слова мне, собственной племяннице. Кто из нас на самом деле психопатка?

— Во всем виновата не только я, — возразила я.

— Перестань сваливать на других, — буркнула Рита. — Ты сама поставила себя в эту ситуацию. Разве нет? — продолжала она, когда я подняла глаза к небу.

Я подумала, как много в этой ситуации такого, что от меня нисколько не зависело. Не моя вина, что папа умер, что мама не возвращается домой и что Рита не предложила мне переехать к ней.

— Открой бардачок, — сказала Рита.

Я подчинилась.

— Достань сигареты.

Я стала рыться среди упаковок с пластырями и книжечками инструкций, но сигарет не нашла.

— Проклятье, — выругалась Рита. — Опять этот гад забрал мои сигареты. Вот поэтому с ним невозможно жить. Он не понимает, где его вещи, а где мои.

— У меня есть свои, — ответила я.

Мы припарковались в месте остановки для отдыха.

— Тебе не холодно? — спросила Рита, указывая на мой джемпер, закрывавший живот только до половины. Она пыталась уговорить меня надеть что-нибудь другое — что угодно, лишь бы я не смахивала на жрицу любви, но в этом новом месте меня должны принять такой, какая я есть.

— Ты же не в отпуск едешь, — продолжала Рита.

Я ответила, что я в курсе. Но потом мне вспомнились все папины грандиозные планы на лето. Он охотно рассказывал о том, как повезет меня туда, где пляжи с белым песком и пальмы, кокосовые орехи и кристально чистая вода. Я давно уже не верила, что мы с ним куда-нибудь поедем, но мне все равно нравилось его слушать. Он рассказывал с таким чувством — начинало казаться, что я и вправду там побывала. «Мы с тобой сидим под пальмой. Я пью холодное пиво, а ты… что-нибудь другое. Белый песок, бирюзовая вода — и ни единой души, сколько хватает глаз».

— Дом я буду продавать, — сказала Рита, загасив окурок. — Да, нет никаких причин, чтобы этого не делать. Наверняка найдется какой-нибудь норвежец или немец, готовый дорого за него заплатить. Но поначалу мне придется убрать все старье, а это займет немало времени, учитывая, сколько он всего накопил.

Я увидела перед собой, как Рита и ее друзья будут выкидывать все из дома, как будут смеяться над старыми рождественскими занавесками, годами висевшими на кухне, возмущаться по поводу запаха мочи в туалете и поднимать глаза к небу по поводу всего того барахла, которое папа отказывался выбрасывать. «Как же можно так жить, черт подери?» От этих мыслей меня пробирала злость.

— Под конец он и вовсе собирал все подряд, как хомяк, — сказала Рита.

— Просто ему трудно было расставаться с вещами, — ответила я и подумала о банках с пробками от бутылок, сломанными зажигалками и старыми монетами.

— Вот именно, — ответила Рита и поджала губы. — И теперь мне придется всем этим заниматься.

— Сожалею, что он так тебе все подпортил тем, что умер.

— Я не то имела в виду, — ответила Рита.

Я сказала, что хочу вернуться домой, хочу жить сама. Но Рита ответила, что так нельзя. Я не могу продолжать жить, как Пеппи Длинныйчулок. Кто-то должен обо мне позаботиться.

Почему?

По двум причинам. Первое: я веду себя деструктивно. Второе: у меня нет саквояжа с золотыми монетами.

3

Чарли проснулась до того, как прозвенел будильник, и обнаружила, что лежит голая на диване, прикрывшись только тонким одеялом. Горло першило, во рту пересохло. Она поднялась, натянула джемпер, валявшийся на полу, и пошла в кухню.

На полочке над вытяжкой лежал алкометр. Чарли подула в него и испытала большое облегчение, увидев показания «ноль-ноль». Несколько месяцев назад ее остановили для проверки наутро после посещения бара — просто везение, что ей удалось выкарабкаться из той ситуации. Больше она не собиралась рисковать.

Чарли взяла баночку с сертралином и проглотила четыре таблетки, запив большим глотком воды. Полтора года назад она удвоила дозу, перейдя со ста миллиграммов на двести, и внешний мир отодвинулся еще дальше. Врач, прописывавший ей рецепт, сказал, что это максимальная доза. Если и это не поможет, то…

Она не спросила: «То — что?», ибо знала, какие применяются методы, когда лекарства не помогают.

После увеличения дозы побочные эффекты заметно усилились. Она потела, страдала бессонницей и замечала у себя ухудшение памяти, но со всем этим она готова была мириться, только бы избавиться от страха.

В холодильнике стоял питьевой йогурт, который она заставила себя выпить, чтобы справиться с тошнотой. Только ощутив странное послевкусие, она взглянула на срок годности и обнаружила, что он вышел еще неделю назад.

Пятнадцать минут спустя она стояла в лифте, направляясь в гараж, и невольно думала, насколько легче все же становится жизнь, когда у тебя есть деньги. Ей, по крайней мере, не приходится искать парковочные места, кружа по забитым улицам или очищать ветровое стекло зимой. Удовлетворение оттого, что имеешь больше, чем тебе нужно, возникало от таких мелких деталей.

— Чарлин!

«Проклятье!» — подумала Чарли, услышав за спиной резкий голос. Она обернулась к соседке. Несмотря на весну, Доротея была одета в шубу до пят.

— Если ты о макулатуре, которую я выставила у своей двери, то ее уже там нет, — сказала Чарли.

— Речь не об этом.

— Мы можем поговорить позднее? — спросила Чарли. — Я спешу на работу.

— Тот факт, что ты… приводишь сюда по ночам посторонних мужчин, — продолжала Доротея. — Многие в нашем товариществе собственников жилья считают это проблемой.

Чарли похолодела, потом ей стало жарко. Она Бетти. Неважно, что декорации другие. Она Бетти, а Доротея — косые взгляды, которые на них бросали в поселке, визиты из школы, выкрики обманутых жен.

«Нам на них наплевать, солнышко. Мы их не видим и не слышим. Выше нос и смотри прямо перед собой».

— В каком смысле? — спросила Чарли, глядя в глаза Доротее. — В каком смысле это проблема?

— Думаю, ты и сама понимаешь, — ответила Доротея. — Мы не чувствуем себя в безопасности, когда ночью в парадной кто-то бегает, когда случайные люди знают код от домофона.

— Откуда вы знаете, что это случайные люди, а не мои друзья?

— Не знаю, что ты сама думаешь, Чарлин, но мне представляется, что все это совершенно неприлично. Пожалуй, предпочтительнее, если ты будешь общаться со своими друзьями в дневное время. Здесь я выражаюсь от имени всего товарищества.

— Может быть, тогда ты передашь от меня привет всем в товариществе? — проговорила Чарли.

Доротея кивнула.

— Я приглашаю к себе домой кого хочу и когда хочу. И меня не интересует, что думают обо мне люди, которых я не знаю. Мне наплевать. Ты не могла бы им всем это передать?

— Ты сможешь сама поговорить с ними на следующем собрании.

— Я не смогу прийти, — ответила Чарли. — Я занята.

— Откуда ты можешь это знать? Мы ведь даже пока не определились с датой.

Чарли вспомнилось прошлое собрание — многочасовые дискуссии о велосипедах в подвале, кодах от домофонов и небрежной уборке в подъездах. Кричащие дети во дворе, подозрительные незнакомцы, шастающие по лестницам, и живая изгородь, которую не поливали надлежащим образом.

— Все должны ходить на собрания, Чарлин, мы небольшое товарищество, которое…

— Это закон? — спросила Чарли. — Что все должны ходить на собрания?

Доротея бросила на нее полный презрения взгляд и заявила, что в этом товариществе все ходят на собрания — так было всегда. Затем она развернулась и быстро зашагала к своей машине.

Чарли снова подумала о Бетти.

«Нас это не трогает. Мы не слышим, не видим. Выше подбородок!»

Чарли замечала косые взгляды и слышала шепотки. Иногда ей казалось, что она даже читает мысли — о том, что дочь вырастет такой же сумасшедшей, как и ее мать.

Чарли пыталась убедить Бетти стать более похожей на других матерей — таких, кто не приглашает на буйные вечеринки массу незнакомых людей. Это может плохо кончиться. Но Бетти только смеялась в ответ. Она искренне не понимала, как у нее мог родиться такой критично настроенный и подозрительный ребенок.

А потом, когда деньги и выпивка кончались и подстегнутая веселость Бетти сменялась периодом мрачного уныния — лежанием на диване и смотрением в потолок, — она звала к себе Чарли и признавалась, что надо было ее послушать. Ей следовало прислушаться к ее словам, потому что Чарли — самый мудрый человек в мире, а Бетти идиотка. «Очень жаль, Чарлин, но твоя мама полная идиотка».

Доротея проехала мимо, надавила на педаль газа и бросила на Чарли последний взгляд.

Чарли улыбнулась. «У меня иммунитет, — подумала она. — Мне плевать». И снова промелькнуло это чувство — крошечная искорка благодарности за то, что она дочь Бетти Лагер.

4

Машина выглядела так, словно в ней кто-то жил. Бумажные стаканчики, футболки и письма, все вперемешку. Почему она не может навести порядок? Почему такие простые действия, которые другие выполняют автоматически, вызывают у нее затруднения?

Только выехав из гаража, Чарли вспомнила, что обещала подхватить Андерса. Он живет всего в двух кварталах от нее, а машина у него в ремонте.

Пока она ждала у его подъезда, оттуда вышла семья — мама, папа и девочка лет трех. Второй ребенок, совсем маленький, висел у мамы в рюкзачке. Чарли посмотрела им вслед. Каково это — жить вот так? Создавать крошечные копии себя? Ходить на занятия по балету, родительские собрания и семейные ужины? Могло ли так получиться и у нее с Юханом, если бы…?

«Не приукрашивай, — шептала у нее в голове Бетти. — Гармоничные отношения — это не для нас, к тому же все это все равно всегда кончается полным развалом. Так или иначе — все всегда кончается плохо».

Но вот они идут, удаляясь по улице: мама, папа и дети, и Чарли вдруг ощутила внезапную грусть, что жизнь — или что там еще — настолько травмировала ее, что она не в состоянии ощущать счастье или хотя бы защищенность вместе с другим человеком. Неважно, какое это счастье — вымышленное, фальшивое или недолговечное. Ей хотелось поверить в него, хотя бы на время.

— Уютненько у тебя тут, — усмехнулся Андерс, поднимая с пола коричневую банановую кожуру. — Как у тебя хватает сил так жить?

— У меня не хватает сил.

— Тогда почему ты не наведешь порядок? Ведь можно просто убрать все.

— Я все время убираю, — ответила Чарли. — По крайней мере, иногда, но тут же все снова становится, как было. И дома то же самое. Просто не понимаю, как людям удается поддерживать вокруг себя чистоту.

— Можно, скажем, каждый раз класть вещи на место, — произнес Андерс таким тоном, словно это было проще простого. — Тебе следовало бы сдать машину на химчистку салона. Я знаю одно местечко, где…

— В другой раз, — буркнула Чарли. — Сейчас слишком много всего.

— А мне казалось, что у нас затишье.

— Дело не только в работе, — вздохнула Чарли.

— Не в работе? Я что-то пропустил? Ты с кем-то познакомилась?

— Да прекрати издеваться.

— Я вовсе не издеваюсь. Наоборот, завидую.

— Чему?

— Что ты всегда так легко находишь себе компанию.

— Ты бы тоже так мог, если бы немного напрягся.

— Да нет, как вообще с кем-нибудь познакомиться? — спросил Андерс. — Я ведь все время работаю или сижу с Сэмом, а то, что предлагается, когда выходишь в свет и пытаешься… Как найти того, кто одинок, и чтобы еще и возникло взаимное притяжение? А что? — он обернулся к Чарли, которая при этих его словах рассмеялась. — Что тут такого веселого?

— Просто ты рассуждаешь как старый старик — «взаимное притяжение».

— Так какие у тебя предложения? В смысле — как найти того, с кем можно было бы устроить жизнь?

— Ты что, шутишь? — воскликнула Чарли. — Да я в жизни не встречала ни одного человека, с которым можно было бы устроить жизнь! Но меня это вполне устраивает.

Тут она вспомнила прошлую ночь, и на нее накатила теплая волна. Все получилось очень неплохо, когда Як прекратил болтать и занялся делом. Если бы он не обиделся и не полез со своими обвинениями, она с удовольствием встретилась бы с ним еще раз.

Прямо перед ними вывернула на дорогу машина.

— Да брось! — сказал Андерс, когда Чарли нажала на гудок. — Имеет право — он на главной дороге.

— Обязательно так бросаться другим под колеса только потому, что у тебя есть на это право?

— Нет, но необязательно быть такой агрессивной. Переход! — добавил он и указал на даму с собачкой, ступившую на проезжую часть.

— Вижу, — буркнула Чарли.

— Почему ты в таком стрессе?

— Я не в стрессе.

— Воспользуйся случаем и расслабься, пока мы в кои-то веки раз не ведем следствие.

— Я совершенно спокойна, — ответила Чарли и подумала о том, как ей всегда не по себе, когда она не занята под завязку. Вчерашний день они провели у судмедэкспертов, слушая рассказ о последних достижениях техники, а сегодня, если не всплывет какое-нибудь срочное дело, будут заниматься тем, что Чалле называет самообразованием. Чарли наметила себе погрузиться в последние международные исследования в области создания профиля злоумышленника — чтобы хоть чем-то заняться и перестать бродить из угла в угол.

Подойдя к входу в Национальный оперативный отдел, Чарли и Андерс приложили карточки к считывателю. Чарли проработала в НОО четыре года и оставалась самым молодым следователем в команде, состоявшей из лучших профи страны. Тем не менее, она никогда не испытывала того чувства, о котором часто говорят — что ничего на самом деле не умеешь и тебя вот-вот выведут на чистую воду. В ее случае дело обстояло, скорее, наоборот. Ее поражали недалекость коллег и их пробелы в знаниях. Чалле был ее начальником, но его она уважала не за это. Он мыслил быстро и держался строго, но ей это нравилось, потому что его настроение и реакции легко удавалось предсказать. К тому же она была благодарна ему за то, что он поручает ей все более ответственные задания и показывает, что верит в нее — хотя она не раз давала ему повод усомниться в ней.

До утреннего совещания оставалось пятнадцать минут. Чарли начала просматривать в интернете сайты крупнейших газет, а затем перешла на местную вестгётскую, на которую оформила подписку. Если раньше она избегала всего, связанного с Гюльспонгом, то теперь следила за всем, что там происходило — начиная от того, что местная футбольная команда поднялась из пятой лиги в четвертую, до крестьянина, ставшего ювелиром, и мелких краж велосипедов и лодочных моторов.

Кристина накрывала кофе в зале заседаний.

— Какая прекрасная погода! — заметила она, откинув занавеску. — В воздухе уже ощущается весна.

— Да, это здорово, — ответила Чарли.

Взяв чашку, Чарли налила себе воды из графина, стоявшего на столе. Ни для кого не было тайной, что они с Кристиной не очень ладят, но с годами Чарли научилась беседовать с ней о погоде, чтобы не тратить энергию на бессмысленные споры. По большей части это срабатывало.

Вошел Хенрик, потом Андерс, Чалле и остальные члены группы.

У них появился новый коллега — Грегер Винсент. Он пришел из Отдела тяжких преступлений и проработал в НОО всего несколько недель. Им еще не приходилось вести вместе расследование, но Чарли ожидала этого с приятным чувством — у Грегера была хорошая репутация, и к тому же он умел рассмешить. Сейчас он уселся за стол в зале заседаний в белой рубашке, на которой красовалось пятно от кофе — по поводу чего Кристина, направлявшаяся к двери, естественно, отпустила комментарий.

— Тут уж ничего не поделаешь, — пожал плечами Грегер.

Чарли улыбнулась ему. Ей нравились люди, не помешанные на том, как они выглядят. Грегер улыбнулся ей в ответ и поднял чашку с кофе, словно поднимая тост.

В зал заседаний заглядывало солнце. Совещание проходило весело и расслабленно, но Чарли, как всегда, не могла дождаться окончания. Она по-прежнему не привыкла к пустопорожним словам и бесцельным разговорам. Когда заговорили о планах на отпуск, она взяла с блюда вторую булочку и погрузилась в свои мысли.

— А ты, Чарли? — внезапно спросил Чалле.

— Не знаю, — ответила Чарли. — Наверное, поеду в свой дом в Вестергётланде. А что? — спросила она, когда остальные рассмеялись.

— Мы говорили о том, чем будем заниматься сегодня, — уточнил Чалле. — Про самообразование.

— А, вот что… Я подумала… короче, вышли новые немецкие исследования по составлению профиля злоумышленника. Я хочу об этом почитать.

— Отлично, — кивнул Чалле. — Может быть, поделишься потом с группой, если найдешь что-нибудь интересное?

Чарли кивнула.

Грегер вышел из зала перед Чарли. В его походке угадывалась некоторая небрежность, словно он еще оставался мальчиком — хотя Грегеру Винсенту недавно стукнуло сорок. Так бывает с некоторыми людьми, в них остается нечто детское, независимо от возраста, в то время как другие — например, она сама — буквально рождаются старыми. По крайней мере, так говорила Бетти. «У меня самая старая дочь на свете».

5

Первое, что сделала Чарли, придя с работы домой, — это разожгла камин. С точки зрения тепла в этом не было необходимости, но ей нравилось сидеть и смотреть на огонь, слушая потрескивание березовых поленьев. Она надеялась, что это поможет справиться с тем чувством неприкаянности, которое в течение дня только нарастало. Наверное, стоит почитать. Чарли сходила и принесла книгу, лежавшую у нее на ночном столике. Это было «Наследство» — она полюбила книгу уже с первых страниц, но сейчас даже зачаровывающее повествование Вигдис Йорт не могло унести ее прочь от реальности. Может быть, немного прогуляться по городу? Всего лишь кружок, и снова домой. Как-никак, вечер пятницы.

Она начала пролистывать список контактов в телефоне. В списке значилось немало мужских имен, к которым требовалось пояснение. Тим, парень с гитарой, бармен Адам, Лудде Й. — каждое могло вызвать осложнения, или же, возможно, прошло уже слишком много времени.

Отчаявшись, она послала эсэмэску Андерсу:

«По пиву?»

Буквально через несколько секунд пришел ответ с фотографией накрытого стола. «Может быть, попозже».

Вздохнув, Чарли решила, что пойдет одна. Андерс еще несколько часов не сможет оторваться от своего званого ужина, да и не факт, что у него останутся силы куда-то идти.

Из всего того, что Чарли обычно обещала самой себе, обещание не пить в одиночестве оказывалось всегда самым трудным. Где-то она прочла: чтобы не стать алкоголиком, надо стараться не пить в одиночку, но в этом-то как раз и загвоздка. Иногда ее останавливал страх, что она впадет в зависимость и ей придется завязать совсем, прожить остаток жизни трезвенницей… Возникали большие сомнения, что тогда у нее хватит сил жить.

Десять минут спустя Чарли вышла из квартиры и поспешила прочь мимо двери Доротеи.

Пройдя наобум несколько кварталов, девушка услышала громкую музыку, доносившуюся из боковой улочки. Звук раздавался из подвального помещения. Остановившись возле двух женщин лет тридцати, куривших на улице, Чарли спросила, бар ли там.

Одна из женщин ответила, что это действительно бар, и не какой-нибудь — там подают самое дешевое пиво во всем Стокгольме, хотя он и расположен в квартале Эстермальм.

Чарли спустилась вниз по лестнице и оказалась под низкими сводчатыми потолками, где воздух казался влажным. Усевшись на высокий барный стул, она заказала большой бокал крепкого пива.

Сара

— Ты заметила, как тут красиво? — спросила Рита, когда мы заехали на парковку перед гигантским зданием из красного кирпича. — Выглядит, как настоящий замок. И не подумаешь, что тут когда-то находился дурдом.

Мы пошли по гравиевой дорожке. Сад вокруг здания оказался таким большим, что я не видела, где он кончается. Вокруг были тщательно подметенные аллеи, кусты, подстриженные в виде геометрических форм, деревья и скамейки.

— Почему ты остановилась? — удивилась Рита.

— Что это? — спросила я, указывая пальцем.

— Статуя, — вздохнула Рита. — Статуя ангела.

— Вижу, но почему он без головы?

— Отвалилась, наверное, — проговорила Рита. — Почему ты все время цепляешься к мелочам?

— Это богиня Ника, — произнес чей-то голос, и из-за куста появилась девочка. Она была одета так же легко, как я. — И у нее нет не только головы, — продолжала она, — а еще рук и ступней. Но крылья у нее есть, хотя что толку уметь летать, если не знаешь, куда летишь?

Когда мы вошли в высокие двери, нас встретила женщина, которая сперва поздоровалась со мной, а потом с Ритой. Она представилась как Марианна — заведующая. Она выразила уверенность, что мне у них понравится, и попросила нас последовать за ней по длинному коридору с каменными плитами на полу.

В кабинете Марианны я заметила в углу за письменным столом маленькую собачку. Внезапно она поднялась и подошла ко мне. Она не походила ни на одну собаку, какую я видела раньше. Казалось, ее собрали из неподходящих друг к другу частей: зубы в нижней челюсти были великоваты, уши торчали.

Я довольно быстро устала слушать, как Марианна нудит про всякие правила, дни посещений, запреты и расписание, которое надо соблюдать.

Рита слушала ее не менее рассеянно, чем я. Наверное, мечтала о том моменте, когда можно будет выйти на улицу, выкурить сигаретку и вернуться к тому мужчине, который не понимает разницы между ее вещами и своими.

Марианна ненадолго вышла, а, вернувшись, протянула мне ночную рубашку, халат и пару плоских белых тапок. В «Чудном мгновении» полы холодные, объяснила она, а халат надо надевать на завтрак, если нет другой одежды. Нельзя выходить в столовую в ночной рубашке или нижнем белье.

— А еще вот это тоже, — продолжала она и протянула мне блокнот с твердой обложкой. На обложке я увидела фотографию — солнце над цветущим лугом. Я спросила, зачем мне это, и Марианна объяснила — чтобы записывать, у каждой девушки в «Чудном мгновении» есть такой блокнот. Потом она спросила, есть ли у меня вопросы.

— Мне интересно, — проговорила я, указывая на собаку в углу, — что это за порода?

— Это помесь, — ответила Марианна. — Думаю, в ней есть кровь карликового пинчера и чихуа-хуа, но точно не знаю. Я нашла ее в Испании, — продолжала она. — Видели бы вы ее тогда — вся такая тощая, блохастая. Но я так заявила мужу: без этой собаки я домой не поеду. И вот она теперь с нами, наша Пикколо, мой курортный роман. История со счастливым концом.

Когда Рита уехала, Марианна проводила меня в мою комнату. Мы долго шли по коридору с каменным полом. Стены украшали черно-белые фотографии людей в странных шляпах с грустными глазами. На мгновение я остановилась, чтобы прочесть подпись под фотографией, изображавшей четырех женщин, сидящих на скамейке — все они держали в руках какое-нибудь рукоделие.

«Пациентки второго отделения заняты вышивкой на весенней прогулке».

— Необычные фото, правда? — улыбнулась Марианна.

— А что у них за странные шляпы?

— Гибернальные шляпы.

— Что?

— Гибернал — это такое лекарство, которым раньше лечили психозы, а от него пациенты становились чувствительны к солнечному свету. Шляпы защищали кожу.

В коридоре появились мужчина и женщина. Они подошли к нам.

— Это Эмилия, моя ассистентка, а это Франс, он психолог, — представила их Марианна. — Поздоровайтесь с Сарой.

Они поздоровались со мной за руку. Я уже устала от всех этих новых людей, и только мечтала пойти и лечь в какой-нибудь комнате.

— Вот здесь, — сказала Марианна и постучала в дверь, одновременно открыв ее. — Лу, познакомься со своей новой соседкой по комнате. Но почему же ты не оделась? — продолжала она, и хриплый голос ответил ей, что она очень даже оделась и полностью готова.

Марианна вздохнула и пригласила меня войти. Комната оказалась довольно маленькая: вдоль одной стены деревянная двухэтажная кровать, с другой — длинный письменный стол с двумя стульями. С верхнего этажа кровати за каждым нашим движением следила та, которую звали Лу.

— Это Сара Ларссон, — сказала Марианна. — Новая девочка, о которой я тебе говорила.

— Ты не говорила ни о какой новой девочке, — заявила Лу. Она села и закинула одну тонкую ногу на другую.

— Да нет же, говорила, — ответила Марианна. — Думаю, вам с ней пора познакомиться поближе. Устрой Саре небольшую экскурсию по «Чудному мгновению». Покажи ей сад, новые ящики в теплице и…

— Спокуха, — буркнула Лу. — Я ей все покажу.

— Как бишь там тебя зовут? — спросила Лу, когда Марианна ушла.

— Сара.

— Сара-Сара-Сара, — вздохнула она. — Так зовут почти всех.

Она зевнула и потянулась, протянув руки к потолку.

— Лу Луна Мун — вот как меня зовут, — продолжала она. — Такое у меня полное имя. Это потому, что я недоношенная. Я родилась среди ночи, когда светила полная луна, и я была такая маленькая и лохматая — маме показалось, что я похожа на котенка. Лу Луна, понимаешь?

Я снова оглядела комнату. Высокие окна, осеннее небо за ними. На письменном столе и подоконнике теснились груды книг.

— Твои? — спросила я, указывая на книги.

— Да. Любишь читать? — спросила Лу. — Или ты, бедняжка, в жизни ни одной книги не прочла? — продолжала она, поскольку я не ответила сразу.

— Я люблю читать, — соврала я, потому что не хотела с первого дня очутиться в невыгодном положении. Подойдя к книгам, я вытащила одну. На обложке был нарисован какой-то старик.

— «Божественная комедия», — сказала Лу.

— Веселая? — спросила я.

В ответ Лу только рассмеялась.

— Ну ладно, — проговорила она, успокоившись. — А парень-то у тебя есть?

— В смысле?

— Просто хочу знать, будешь ли ты убегать по ночам и все такое.

Я подумала о Юнасе Ланделле. В последние месяцы я практически жила у него, в старом желтом домике его бабушки рядом с пожарной станцией. Наверное, потому, что мне не хотелось быть одной — и к тому же он так вкусно готовил.

— Нет, — ответила я. — Парня у меня нет. А у тебя?

Лу покачала головой и спросила, какие у меня ограничения.

— Ну, то, чего тебе нельзя делать, — пояснила она, увидев мое недоумение.

— А разве они не у всех одинаковые? — спросила я.

Лу ответила, что многое зависит от того, кто в каком состоянии. Некоторым даже не разрешают самим выходить за дверь.

— У тебя точно возникнут проблемы со свободой, — она кивнула на мои руки, украшенные ярко-красными порезами.

— Это не то, что ты думаешь, — ответила я.

— Конечно, — кивнула Лу. — Одно тебе следует запомнить, Сара, — здесь тебе не надо ничего стыдиться. Здесь совершенно нормально все, что там, снаружи, считается безумием. Здесь ты не одна, у кого такие руки.

— Это фанера, — ответила я. — Я подрабатывала на фанерной фабрике.

— Ах вот оно что, — кивнула Лу. — Хорошо, значит, договорились.

Лу спросила, кого из сотрудников я знаю, и когда я ответила, что поздоровалась с Франсом и Эмилией, Лу посоветовала мне держаться подальше от Эмилии, потому что это редкостная стерва, которая добивается, чтобы девочек переводили в места куда хуже, чем «Умопомрачение». Да, «Чудное мгновение» девочки называли между собой «Умопомрачение» — разве не забавно?

— Хочешь, чтобы я провела тебя и все показала? — спросила Лу и продолжала, передразнивая Марианну. — Хочешь увидеть сад и ящики в теплице?

— Не сейчас. Я устала.

Я легла на кровать прямо в одежде, уставившись на днище верхней кровати, расположенное надо мной. Оно слегка прогибалось под тяжестью Лу.

Лу сказала, чтобы я пеняла на себя, если засну и просплю ужин. Потом продолжила меня расспрашивать. Хотела знать, почему меня отправили в «Умопомрачение», первое ли это учреждение, в которое меня засунули, и сколько приемных семей я уже сменила. Потом она спросила, почему я не отвечаю. Она посчитала, что это невежливо — лежать и молчать, как рыба, когда другой человек хочет задать парочку простых вопросов.

— Я устала, — повторила я. — Нет сил разговаривать.

— Тогда у меня не будет сил провести тебя по территории, — ответила Лу. — Не будешь знать, где что.

— Сама найду.

— Ну удачи, — фыркнула Лу. — Только не вини меня потом, если заблудишься.

6

«Я идиотка», — подумала Чарли, проснувшись на следующее утро на полу у себя в туалете. Что произошло? Она попыталась собрать воедино фрагменты воспоминаний о вчерашнем вечере — женщины, курившие на улице, бар в подвале, самое дешевое пиво в городе, а потом… пустота.

Она поднялась. В голове зашумело, пришлось схватиться за край раковины. Она оглядела прихожую, где валялась ее одежда. Медленно подняла предмет за предметом, поискала телефон. Он лежал на столешнице в кухне.

Чарли увидела непрочитанное сообщение от Андерса.

«Где ты?»

Пролистав, она с ужасом обнаружила, что четырьмя часами ранее написала ему нечто бессвязное о том, что он должен приехать.

В телефоне звякнуло. Новое сообщение от Андерса.

«С тобой все в порядке?»

«Да, — отстучала она дрожащими пальцами. — Все в полном порядке».

Впрочем, откуда она может это знать? Ее напугало, что столько часов полностью выпало из памяти. У нее бывали провалы, когда ей случалось выпить лишнего, но чтобы ничего не помнить про целый вечер, целую ночь? Ощутив внезапный приступ тошноты, Чарли кинулась обратно в туалет, приподняла сиденье, и ее вырвало. Отплевавшись, она умыла лицо. Сердце отчаянно билось. Открыв шкафчик в ванной, Чарли приняла собрил. Потом пошла, рухнула на кровать и снова отключилась.

Когда она очнулась, часы показывали почти одиннадцать. Поначалу она ощутила вялое спокойствие, но тут же вспомнила, что не знает, что с ней происходило, и снова накатило состояние паники. Она полезла в интернет на телефоне, чтобы разогнать неприятные мысли. Последние новости на сайте «Дагенс Нюхетер» заставили ее резко сесть в кровати: «В окрестностях Карлстада пропал грудной ребенок. Ведутся интенсивные поиски». Текст под заголовком был краткий и информативный. Мама оставила у коттеджа коляску с девятимесячной девочкой, а когда вышла час спустя, ни девочки, ни коляски на месте не оказалось.

Чарли перешла на другие новостные сайты. Везде на первом месте фигурировала новость о пропавшей девочке, однако информация была минимальной.

Она позвонила начальнику. Он тут же снял трубку.

— Как раз собирался тебе звонить, — сказал Чалле, — по поводу ребенка в Карлстаде. Ситуация тяжелая, им нужна наша помощь. Я подумал, что вы с Андерсом могли бы туда поехать. Ты можешь прийти в отдел?

Доротея открыла дверь через две секунды после того, как Чарли вышла на лестницу. Должно быть, она караулила, поглядывая в глазок, и только ждала удобной минуты, чтобы накинуться на нее.

Чарли кратко кивнула и быстро двинулась вниз по лестнице.

— Постой, Чарлин! — крикнула ей вслед Доротея.

Вздохнув, Чарли остановилась.

— Я спешу, — проговорила она.

— Я только хотела сказать, что вопрос о посторонних в нашем подъезде я намерена поднять на следующем собрании. Да, что мне еще остается делать, если ты отказываешься нас услышать?

— Почему ты так возмущена? — спросила Чарли. — Ведь мы говорили об этом только вчера.

— Вот именно, — заявила Доротея. — Вчера мы поговорили, а сегодня ночью ты опять сделала то же самое. Мы с мужем оба проснулись от шума на лестнице, а когда мы выглянули, чтобы выяснить, в чем дело, то… в общем, ты опять привела сюда какого-то мужчину!

Сердце в груди у Чарли замерло. Ей пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть.

— Чарлин! — Доротея посмотрела на нее сверху, стоя на площадке у своей квартиры. — С тобой все в порядке?

Чарли не ответила — только сделала глубокий вдох и побежала вниз по лестнице.

7

Они собрались в конференц-зале — Чалле, Чарли и Андерс. Чарли изо всех сил избегала пристального взгляда Андерса. Она пыталась сосредоточиться на деле, но даже исчезновение грудного ребенка не могло отвлечь ее от мыслей о прошедшей ночи. Незнакомец пошел с ней к ней домой. Кто он? Чем они занимались?

— Сегодня в половине девятого утра Фрида Пальмгрен выставила у крыльца коляску со своей девятимесячной дочерью Беатрис, — начал Чалле. — Обычно девочка спала не менее полутора часов, однако, когда около половины десятого Фрида вышла из дома, ребенка не было. Коляски тоже.

— Нам известно что-нибудь еще, помимо того, что написано в газетах? — спросила Чарли.

— Я сейчас до этого дойду.

— Просто я подумала, что нам дорого время.

— Если ты будешь меня перебивать, быстрее не будет, — ответил Чалле, бросив на нее недовольный взгляд. — Семья очень состоятельная. Отец ребенка только что продал компанию почти за три миллиарда, поэтому можно предположить, что скоро поступят требования о выкупе.

Чалле повернулся к Чарли, которая поднялась из-за стола, и посмотрел на нее, недвусмысленно давая понять, что еще не закончил, однако ей пришлось срочно покинуть помещение. Она едва успела добежать до туалета, как ее снова вырвало.

Убрав за собой все следы и дважды спустив воду, она посмотрела на себя в зеркало. Что за дрянь она приняла? И что вообще произошло? Что за человек был с ней? Занимались ли они сексом? Она прислушалась к своим ощущениям, почувствовала, что между ног побаливает. Появилось ли это ощущение накануне, после ночи, проведенной с Яком? Этого она не могла вспомнить.

— Чарли, ты заболела? — спросил Чалле, когда она вернулась.

— Нет.

Чалле посмотрел на нее так, словно ожидал продолжения, но, когда его не последовало, сказал, что она немного пропустила. Только то, что у семьи нет известных врагов и что опрос соседей пока ни к чему не привел. Собаки взяли было след, но вскоре потеряли из-за дождя и ветра. Кроме того, трудно сказать, кому могли принадлежать следы — это мог оказаться любой человек, навещавший семью в последнее время.

— А кто там бывал? — спросила Чарли.

— По-моему, у них работает немало персонала, — ответил Чалле, — и к тому же, приходили в гости друзья.

— Там, на месте дежурят специалисты, которые будут подсказывать родителям, если позвонят похитители?

— Они как раз занимались этим вопросом, когда я звонил руководителю следственной группы, — кивнул Чалле.

— Отлично. Можем отправляться прямо сейчас, — сказал Андерс и поднялся.

У входной двери Чалле жестом остановил Чарли.

— Можно тебя на пару слов?

— Конечно, — ответила Чарли и почувствовала, как внутри нарастает неприятное чувство.

— Я могу быть уверен, что ты будешь держать себя в рамках? — спросил Чалле, когда они остались одни.

— Само собой.

— Не сердись, пожалуйста. Я не стал бы задавать этот вопрос, если бы ты не…

— Я не сержусь. Пропал маленький ребенок. Если ты не уверен, что я хорошо сделаю свое дело, то пошли вместо меня кого-нибудь другого.

— Я полагаюсь на тебя.

— Отлично, — ответила Чарли и подумала, что в его поведении не очень-то ощущается доверие.

— Надеюсь, ты меня не разочаруешь, Лагер.

— Сделаю все от меня зависящее.

«И это правда», — подумала она, расставшись с Чалле. Она всегда делала все от нее зависящее — в тех условиях, в которые ее ставила жизнь.

Наконец-то она заснула. От кратких вдохов и выдохов ее маленькая грудная клетка поднимается и опускается. Волосы вьются от тепла. Губки то и дело дрожат, словно она сосет невидимую соску. И тут она улыбается во сне, и на левой щеке проступает ямочка. Я глажу ее по лобику. Кожа такая нежная. У нее морщится личико, но тут же снова расслабляется. Я осторожно наклоняюсь над ней и ощущаю запах овсяной смеси.

Она совершенство.

8

— Что произошло сегодня ночью? — спросил Андерс, когда они выехали на дорогу, ведущую в Карлстад. На этот раз им не пришлось обсуждать вопрос о том, кто поведет машину.

— Слишком много пива, — ответила Чарли. Она включила радио на полную мощность, чтобы дать понять — она не настроена разговаривать. Прием не сработал.

— Ты опять за старое? — спросил Андерс.

— Со мной все в порядке.

— В таком случае, может быть, не стоило звонить мне среди ночи и… Ты не помнишь? — спросил он, когда их взгляды на секунду встретились. — Ты не помнишь, что звонила мне?

— Ясное дело, помню, — ответила Чарли, ощущая новый приступ паники. Она видела только свои сообщения Андерсу, а теперь выясняется, что она ему еще и звонила. Что, черт подери, она ему наплела? Чарли взяла сумочку, достала упаковку собрила и засунула в рот, ничем не запивая.

— Голова болит? — спросил Андерс.

Она кивнула и поборола импульс начать расспрашивать, в каком состоянии она ему звонила, что звучало на заднем плане, что именно она говорила. Наверное, ей стоило остаться в Стокгольме и разобраться в этом деле. Может быть, кто-то подсыпал ей в пиво рогипнол. Но потом она вспомнила о статистике — у большинства из тех, кто думал, что им что-то подсыпали, просто оказывалась очень высокая концентрация алкоголя в крови. Но если даже такое действительно случилось… к чему все это приведет? Она понятия не имеет, кто пошел к ней домой. Конечно, она могла бы вернуться в бар и спросить тех, кто там работает, но что потом? Следствие однозначно будет означать конец ее карьере. На этот раз Чалле исключит ее навсегда.

«Всего этого не было, — подумала она. — Просто не было этой ночи — и все». И уже во второй раз за короткое время она испытала благодарность за то, чему научилась в детстве — умению вытеснять неприятное, особенно в те периоды, когда нужно было сосредоточиться на чем-то другом. И теперь — с нынешнего момента — не существует ничего, кроме пропавшей девочки, которую они просто обязаны отыскать.

Город остался позади, вдоль шоссе потянулись поля, пастбища и леса. При благоприятном движении они рассчитывали прибыть в Карлстад около четырех.

— Остается только надеяться, что нам вот-вот позвонят и скажут, что она нашлась, — вздохнул Андерс. — Представляю, каково родителям. Мой самый большой страх в жизни — что с Сэмом что-нибудь случится. Иногда я даже тоскую по тому времени, когда его еще не было — тогда я ничего не боялся.

— А я боюсь, — ответила Чарли. — Хотя у меня и нет детей.

— А чего же ты тогда боишься? — спросил Андерс. — Помимо очевидного.

— Какого такого очевидного?

— Близости, любви, отношений.

— Я этого не боюсь, — заявила Чарли.

— Так чего ты боишься? — снова спросил Андерс.

«Бессмысленно даже пытаться объяснить, — подумала Чарли. — Он все равно не поймет». Люди со здоровой психикой, выросшие в нормальных условиях, обычно и представить себе не могут, какой груз несут на плечах те, кому повезло меньше.

— Так чего? — продолжал Андерс.

— Безумия, — ответила она. — Боюсь сойти с ума.

— Но почему ты этого боишься?

— А разве этого не следовало бы бояться всем и каждому? Разве это не самое страшное, что может случиться с человеком, — потерять самого себя?

— Если подумать, то да, конечно, — кивнул Андерс.

— Я чуть не сошла с ума после того, что случилось с Юханом, — проговорила она. — Чувствовать себя виноватой в чьей-то смерти…

— Черт, но ты же не виновата, Чарли!

— Но если бы я не начала раскапывать то старое дело…

— С самого начала дело обнаружил Юхан, и он сам захотел приехать в Гюльспонг. Ты ведь не виновата в том, что какой-то псих вышел из себя и прибил его. Нелепо себя за это упрекать.

— Все это я прекрасно знаю, — вздохнула Чарли, — но меня не покидает чувство, что во всем моя вина.

— Это всего лишь чувство, — решительно сказал Андерс. — Оно не соответствует действительности.

«Но чувства — это не ерунда, — подумала Чарли. — Они могут совершенно уничтожить человека. Утащить его в пропасть, так что он никогда уже не выберется».

«Мне кажется, я падаю, моя дорогая, и не за что зацепиться».

9

Чарли стала читать вслух имеющиеся сведения по поводу супругов Пальмгрен. Обычно ее не укачивало, когда она читала в машине, но сейчас ей удавалось прочесть всего несколько предложений — приходилось отрывать взгляд и смотреть на дорогу. Никаких данных о профессии Фриды не сообщалось, а вот Густав Пальмгрен — экономист и предприниматель, владеющий несколькими предприятиями в Швеции и в России. Всего шестью месяцами ранее супруги вернулись в Швецию из Москвы и поселились в недавно отремонтированном коттедже в Хаммарё.

— Фрида родилась в восемьдесят шестом, — сказала Чарли. — Она на двенадцать лет моложе мужа.

— Ага, — кивнул Андерс. — А что, это плохо?

— Я просто говорю тебе, сколько им лет.

Раздался звонок с номера, начинающегося на 054. Андерс ответил и включил динамики.

— Есть новости? — спросил он, когда полицейский с характерным вермландским акцентом представился как Рой Эльмер.

«Скажи, что она нашлась, — подумала Чарли. — Скажи, что мы можем поворачивать обратно».

Но нет. Рой просто хотел выяснить, где они. Андерс ответил, что они только что миновали Вестерос.

Чарли дочитала немногочисленные материалы и начала гуглить. Сначала Фриду Пальмгрен. Информации о ней нашлось немного. Она упоминалась среди тех, кто пожертвовал деньги в фонд в память о ребенке, умершем от рака, и как жена Густава в некоторых статьях о нем, но в целом только обычные сведения о том, когда у нее именины и где она живет.

Чарли зашла в Инстаграм и поискала ее имя. У Фриды имелся открытый профиль и тысяча шестьсот девяносто подписчиков. Последним было выложено селфи, снятое несколько дней назад. Вода и солнце на заднем плане. Фрида смотрит в объектив ясными голубыми глазами. Выглядит она моложе своих тридцати четырех лет. Кожа безупречная, щеки розовые, волосы блестящие. Чарли прокрутила дальше. На остальных фотографиях почти без исключения была малышка Беатрис, а тексты под фото казались более изысканными, чем обычно. Никаких «я люблю тебя как до луны и обратно» или «на прогулке с моей…» и эмоджи в виде сердечка, вместо этого — строки из известных стихотворений. Взгляд Чарли задержался на посте с улыбающейся во весь ротик Беатрис на весеннем солнышке. «Ибо ты — свет!»[2]

Она прокручивала назад, до 11 июля 2017 года. Крошечный тючок в коляске. «Мне ждать пришлось миллионы лет…»[3]

Казалось, Фрида Пальмгрен полностью поглощена дочерью — по крайней мере, если судить по фотографиям. «Впрочем, избитая истина — что фото в Инстаграме всего лишь фасад», — подумала Чарли. Вернувшись в поле поиска, она забила туда имя Густава Пальмгрена.

Зато здесь ссылок оказалось огромное количество. Первое, что высветилось, — это информация о его портфелях акций в различных компаниях и сведения о его участке (больше, чем у соседей), за кого голосуют жители его района (за правых), а затем последовали статьи о жителях Вермланда, вернувшихся в родные места. Тут красовалось фото Густава под руку с коллегой — оба радостно улыбающиеся, в элегантных костюмах.

«Они создали в России сайт купли-продажи», — возвещал заголовок, а в первых строках говорилось о крупной сделке в Москве.

Чарли прочла Андерсу вслух все интервью — сплошные восхваления. Предприимчивость, мужество и миллиарды.

— Ничего не понимаю, — пробормотала Чарли. — Расскажи мне, как можно разбогатеть, скопировав то, что уже есть? В смысле — такой сайт уже наверняка существовал.

— Понятия не имею, — ответил Андерс. — Но, если исходить из того, за сколько они продали свой сайт, видимо, он был лучше, чем другие. Наверное, они приспособились к российскому рынку и добились успеха.

В следующей статье, на которую кликнула Чарли, обнаружилось более серьезное интервью с Густавом, где он размышлял над тем, что такое путь к вершине. Дочитав до конца, она вернулась к поиску и кликнула на то, что привлекло ее внимание.

— Что он имеет в виду, когда говорит «путь к вершине»? — спросила она.

— Что? — переспросил Андерс.

— Я только что читала интервью с ним, где он рассказывает о долгом пути к вершине и… короче, у меня сложилось впечатление, что он с самого начала находился достаточно высоко.

Чарли снова глянула на снимок. Там были изображены три мальчика в плавках на фоне озера. Позади она разглядела хорошо знакомое здание: интернат «Адамсберг». Чарли подумала о своих единокровных сестрах, которые провели там почти все детство — о кругах, которые пересекались и замыкались.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Андерс.

— Густав учился в престижной школе, — пояснила она. — В интернате «Адамсберг». По его словам можно подумать, будто он начинал из низов общества, и…

— Какое это имеет значение? — спросил Андерс.

— Не знаю, я просто рассказываю тебе, что нашла. Ведь так обычно бывает на начальной стадии расследования — ты еще пока не знаешь, что имеет значение, а что нет.

— Мне просто показалось, что ты думаешь, будто это что-то говорит о нем как о личности.

— А разве не говорит? Ведь на человека влияет то, в каких условиях он растет, принадлежность к определенному классу и…

— Это да, — согласился Андерс. — Но, если человек принадлежит к привилегированному классу, это еще не означает, что он обязательно плохой.

— Но я ведь этого и не утверждала! — воскликнула Чарли. Потом она вспомнила спор, возникший у них в баре несколькими неделями раньше, когда Андерс обвинил ее в классовой ненависти. Она возразила, что речь не идет о классовой ненависти, когда она направлена на правящую элиту, это так же нелепо, как расизм наоборот, но Андерс тогда выпил и отказывался понимать. Она испытывает ненависть к определенному классу, стало быть, это классовая ненависть.

Тогда она только посмеялась, считая, что он шутит, но сейчас засомневалась.

— Ты ведь не хочешь сказать, будто я считаю, что все, принадлежащие к высшим классам, плохие люди?

— Иногда, Лагер, ты производишь именно такое впечатление — просто чтоб ты знала.

Сара

Мой первый ужин в «Чудном мгновении» больше смахивал на допрос. Сколько мне лет? Что я делала раньше? Чем мне нравится заниматься?

Никки, с которой я познакомилась в саду, захотела узнать, откуда я родом, и я рассказала про Гюльспонг. Такого места никто не знал.

— Нет, Письколо, — внезапно сказала Лу. — У меня для тебя больше ничего нет.

Она приподняла скатерть.

— Можешь смотреть, сколько угодно, но у меня все кончилось. У кого-нибудь остались сосиски?

— У меня, — сказала я и кивнула на остатки сосисок у себя в тарелке.

Нагнувшись, я отдала кусочки собаке, сидевшей под столом. Молниеносно проглотив их, она облизала мои пальцы.

— Просто невероятно, что она такая мелкая, — сказала Никки. — Ест как слон.

— С потеряшками всегда так, — ответила Лу. — Тот, кто жил на улице, усвоил — никогда не знаешь, когда поешь в следующий раз. Пока дают, надо набивать брюхо.

— На улице-то она жила сто лет назад, — возразила Никки.

— Без разницы, — заявила Лу. — Если однажды пожил на улице, этого уже не забыть. Голод не забывается. Или как, малявка? — обратилась она к Пикколо, которая запрыгнула к ней на колени.

— Да вообще неизвестно, собака ли это, — усмехнулась Никки. Мы согласились с ней, что Пикколо не похожа на других собак. Достаточно было посмотреть на хвост и длинные тонкие лапы. Неудивительно, что многие говорили — якобы она грызун. Крыса из клоаки.

Лу закатила глаза. Потом зажала пальцами мордочку собаки, так что обнажились зубы.

— Может быть, это заставит тебя заткнуться, — сказала она Никки, не обращая внимания на глухое рычание. — У грызунов таких зубов не бывает. Так что перестань болтать ерунду.

— Спусти ее на пол, — сказала Никки. — Эмили идет.

Лу опустила Пикколо на пол.

— Вы опять ее кормите под столом? — спросила Эмили, которая, казалось, возникла из ниоткуда.

— Нет, — ответила Лу. — Я только взяла ее подержать.

— От обычной пищи у нее болит живот, вы же знаете.

— Конечно, — кивнула Лу. — Мы никогда бы не дали ей ничего со стола.

Эмили бросила на нее недовольный взгляд, пошла и села за другой стол.

— Шлюха чертова, — прошептала Никки.

Лу посоветовала ей придержать язык — нелепо попасть в ВИ из-за такой ерунды.

— А что такое ВИ? — спросила я.

— Твое счастье, что ты этого не знаешь, — ответила Лу. — Это означает «временная изоляция», но на практике тебя сажают под замок, а если они совсем разозлились, то могут и ремнем пристегнуть. Мой тебе совет — никогда туда не попадайся.

— А как туда не попадаться? — спросила я.

— Соблюдать правила, — сказала рыжеволосая девочка с ранами на руках.

— Или нарушать их по-умному, — добавила Лу.

— Расскажи свою историю, — попросила Лу, когда мы вернулись в комнату. Она лежала на своей кровати, задрав ноги на стену.

— Нет у меня никакой истории, — ответила я.

Я закрыла глаза и понадеялась, что Лу поймет — я не хочу разговаривать. Но она не поняла.

— Наркотики? — спросила Лу. — Насилие в семье? Самодеструктивное поведение? Смесь всего этого?

— Ничего из этого.

— Тогда что ты тут делаешь?

— Все дело в папе.

— Инцест? — спросила Лу, словно это первое, что пришло ей на ум, когда я сказала слово «папа».

— Нет, он умер.

— Грустно, — сказала Лу. — А мама?

— Ее нет.

— Она тоже умерла?

— Нет, ее просто нет.

— Не понимаю, — проговорила Лу. — Как родители могут бросить своего ребенка?

— Ну, что он может сделать, если он умер.

— Я имела в виду твою маму.

— А ты? — спросила я, чтобы не говорить больше о себе. — А ты как здесь очутилась?

— По недоразумению, — ответила Лу. — В один прекрасный день они просто пришли и забрали меня. В смысле — социалка. Забрали меня у мамы без всяких оснований, и с тех пор я жила в разных семьях и в таких местах, как это.

Я сказала, что это просто ад, а не жизнь, и Лу согласилась, что очень похоже на ад. Но скоро она будет свободна. Осталось всего двести сорок семь дней до того, как ей исполнится восемнадцать, тогда срок ее заключения в неволе закончится. И она снова сможет вернуться к маме.

— Залезай сюда, — сказала она.

Я залезла к ней на кровать.

— Смотри! — Лу показала мне фото красивой молодой женщины в открытом купальнике. Потом она объяснила, что это Донна, ее мама. На обоях под фотографией я увидела массу черточек и крестиков.

— Вот столько дней мне осталось до совершеннолетия, — сказал Лу, указывая пальцем. — Скоро смогу делать, что захочу. Мой первый совет тебе: составь план, что будешь делать, когда выйдешь отсюда. У тебя есть план?

Я ответила, что я только что попала сюда и у меня нет сил об этом думать.

— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — продолжала Лу. Она слезла с кровати, открыла шкаф и достала потрепанную лупоглазую куклу для причесок и макияжа.

— Это Мия, — сказала она. — Мама подарила ее мне на день рождения, когда мне исполнилось восемь. Поначалу я делала ей макияж, а сейчас все больше прически.

Она повернула куклу и показала мне косу, которую она назвала «рыбий хвост».

— Красиво, — сказала я.

— Хочешь, и тебе такую сделаю?

Лу уже подошла к письменному столу и выдвинула стул.

— Мама просто с ума сойдет, когда увидит твои волосы, — заявила Лу, когда все было расчесано. — Просто обалдеет от твоих волос. Но тебе надо получше о них заботиться. Надо заплетать на ночь косу, чтобы они не спутывались.

Когда я ответила, что не умею, Лу громко засмеялась. Никогда в жизни она не встречала девочку, которая не умела бы заплести самую простую косу.

— С прической я умею делать только одно — снимать волоски, — сказала я. Это правда: снимать волоски с себя и других мое любимое занятие. Оно меня очень успокаивает.

— Может быть, тебе стоит начать работать в салоне красоты? — предложила Лу, которая уже начала заплетать мои волосы. — Что скажешь? Хочешь стать ровняльщицей усов в нашем с мамой салоне?

— А разве есть такая профессия?

— А мы решим, что такая профессия будет.

— Ну хорошо.

— Это значит «да»?

— Да.

В дверь поскреблись. Лу попросила меня подержать косу и пошла открывать дверь.

— Ну заходи, Письколо, — сказала она.

Пикколо подошла ко мне. Она так виляла хвостом, что все тело ходило ходуном.

— Маленькая счастливая история, — сказала Лу, убрав свою куклу подальше от морды Пикколо. Лу очень надеялась, что однажды и о ней такое скажут. Никто не догадается, что она все детство провела по разным психушкам. Люди будут уходить из ее салона с прекрасными прическами и говорить, что эта девушка — действительно счастливая история.

10

Они как раз объехали участок дорожных работ у Эребру, когда позвонила Мария. «Одна маленькая трудность, когда заводишь детей, — подумала Чарли, — что не можешь совсем перестать контактировать с другим родителем, даже после развода». Андерс и Мария уже больше года в разводе, однако Мария звонила ему так же часто, как и прежде. То насморк, то непромокаемые варежки, то методический день в садике. Чарли давно ее раскусила и сказала Андерсу, что все эти звонки — всего лишь способ продолжать контролировать его, что ему следовало бы общаться с ней по телефону и эсэмэсками. Но он, похоже, не воспринял ее совет — тут же ответил.

— Чего она хотела? — спросила Чарли, когда Андерс проговорил пять минут, отвечая, что он понимает, что он проверит, что ее мама, возможно, могла бы посидеть в какой-то день.

— Она требует больше денег, — сказал Андерс.

— Но разве вы воспитываете его не по очереди?

— Да, но иногда ей приходилось срочно подключаться, когда я задерживался на работе, а поскольку она тоже вышла на работу, то… и все стоит денег — и няня, и уборщица и… что такое? — спросил Андерс, когда Чарли слишком уж громко вздохнула. — Ты считаешь, что неправильно прибегать к посторонней помощи? Я думал, ты поддерживаешь освобождение женщин от домашней рутины.

— Не поддерживаю, если оно происходит за счет других женщин, имеющих худшие возможности.

— Что ты имеешь в виду?

— Я, кажется, ясно выразилась.

— Разве не хорошо создавать новые рабочие места?

— Да без разницы, — ответила Чарли.

— В каком смысле без разницы? Что за манера всегда менять тему, когда у тебя закончились аргументы… Что с тобой?

Андерс обернулся к ней.

— Не знаю, — пробормотала Чарли. Она положила руку себе на грудь и пыталась вдохнуть, но у нее никак не получалось сделать глубокий вдох.

Андерс свернул на боковую дорогу и остановился на обочине.

— Ничего страшного, — выдавила из себя Чарли, когда Андерс выскочил из машины и рывком распахнул дверь со стороны пассажирского сиденья. — Мне уже полегчало. Это просто… думаю, это всего лишь паническая атака.

— Всего лишь? — воскликнул Андерс. — По-моему, это очень серьезно.

Он вернулся к водительскому сиденью.

— Ты намерена рассказать, в чем дело?

— Я же тебе сказала — со мной случилась паническая атака.

— А отчего происходят такие вещи?

— У нас нет времени на такие глупости, — сказала Чарли. — Садись и поехали, поговорим по дороге.

Андерс снова вырулил на дорогу. Они так долго просидели молча, что Чарли начала надеяться — он оставил эту тему, но тут он снова заговорил:

— Я не могу работать с тобой, когда ты не рассказываешь, что происходит. Это непрофессионально…

— Так что ты намерен сделать? — поинтересовалась Чарли. — Вернуться и потребовать себе напарника с более стабильной психикой?

— Я просто хочу знать, как твои дела.

— В последний раз, когда я разговаривала с тобой об этом, ты нажаловался на меня начальству.

— Ты со мной не разговаривала, — возразил Андерс. — И нет необходимости снова поднимать эту тему. Я сделал то, что было необходимо, чтобы спасти следствие и тебя.

— Ты мог бы поговорить со мной.

— С тобой не так-то просто поговорить, когда на тебя опять накатывает. С моей точки зрения, я пытался помочь тебе.

— Спасибо за заботу.

— Чарли, — проговорил Андерс. — Сейчас у нас нет времени ссориться. Я только хочу сказать, что как бы мы с тобой ни были близки как коллеги и друзья, я не буду закрывать глаза, если ты опять ухнешь в омут, и не буду лгать, чтобы выручить тебя здесь и сейчас. Знаю, ты меня за это ненавидишь, но я хотел уточнить, чтобы тебе ясна была моя позиция.

— В этом нет необходимости, — буркнула Чарли. — Но все равно, спасибо за… уточнение.

11

Центр Карлстада сильно изменился с тех пор, как Чарли приезжала сюда в последний раз. Тогда ей было тринадцать, и она поехала в кино с одноклассницей и ее добросердечной мамой. В тот раз город показался ей огромным, но сейчас, на фоне Стокгольма, он как будто уменьшился.

— Ты часто здесь бывала? — спросил Андерс, когда она упомянула об этом. — В смысле — это ведь недалеко от Гюльспонга.

— Это еще как посмотреть, — пожала плечами Чарли. — У нас особо не было денег, чтобы ездить куда бы то ни было.

— Понимаю, — кивнул Андерс. — Вернее, — поправился он, — пожалуй, до конца все же не понимаю. Каждый раз забываю, откуда ты родом.

«Если бы я сама могла об этом забыть», — подумала Чарли.

По главной улице сновало множество народу. Чарли показалось, что в глазах у людей тревога. Новость о пропавшем младенце никого не оставила равнодушным.

— Мне надо подняться в номер и переодеться, прежде чем мы поедем в участок, — сказал Андерс, когда они зарегистрировались в отеле. — Давай встретимся в холле через десять минут.

— Мне нужно отлучиться по делу, — сказала Чарли.

— По делу?

— Да, по делу.

— И сумку в номер не закинешь?

— Оставлю пока у администратора. Увидимся там, снаружи.

Как только Андерс скрылся в лифте, Чарли спросила администратора за стойкой, где ближайшая аптека. Она располагалась в торговом центре всего в квартале от отеля.

Справа от входа в небольшой торговый комплекс на стене висели в ряд куртки. На стене над крючками красовалась надпись: «Стена доброты», ниже приписка:

«Возьми куртку, если нужно,

оставь куртку, если она лишняя».

Перед Чарли в очереди в кассу стояла пожилая пара. Они говорили о пропавшей девочке.

— Кто станет таким заниматься? — вопрошал мужчина. — Кто мог похитить маленького ребенка?

— Сумасшедший, — отвечала женщина. — Психопат. Ни один нормальный человек такого бы не сделал.

Чарли подумала, что женщина совершенно права — ни один нормальный человек не станет похищать ребенка. Если только… если только у него нет весьма веских причин так поступить. Но вот каковы эти причины?

Мысли унеслись прочь, так что она и не заметила, как подошла ее очередь. Мужчина за кассой кашлянул и спросил, чем может ей помочь. Когда она сказала, что ей нужна экстренная контрацепция, он принес упаковку и с важным видом спросил, пользовалась ли она этим средством ранее.

— Почему вы спрашиваете? — удивилась Чарли.

— Я просто хотел убедиться, что вы знаете, как этим пользоваться.

— Но ведь в инструкции, наверное, написано?

Мужчина кивнул и принял оплату.

— Ее не следует применять в качестве противозачаточного средства, — сказал он, протягивая ей чек.

— Спасибо, буду знать, — ответила Чарли.

Выйдя на улицу, она достала таблетку из упаковки, вытащила бутылку с водой и запила несколькими большим глотками.

По крайней мере, теперь на одну проблему меньше.

Они сели в машину и поехали в полицейский участок, расположенный чуть на отшибе, по другую сторону трассы Е18, в красном кирпичном здании в окружении каких-то бараков. Само собой, сюда уже добралась пресса — два десятка журналистов блокировали вход.

— Никаких комментариев! — заявил Андерс, прежде чем они успели задать хоть один вопрос. — В нынешней ситуации нам известно не больше, чем вам, и мы должны делать свою работу.

Толпа расступилась, и они прошли к входу, где их встретили высокая женщина лет пятидесяти и несколько запыхавшийся пожилой мужчина.

— Стина Рюд, глава предварительного следствия, — представилась женщина. — А это Карл Антонссон, — продолжала она, кивнув на мужчину. — Он руководит поисковой командой и теми нашими коллегами, которые опрашивают соседей на месте.

«Он что, немой?» — успела подумать Чарли, но тут мужчина кратко поприветствовал их и сказал, что вынужден уйти.

— Пойдемте со мной, обсудим самое важное, — сказала Стина.

Вслед за ней они миновали окошко приема со стеклом и автоматом для фотографирования на паспорт. Чарли понравилось, что Стина не тратит время на пустые разговоры, идет быстро и не улыбается.

— Нас сейчас только трое, — сказала Стина. — Остальные опрашивают соседей. Как вы понимаете, мы сосредоточены на непосредственных поисках — активно ищем следы на местности. Разумеется, мы вышли в СМИ с описанием Беатрис, комбинезона, в который она была одета, медвежонка, с которым спала, и коляски. Коляска черная, марки «Бугабу» — дорогая, но весьма распространенная модель. Нам в первую очередь потребуется помощь в оперативной работе — допросах и сборе информации, которая могла бы помочь нам понять, что произошло и кто похитил девочку.

Она провела их в комнату, где за овальным столом сидели двое ее коллег.

— Это Себастиан Сандстрём и Рой Эльмер.

Стина кивнула двум полицейским лет сорока. Оба поздоровались, не вставая.

— Кофе? — спросила Стина.

Они сказали «да» и вскоре получили по видавшей виды чашке с черным кофе. Чарли ожидала, что Андерс спросит, есть ли у них соевое молоко или что-нибудь другое без лактозы, но он промолчал.

Стина повернулась к большой белой доске на стене. Там висели фотографии супругов Пальмгрен, а над ними — портрет главного действующего лица в этой истории, самой Беатрис. На голове у нее красовалась розовая шапочка, похожая на тюрбан, ручка тянулась вперед, словно она пыталась ухватить камеру, широкая улыбка обнажала два крошечных зубика на нижней челюсти.

— Ну вот, — проговорила Стина. — Я исхожу из того, что в целом вы в курсе произошедшего. К сожалению, дальше мы пока не продвинулись.

Она села и начала еще раз — чуть более подробно — пересказывать события. Даже забавный акцент не мог смягчить серьезность ее слов.

Фрида находилась одна дома, когда все произошло. Она выставила коляску с Беатрис на веранду восемь часов назад. Затем вошла в дом и стала прибираться в кухне, расположенной в другом конце дома. Беатрис обычно спала не меньше часа, поэтому только в половине десятого Фрида пошла взглянуть на нее — и тут обнаружила, что коляска пропала.

Чарли покосилась на Андерса — лицо коллеги выражало страдание, пока Стина рассказывала, что они успели сделать до сих пор: обследовать местность вокруг дома, опросить ближайших соседей, попытаться поговорить с родителями, пребывающими в состоянии шока.

Обнаружив, что Беатрис пропала вместе с коляской, Фрида немедленно позвонила мужу, Густаву Пальмгрену, который вызвал службу спасения. Стина отпила глоток кофе и добавила, что тот единственный след, который взяли собаки, необязательно принадлежал злоумышленнику.

— Какие вы видите вероятные сценарии? — спросила Чарли. — Каковы мотивы? Я думаю, например, о родителях — каково ваше мнение о них?

— Пока у нас нет на них ничего, что могло бы вызвать подозрения, — проговорила Стина. — Помимо… помимо того, что говорит статистика.

— Они богаты, — проговорил Рой. — Густав Пальмгрен очень успешный предприниматель.

— Мы знаем, — перебила его Чарли.

— Дайте мне договорить, — сказал Рой.

— Простите, — сказала Чарли. — Продолжайте, пожалуйста.

Внутри она ощутила раздражение, подумав, что куда более невежливо вот так осадить коллегу, чем прервать случайной репликой.

— В городе все знают, кто такой Густав Пальмгрен, — сказала Стина, поскольку Рой предпочел промолчать. — О нем много писали в местных газетах, да и в национальных тоже. Его лицо всем знакомо и — да, о семье много чего говорят.

— Что именно? — спросила Чарли.

— В основном просто сплетни. Густав и его компаньон получили за свою компанию фантастическую сумму, так что… да, о таких вещах люди любят посудачить. Ты, наверное, знаешь больше? — спросила Стина, глядя на Роя. — Он с ними знаком, — пояснила она.

— Нет, это не так. Просто я когда-то вращался в тех же кругах, что и Фрида, но это было много лет назад.

— Что она за человек? — спросил Андерс.

— Она была очень популярна, — ответил Рой. — И умна, и красива, — продолжал он с сомнением в голосе, словно это уравнение в его голове как-то не сходилось. — В детстве-то ей пришлось тяжеловато, но это не бросалось в глаза. Хотя мы встречались чаще всего где-нибудь в баре, а там все веселее, чем обычно.

— В каком смысле ей пришлось тяжеловато? — спросила Чарли.

— Родители были алкаши. Оба совершенно опустившиеся. Так что сейчас она действительно живет совсем по-другому.

— Кстати, о богатстве, — сказал Андерс. — Если речь идет о похищении, то скоро должны последовать условия выкупа.

— Да, — кивнула Стина. — И там находятся наши специалисты, которые помогут им в этом случае.

— А семьи? — спросила Чарли. — Родители? Братья-сестры?

— Густав — единственный ребенок в семье, — пояснила Стина. — Его отец умер, а мать живет в доме престарелых, страдает деменцией. У Фриды родители умерли, но у нее есть брат, который…

— Который что?

— Он находится на реабилитации. Зависимый. Ранее засветился в полиции.

— В связи с чем?

— Все как обычно — кражи, хранение наркотиков, управление транспортным средством в нетрезвом виде.

— А какие у него отношения с Фридой?

— Насколько я понимаю, не самые лучшие. Он, как уже говорилось, зависимый, а это в большинстве случаев сильно портит отношения. Но сейчас он на лечении.

— Но ведь его там, наверное, не держат под замком? — спросила Чарли.

— Насколько я поняла, он вот именно что сидит под замком, — ответила Стина. — Мы пока не проверяли его столь подробно. Нам показалось, что это не самый горячий след.

— Трудно сказать, какой след самый горячий, когда нет никаких следов, — заметила Чарли.

— Хотите, чтобы я проверил, не сбежал ли он? — спросил Рой.

— Да, конечно, — ответила Чарли и подумала, что это следовало давно сделать. — Вы взяли образцы ДНК Беатрис?

Стина ответила, что они отослали на экспертизу две соски и бутылочку, из которой девочка пила утром овсяную смесь.

— А родители? — спросила Чарли. — У них взяли пробы?

Стина кивнула.

— Мы хотели бы встретиться с ними как можно скорее, — сказала Чарли. — Мы с Андерсом отправимся туда немедленно. Тем временем пусть продолжают опрашивать соседей. Кроме того, нужно изучить прошлое родителей. И выделить отдельный номер для звонков общественности.

— Это уже сделано, — сказал Рой.

— Вскоре нам придется устроить пресс-конференцию, — сказала Стина. — Журналисты нас буквально преследуют.

— Ну и пусть, — ответила Чарли. — Сейчас мы не можем терять время на вопросы и ответы, к тому же нам почти ничего не известно.

Сара

Она рада нас приветствовать на сеансе групповой терапии, сказала Марианна, устроившись на стуле рядом с Эмили посреди сидящих в кругу девчонок. Пикколо вертелась у наших ног. Марианна сказала — для тех, кто не заметил, — что появилась новая девочка. Да, может быть, я сама представлюсь?

Опустив глаза в блокнот с ручкой, лежавший у меня на коленях, я ответила, что меня зовут Сара и мне пятнадцать лет.

— Почему ты здесь? — спросила тощая девчонка, сидящая напротив меня.

— Вопросы предоставьте мне, — сказала Марианна.

Не могла ли бы я рассказать что-нибудь о себе? Может быть, о том, что у меня хорошо получается? Этот вопрос она задает всем новым девочкам, потому что считает важным, чтобы мы сосредоточились на наших сильных сторонах, а не только на слабостях.

Я долго сидела молча, потому что никогда раньше об этом не задумывалась. Перед глазами встала вышивка крестиком, которую делала бабушка Юнаса и не успела закончить перед смертью и которую я почти успела доделать перед тем, как попасть в «Чудное мгновение»: «Жизнь — не те дни, что прошли, а те, что запомнились». Но у меня стежки получились неаккуратные и торчали во все стороны, так что я не могла сказать, что умею вышивать.

— Может быть, что-нибудь такое, что характерно только для тебя? — спросила Марианна, когда я не ответила.

В голове было по-прежнему пусто. Единственное, что я вспомнила — что у меня, кажется, отсутствует рвотный рефлекс. Но это наверняка будет воспринято плохо, так что я сказала, что умею ездить верхом.

— Как мило, — сказала Марианна. — У нас тут есть еще наездницы, — и кивнула в сторону девушки, которую я раньше не заметила.

— Я не наездница, — буркнула девушка. — Я просто так сказала.

Марианна не стала продолжать тему и сказала, что мы начнем, как обычно — писать в наших блокнотах в свободной форме обо всем, что придет в голову.

Когда вокруг меня все зашуршали ручками по бумаге, я вдруг почувствовала себя, как в школе — то ужасное чувство, когда не знаешь ответа, просто стараешься досидеть до конца урока, остро ощущая свое одиночество. Я взяла ручку и медленно написала. «Эта страница раньше была пустая. А теперь уже нет». И затем, поскольку все остальные продолжали что-то строчить, записала те же предложения снова, на этот раз еще медленнее: «Эта страница раньше была пустая. А теперь уже нет».

Я покосилась на Лу, сидящую рядом. Ее ручка так и летала по бумаге, словно бы жила какой-то своей жизнью. Что она пишет? Я пыталась заглянуть в ее лист, но она держала блокнот под таким углом, что ничего не было видно.

Когда письменная работа закончилась, Марианна заговорила о надежде. Важно не терять надежду, сказала она. Мы должны думать позитивно и не ставить самим себе подножку уже на старте.

— Наверное, не мы сами себе подножку поставили, — сказала Лу.

— Позвольте мне рассказать вам об одной девочке, — продолжала Марианна, не обращая внимания на комментарий Лу.

И Марианна начала рассказывать о девочке, которая жила когда-то в «Чудном мгновении». Я слушала вполуха длинную историю обо всем том, что у нее пошло не так, но потом выправилось. Сейчас у нее есть работа, и она замужем за бухгалтером.

— Кошмарный сон!

— Ты что-то сказала? — Марианна посмотрела на Лу.

— Просто сон, — сказала Лу. — Звучит как прекрасный сон.

— По-настоящему счастливая история, — сказала наконец Марианна, а потом посмотрела на каждую из нас и сказала, что мы тоже сможем стать такими — мы сможем стать, кем только захотим, надо просто очень сильно захотеть.

— Как ее звали? — спросила Лу. — Как звали ту счастливицу?

— Ее имя не имеет значения.

— Очень даже имеет, — воскликнула Лу. — Имя имеет огромное значение.

В ту ночь я лежала без сна и думала о череде событий, которые привели меня в «Чудное мгновение»: мама ушла, папа спился и умер, Рита не захотела взять меня к себе. Я подумала про вечеринки в магазе, про игры, от которых у меня останутся шрамы на всю жизнь. Стоило мне закрыть глаза, и я видела перед собой комнатку под крышей, старый покрытый пятнами матрас и траченные молью одеяла, развевающиеся на ветру занавески. Я ощущала все эти руки, хватающие мое тело, и думала о том, что мне пятнадцать лет, а я уже так от всего устала.

12

Большой белый коттедж Пальмгренов располагался на холме. За деревьями в огромном саду угадывалась гладь воды озера Венерн. С двух сторон от входа высились две колонны, а перед ними — терраса, где утром и стояла коляска. Когда они подошли ближе, Чарли заметила колыбельку, подвешенную к ветке дуба. Перед двойным гаражом стояли две машины: городской внедорожник и «Тесла».

Чарли нажала на кнопку звонка. Дверь открыла женщина лет тридцати пяти. Она представилась как Шарлотта Юландер, близкая подруга семьи.

— Ваши коллеги сидят там, наверху, — сказала она. — Мы только и ждем, чтобы похититель позвонил и сказал, что она у него, что она жива и… если речь о деньгах, то все устроится. Иначе просто быть не может.

Чарли огляделась по сторонам, пока Шарлотта вела их через комнаты с тяжелыми портьерами натуральных цветов, светлой деревянной мебелью и картинами приглушенных тонов.

Коллеги спустились вниз и кратко представились. Это были мужчина и женщина, оба с серьезными лицами.

Фрида Пальмгрен сидела за кухонным столом. В руке она сжимала игрушечное одеяльце с мягкой головой кролика на уголке. Она вовсе не походила на фотографии счастливой молодой матери в социальных сетях, но, хотя косметика размазалась и волосы растрепались, была убийственно хороша собой.

Рядом с мойкой стоял мужчина, в котором Чарли узнала делового партнера Густава Пальмгрена. Он шагнул вперед, поздоровался за руку и назвался Давидом Юландером.

Шарлотта подошла к Фриде и осторожно сказала, что приехали полицейские из Стокгольма.

Не дожидаясь вопросов, Фрида начала сбивчиво рассказывать: она поставила Беатрис на веранду, как обычно делала в первой половине дня, и потом пошла в дом прибираться, а позже, когда выглянула в следующий раз… Она затрясла головой.

Давид поставил перед ней стакан воды. Чарли задалась вопросом, где же Густав, и в ту же секунду он вошел в кухню. Высокий, хорошо одет. Рука у него чуть заметно дрожала, когда он протянул ее для приветствия.

— Я выставила ее ненадолго, чтобы она поспала, — снова начала Фрида. — она обычно спит на веранде… и потом… потом, когда я вышла, коляски на месте не было, и ее не было. Она пропала.

Андерс попросил Шарлотту и Давида подождать в другой комнате. Им требовалось поговорить с родителями наедине.

Чарли отметила, что кухня начисто лишена индивидуальности. Никаких бумажек с напоминаниями на холодильнике, ни календаря, ни фотографий. Единственное, что наводило на мысль о том, что в семье ребенок, — несколько слюнявчиков, лежащих на столешнице, да высокий детский стульчик у торца стола.

Фрида снова начала рассказывать, что произошло. Она ничего не видела, ничего не слышала, Беатрис была там, а потом пропала.

«Ей надо дать успокоительное, — подумала Чарли. — Ей срочно надо что-нибудь дать, чтобы заглушить этот шторм ужаса, вины и паники, пока она совсем не сошла с рельсов».

— Фрида, — проговорил Андерс. — Мы понимаем, что все это ужасно, что вам сейчас трудно четко мыслить и…

— Что мы будем делать, если она не вернется? — спросила Фрида, словно эта мысль пришла ей в голову только сейчас. — Что мы будем делать, если…

— Мы сделаем все, чтобы разыскать вашу дочь, — сказала Чарли, обращаясь к обоим сразу. Слова казались совершенно неуклюжими.

Густав положил руку на плечо Фриды. Лицо у него напряглось, под кожей проступили желваки.

— Я должен идти искать, — проговорил он и обернулся к Чарли. — Я не могу просто сидеть на месте.

— Людей отправили на поиски, — ответила Чарли. — Сейчас лучший способ помочь — это ответить на наши вопросы.

Густав кивнул и сел.

— Вы помните, сколько было времени, когда вы увидели, что Беатрис нет на месте? — спросила Чарли Фриду.

— Полдесятого, — ответила Фрида.

— А в котором часу вы положили ее спать в коляску?

— В полдевятого.

— А потом?

— Что?

— Что вы делали потом? — уточнила Чарли.

— Я прибралась после завтрака, поставила кофе и…

— За это время никого не видели возле дома?

— Нет.

— Слышали что-нибудь?

Фрида покачала головой.

— Ничего. Потом я немного почитала, а когда взглянула на часы, то было уже полдесятого, и на всякий случай я решила проверить, не проснулась ли Беатрис, хотя обычно она спит дольше. Так что я вышла, чтобы посмотреть, и…

— Вы обычно слышите, когда к дому подъезжает машина? — спросила Чарли.

— Да, это слышно, — ответил за нее Густав.

— Вы тоже слышите? — спросила Чарли, глядя на Фриду. Та кивнула.

— И вы не слышали машины?

— Нет, я ничего не слышала. Она просто была — и пропала.

«Это еще не означает, что у похитителя не было машины, — подумала Чарли. — Он мог припарковаться в стороне от дома, подойти к веранде и укатить коляску с ребенком».

— И вы ничего не заметили, когда вышли на веранду?

— Я увидела только, что коляски нет.

— И что вы сделали? — спросил Андерс.

— Я закричала, — ответила Фрида, — то есть, я точно не помню, но мне кажется, что я закричала.

Она приложила руку к горлу.

— И потом я посмотрела вокруг, но ничего не увидела, и… Я не должна была оставлять ее без присмотра. Я не должна была…

Фрида замолчала и поднесла ладони к лицу.

— Все отнимается, — пробормотала она. — Щеки жжет.

Она поднялась.

— Куда ты? — спросил Густав.

— Не знаю, — ответила Фрида. — Не знаю, куда бежать. Просто… невыносимо больно.

— Думаю, будет лучше, если ты сядешь на место, — сказал Густав. — Полиции нужна наша помощь.

Фрида сделала, как он сказал, и Густав взял инициативу в свои руки. Он рассказал, как Фрида позвонила ему и стала кричать в трубку, что Беатрис пропала, и он набрал 112. Затем он застрял в деталях — что именно ответил оператор и сколько минут потребовалось, чтобы добраться домой.

— И в течение дня с вами никто не связывался? — спросила Чарли. — В смысле — до того, как прибыли наши коллеги?

— Нет.

— Я просто хотела убедиться, что вы не стали ничего предпринимать без нашего участия, — объяснила Чарли, пытаясь истолковать при этом выражение лица Густава. Он без сомнений из тех, кто привык брать на себя командование и действовать по своему разумению. В глубине души она очень надеялась, что он не будет сейчас применять эти свои качества.

— Есть ли у вас враги? — продолжала Чарли. — Возникали ли в последнее время какие-нибудь конфликты?

— Обо всем этом нас уже расспрашивали ваши коллеги, — ответил Густав. — Вы что, не общаетесь друг с другом?

— На некоторые вопросы вам придется ответить снова, — сказала Чарли.

— У нас нет врагов. Во всяком случае, мы о таких не знаем.

— Мой муж очень успешный человек, — проговорила Фрида, словно Густава в помещении не было. — Он… он со многими рассорился.

— Не думаю, чтобы моя работа имела отношение ко всему этому, — заметил Густав.

— Это правда? — спросила Чарли. — Что вы со многими рассорились?

— Всего лишь сделки, — ответил Густав. — Ничего серьезного.

Очевидно, ему хотелось сменить тему.

— Вы не могли бы рассказать о своей работе? — попросил Андерс.

— Я управляю компаниями совместно с Давидом. Наш последний проект — создание сайта в России, где можно было бы продавать и покупать подержанные вещи. Но полгода назад мы его продали. Тогда мы и вернулись из Москвы.

— Вы долго прожили в Москве?

— Около года, — ответил Густав.

— И там ничего не произошло? Я имею в виду — когда дела пошли не так или чего-нибудь такого…?

— Дела шли отлично, — ответил Густав. — А что значит «чего-нибудь такого»? Что вы имеете в виду?

— Не знаю, — ответил Андерс. — Просто пытаюсь узнать как можно больше, чтобы помочь вам.

Его прервала Фрида, которая разрыдалась.

Чарли положила руку на плечо Фриды и заглянула ей в лицо.

— Фрида, — сказала она. — Мы сделаем все, чтобы найти Беатрис. Я понимаю, что этот страх и эта боль невыносимы, но…

— Я не должна была оставлять ее спать на улице, — пробормотала Фрида. — Я должна была…

— Многие оставляют детей спать на улице, — сказала Чарли, хотя понятия не имела, так ли это.

— Я… мне холодно, — пробормотала Фрида.

— Густав, — сказал Андерс, — вы не могли бы принести кофту или плед?

Густав кивнул и исчез.

— Она не спит, — прошептала Фрида, когда Густав удалился. — Она не спит по ночам и только урывками днем, если не дать ей спать в коляске на улице. Поэтому я оставляю ее там. Я так устала. Я…

Густав вернулся назад с кофтой, которую накинул на плечи Фриды.

— Я не выдержу, — прошептала Фрида. — Это невыносимо.

— Понимаю ваши чувства, — кивнула Чарли, — но…

— У меня больше нет детей, — проговорила Фрида. — У меня нет семьи кроме нее. Больше мне не для кого жить.

Чарли хотела сказать что-нибудь утешительное, но все, что приходило на ум, казалось таким плоским. «Нет семьи», — подумала Чарли. Фрида имела в виду ту семью, в которой родилась — умерших родителей и брата, идущего по тому же пути? Но ведь у нее есть Густав… или как? Разве она не считает мужа своей семьей?

У Чарли зазвонил телефон — неизвестный номер. Извинившись, она сказала, что должна ответить. Выйдя из комнаты и приняв вызов, она поняла, что это реклама, но вместо того, чтобы сразу положить трубку, как обычно делала, стала слушать и отвечать «угу» на предложение о каком-то выгодном кредите. Она прошла мимо стены, увешанной черно-белыми свадебными фотографиями в рамке — счастливая улыбающаяся Фрида и серьезный Густав рядом с ней. А затем — шутливый снимок, видимо, призванный изображать озорство и импровизацию: Фрида запахнулась в фату, как в плащ, а за ней Густав в позе просителя.

Пройдя дальше по дому, Чарли заглянула в детскую комнату. Обстановка была выдержана в тех же тонах, что и весь дом — бежевый, белый и серый, с небольшими вкраплениями розового. В одном углу стояла треугольная детская палатка, в другом — качалка-лошадка, везде большие мягкие звери и игрушки. Чарли оглядела плакаты на стенах — цифры и буквы в виде забавных зверюшек, а также рамка с текстом. Подойдя ближе, девушка увидела, что это то самое стихотворение, которое она видела в Инстаграме Фриды, но только все целиком:

Неужели дитя я держу на руках

И в глазах его вижу себя,

Отражается небо в блестящих волнах,

И от солнца нагрета земля?

Что за время сейчас и какой нынче год,

Кто мне скажет, как имя мое?

Звонкий смех на губах у малютки живет,

Только как же обрел я ее?

Я живу, я живу! Я стою на земле.

Что же раньше было со мной?

Мне ждать пришлось миллионы лет.

Этой минуты одной[4].

13

Когда они вышли из дома Пальмгренов, Чарли заметила за углом гаража какую-то тень.

— Стой! — крикнула она, увидев, как женщина кинулась бежать по дорожке от дома.

Но женщина не остановилась, вместо этого она выбежала на дорогу. Длинная красная юбка порхала вокруг ног. Чарли легко догнала женщину и крепко схватила ее за руку.

— Почему ты убегаешь? — строго спросила Чарли.

— Прости, — ответила женщина с акцентом. — Я не люблю, когда на меня кричат.

— Что ты тут делаешь?

— Ты не могла бы, пожалуйста, отпустить меня, — попросила женщина.

Чарли ослабила хватку. Она легко догонит женщину, если та снова постарается убежать.

— Я там убираю, — сказала женщина, указывая на дом. — Я слышала, что случилось, и я… я просто хотела прийти помочь, но потом почувствовала, что не хочу заходить в дом и…

— Ты не должна была убегать, — строго сказала Чарли.

— Нет, прости.

— Как тебя зовут?

— Амина, — ответила женщина. — Амина Халиль.

— У тебя есть удостоверение личности?

Амина покачала головой.

— Нам нужны твои контактные данные и личный номер, — сказала Чарли. — И еще я хочу, чтобы ты пошла с нами в дом — чтобы Фрида и Густав подтвердили нам, кто ты.

Когда Амина вошла в кухню и увидела Фриду, то начала что-то бормотать себе под нос на арабском языке. Бормотание становилось все быстрее и громче. Фрида поднялась и шагнула к Амине.

— Ужасно, — прошептала Амина. — Ужасно.

Это было трогательное зрелище — хорошо одетая Фрида и Амина в застиранной одежде обнялись и заплакали.

Амина приехала в Хаммарё на автобусе, когда услышала в новостях об исчезновении Беатрис. Чарли предложила подвезти ее обратно в город.

— Я не живу в городе, — ответила Амина. — Я живу в Крунупаркене. Это за городом.

— Тогда мы отвезем тебя туда, — сказала Чарли. — Нам все равно нужно задать тебе несколько вопросов.

Крунупаркен располагался в пяти километрах от центра Карлстада. Они припарковались между двумя машинами с пятнами ржавчины и прошли через двор с песочницей и покосившимися качелями. Маленький мальчик катался по двору на скрипучем трехколесном велосипеде, за ним по пятам шла девочка лет десяти.

Супружеская чета Халиль жила на втором этаже двухэтажного дома — такие дома стояли тут в ряд и наводили на мысль о шестидесятых годах прошлого века. На некоторых фасадах краска совсем облупилась.

В холле их встретил мужчина.

— Это Джамал, — сказала Амина. — Он не очень хорошо говорит по-шведски, но все понимает.

Джамал кивнул и поздоровался с ними за руку.

— Не надо снимать обувь, — покачала головой Амина. — Полы грязные. Я так много работаю, что дома не успеваю. Надеюсь, вы понимаете.

Чарли кивнула. Если она что-то понимала, так это людей, у которых дома не убрано. «Однако неправда, здесь вовсе не грязно», — подумала она, последовав за Аминой в крошечную кухоньку. В квартире было чисто и прибрано. На стене над кухонным столом висела фотография в рамке — три девочки в одинаковых красных платьицах и с бантами в волосах. Старшая нежно обнимала двух младших. Дочери Амины и Джамала? Чарли не заметила в квартире никаких признаков присутствия детей — ни игрушек, ни маленьких ботинок и курток в прихожей.

— Мои дочери, — сказала Амина, заметив, что Чарли разглядывает фотографию. Чарли хотела было спросить, где они, но увидела ответ в глазах Амины.

— Им было год, три и четыре, когда они погибли, — сказала Амина. — И их папа тоже. Мы из Сирии.

— Соболезную, — проговорила Чарли.

— Я тоже, — сказал Андерс.

Амина повернулась к мойке и стала наливать воду в чайник. Чарли посмотрела на ее красные потрескавшиеся руки, когда она ставила на стол чашки, и подумала о ее детях, о той семье, которая у нее когда-то была. Представив себе Амину с мужем и тремя маленькими детьми, она поспешно отмела образы взрывов, бомб и изуродованных детских тел.

Джамал сел за стол, и только теперь Чарли заметила, что у него на левой руке не хватает большого и указательного пальцев. Поймав ее взгляд, он быстро убрал руку, положив ее себе на колени.

— Как давно ты работаешь у Фриды и Густава? — спросила Чарли, отпив глоток чая.

Амина кинула взгляд на мужа, словно ей нужна была помощь, чтобы вспомнить. Казалось, она нервничает. «Возможно, потому, что работает нелегально», — подумала Чарли.

— Два года, — ответила она через некоторое время. — Очень хорошая работа. Я работаю, когда свободна от учебы.

— Что ты изучаешь? — спросила Чарли.

— Я учусь на санитарку, — объяснила Амина. — Если получится, хочу потом стать медсестрой.

Она посмотрела на Джамала, который с гордостью улыбнулся.

— Мы тут только три года, — сказал Джамал, показывая три пальца. — Но моя жена очень способная, очень.

— Мне просто нравится учиться, — сказала Амина.

— Как часто ты убираешь?

— Ты имеешь в виду — у Фриды и Густава? — переспросила Амина.

— Ты и у других работаешь?

— Да, но больше всего у Фриды и Густава.

— Фрида очень добро к нам, — вставил Джамал.

— Добра, — поправила Амина. — Фрида очень добра к нам.

— Ты тоже на них работаешь? — спросила Чарли, глядя на Джамала.

— Да, я помогал им, я плотник и умею…

— И еще он умеет красить, — сказала Амина. — Он перекрасил им весь дом и гараж, а сейчас строит песочницу для… — она смолкла и сглотнула.

— Фрида и Густав очень добры к нам, — продолжала она.

— Как часто ты к ним приходишь? — спросил Андерс, глядя на Амину.

— Обычно один раз в неделю, — ответила Амина. — Но часто больше. У Беатрис болел животик, она не спала, так что я убирала и…

— И что? — спросила Чарли.

— Ничего.

— Сейчас важна всякая мелочь, — сказала Чарли.

— Я не хочу говорить о людях, у которых я работаю, — сказала Амина. — Это неправильно.

— Но сейчас речь идет о пропавшем ребенке! — воскликнула Чарли. — Речь идет о Беатрис. Ты должна рассказать все, что знаешь.

— Иногда я сидела с ней, — сказала Амина. — Увозила ее на прогулку в коляске, чтобы Фрида немного поспала. Но Густаву мы об этом не говорили. Фрида подумала, что ему не понравится.

— Почему?

— Не знаю.

— Он не доверяет тебе?

— Думаю, доверяет. Мне так кажется. Просто Фрида не хотела, чтобы мы ему рассказывали, и я не говорила.

Амина взяла чашку обеими ладонями.

— Как вы думаете, где она может быть? Я хотела сказать… кто мог украсть маленького ребенка?

— Мы сделаем все, чтобы найти ее, — сказала Чарли.

— Вы должны найти ее, — вздохнула Амина. — Она… она такая маленькая и она… она боится чужих. Страшно подумать… как ей должно быть страшно.

— Понимаю, — сказал Андерс. — Самое важное, что вы можете сделать для Беатрис, — это ответить на наши вопросы.

Амина кивнула.

— Как бы вы описали Густава? — спросил Андерс.

— Густав… мы знаем его не так хорошо, как Фриду, — ответила Амина. — Он много работает.

— Он иногда злой, — добавил Джамал.

— Просто у него очень много дел на работе, — уточнила Амина и бросила взгляд на мужа.

— А на что он сердится? — спросила Чарли.

— Не знаю, — ответила Амина.

— Вы видели, как Густав сердится на Фриду? Насилие по отношению к ней?

Оба ответили, что не видели. «Однако это еще ничего не значит», — подумала Чарли. Изощренные домашние тираны никогда не бьют своих жен открыто. И даже если Амина или Джамал что-то видели, они могут решить не рассказывать. Им приходится думать и о своей работе.

— Вы не обратили внимание на что-нибудь необычное дома у Густава и Фриды в последнее время? — спросила Чарли.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Амина.

— Что угодно непохожее или необычное — люди, которых ты раньше не видела в доме, другая атмосфера, короче, что угодно.

Амина покачала головой.

— Когда ты убирала у них в последний раз? — спросил Андерс.

— Это было… три дня назад.

— Разреши спросить, где ты была сегодня утром? — сказала Чарли. — Где ты находилась, когда пропала Беатрис?

— Я работала в доме другой семьи, — ответила Амина и поставила чашку на стол так резко, что чай выплеснулся через край.

Чарли подумала, что Амина прекрасно поняла, почему ей задан такой вопрос. С другой стороны, нервозность не всегда означает, что человеку есть что скрывать.

Полиция часто заставляет людей чувствовать себя неуверенно, даже когда они ни в чем не виноваты.

— Как фамилия этой семьи?

— Юландер. Их друзья.

— Шарлотта и Давид Юландер?

— Да.

— Что ты делаешь? — спросил Джамал, когда Амина поднялась. Ее лицо побледнело.

— Я только… принесу еще чая.

Она сделала два шага, остановилась и упала в обморок.

Чарли и Андерс вскочили, но Джамал успел раньше их. Он присел на корточки, поднял голову жены и слегка похлопал ее по щекам. Через несколько секунд Амина очнулась. Она села, что-то пробормотала и снова закрыла глаза.

— Стресс, — сказал Джамал, подняв глаза на полицейских. — Она очень… в стрессе.

Он указал на стену с фотографиями погибших детей.

— Она… у нее бывает… паника, а теперь… Беатрис. Она ее очень любит.

Амина сидела на полу, обхватив мужа за шею, и часто дышала.

— Амина, — проговорила Чарли, положив руку ей на спину. — Мы можем что-нибудь для тебя сделать?

— Все хорошо, — сказал Джамал. — Скоро она будет чувствовать хорошо.

— Вы точно справитесь сами? — спросил Андерс, когда Амина с помощью мужа поднялась на ноги.

Джамал кивнул.

— Может быть, все же лучше обратиться к врачу?

— Нет, — сказала Амина. — Не надо врача. Все в порядке.

Чарли подумала, что все далеко не в порядке — Амина явно не очень хорошо себя чувствует.

— Мы оставим визитные карточки со всеми нашими телефонами, — сказал Андерс. — Просто позвоните, если еще что-нибудь вспомните.

— Или что-нибудь другое, — добавила Чарли. — Все, что угодно.

— Ах черт, — пробормотал Андерс, когда они снова сидели в машине. — Не представляю, как люди, потерявшие все, находят в себе силы жить дальше. Потерять всех детей — как такое можно пережить?

— Как-то можно, — пробормотала Чарли. — Вернее, большинству это удается.

Она вспомнила, с какой гордостью Амина говорила об учебе, о планах на будущее. И как все вдруг поменялось за несколько секунд, как она потеряла контроль над собой.

— У меня такое ощущение, что она чего-то недоговаривает, — продолжала Чарли.

Андерс повернулся к ней.

— Ты хочешь сказать, она рухнула в обморок специально?

— Я просто хочу сказать, что есть что-то очень для нее тяжелое, о чем она не хочет рассказывать. Или боится.

— О Беатрис?

Вопрос повис в воздухе. Чарли посмотрела в окно. Начинало смеркаться. Она погуглила в телефоне, чтобы узнать, какая температура будет ночью. Ожидалось всего два градуса тепла. А что, если Беатрис оставили где-нибудь в лесу? Сколько времени продержится девятимесячная малышка при двух градусах тепла? Как вообще может существовать такой маленький ребенок без заботы взрослого?

Она подумала об Амине, о детях, которых уже нет в живых. О Фриде и о том, что будет с ней, если они не найдут Беатрис живой. «Как мы беспомощны! — подумала она. — Как мы, люди, беспомощны!»

Сара

Когда я проснулась, в комнате царил полный мрак. Что-то было не так. Прошло некоторое время, прежде чем я поняла — тишина. С верхней кровати не слышалось дыхания Лу.

— Лу! — шепотом окликнула я.

Ответа не последовало.

Я села.

— Лу!

Ее не было в комнате. Я надела тапки и пошла в комнату Никки. И там двухэтажная кровать пустовала.

Позади меня раздались мягкие шаги. Я обернулась и увидела Пикколо, которая сразу же завиляла хвостом.

— Где все? — спросила я. — Где девочки?

Уродливый хвост Пикколо заработал еще сильнее, затем она побежала к лестнице. Я последовала за ней. Когда мы спустились на цокольный этаж, Пикколо остановилась у большой закрытой двери и поскреблась в нее.

— Там кто-то есть? — прошептала я.

Пикколо заскулила и снова поскреблась в дверь.

Поколебавшись пару минут, я нажала на ручку, и дверь открылась.

Они сидели кружком на полу — в ночных рубашках, тапочках и гибернальных шляпах. В первое мгновение мне показалось, что передо мной сборище сумасшедших из прежних времен — несчастные души, не находящие покоя после лечения на вращающихся стульях, проваливающихся под ногами люках и лоботомии.

— Кто там? — произнес чей-то голос. — Выступи из тьмы, чужак!

— Это я.

— Садись, Сара, — сказала Лу. — Мы как раз собирались слушать сказку.

Я вошла в комнату. Посреди круга стояли бутылки с зажженными в них свечами. Пламя свечей отбрасывало тени на их бледные лица под полями шляп.

— А что будет, если нас тут застукают? — спросила я.

— Никто нас не застукает, — ответила Лу и подвинулась, освобождая мне место. Она взяла у Никки бутылку.

«Душевный покой» — так папа называл крепкие спиртные напитки. Он так и говорил: «Бутылка душевного покоя». «И в этом он был совершенно прав», — подумала я, когда обжигающая жидкость потекла в горло и тяжесть, давившая на грудь, отступила.

— Продолжай, Никки, — сказала Лу.

Никки опустила голову и продолжала:

— Жила-была девочка…

Она подняла голову и попросила всех нас закрыть глаза.

Я закрыла глаза, от души желая быть такой девочкой, которая еще верит в сказки и истории со счастливым концом. Я хотела бы, чтобы где-то оставалась для нас надежда, чтобы мы вышли из «Умопомрачения» здоровыми, сильными личностями и обрели нормальную жизнь. Ничего сверхъестественного, просто самую обычную жизнь.

Я сидела с закрытыми глазами, когда Никки стала рассказывать про девочку в крошечной однушке в многоэтажке в пригороде. Так я сидела, пока она рассказывала о том, как не хватало денег, как холодно было в квартире, о голоде и о том, как мама хваталась за любую подработку. Я еще крепче зажмурилась, когда она рассказала про младшего братишку, о котором ей пришлось заботиться в те ночи, когда мама не приходила домой.

— Почему она не приходила? — спросил кто-то.

— Тихо! — сказала Лу. — Не прерывай сказку!

Мы сидели молча, слушая продолжение. Все началось с глотка вина, потом сигареты и таблетки, потом кое-что потяжелее. Просто потому, что ей хотелось ощутить покой. Иногда ей хотелось чувствовать себя спокойной и счастливой.

— Продолжай, — сказала Лу, когда Никки смолкла.

— Даже не знаю, захотите ли вы слушать дальше, — пробормотала Никки. — Не самая приятная история.

— Лучше будет, если ты расскажешь об этом, — сказала Лу тоном в точности как у Марианны. — Возьми нас с собой в прошлое. В то место, где больнее всего.

— О’кей, — сказала Никки. — Тогда пошли со мной. Пошли со мной в квартиру в пригороде, в кровать с грязным матрасом. Ну, глаза-то закройте.

Я не хотела туда. Мне грязные кровати и матрасы давно встали поперек горла.

Кажется, они были футболисты — или хоккеисты, Никки точно не помнила. Она сказала, что и наплевать, это одно и то же. Она забыла, сколько их было — человек пять или шесть. И они ее привязали. Никки расставила руки и ноги, показывая.

— Почему ты вообще с ними пошла? — спросил кто-то.

— Это совсем другая история, — ответила Никки. — Но если вам обязательно нужно знать — я не очень-то помню.

— Продолжай, — сказал Лу.

— Они привязали меня в форме буквы «Х», — сказала Никки. — Привязали ноги и руки к столбам по краям кровати. А потом… Потом трахали меня во все места, в какие могли и…

— Отдай бутылку, — внезапно сказала мне Лу. — Ты что, все собралась одна выпить?

Я протянула ей бутылку. Лу сделала три больших глотка и послала ее дальше по кругу.

— Они трахали меня во все места, — проговорила Никки. — Мне казалось, что я разорвусь на две части. Я подумала, что умру, и что это даже хорошо — как хорошо будет исчезнуть, перестать дышать.

Мне хотелось, чтобы Никки замолчала — мне стало плохо, я не желала слушать дальше. Казалось, это я сама лежу, растянутая на матрасе.

— Потом на меня что-то начало капать, — продолжала Никки. — Я подумала, что это вода — я лежала с закрытыми глазами и подумала, что они, может быть, решили меня помыть, но потом я почувствовала запах… и открыла глаза… и увидела, как они ссут. Они стояли и ссали прямо на меня.

Все сидели молча. Я заморгала, чтобы прогнать картинку — тело Никки, распростертое на кровати, покачивающиеся пенисы, моча, текущая по ее телу.

— А потом они сказали, что я сама хотела, — проговорила Никки. — Будто я сама хотела, чтобы на меня нассали.

14

Чарли легла на постель в гостиничном номере и включила телевизор. Выбритый до блеска диктор рассказывал о новостях — вернее, об отсутствии новостей по поводу похищения Беатрис Пальмгрен. Фотографии виллы в Хаммарё, Стина крупным планом, призывающая общественность звонить в полицию, если они что-то видели или слышали. Затем краткое интервью в городе — мама с малышом на руках, которая, глядя прямо в камеру, сказала, что все это ужасно, что весь город затаил дыхание.

Как раз в тот момент, когда Чарли уже почти засыпала, перед глазами нарисовался образ. Мужчина в кожаной куртке, запах дубленой кожи и смех. Она открыла глаза и уставилась в темноту, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь еще: черты лица, цвет волос — все, что угодно. Когда у нее ничего не вышло, она снова закрыла глаза, пытаясь вернуться в то состояние, в котором только что находилась, но это не получалось — сердце отчаянно стучало. Что же произошло, черт подери?

Чарли заставила себя мыслить спокойно и рационально. Опасности нет. Не впервые она привела к себе домой мужчину — единственная разница, что в этот раз она забыла его. Но она осталась жива и не пострадала.

Однако эти мысли почему-то не утешали.

Она поднялась с постели, отодвинула тяжелые темные портьеры на окнах и выглянула на улицу. Под окнами, чуть пошатываясь, шли под ручку две молодые легко одетые женщины, а за ними несколько мужчин в костюмах и пальто. Суббота — народ идет в бар или уже из бара. Часы показывали двадцать минут первого. Чарли понимала, что ей следует лечь обратно в постель, но вместо этого открыла мини-бар.

Там стояла маленькая бутылочка с красным вином и буквально просила, чтобы ее выпили. Отпив три больших глотка, Чарли ждала, пока придет долгожданное чувство покоя. «Плевать, что эффект недолговечный, а похмелье тяжелое, — подумала Чарли. — Игра стоит свеч».

Ей вспомнился последний визит к психологу.

— Расскажи мне какое-нибудь воспоминание детства, — попросила Эва. — Первое, что придет в голову. Что ты помнишь?

— Маму.

— Свою маму?

— Да.

— Что она делает?

— Она… танцует. Она танцует в нашем саду в Люккебу.

— А ты? Что делаешь ты?

— Я сижу на подоконнике в своей комнате и смотрю на нее. Я хочу, чтобы она зашла в дом, потому что на ней слишком мало одежды, а на улице холодно, но она словно бы не слышит меня, так что я… я выхожу в сад и пытаюсь увести ее, но она слишком быстро движется.

— Пусть она остается в саду, просто сделай музыку потише. Что бы ты сказала ей сейчас, если бы она остановилась и послушала тебя?

— Чтобы она зашла в дом, потому что уже поздно… что я боюсь…

— Чего ты боишься?

— Что она покинет меня, что я останусь одна.

— Скажи ей об этом.

И Чарли закрыла глаза, вызвала в памяти образ сада в Люккебу, где музыка стихла и Бетти замерла в разгар танца.

— Я не хочу, чтобы ты покинула меня, мама. Я не хочу остаться одна.

Чарли вернулась в постель, достала телефон, посмотрела температуру и констатировала, что прогноз верен. Всего два градуса. Она надеялась, что Беатрис не замерзнет, что кто-то — кто бы это ни был — согревает ее. «Пусть мы найдем ее живой», — подумала она. Однако замерзшее маленькое тельце так и стояло у нее перед глазами, когда она засыпала. Синие губы, закрытые глаза.

Ночью мне приснился стрелок в торговом центре. Он ходил с заряженным ружьем и стрелял во всех подряд. Люди падали на пол, истекали кровью и умирали. Мне пришлось спрятаться с малышкой за картонными коробками. Она дергалась и ныла. Если она сейчас же не замолчит, все пропало! Мне пришлось закрыть ладонью ей рот — и держать слишком крепко и слишком долго. Но мне просто хотелось, чтобы она осталась жива!

15

В восемь утра в воскресенье Чарли и Андерс встретились в фойе и быстро позавтракали в пустом ресторане отеля.

Когда они с бумажными стаканчиками кофе в руках уже направлялись к машине, у Чарли зазвонил телефон. Это была Стина.

— Вы уже едете? — спросила она.

— Стартуем, — ответила Чарли. — Что-то случилось?

— Рой только что позвонил в реабилитационный центр, где находится брат Фриды, и… его там нет. Он ушел три дня назад.

— Но ведь ты сказала, что…

— Это наш прокол, — вздохнула Стина. — Мы…

— Можешь не объяснять, — поспешно перебила ее Чарли. — Просто дай мне его адрес — или кто-то уже туда поехал?

— Я звоню тебе первой. Он живет по адресу Грювлюккевеген, 12.

— Но разве близким не сообщили, когда он сбежал? — спросила Чарли.

— Похоже, что нет. И еще одно, — продолжала Стина. — Рой снова пробил его по реестру. Похоже, тот дурень, который проверял его в первый раз, пропустил одну вещь.

— А именно?

— Секс с несовершеннолетней.

Чарли почувствовала, как сердце забилось чаще.

— Когда?

— Десять лет назад.

— Что происходит? — спросил Андерс, когда Чарли положила трубку.

Чарли быстро объяснила ему ситуацию, вбивая в навигатор адрес Никласа Санделя. Семь минут спустя они заехали на парковку перед потрепанным трехэтажным домом из красного кирпича на Грювлюккевеген.

— Как тут не сказать, что жизнь привела брата и сестру в разные места, — воскликнул Андерс. — Какие крайности!

— Уж не знаю, что хуже, — покачала головой Чарли. — Я серьезно, — добавила она, когда Андерс рассмеялся.

— Так ты предпочла бы стать наркоманкой, чем выйти замуж за миллиардера?

— Это зависит от того, что за миллиардер, — ответила Чарли. — Но общеизвестно, что те, кто добрался до вершины, по пути затоптали многих других, так что, вероятно, с таким человеком не так уж приятно жить.

— А разве приятно махнуть на себя рукой и всю жизнь прожить под кайфом?

— Кайф — штука приятная, — ответила Чарли. — Просто потом все остальное начинает доставать.

Припарковав машину, они вошли в подъезд. Камешки на полу хрустели под ногами.

— Что с тобой такое? — спросила Чарли, когда Андерс наморщил нос.

— Ты что, не чувствуешь запаха?

— Едой пахнет.

— Скорее отходами.

— Ты преувеличиваешь.

Квартира Никласа Санделя находилась на втором этаже. Полицейским пришлось нажимать на звонок три раза, прежде чем они услышал за дверью шаги.

— Ты Никлас Сандель? — спросил Андерс, когда им открыл мужчина в трусах, драной футболке и с остановившимся взглядом.

— Точно, — кивнул мужчина. — Ну что еще? — продолжал он, когда Андерс показал полицейский жетон. — С какой стати вы вваливаетесь и будите меня среди ночи?

— Почти десять часов, — сказал Андерс.

— Утра или вечера? — серьезно спросил Никлас.

— Утра, — ответила Чарли. — Нам нужно просто поговорить с тобой.

В квартире висел знакомый запах этанола, кошачьей мочи и грязи. По лицу Андерса Чарли поняла, что больше всего на свете ему хотелось бы развернуться и уйти.

— Я не могу вернуться назад, — сказал Никлас, проведя их в кухню с замызганными желтыми шкафчиками и горой грязной посуды. — Лучше пусть отдадут мое место кому-нибудь другому. Тому, кто не такой идиот, как я.

— Ты не идиот, — раздался голос из комнаты.

— Заткнись, Антон, — сказал Никлас.

— Я просто говорю, что ты вовсе не идиот, — продолжал тот, которого звали Антон. — То, что человек любит повеселиться, еще не означает, что он идиот.

Чарли узнала ход мыслей Бетти.

«Кто на самом деле сумасшедшие — мы, кто умеет веселиться, или эти паяцы, работающие в банках и социальных бюро, которые никогда не пригласят тебя на танец?»

— Тут полиция, Антон, — сказал Никлас.

Раздался глухой удар, а затем несколько ругательств. В прихожую вышел Антон — волосы дыбом, джинсы расстегнуты.

— Мы ничего такого не сделали, — сказал он. — Просто пьянствовали три дня. Все по-честному. Крепче ничего не было, так что не забирайте его назад.

— Речь не об этом, — ответила Чарли. — Мы пришли, чтобы поговорить с Никласом о другом. Наедине, — добавила она.

Антон поднял ладони, повернулся и удалился вглубь квартиры.

— Так в чем дело? — спросил Никлас.

Он уселся на деревянный стул. Чарли смотрела на его прыгающие колени. Нервозность? Ломка?

— Речь идет о твоей племяннице, — сказал Андерс. — Беатрис.

— Беатрис? — переспросил Никлас, словно имя было ему незнакомо. — А что с ней такое?

Он потянулся к пепельнице на столе, нашел окурок и дрожащими руками закурил.

— Она пропала, — сказала Чарли.

— Пропала? — Никлас недоуменно уставился на Чарли.

— Да. Вероятно, ты читал в газетах или видел в новостях, что в Хаммарё пропал младенец? Пропавший ребенок — это дочь Фриды. Беатрис.

— Я не знал, — пробормотал Никлас. Резко поднявшись, он отошел к переполненной мойке, отвернул кран так, что вода брызнула на пол. — Что вы имеете в виду? В каком смысле пропала?

Чарли кратко изложила ему, что произошло. Никлас обернулся и уставился на нее, словно до конца не понимая.

— Но… где-то же она должна быть?

— Да, — согласился Андерс. — Именно это мы и пытаемся выяснить — где она.

— Но… почему? — пробормотал Никлас. — Почему мне никто ничего не сказал? Почему Фрида не позвонила мне?

«Потому что она на тебя больше не рассчитывает», — подумала Чарли.

— Может быть, тебе стоит закрыть кран? — сказал Андерс, указывая на мойку, где по-прежнему лилась вода.

Никлас обернулся и закрыл кран.

— Так что я могу сделать? — спросил он. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Все, что ты можешь сделать, — это ответить на наши вопросы, — сказала Чарли. — Ты встречался с Беатрис?

Никлас тянул с ответом, глядя в окно, где висела сикось-накось сломанная рулонная штора.

— Один раз я встретил ее в городе. В смысле, Фриду. Она шла с коляской. Тогда я ее увидел — Беатрис. Она была… такая хорошенькая, черт подери! Самый прекрасный ребенок, какого я видел в жизни. Но я был под кайфом, так что Фрида не дала мне ее… подержать. Даже погладить не дала. По-моему, это уже перебор, правда? В смысле — я ведь незаразный.

Он посмотрел на Андерса.

— Думаю, дело не в этом, — ответил Андерс. — Вероятно, твоя сестра не хотела, чтобы ее ребенка окружали люди, находящиеся в состоянии наркотического опьянения. Это можно понять.

— Я просто хотел ее погладить, — пробормотал Никлас.

— Как бы ты мог описать свои отношения с Фридой? — спросила Чарли.

— У нас все было хорошо, пока мы были маленькие, — ответил Никлас. — Мы… мы заботились друг о друге, вернее, в основном она заботилась обо мне, хотя я на год старше. Я всегда воспринимал ее скорее как старшую сестру — наверное, потому, что у меня в голове пустота.

Он постучал себе по лбу.

— По крайней мере, хорошо, что мы были друг у друга, когда мама с папой напивались до чертиков и жили непонятно как.

— А что потом? — спросила Чарли.

— Потом?

— Да, что произошло с вашими отношениями? Ты сказал, что все было хорошо, пока вы были маленькие. А как сейчас?

— Она изменилась, — буркнул Никлас. — Предала меня.

— В каком смысле предала?

— Отказалась давать мне денег и добилась, чтобы меня забрали в центр — против моей воли.

— Не похоже на предательство, — проговорил Андерс.

— А я так считаю, — сказал Никлас. — Не дает мне ничего, даже на квартплату, а сама буквально купается в деньгах с тех пор, как вышла замуж. Говорит, что это ради моего же блага, но я в это не верю. Мне кажется, она зазналась. Забыла, откуда родом.

— А откуда она родом? — спросила Чарли.

— Что?

— Я спрашиваю, откуда она родом.

— Из Молкома, — ответил Никлас. — Дочь двух алкашей, сестра наркомана.

На некоторое время воцарилась тишина. Чарли представляла себе брата и сестру в маленьком поселке в окрестностях Карлстада — казалось, она слышит звуки пьяной ссоры, чувствует их тревогу перед лицом той непредсказуемости, с которой всегда сопряжена жизнь в семье родителей-алкоголиков.

— Когда ты в последний раз навещал Фриду? — спросила она.

— Я никогда не бывал в этом доме, который они себе купили, когда вернулись из…

— Из Москвы, — подсказал Андерс.

— Да, так вот, я там никогда не был. Почему вы спрашиваете? Меня ведь не… Проклятье, да попадись мне тот урод, который ее украл, я ему…

— Предоставь это нам, — сказал Андерс.

— Как бы ты описал свою сестру? — спросила Чарли.

— Она блондинка с голубыми глазами…

— Я имела в виду — как личность.

— Сорри, — пробормотал Никлас. — Я должен был сообразить. Она… в детстве она была довольно стеснительная, но потом стала… более общительной и теперь… иногда мне кажется, я и не знаю, какая она сейчас.

— А какие у тебя отношения с Густавом Пальмгреном?

— Нет у нас никаких отношений, — буркнул Никлас. — Этот человек не водится со всякой швалью… по крайней мере, с той швалью, к которой отношусь я.

— Ты хочешь сказать, что он общается со швалью другого рода? — уточнила Чарли.

— Он сам последняя шваль, — буркнул Никлас. — Просто в глянцевой упаковке.

— Ты не мог бы пояснить свою мысль? — попросила Чарли, удивленная яркостью метафоры.

— Так ведь и он сам, и его приятель… как его там, черт…?

— Давид Юландер? — подсказала Чарли.

— Вот именно. Никто из них не чужд… — он приложил палец к одной ноздре и сделал вид, что вдыхает кокаин.

— А ты откуда знаешь?

— А ты как думаешь?

— Ты что, продавал им?

— На этот вопрос я отвечать не собираюсь. Я хоть и дурак, но не настолько. Но, поверь мне, я знаю.

— Это серьезная… в смысле, зависимость? — спросил Андерс.

— Такие, как Густав и Давид, в настоящую зависимость не впадают. У них зависимость только от денег и власти. Но на вечеринке оба любят прикайфнуться. С третьим дело обстоит хуже.

— С третьим? — переспросила Чарли.

— Да, — подтвердил Никлас. — Тот бедняга, которого потом выдавили. Он чертовски обиделся.

— Ты о ком говоришь? — спросил Андерс.

— Черно-белый, — ответил Никлас. — Не знаю, как его зовут на самом деле. Антон! — крикнул он. — Как настоящее имя Черно-белого?

Антон снова вышел в кухню.

— Ты чего орешь? — спросил он.

— Я просто хотел спросить, как на самом деле зовут Черно-белого.

— Кажется… нет, черт, я не знаю. Я думал, его так и зовут — Черно-белый.

— Это просто прозвище, — пожал плечами Никлас. — Сам сообрази.

— Да не знаю я, черт меня дери, — буркнул Антон.

Никлас обернулся к Чарли и объяснил:

— Он, типа, белый на одной стороне — кожа, волосы, все. Очень забавно выглядит.

— Он что-то натворил? — спросил Антон. Он тем временем подошел к холодильнику и теперь обозревал совершенно пустые полки.

— Нет, это про Фридину малявку, — пояснил Николас. — Ее кто-то уволок.

— Черно-белый? — спросил Антон. Закрыв дверь холодильника, он уставился на них.

— Нет, — ответила Чарли.

— Но мы должны что-нибудь предпринять! — воскликнул Антон. — Как там Фрида?

— Ты знаешь Фриду? — спросила Чарли. — Вы с ней… друзья?

— Мы с ней учились в одном классе с первого по девятый, и поначалу она вела себя довольно странно. Всегда держалась одна, на переменках сидела и читала. Но потом с ней что-то случилось. Кажется, летом после восьмого… и она вдруг… — Он поднес сложенную лодочкой ладонь к груди, желая показать, что же произошло тем летом. — Она стала просто офигенно красивая.

— Да брось, Антон! — фыркнул Никлас. — Между прочим, ты говоришь о моей сестре!

— Я просто говорю, как есть, — ответил Антон. — Я хочу сказать — всякий парень, у кого были глаза и сердце, мечтал о Фриде. К тому же с ней было весело, — продолжал он, словно понял это только сейчас. — Интересно общаться. Но потом, когда она сошлась с этим придурком, она словно увяла. Просто больно видеть.

— Вот именно, а могла бы пропить свою жизнь, как мы с тобой, — вставил Никлас, — вместо того, чтобы выходить замуж за миллиардера.

Где-то в глубине квартиры зазвонил телефон, и Антон исчез.

Андерс решил продолжить тему, с которой они сбились, когда появился Антон.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что его выдавили? — спросил он. — Этого третьего, Черно-белого?

— Я точно не знаю, — ответил Никлас, — но он что-то бухтел об этом по пьяной лавочке, типа что Густав и Давид трахнули его в зад… в смысле, не буквально…

— Мы поняли, — нетерпеливо проговорила Чарли. — А еще что-нибудь он сказал? Рассказывал, как именно они его обманули?

Никлас покачал головой. Не то чтобы они сидели и вели какие-то глубокие беседы, а он вообще не в состоянии долго слушать людей, которые считают, что их облапошили. Надоело это.

— Стало быть, ты не знаешь, насколько это правда? — спросил Андерс.

— Уверен — что-то в этом есть, — ответил Никлас. — Уж если я что и знаю о Густаве Пальмгрене, так это то, что он аморальный тип.

— Вы с ним ссорились? — спросила Чарли.

Никлас наморщил лоб и ответил, что не помнит, но он наверняка звонил зятю по пьяни и обзывал его всякими словами.

— Почему?

— А разве я не сказал?

— Ты сказал, что Густав аморальный тип.

— И скряга, — добавил Никлас. — Аморальный тип и скряга.

— Вы ругались из-за денег?

— Нет, это я только с сеструхой ругался.

— У тебя есть долги? — спросила Чарли.

— Что ты хочешь сказать?

— Это имеет значение, если у тебя есть связи с преступным миром, — сказал Андерс. — Тебе нужны деньги, и…

— Надеюсь, я не имею связей с людьми, которые похищают детей.

— Кстати, о детях, — вставила Чарли. — Ты не мог бы рассказать, что произошло десять лет назад?

— Ты имеешь в виду что-то конкретное? — спросил Никлас, но его застывшее выражение лица явно свидетельствовало: он понял, о чем она спрашивает.

— Я имею в виду ребенка, которого ты изнасиловал.

— Какого дьявола! — Никлас вскочил и сделал три быстрых шага к Чарли. Прежде, чем она успела подняться, между ними встал Андерс.

— Сядь, — проговорил Андерс грозно.

Никлас повиновался.

Чарли не знала, как она себя чувствует — приниженной или защищенной. Она и сама могла попросить его сесть.

— Рассказывай, — сказал Андерс строго. — Расскажи нам о той девочке.

— Я ее не насиловал, — ответил Никлас. — Она сама хотела, а я не знал, что она такая малявка, и к тому же я отсидел свой срок. Сами можете прочесть это… в каких-нибудь ваших бумагах.

— Мы предпочитаем сэкономить время и поговорить с тобой напрямую. Твоя племянница пропала. Надо торопиться.

— Я не какой-нибудь гребаный педофил, если ты так думаешь.

— Тогда расскажи, что отличает тебя от других, занимающихся сексом с несовершеннолетними, — сказала Чарли.

— Это было десять лет назад и…

— И ты с тех пор изменился? — спросил Андерс.

— Дайте же мне рассказать, черт возьми, если вам позарез нужно знать, — рассердился Никлас.

Он запустил обе пятерни в волосы, а потом повернулся к Чарли.

— Ей было четырнадцать, — продолжал он уже спокойнее. — Ей было четырнадцать, через месяц должно было исполниться пятнадцать. Мы познакомились в баре, у меня и мысли не возникло, что ей нет восемнадцати. Ее папаша подал на меня, когда узнал. Она-то не хотела, чтобы он это делал. У вас наверняка где-нибудь записаны все подробности.

У Андерса зазвонил телефон. Взглянув на дисплей, он извинился и вышел в коридор.

Никлас нашел на подоконнике пачку «Мальборо» и закурил новую сигарету.

— Что ты делал вчера? — спросила Чарли.

— Я был здесь, — ответил Никлас. — Мы пьянствовали. Антон! — окликнул он друга. — Иди сюда.

Снова появился Антон. Чего они от него хотят? Они хотят поговорить наедине или нет? Он знаком показал, чтобы Никлас дал и ему сигарету.

— Я спрашиваю, что вы делали вчера, — сказала Чарли. — Что вы делали вчера в первой половине дня?

— Мы пили… или спали, — ответил Антон. — Я за временем не очень-то слежу. Но думаю, что мы были здесь.

— Думаешь?

— Ну да, насколько я знаю.

Он посмотрел на Никласа, который подтвердил, что так и было. Весь вечер и всю ночь они пробыли в квартире.

— Одни?

Возникла небольшая пауза. Вероятно, она потребовалась им, чтобы привести в порядок воспоминания.

— Да, — ответил Никлас. — Одни.

— И никто не заходил или не видел вас…

— Уж не думаешь ли ты, черт подери, что мы украли ребенка? — возмутился Антон.

— Кто-то ее украл, — ответила Чарли. — Это все, что мне известно.

— Да, но здесь ее точно нет, — ответил Антон. — Мы ее не похищали. Кстати, у меня уже есть ребенок.

Их прервал Андерс, который вошел в кухню — белый, как полотно.

— Я должен уехать, — проговорил он. — С Сэмом беда.

Сара

Лу лежала в своей постели и смеялась. Прошло некоторое время, прежде чем я поняла, что же ее так развеселило. Она читала мой блокнот.

— Прости, — сказала Лу, когда я вскочила, подтянулась и вырвала блокнот у нее из рук. — Прости, я просто не смогла сдержаться. Пожалуйста, не сердись на меня.

— Ты бы точно на меня рассердилась, если бы я прочла твой блокнот, — сказала я.

— Этого бы не случилось, — ответила Лу, — он у меня под замком. В таком месте не приходится рассчитывать, что твои вещи останутся в неприкосновенности, если их не запирать. Ну да, а иначе точно какая-нибудь сука разнюхает.

— Ты могла бы его и не трогать, — сказала я. — Хотя он и не был заперт.

— Я же попросила прощения, — сказала Лу. — Больше не буду. Я же не знала, что это такая тайна.

— Не в этом дело.

И действительно, дело было не в том. Единственное, что содержалось в моем блокноте, — четыре страницы бессмысленных фраз и неудавшийся портрет Марианны, но мне все равно было ужасно обидно, что Лу в него залезла.

— Ты бы использовала это время и написала что-нибудь всерьез, — сказала Лу. — Знаешь, какой кайф — излить на бумагу то, о чем не можешь рассказать другим.

— Значит, тебе есть что излить?

— Мне просто нравится писать, — ответила Лу. — Одна из немногих вещей, в которых мы с Марианной единодушны — это полезно для души.

— Ты тоже веришь в истории со счастливым концом? — спросила я.

Лу покачала головой и ответила, что не верит, но бывают же исключения, и иногда у нее возникает чувство, что она, возможно, и есть одно из них. Человек, который пройдет по жизни, не сломавшись. По крайней мере, на это всегда можно надеяться — ведь верно, как говорит Марианна: нет ничего опаснее человека, утратившего надежду.

— А что в этом такого опасного? — с тревогой спросила я.

— Думаю, опаснее всего, когда тебе становится наплевать. Тогда человек может совершить все, что угодно — потому что он совсем отчаялся.

Лу посмотрела в окно.

— Солнышко светит, — сказала она. — Пойдем прогуляемся?

— Так ведь нельзя покидать территорию! — сказала я, выходя вслед за Лу на бескрайнее поле, простирающееся позади «Чудного мгновения» — там, где заканчивался сад.

Казалось, нам потребовалась целая вечность, чтобы пересечь его, но вот мы наконец достигли леса на другой стороне и двинулись наверх по узкой тропинке. Под нами сверкала водная гладь.

— Это Венерн, — сказала Лу, когда я остановилась, чтобы взглянуть на воду, — самое большое озеро Швеции.

— Я знаю, как называется самое большое озеро Швеции, — ответила я. — Я не последняя дура.

Тропинка круто поднималась вверх — мне хотелось, чтобы Лу шла помедленнее.

— Ну вот, — произнесла Лу, когда деревья расступились и ветер подул сильнее. — Добро пожаловать на Скалу психов. Хочешь — подойди ближе и посмотри вниз, если не боишься. Отсюда спрыгивали психи, — продолжала она. — Когда им жизнь становилась не мила, они приходили сюда и бросались с этой скалы. Думаю, им было спокойнее от осознания того, что это место существует.

Я подошла к Лу, стоявшей опасно близко к краю, и, казалось, увидела перед собой одетых в белое людей в шляпах с фотографий в коридорах «Чудного мгновения» — как они один за другим делали шаг со скалы и падали вниз.

— Они могли быть уверены, что мгновенно умрут? — спросила я.

— О да, — воскликнула Лу. — До воды почти двадцать метров, и прямо под поверхностью острые камни. Смотри.

Я посмотрела вниз на волны, омывавшие выступы скалы где-то далеко внизу. От высоты у меня закружилась голова. Лу взяла меня за руку и переплела свои пальцы с моими. Приди кому-нибудь из нас сейчас мысль прыгнуть — вторая последовала бы за ней.

— Чувствуешь, как тянет? — спросила Лу.

Я кивнула. Не то чтобы я хотела умереть, однако я явно ощущала: тянет.

16

«Только не говори, что он умер», — подумала Чарли. Перед глазами у нее стояло лицо сына Андерса: взъерошенные светлые волосы, озорной взгляд — и его энергия, смелость и полное отсутствие понимания последствий. Опасная для жизни комбинация.

— Андерс! — позвала она, выйдя вслед за ним на лестничную площадку. — Что случилось с Сэмом?

— С ним… где мой телефон?

Андерс начал ощупывать карманы брюк, хотя телефон был у него в руке.

— Он упал. Все очень серьезно.

— Он ведь не… в смысле…

Чарли почувствовала, что не в состоянии закончить фразу.

— Мария с ним в больнице. Дай мне, пожалуйста, ключи от машины.

Протянутая рука Андерса дрожала. В состоянии ли он сам доехать до Стокгольма? Она не успела додумать эту мысль до конца — он вырвал у нее из рук ключи и побежал к машине.

Достав телефон, Чарли позвонила Стине — рассказать, что случилось. Объяснила, что Андерс забрал машину и уехал обратно в Стокгольм.

Стина ответила, что может приехать и забрать ее. Она будет на месте через несколько минут.

Положив трубку, Чарли позвонила Андерсу. Занято. Тогда она набрала номер Чалле. Голос у начальника был взволнованный, так что она сразу перешла к делу.

— Ты уже знаешь?

— Да, я только что разговаривал с Андерсом.

— Что-нибудь еще известно?

— Он сам пока ничего не знает. Буду держать тебя в курсе. Как у вас там дела?

Чарли кратко рассказала, что им удалось выяснить — об Амине, матери погибших детей, о Никласе и прежнем коллеге по бизнесу, возможно, затаившем обиду.

— У нее есть алиби? — спросил Чалле. — У уборщицы?

— Да, но у меня возникло ощущение, что она знает больше, чем рассказывает.

— А у дяди?

Чарли вспомнила растерянный вид Никласа Санделя.

— Есть, но его обеспечивает собутыльник, так что оно не стопроцентное.

— Но какие у него могут быть мотивы?

— Не знаю, — ответила Чарли. — Я просто говорю, как есть — это все, что нам удалось найти. Кстати, ему, возможно, и не нужны другие мотивы, как то, что он вмазался, его накрыло и… под кайфом люди чего только не вытворяют.

— Приглядывайте за ним, — сказал Чалле. — Кстати, я только что переговорил с Грегером. Он приедет к тебе и сменит Андерса.

Перед Чарли остановилась темно-синяя штатская машина. За рулем сидела Стина.

— Ты что-нибудь знаешь про сына Андерса? — спросила она, едва открыв дверь с пассажирской стороны.

— Ничего, — ответила Чарли.

— Ужасно, — проговорила Стина. — Остается надеяться, что это не слишком серьезно.

Чарли вспомнила недавний разговор, состоявшийся у них с Андерсом в машине. И то, что он не смог бы жить без Сэма. Похоже, это не просто слова.

— Сюда едет другой мой коллега, — сказала Чарли, достала телефон и послала Андерсу эсэмэску с просьбой сообщать, как только он узнает что-нибудь еще.

— Знаю. Мне только что звонил твой начальник. Так что сказал Никлас Сандель? — продолжала Стина, игнорируя помеху справа и выезжая прямо перед гудящей машиной.

— Что он три дня беспробудно пьянствовал с дружком, Антоном Эрикссоном.

— Знаю я этого дружка, — кивнула Стина. — У него такой же послужной список, как и у Никласа.

— По крайней мере, он дал Никласу алиби, хотя его ценность и сомнительна. А еще эта история с изнасилованием несовершеннолетней, — продолжала Чарли. — Оказалось…

— Знаю, — ответила Стина. — Я только что посмотрела дело.

— Правда, что ей было четырнадцать и она находилась в баре, солгав о своем возрасте?

— Да, у нее даже были поддельные документы.

— Но выяснилось еще и другое, — сказала Чарли. — По словам Никласа Санделя, и Густав, и Давид употребляют на вечеринках наркотики.

— Легко могу поверить, — кивнула Стина.

— И еще он сказал, что есть третий — деловой партнер, который считает, что Густав и Давид надули его. Такой… в общем, они называли его Черно-белый. Судя по всему, у него не хватает пигмента на одной половине тела.

Стина резко повернулась к Чарли.

— Паскаль Бюле? Это наверняка он. По крайней мере, он единственный человек, кого я знаю, подходящий под это описание.

— Ты с ним знакома?

— Нет, но наслышана. Карлстад, знаешь ли, городок небольшой. Он тоже из очень состоятельной семьи, — продолжала она, включив мигалку и повернув налево.

— Работал вместе с Густавом?

— Понятия не имею, — ответила Стина, — но это ведь легко проверить.

Чарли достала телефон и стала гуглить Паскаля Бюле. Оказалось, что ему сорок шесть лет, и он зарегистрирован в Карлстаде. Чарли забила в окне поиска «Густав Пальмгрен» после «Бюле», но не обнаружила никакой связи между ними, ни в бизнесе, ни в чем-либо еще.

— Попробую позвонить ему, — сказала Чарли. Она зашла в виртуальный телефонный справочник и набрала номер, который там высветился. Сразу же включился автоответчик. Тогда она попробовала набрать номер его жены, поскольку было указано, что по тому же адресу прописана Матильда Бюле. Но и там никто не ответил.

— Попробуем после совещания, — сказала Стина. — А иначе просто возьмем и съездим туда.

Вернувшись в участок, Чарли сразу же отправилась в туалет и заперлась. Встав возле раковины, она закрыла глаза и попыталась привести в порядок мысли, вертевшиеся в голове. Часы показывали почти одиннадцать. Беатрис отсутствовала уже больше суток. Где она? С кем? Или она одна? Жива ли она?

Чарли почти увидела перед собой песочные часы, песок, сыплющийся на дно. Время имеет такое огромное значение, а они пока ни на шаг не продвинулись. У них нет ничего.

17

Стина созвала всех в зал для совещаний. Она кратко сообщила присутствующим, что Андерс вынужден был уехать в Стокгольм по семейным обстоятельствам и что к ним едет новый коллега из Национального оперативного отдела. Затем она подвела итоги тому, что на текущий момент дали поиски.

Обход соседей в Хаммарё пока не принес результатов. Теперь круг расширился — опрашивали работников железнодорожной станции и водителей автобусов в надежде получить у них хоть какие-нибудь сведения. Не заметили ли они человека (или людей) с ребенком в коляске, который вел бы себя странно или еще как-то выделялся?

— На телефон что-нибудь полезное поступало? — спросила Чарли.

— Ничего особо ценного. Много пустой болтовни, в общем, сама знаешь.

Чарли кивнула. Призыв о помощи общественности всегда привлекал людей одиноких, параноиков, доморощенных детективов и ясновидящих. Но среди всего этого порой находились крупинки золота, которые могли повернуть весь ход следствия и привести к тому, что дело оказывалось раскрытым. Главной задачей полицейских, принимающих звонки, было разглядеть такие крупицы в мутном потоке.

— Чарли и Андерс только что навестили Никласа Санделя, брата Фриды, дядю Беатрис, и побеседовали с ним.

Стина указала на фотографию Никласа на белой доске. Должно быть, фотография была снята на несколько лет раньше — по крайней мере, на ней он выглядел не столь опустившимся. Русые волосы казались блестящими, а взгляд ясным.

— Никлас Сандель — наркоман, употребляющий тяжелые наркотики. Его неоднократно задерживали за взлом, кражу и хранение наркотических средств, а десять лет назад — за изнасилование несовершеннолетней. Подожди, — продолжала Стина, когда один из коллег открыл рот, чтобы что-то сказать. Затем она обрисовала обстоятельства — о встрече в баре, фальшивых документах и о том, что заявление в полицию подавал отец девочки.

— И все же это кое-что о нем говорит, — сказала Чарли.

— Само собой, и к тому же его единственное алиби подтверждает его такой же спившийся друг, но в нынешней ситуации у нас на него больше ничего нет, — закончила Стина.

— Может быть, стоит прижать его посильнее, — предложил Рой.

— Разумеется, — согласилась Стина. — Мы с тобой можем поехать к нему снова. Однако в разговоре с Санделем выяснилось и еще кое-что. Может быть, ты сама расскажешь, Чарли?

Чарли изложила, что сказал Никлас о Паскале Бюле и его обиде на Густава Пальмгрена. При первом быстром поиске они не обнаружили никаких деловых контактов между Пальмгреном и Бюле, однако это не означает, что их нет.

— Вы побеседовали с Бюле? — спросил Рой.

— Телефон отключен, его жена не отвечает, — сказала Чарли. — Сразу после совещания я поеду к нему домой. Кто-нибудь из вас пусть поговорит об этом с Густавом Пальмгреном — надо узнать, какую версию всего этого предложит он. И еще одно, — продолжала она. — Никлас Сандель рассказал, что и Густав, и Давид Юландер употребляют кокаин. На его взгляд, речь не идет о серьезной зависимости, но на его оценку мы особо полагаться не можем. В том, что касается Бюле, ситуация, судя по всему, более серьезная.

— Стало быть, ты думаешь, что похищение ребенка может быть связано с наркоманскими разборками? — спросил Рой.

— Я этого не говорила, — возразила Чарли. — Если то, что сказал Никлас Сандель, — правда, то это не тяжелая зависимость, и Густав с Давидом в состоянии это финансировать, ничем не рискуя, но…

— Но — что? — спросил Рой.

— Просто считаю, что это надо знать, — ответила Чарли, — чтобы составить как можно более полное представление о людях в ближайшем окружении Беатрис.

Стина указала на то, что они должны проверить алиби потерявшей троих собственных детей уборщицы Амины, которая иногда выполняла роль няни. Кроме того, им необходимо продолжать изучение прошлого семьи Пальмгрен. Существует ли связь с бизнесом Густава Пальмгрена? Может быть, Паскаль Бюле — один из многих, кто чувствует себя обиженным? Или же речь идет о шантаже, и кто-то похитил Беатрис, чтобы потребовать у Густава Пальмгрена выкуп? Хотя никто пока не связывался с ними, требуя выкупа, исключать такую возможность нельзя.

— Кто-нибудь хочет еще что-нибудь добавить? — продолжала Стина, когда все получили задания. — Вопросы?

Она оглядела группу. Все молчали.

Добравшись до торгового центра Бергвика, Чарли поначалу подумала, что навигатор привел ее не в то место, но вскоре за вывесками универмага последовали леса и красивые коттеджи у воды.

Дом Бюле оказался недавно возведенной черной виллой. В саду стояли экскаваторы и другая техника. Похоже, тут собирались строить бассейн — к такому выводу пришла Чарли, прочитав надписи на машинах.

Пройдя по газону, покрытому размытой глиной со следами гусениц, девушка подошла к входной двери.

Свет в доме был погашен. Еще до того, как нажать на звонок, Чарли поняла, что никто не откроет. Возвращаясь к машине, она достала телефон и снова нашла в интернете фотографию трех парней в плавках перед зданием школы-интерната в Адамсберге.

Густав стоял в центре как победитель заплыва. Имена двух других мальчиков, которых он обнимал обеими руками, не указывались — о них говорилось только, что они его друзья. Увеличив снимок, Чарли разглядела, что у парня, стоящего справа от Густава, волосы с одной стороны черные, а с другой почти белые. Не могло быть никаких сомнений — это Паскаль Бюле. И теперь она увидела, что парень с другой стороны от Густава — Давид Юландер.

Сара

И снова мы сидели в подвале. От меня требовалось рассказать свою историю. Сколько бы я ни говорила, что в ней нет ничего интересного, — мне все равно пришлось ее рассказать.

— Я выросла в маленькой деревне, — начала я и оглядела сидевших в кружок девочек в ночных рубашках и шляпах. — Поначалу все было… ничего, но мой папа… он очень любил выпить.

— А кто не любит? — спросила Никки, отпив большой глоток из бутылки, ходившей по кругу.

— Заткнись, — сказала Лу.

— Ну вот, а потом мама свалила, — продолжала я, глядя прямо в глаза Лу. — Она сбежала с каким-то испанцем, и тут папа начал бухать еще больше.

Я вспомнила про все папины пьяные драки, пустые бутылки, окурки сигарет, мужские колени. «Иди сюда, сядь и расскажи, есть ли у тебя парень. Ну выпей глоточек, от одного глотка еще никто не умирал». Я вспомнила, как обещала себе — никогда не стану такой как папа. Но что еще мне оставалось делать?

— Рассказывай дальше, — потребовала Никки и протянула мне бутылку спиртного.

Я отпила несколько глотков, вспоминая вечеринки в магазе, гашишную и сексодром, и все то, что я разрешала парням делать со мной — из чувства вины? Из чувства благодарности? Или потому, что мне просто нечем было больше заняться?

— Он был драчун — твой папа? — спросила Никки.

— Нет. Он был… добрый. Просто ему немного не повезло — во всем.

И тут я подумала о своем дне рождения, когда мне исполнилось тринадцать — вспомнила бутылочку шампуня, бальзам для волос и мыло, которые папа упаковал в подарочную бумагу, и как я вышвырнула все это, когда он сказал, что это все, что ничего больше нет, что он, к сожалению…

Я вспомнила папину опущенную голову, его поредевшие волосы, слезы, капающие на его потрепанную рубашку — и почувствовала, что хочу умереть и сгнить вместе с ним.

— Тебе было всего тринадцать, — сказала Никки, когда я рассказала им обо всем. — Ты была просто ребенком, мечтавшим о подарках на день рождения.

— И все же я была полной идиоткой, — вздохнула я.

— Ты была маленькая, — сказала Лу.

— Маленькая идиотка.

Я ни слова не сказала о том случае со Сванте в беседке в саду за магазом, о том волшебном состоянии, когда тело мне больше не повиновалось, руки повисли, как тряпки, язык онемел. Не рассказала о лицах, смотревших в окно, о том, как я очнулась на следующий день в убеждении, что мне все приснилось. Ничего не сказала про тот ужас и страх, когда я осознала, что все произошло по-настоящему, в реальности.

18

Стина с Роем уехали, чтобы еще раз поговорить с Густавом. Чарли послала ей сообщение, что у Паскаля Бюле никого не оказалось дома и что она решила поехать к Давиду Юландеру и расспросить его по поводу деловых отношений между ним, Густавом и Бюле.

Только она припарковала машину перед виллой Юландеров, как позвонил Чалле.

— Как Сэм? — спросила она. — Скажи, что с ним все в порядке.

— С ним все в порядке, — ответил Чалле. — Я только что говорил с Андерсом. Его жена позвонила снова — судя по всему, обошлось сотрясением мозга.

— Ну и хорошо, — ответила Чарли, подумав про себя, что Мария наверняка с самого начала знала, что все не так серьезно, и намеренно преувеличила. Ее бы это нисколько не удивило — учитывая, как Мария вела себя с Андерсом перед разводом и после, без конца манипулируя и устраивая сцены ревности.

— А Грегер? — спросила Чарли. — Он едет?

— Да, я только что говорил с ним, ему осталось около часу езды.

Положив трубку, она набрала Андерса. Он не ответил. Тогда она послала ему сообщение: она слышала, что ситуация под контролем и он может позвонить ей, если захочет поговорить.

Семья Юландер жила всего в километре от Пальмгренов. Их дом напоминал дом Густава и Фриды как по форме, так и по цвету.

Чарли оглядела сад и увидела хижину на дереве с канатной дорогой, батут и качели, как в парке.

Всего через несколько секунд после того, как она позвонила, дверь открыл мальчик лет десяти — наискосок позади него стояла девочка на пару лет младше.

— Папа дома? — спросила Чарли.

— А тебе чего? — буркнул мальчик.

— Я хочу с ним поговорить.

Мальчик оглядел ее с подозрением, потом обернулся в глубину дома и громко крикнул:

— Па-пааа!

Чарли услышала быстрые тяжелые шаги вниз по лестнице. Выйдя в прихожую и увидев Чарли, Давид Юландер остановился на месте.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Мне просто надо немного побеседовать с вами, — ответила Чарли.

Давид кивнул, потом велел детям пойти наверх в свои комнаты и немного поиграть.

— Но ведь у нас закончилось экранное время! — запротестовала девочка, которая из любопытства все топталась на месте, хотя ее брат уже давно исчез наверху.

— Даю вам еще полчаса, — сказал Давид. — Будете что-нибудь? — обратился он к Чарли. — Чай? Кофе?

— Нет, спасибо.

Казалось, Давид не понял, что Чарли отказалась от кофе, потому что он достал две чашки и принялся делать эспрессо в розовой кофемашине, стоящей на кухонной столешнице.

— Я так надеялся, что вы принесли добрые вести, — сказал он, ставя чашки на стол.

— К сожалению, — ответила Чарли и отпила глоток крепкого кофе. — Я пришла, чтобы задать еще несколько вопросов.

— Спрашивайте, — кивнул Давид.

— Как давно вы с Густавом знакомы?

— Очень давно. С начала школы. Мы ведь учились в одном классе в Адамсберге, а потом вместе основали компанию… да, получается, идем рука об руку почти всю жизнь.

— Как вы могли бы описать ваше сотрудничество?

— Достаточно посмотреть на наши финансовые результаты, — ответил Давид. — Мы продали нашу компанию за…

— Я знаю, за сколько вы продали вашу компанию, — перебила Чарли.

— Тогда почему спрашиваете?

— Потому что финансовые результаты — это, вероятно, еще не все.

Она посмотрела на Давида, который, похоже, не понимал, о чем еще тут может идти речь.

— Ваши отношения, — продолжала она.

— Он мой лучший друг, — сказал Давид. — Мы оба любим побеждать, так что нам случалось ссориться, но никогда всерьез.

— А что случилось с Паскалем Бюле?

Давид посмотрел на нее так, словно не совсем понял вопрос.

— Зачем уходить так далеко на периферию? — спросил он.

— Если не возражаете, я хотела бы услышать ответ на вопрос.

— Что вы слышали?

— Что он обманут и его обманули вы с Густавом.

— Тут у нас совершенно разные представления о случившемся.

— Вот и расскажите свою версию. Что произошло?

— Паскаль участвовал в предприятии в самом начале, когда мы планировали выход на российский рынок. Он предложил несколько идей, набросал внешний вид сайта и вложил немного денег. Но потом оказалось, что мы смотрим на дело немного по-разному, и мы с Густавом выкупили его долю. Он был доволен полученной суммой — пока мы не продали компанию год спустя. Тут он внезапно связался с нами и потребовал еще. За это время он сделал несколько неверных ставок и остро нуждался в деньгах. Но мы ведь уже договорились ранее, поэтому мы с Густавом сочли, что для благотворительности нет оснований.

Чарли подумала о миллиардной сделке по продаже сайта.

— Можно спросить — сколько он получил?

— Два миллиона.

— А потом компания была продана за три миллиарда…

— Да, но договоренность есть договоренность.

— Но, вероятно, не такая уж и благотворительность, — заметила она, — дать ему чуть больше, учитывая, как прошла сделка.

— В нашей отрасли это так не работает.

— Как после этого складывались ваши отношения?

— Он рассорился с нами, — сказал Давид и отпил глоток кофе. — Звонил мне и Густаву и ругался.

— Он угрожал? — спросила Чарли, размышляя, почему Густав ни словом не упомянул этого человека, когда они спрашивали его о возможных врагах.

— Пожалуй, можно и так сказать, однако мы не восприняли его слова всерьез. Он всегда становится агрессивным, когда выпьет.

— Насколько я понимаю, Паскаль Бюле тоже учился в Адамсберге, — сказала Чарли.

— Точно.

— Чем вы занимались в те времена?

— Да ничем особенно, — пожал плечами Давид. — Мы учились в одном классе, вместе ходили на плавание и на греблю и… не понимаю, к чему вы клоните.

— А потом вместе ходили на вечеринки, — продолжала Чарли.

— Да, а что в этом такого?

— Я слышала, вы употребляли не только алкоголь, — сказала Чарли — Еще и нюхали кокаин.

— Это было очень давно. Возможно, для Паскаля нет, но… Я отец семейства, — сказал Давид, словно это что-то объясняло.

— Паскаль тоже отец семейства.

— Я, по крайней мере, больше таким не занимаюсь. Случалось пару раз на вечеринках, но Паскаль… можно сказать, ему тяжело давался контроль за своими импульсами.

— Когда в последний раз вы разговаривали с Паскалем?

— Несколько недель назад. А что?

— И что он сказал?

— Как обычно — что мы испортили ему жизнь, и просил денег. Стоит ли уделять этому так много внимания? Паскаль не имеет никакого отношения к исчезновению Беатрис, могу вас заверить.

— Придется вам положиться на то, что мы хорошо делаем свою работу.

Давид бросил на нее взгляд, показывающий, что он не очень-то в это верит. Подавшись вперед, он серьезно посмотрел на Чарли.

— Вы должны найти ее, — проговорил он. — Иначе это просто раздавит Фриду и Густава. Вы даже не представляете себе, насколько Беатрис важна для нас всех.

Хлопнула входная дверь, в кухню вошла Шарлотта Юландер. Поставив сумочку на стол, она поздоровалась с Чарли, не скрывая удивления.

— Она пришла задать дополнительные вопросы, — пояснил Давид.

Со второго этажа раздался резкий крик.

— Ты разберешься? — спросила Шарлотта и взглянула на Давида.

Давид кивнул и вышел.

— У вас есть подозреваемые? — спросила Шарлотта, усевшись за стол напротив Чарли.

— Мы беседуем со всеми, кто близко общается с семьей, чтобы составить максимально полную картину того, что может за всем этим стоять.

— Что, например?

— Все, что угодно, — сказала Чарли. — Вспомните все, что придет в голову — что как-то отличалось, было не так, как обычно.

— Даже не знаю, — пробормотала Шарлотта, немного помолчав. — Даже не знаю.

Их прервала дочь, вбежавшая в кухню.

— Луве отобрал мои наклейки! — закричала она.

— Попроси папу разобраться, — сказала Шарлотта.

— Но он ушел в свой кабинет и заперся, — заявила девочка. Подойдя к маме, она стала тянуть ее за джемпер.

В этот момент Чарли и заметила его — длинный шрам на запястье у Шарлотты.

В следующую секунду Шарлотта поправила джемпер и посмотрела на Чарли.

— Подождете минутку? — спросила она.

Они вышли из кухни, и вскоре Чарли услышала, как Шарлотта кричит на сына, требуя отдать то, что он взял — нет, не потом, а прямо сейчас.

Чарли пыталась осмыслить увиденное. Она была почти уверена, что у Шарлотты такой же шрам на другой руке — заживший шрам после попытки вскрыть себе вены. Это как-то не вязалось с ее имиджем женщины, у которой все хорошо в жизни. «Но, — мысленно поправила себя Чарли, — психическое нездоровье встречается во всех классах общества».

— Так на чем мы остановились? — спросила Шарлотта, снова входя в кухню.

— У вас с Фридой близкие отношения? — спросила Чарли, хотя ей больше всего хотелось спросить: «Что случилось? Зачем ты порезала себе вены? Почему не хотела жить?» Впрочем, какое отношение могут иметь к делу давно зарубцевавшиеся раны?

— Можно сказать, что мы довольно близко общаемся, — проговорила Шарлотта.

— Довольно близко?

— Да, дело в том, что Фрида… не так легко сближается с людьми, но она наверняка сказала бы, что я ее ближайшая подруга. Когда мы жили в Москве, то общались почти каждый день. Давид и Густав много ездили по делам, так что… но когда вернулись в Швецию, то стали видеться реже. С тех пор, как родилась Беатрис, Фрида такая уставшая.

— Вы не могли бы рассказать более подробно?

— Да что тут рассказывать? — пожала плечами Шарлотта. — Рождение ребенка всегда несет с собой серьезные перемены в жизни, к тому же Беатрис плохо спала. Ничего странного, что человек хочет побыть один и отдохнуть, пока ребенок спит.

— Понимаю, — сказала Чарли. — Вам что-нибудь известно о прошлом Фриды?

— Она не любит об этом говорить, но она выросла в семье алкоголиков, так что, ясное дело, ей пришлось несладко. Почему вы обо всем этом спрашиваете? Вы ведь не думаете, что Фрида… Фрида обожает Беатрис больше жизни!

Казалось, Шарлотта намерена развить тему материнской любви, но Чарли успела ее перебить:

— Насколько хорошо вы знаете Амину?

— Это наша уборщица, — сказала Шарлотта, словно это был ответ на вопрос.

— Вы общаетесь в свободное время?

— Нет, но я к ней очень хорошо отношусь.

— Она сидела с вашими детьми?

— Да, иногда она оставалась с ними. Они ее обожают.

— Амина утверждает, что была здесь и убирала вчера утром, когда исчезла Беатрис. Это соответствует действительности?

— Если вы подозреваете Амину, то вы на ложном пути, могу вас заверить, потому что она самый добрый человек на свете, она…

— Мы вовсе не хотим обидеть никого из тех, кто любит Беатрис. Мы просто хотим найти ее — как и вы. Надеюсь, вы это понимаете, — Чарли посмотрела на Шарлотту серьезным взглядом. — Вы уверены, что больше ничего не хотите рассказать?

— Уверена, — ответила Шарлотта и покачала головой, показывая, что больше ей нечего сказать.

— Вот мой номер телефона, — сказала Чарли, положив на стол перед Шарлоттой визитную карточку со всеми данными. — Не сомневайтесь, позвоните мне, если что-нибудь вспомните.

«Или если передумаешь», — хотелось добавить Чарли, потому что вся ее нервная система сигнализировала — эта женщина что-то скрывает.

19

Когда Чарли вернулась в участок, Грегер уже сидел вместе со Стиной в малом зале для совещаний. Волосы у него взлохматились больше, чем обычно, — вероятно, потому, что он торопился и не успел привести себя в порядок.

— Ты уже получил всю информацию? — спросила Чарли, когда они пожали друг другу руки.

— Да, — ответил Грегер. — Если я правильно понял, у нас есть очень состоятельный папа, мама на грани отчаяния, уборщица, потерявшая детей, которая оставалась с Беатрис и знает привычки семьи. А еще брат-алкоголик, удравший из реабилитационного центра перед самым исчезновением Беатрис.

— Именно, — кивнула Чарли. — Дядя, который обижен, что не получает от семьи финансовой помощи и который занесен в реестр правонарушений за секс с несовершеннолетней.

— Алиби? — спросил Грегер.

— Только от собутыльника.

— Хорошо, — сказал Грегер. — А еще у нас есть третий владелец компании. Его долю выкупили, а теперь он в ярости.

— Да, — поддержала Стина и повернулась к Чарли. — Что сказал Давид Юландер по поводу Паскаля Бюле?

Чарли вкратце пересказала, что Давид подтвердил участие Бюле в проекте на начальном этапе, что потом он продал свою долю, но задним числом потребовал еще денег. А также, что Бюле неоднократно звонил Давиду и Густаву и угрожал им, однако Давид тем не менее убежден, что Паскаль не замешан в исчезновении Беатрис.

— Совпадает с той картиной, которую обрисовал Густав, — резюмировала Стина.

— А что сказала Фрида? — спросила Чарли.

— С ней мы не встречались. Она была на втором этаже с Шарлоттой Юландер, и мы сочли, что не стоит им мешать.

— Ты обсудила с Густавом слухи по поводу кокаина? — спросила Чарли.

— Да, но он ответил, что это все ерунда, что разговоры про злоупотребление Бюле перекинулись и на него.

— Так поэтому они выкупили долю Бюле? — спросил Грегер. — Потому что он погряз в наркотиках?

Стина покачала головой:

— Нет, по словам Густава, у них оказались разные представления о дальнейшем развитии компании.

— Звучит как реконструкция, сделанная задним числом, — покачал головой Грегер. — Что говорит об этом сам Паскаль Бюле?

— Нам пока не удалось с ним связаться, — ответила Стина. — Ни он, ни его жена не отвечают на телефон. Но мы продолжаем попытки.

— Я хотел бы немедленно встретиться с родителями Беатрис, — сказал Грегер и поднялся из-за стола.

Чарли открыла было рот, чтобы возразить, сказать, что семейство Пальмгрен едва успело закрыть двери после последнего посещения полицейских, однако поняла, что Грегер хочет составить собственное представление о пострадавшей семье.

Чарли вела машину к дому Пальмгренов. На этом этапе дорога в Хаммарё уже стала казаться хорошо знакомой. Грегера, сидевшего рядом, она попросила позвонить Фриде и предупредить об их визите.

— Пошли сообщение, — сказала она, когда выяснилось, что ни Фрида, ни Густав не отвечают.

Грегер сделал, как она сказала.

— Какие они из себя? — спросил он. — Родители девочки.

— Сейчас трудно сложить о них какое-либо впечатление, — ответила Чарли. — В смысле… они немного не в себе.

— Это более чем понятно, — кивнул Грегер.

— У них очень разное происхождение, — продолжала Чарли. — Густав Пальмгрен из очень обеспеченной семьи, учился в частной школе-интернате, а затем добился большого успеха с тем сайтом в России.

— Я о нем слышал.

— До всего этого?

— Да, читал об этом в «Дагенс Индустри». А что?

— Да нет, ничего. Просто мне показалось, что ты не из тех, кто читает «Дагенс Индустри».

— Ты не любишь таких людей?

— Не то чтобы не люблю. В общем, придется мне, наверное, пересмотреть свои взгляды, — сказала она, повернувшись к нему, и улыбнулась.

— Я люблю людей, которые в состоянии пересмотреть свои взгляды, — ответил Грегер.

— Тогда у нас все получится.

— Можно задать тебе личный вопрос? — спросил Грегер.

«Лучше не надо», — подумала Чарли, одновременно кивая.

— Вы с Хенриком Фриландером что-то имеете друг против друга?

— Нет, — ответила Чарли. И это была правда. К Хенрику она не испытывала ничего. «Странное дело, — подумала она, — как такая сильная страсть может смениться отвращением, чтобы потом выродиться и уступить место полному безразличию». Даже от ощущения униженности не осталось и следа. «Чарли, я никогда не оставлю жену». Хенрик Фриландер был просто коллегой, с которым она предпочитала не работать — и не потому, что это причиняло душевную боль. Просто ей хотелось работать с теми, на кого можно положиться.

— Я просто подумал… даже не знаю, — проговорил Грегер. — Естественнее было бы послать его, но я случайно услышал разговор между Хенриком и Чалле…

— И что?

— Стало ясно, что Чалле считает идею отправить его не самой удачной, и мне стало любопытно почему.

— О господи, даже не знаю, — воскликнула Чарли. — Может быть, Чалле просто хотел дать тебе шанс.

«Не разочаровывай его, — хотелось ей прибавить. — Давай поскорее найдем эту девочку».

Прошло некоторое время, прежде чем им открыли, когда они постучали в дверь дома Пальмгренов. Наконец перед ними возник Густав.

— Ничего нового, — сказала Чарли. — Мы пытались дозвониться, чтобы предупредить о нашем визите, но никто не ответил.

— Тогда чего вы хотите, если ничего нового нет? — спросил Густав. — Почему вы не ищете, не пытаетесь ее найти?

— Именно этим мы и занимаемся, могу вас заверить, — ответила Чарли.

— Меня зовут Грегер Винсент, я из Национального оперативного отдела, — сказал Грегер, протягивая руку. — Нашему коллеге пришлось уехать обратно в Стокгольм. Я хотел встретиться с вами, чтобы составить собственное представление о ситуации.

Густав сделал вид, что не заметил протянутую руку.

— Здесь только я, — сказал он. — Фрида вышла прогуляться. Ей стало невыносимо находиться дома.

— Нехорошо, что она сейчас одна, — нахмурилась Чарли.

— Я пытался ей это сказать, — ответил Густав. — Но она все равно ушла.

— Она сказала, куда пойдет?

Густав покачал головой.

— Но она обычно ходит к маяку.

Он попытался объяснить, как пройти. Не дослушав, Чарли повернулась и быстрым шагом двинулась туда.

Пять минут спустя Чарли осторожно ступила на скользкие камни, ведущие к маяку. Еще издалека она увидела одинокую фигуру, сидящую у воды.

Фрида вздрогнула и обернулась, услышав за спиной шаги.

— Что вы тут делаете? — спросила она.

— Густав сказал, что вы, возможно, пошли сюда.

— Мне нужно побыть одной.

— Это Беатрис? — спросила Чарли, взглянув на мобильный телефон в руках у Фриды, где видео было поставлено на паузу.

Фрида кивнула и нажала на «воспроизведение». На видео была она — Беатрис. Она сидела в высоком стульчике в цветастой пижаме, с испачканным личиком и озорными глазками, внимательно слушая радостный голос Фриды.

— Какая у нас теперь Беа? Большая?

Беззубая улыбка в ответ.

— Покажи, какая Беа большая!

Беатрис смеется и протягивает ручонки к потолку.

— Во-о-от какая большая! — говорит Фрида.

Когда запись началась заново, Чарли ощутила жжение в глазах.

— Какая у нас теперь Беа? Большая?

Улыбка, смех, поднятые вверх ручонки.

Фрида остановила видео, повернулась к Чарли и спросила, чего ей нужно.

— Честно говоря, я немного встревожилась, когда услышала, что вы ушли сюда одна, — ответила Чарли. — Но изначально я приехала для того, чтобы еще раз поговорить.

— О чем? — взгляд Фриды был замутнен, возможно, успокоительными.

— Я пытаюсь составить картину того, что происходило перед исчезновением Беатрис.

— Не знаю, что я еще могу добавить, — проговорила Фрида. Медленными движениями она достала сигарету.

— Можно мне тоже? — попросила Чарли.

Фрида протянула ей пачку и зажигалку и плотнее запахнулась в куртку. С озера дуло.

Чарли сделала глубокую затяжку.

— Два года назад я бросила, — сказала Фрида, словно Чарли спрашивала ее об этом. — А сейчас скоро докурю целую пачку. Иначе просто не знаю, что делать с руками. И с самой собой.

— Это может приносить облегчение, — сказала Чарли. — Это то же самое, что сосредоточиться на дыхании.

— Ничто не сможет принести мне облегчения, пока она не вернется, — проговорила Фрида.

Чарли молча кивнула. Все так. Исчезновение ребенка — это рана, которая никогда не затягивается. Вероятно, боль не всегда будет острой, но точно пожизненной.

— Дедушка приводил меня сюда, когда я была маленькая, — сказала Фрида. — Его дедушка был смотрителем маяка, и он решил, что дух дедушки по-прежнему живет в маяке и может дать ему ориентир в жизни. Маяк укажет ему дорогу в темноте.

— И помогло?

— Это не такой маяк, который указывает верный путь, — объяснила Фрида. — Он показывает только, когда движешься не туда. Он предупреждает о приближении к скале, торчащей из воды, — она указала в сторону озера. — Это опознавательный маяк.

— По сути, это тоже способ указать верный путь, — сказала Чарли. — Предупредить от неверного направления.

Фрида кивнула.

Некоторое время они сидели в молчании. Поднялся ветер, по озеру заходили большие волны. Оно скорее напоминало открытое море, чем озеро.

— Мне нужно задать… неприятные вопросы, — начала Чарли.

— Так спрашивайте, — сказала Фрида.

— Когда исчезают маленькие дети, это может быть результатом… несчастного случая. Могут произойти всякие вещи… маленькие оплошности, в которых… потом нет сил признаться.

— Это не вопрос, — сказала Фрида. Теперь ее взгляд стал более осмысленным, настороженным. — Но я понимаю, к чему вы ведете, и мой ответ — нет, я никогда не смогла бы навредить своей дочери. Я люблю ее. Я люблю ее так сильно, что…

Она сбилась.

— Я беседовала с вашим братом, — сказала Чарли. — С Никласом. Он рассказал, каково вам пришлось — я имею в виду, в детстве.

— Вот как?

— Вы не могли бы немного рассказать об этом?

— Мама с папой были алкоголиками, — Фрида пожала плечами, словно этот факт ей наскучил. — Это трудно объяснить человеку, который сам не побывал в таком положении… Я имею в виду — быть ребенком, когда на родителей нельзя полагаться, когда они сами ведут себя то как дети, то как сумасшедшие.

— Я сама так росла, — вставила Чарли.

Фрида повернулась к ней. Чарли не заботило, что она перешла некую профессиональную границу.

— Я знаю, что такое иметь родителей, которые ведут себя то как дети, то как сумасшедшие.

— Тогда ты знаешь, — проговорила Фрида, — какое чувство вины испытываешь за то… за то, с чем все равно ничего не мог поделать.

— Да, — тихо ответила Чарли и подумала, что во всем этом, наверное, ужаснее всего чувство вины — что ей не удалось помешать Бетти сойти на нет. И неважно, что разум подсказывал: у нее не было шансов. Чувство не уходило.

— Я хочу, чтобы у Беа все было по-другому, — продолжала Фрида. — Я хочу быть мамой, которая любит, несмотря ни на что, дает защищенность. Мамой, которую… на все хватает. Именно поэтому я боюсь, что во мне этого нет… что я могу навредить своему ребенку, потому что я сама такая… травмированная.

Чарли кивнула. Ход мыслей ей показался хорошо знакомым. Боязнь навредить другому только тем, что ты такой, какой есть, каким стал.

— Когда вы с Густавом познакомились?

— Я училась на первом курсе университета. Изучала литературоведение, но Густав хотел, чтобы я помогала ему в делах фирмы, так что я… я бросила учебу. Не понимаю, о чем тогда думала, но, вероятно, я устала…

— От чего ты устала? — спросила Чарли, поскольку Фрида тут же потеряла нить.

— От одиночества, — вздохнула Фрида. — Просто не могла его больше выносить. — Она посмотрела на тлеющий огонек сигареты. — Если бы я знала об этом тогда — что некоторые отношения делают человека еще более одиноким.

— Ты так себя чувствуешь с Густавом?

Фрида кивнула.

— Почему?

— Потому что он не подпускает к себе близко. Теперь-то я понимаю, что он выбрал меня, как выбирает вещи и машины. Он счел, что я… самая красивая. Но любовь ли это?

— В этой области я точно не эксперт, — призналась Чарли.

— Но потом у меня родилась Беа… — Фрида забросила сигарету далеко в воду и прижала к лицу игрушечное одеялко Беатрис. — Слишком больно. Невыносимо больно. Я думала, что про боль знаю все, но на самом деле я и понятия не имела. То, куда я попала сейчас… это… кромешный мрак.

Чарли придвинулась и обняла ее за плечи. Они долго сидели так, Фрида — уткнувшись лицом в игрушку дочери, а Чарли — устремив взгляд на пенистые воды Венерна.

Сара

— Я точно не знаю, когда приедет мама, — сказала Лу. Она лежала на кровати, забросив ноги на стену рядом с фотографией женщины, которая, по ее словам, самая лучшая в мире. — Ну да. Ведь сегодня день посещений, — продолжала она, словно я могла это забыть. Целую неделю только и разговоров было что об этом. — Она может приехать только после работы. Ведь я тебе рассказывала, что мама устроилась на работу?

Я ответила, что да, рассказывала.

— В салон красоты, — сказала Лу. — Прямо в центре города. Скоро она начнет стричь клиентов, делать завивки и все такое.

— Разве не этим занимаются в салоне красоты?

— Она не парикмахер, во всяком случае, пока.

— Прости, — сказала я. — Просто я подумала, что… Что же она там делает, если не стрижет?

— Наверное, подметает волосы и все такое, — ответила Лу. — Да какого черта? Я и понятия не имею, чем она там занимается.

Я подумала о Рите. С тех пор, как я попала в «Чудное мгновение», она звонила только один раз, и я от всей души надеялась, что она забыла про день посещений.

— Смотри-ка! — сказала Лу и спустила мне вниз свою куклу. У нее была заплетена причудливая объемная коса, обвивавшаяся вокруг всей головы.

— Круто! — сказала я. — Твоей маме наверняка жутко понравится.

— А к тебе кто-нибудь приедет? — спросила Лу.

— Думаю, нет.

— Ты можешь побыть со мной и моей мамой, — сказала Лу. — Правда, ведь это важно, чтобы вы познакомились — мы же будем работать все вместе и даже, возможно, вместе жить.

Уже во второй раз Лу заговорила об этом — что мы будем жить вместе. Меня это очень радовало. В своих фантазиях я уже представляла маленький домик в деревне. Мы откроем салон красоты в близлежащей деревне и даже, возможно, будем брать детей на воспитание. «Посмотрите на нас, — скажем мы им, — когда-то нас тоже держали в учреждении, словно психов, но посмотрите на нас сейчас… Вот так бывает, когда не теряешь надежду».

20

Чарли отвезла домой Фриду и забрала Грегера. Поговорив со Стиной, они решили еще раз проехать мимо виллы Паскаля Бюле. Пока что ни сам Паскаль, ни его жена на телефон не отвечали, и, учитывая, насколько важно было как можно скорее связаться с Бюле, они решили рискнуть.

— Думаешь, он действительно похитил Беатрис? — спросил Грегер.

— Не знаю, — ответила Чарли. — Поэтому-то мы и должны как можно скорее разыскать его.

— Разыщем. Что сказала Фрида?

— Она плоха. Очень плоха.

— Можно понять, — сказал Грегер.

— Она и до того страдала…

— Почему?

— Понимаешь ли, ее происхождение, брак… такое одиночество.

Чарли подумала о Фриде, о ее детстве с родителями-алкашами, об учебе, которую она бросила, об одиночестве и надежде навсегда с ним покончить. Жаль, она не слышала предостережения Бетти.

«Никогда не доверяй мужчине. Не верь, что мужчина сможет сделать тебя счастливой».

Когда они позвонили в дверь Паскаля Бюле, дверь открыла женщина лет тридцати пяти, рядом с которой стоял маленький мальчик в подгузнике.

— Что-нибудь случилось? — сразу спросила она.

— Мы хотели бы побеседовать с Паскалем, — сказала Чарли, показывая жетон. — Мы пытались дозвониться, но…

— Его нет дома, — ответила женщина.

Мальчик заныл, стал дергать ее за брючину. Она взяла его на руки, посадила на бедро, стала утешать.

— Вы Матильда Бюле? — спросил Грегер.

Женщина кивнула.

— Вы знаете, где находится ваш муж?

— К сожалению, нет. Мы с ним… — Матильда покосилась на сына, прежде чем продолжить, — … разъехались.

— Мы могли бы войти? — спросила Чарли.

Матильда Бюле провела их в просторную кухню с темно-серыми дверцами шкафов.

— Как вы, наверное, слышали, в Хаммарё пропал маленький ребенок, — начала Чарли, когда они уселись за кухонный стол.

— Да, знаю, — она крепче обхватила мальчика, который недовольно крутился у нее на коленях.

— И вы, вероятно, знаете, что пропавший ребенок — дочь Густава и Фриды Пальмгрен, — продолжал Грегер, — Беатрис Пальмгрен.

Матильда кивнула. Это ей тоже известно. Но почему они хотят поговорить об этом с Паскалем?

— Насколько мы поняли, между Паскалем и Густавом существует конфликт, — сказал Грегер. — А теперь кто-то похитил дочь Густава, а ваш муж неизвестно где…

— Не понимаю… Что вы имеете в виду?

— Хорошо, если мы как можно быстрее выясним, где он находится, — пояснила Чарли. — Хотя бы для того, чтобы исключить его из подозреваемых. Как давно его нет?

— Он пропал пять дней назад, — ответила Матильда.

— И за все это время вы ничего о нем не слышали?

Матильда покачала головой. Ребенок у нее на коленях начал кричать в голос.

— Давай его возьму, — сказала девочка, заходя в кухню. Ей было на вид лет тринадцать, пряди светлых волос выкрашены в розовый. Мальчик потянулся к ней, когда она подошла.

— Спасибо, дорогая Антони, — проговорила Матильда, протягивая ей ребенка.

Девочка по имени Антони коротко поздоровалась с Чарли и Грегером, не спрашивая, кто они такие, и повернулась к мальчику.

— Ну что, почитаем сказку? Давай почитаем про маленькую мышку и большой трактор.

— Это дочь Паскаля, — проговорила Матильда. — Прямо не знаю, что бы я делала без нее.

— И она тоже ничего о нем не знает? — спросил Грегер.

Матильда покачала головой. Насколько ей известно, Паскаль не звонил никому, ни бывшей жене, ни их ближайшим друзьям. И даже родители ничего о нем не слышали. Они живут в Париже и, поскольку свекровь больна, Матильда не хотела ее тревожить, но из разговора с ними поняла, что они с Паскалем не общались. На даче в Турекове его тоже нет, об этом она знает от соседей. Наверное, ей следовало заявить об исчезновении в полицию, но ведь он взрослый мужчина, который захотел побыть один и предупредил, что некоторое время будет отсутствовать. Тем не менее, несколько дней назад она все же позвонила ему, но телефон оказался отключен.

Чарли спросила, не даст ли она им контактные данные друзей, у которых он может находиться или которым мог звонить.

Матильда ответила, что может сделать это прямо сейчас. Поднявшись, она принесла блокнот и ручку и принялась за дело, находя номера в записной книжке телефона. Чарли ощутила легкое чувство единения, какое всегда испытывала, когда видела человека, пишущего левой рукой. Достав телефон, она написала Стине: «Бюле пропал пять дней назад».

Когда Матильда закончила, в списке оказалось около десяти имен.

— У меня есть не все телефоны, — сказала она, протягивая Чарли бумажку. — Но они наверняка найдутся в телефонном каталоге в сети. У всех необычные фамилии, так что их легко отыскать.

— Как вы думаете, он мог уехать за границу? — спросил Грегер.

— Нет, — ответила Матильда. — Его паспорт остался дома.

— А машина?

— Он на ней уехал.

— Можно спросить… почему вы расстались? — спросил Грегер.

— Это вообще-то сугубо личное, — ответила Матильда. — Но если вы хотите знать, то вся жизнь Паскаля пошла прахом с тех пор, как его надули Густав и Давид. Он начал пить и… и стал другим человеком.

— В каком смысле? — спросила Чарли.

— Он стал… — она понизила голос. — Начал всех избегать, отмалчиваться и перестал спать по ночам. Бродил по дому, как привидение. Это стало сказываться на всей семье. Страшно видеть, когда человек так меняется.

— Понимаю, — сказал Грегер.

— А потом он начал пить и шляться где-то по ночам.

— Он проявлял агрессию, насилие? — спросила Чарли.

— Нет, он никого не бил, если вы это имеете в виду, но все же очень неприятно, когда человек настолько теряет над собой контроль.

Она указала на дверь в глубине кухни, на которой виднелась дыра.

— И все это произошло после того, как он почувствовал себя обманутым Густавом и Давидом? — спросил Грегер.

— Это было не просто чувство. Его действительно обманули, — сказала Матильда. — Густав и Давид поручили ему то, чего не могли сделать сами, а когда получили, что хотели, бросили его, как горячую картошку.

— Насколько я поняла, он продал свою долю, — произнесла Чарли.

— Да, они так говорят. Но это неправда. Они вынудили его подписать бумаги. Никогда в жизни они не смогли бы продать компанию за все эти миллиарды, если бы Паскаль не заложил основу всему.

— Тогда почему же он согласился продать? — удивилась Чарли.

— Когда я спросила его, он ответил, что ему понадобились деньги именно тогда, он хотел инвестировать в другое. Задним числом я понимаю, что он наделал больших долгов. Неудачные сделки, проигрался… точно не знаю, что у него там происходило. Теперь моему адвокату предстоит во всем этом разбираться в связи с разводом.

— Похоже, у мужа были от вас тайны, — констатировал Грегер.

— Да, это совершенно очевидно, — ответила Матильда. — Однако он никогда не стал бы похищать ребенка.

«Ничего странного, что она не может поверить, будто ее муж способен на такое», — подумала Чарли. Однако Матильда сама только что рассказала, насколько оскорбленным и обманутым чувствовал себя ее муж и как изменилась его личность. Да тут еще неоспоримый факт: Паскаль Бюле словно сквозь землю провалился, как и Беатрис.

— Нам важно найти его как можно скорее, — сказал Грегер.

— Я тоже хочу его найти, — ответила Матильда. — Я хочу его найти и положить всему этому конец.

— Вы не могли бы рассказать чуть подробнее об отношениях Паскаля и Густава? — попросила Чарли. — Ведь они знакомы очень давно?

— Они одноклассники, — подтвердила Матильда. — Паскаль, Давид и Густав учились вместе в школе-интернате в Адамсберге и потом поддерживали контакты. Однако все мы некоторое время жили за границей, так что… не могу сказать, чтобы мы дружили семьями. Наверное, в первую очередь из-за меня. Я этого не хотела.

— Почему?

— Потому что они… неприятные люди, особенно Давид.

Раздался крик ребенка, Матильда замолчала и прислушалась, но пришла к выводу, что это крик радости.

— На чем основывается это мнение? — спросил Грегер.

— Такое у меня сложилось впечатление, — ответила Матильда. — К тому же однажды я столкнулась с Давидом в баре, и он… принялся ко мне клеиться, а когда я отшила его, начал вести себя очень грубо.

— В каком смысле? — спросила Чарли.

— Он спросил, знаю ли я, кто он такой, и начал хвастаться всеми своими успехами и…

— Когда это было? — спросила Чарли.

— Несколько лет назад, — ответила Матильда. — Точно не помню, но это было до того, как я познакомилась с Паскалем. Густав тоже был с ним. Они праздновали какую-то удачную сделку, и просто лопались от гордости.

— Стало быть, ничего больше?.. — уточнил Густав.

— Нет, ничего больше, — проговорила Матильда. — Кроме того, что они сломали жизнь моему мужу и превратили нашу семью в осколки. Больше ничего.

Она извинилась и сказала, что должна выпить воды.

— Не мог Паскаль украсть Беатрис, чтобы отомстить? — спросила Чарли, когда Матильда снова села за стол.

— Нет, — ответила Матильда, резко покачав головой. — Паскаль любит детей. А сердит он на Густава и Давида. Он только об этом и говорил перед тем, как уйти, что он…

— Что он собирался сделать? — спросил Грегер.

— Отомстить, — ответила Матильда. — Понимаю, как это звучит, но…

— Расскажите подробнее, — попросила Чарли. — Что именно он говорил, когда речь зашла о мести?

— Точно не помню, но он надеялся, что у них обоих все пойдет к черту и…

— И что? — спросил Грегер.

— Что они заслуживают наказания страшнее смерти. Но это всего лишь слова, — продолжила она, когда Чарли поднялась. — Он не то имел в виду. Не буквально.

21

Когда они сели в машину, Чарли позвонила Стине, чтобы пересказать новые сведения о Бюле, но та прервала ее.

— Нам только что позвонили, — выпалила Стина. — Женщина обнаружила коляску. Многое указывает на то, что это коляска Беатрис — та же марка, тот же цвет. Лежит в канаве.

— Где?

— В нескольких километрах от виллы Пальмгренов. Мы едем туда.

— Адрес?

— Это гравиевая дорога в лесу.

Чарли забила в навигатор адрес ближайшего дома.

Стина спросила, где они находятся, и Чарли огляделась, ища какой-нибудь указатель.

— Мы в четырнадцати минутах езды, — сказал Грегер.

— Будем там через десять минут, — заявила Чарли.

— Тогда вы прибудете раньше нас.

Через восемь минут Чарли свернула на гравиевую дорогу. Позади них туда же свернула еще одна машина. Чарли испытывала облегчение, увидев, что это Стина и Рой. Она понимала — журналисты быстро про это разнюхают. Вероятно, они уже едут сюда.

— Мы должны оцепить местность, — сказала Чарли, когда они поздоровались с потрясенной женщиной, нашедшей коляску. — Оцепить и вызвать сюда экспертов и кинологов.

Стина ответила, что и те, и другие уже в пути.

Коляска лежала на боку в канаве. Чарли залезла туда, промочив ноги. Под откидным верхом висела какая-то конструкция из перьев. Подойдя ближе, Чарли разглядела, что это ловец снов. Сфотографировав коляску в нескольких ракурсах, она выслала фотографии Густаву. Несколько минут спустя они получили подтверждение тому, что и так знали. Это коляска Беатрис. Но, помимо ловца снов, в ней ничего больше не было — ни розового медвежонка, ни черного конверта, ни ребенка.

— Что будем делать? — спросил Грегер. Стина и Рой уже начали стучаться в дома, расположенные по соседству. Они также вызвали коллег, которые помогут в опросе жителей. — Поедем обратно в участок? — продолжал Грегер. — Нам нужно…

— Можно мне чуточку побыть одной? — попросила Чарли. — Дай мне пять минут, увидимся у машины.

Грегер кивнул и ушел. Чарли прошла несколько шагов по узкой гравиевой дорожке и свернула в лес. Сделав несколько глубоких вдохов, она посмотрела на деревья и вспомнила о своих детских фантазиях — когда она лежала под тысячелетним дубом в Гюльспонге и думала обо всем том, что он мог бы рассказать, умей он говорить. Тысяча лет человеческой истории. Сейчас ее устроил бы рассказ о событиях последних суток. Но лес стоял в полном молчании.

— Все же это о чем-то говорит, — пробормотал Грегер, когда они снова вернулись в участок. — Преступник хочет, чтобы Беатрис не замерзла, и берет с собой ее любимую игрушку.

— Или это случайность — просто человек схватил все, что было в коляске, — ответил Рой.

— Да, тут, конечно, невозможно ничего сказать, — вздохнула Чарли.

— И потом еще само место, — продолжал Грегер. — Почему коляска оказалась именно там?

— Это всего в нескольких километрах от виллы Пальмгренов, — сказала Стина. — Может быть, там ждала машина?

— Но никто из тех, с кем мы говорили в окрестных домах, ничего не заметил, — вставил Рой.

— Когда Беатрис пропала из дома, тоже никто ничего не заметил, — возразила Чарли. — Тем не менее, это случилось.

Сара

Лу сидела на деревянной скамейке рядом с безголовым ангелом. Как долго она там пробыла? Час? Два? На ней было тоненькое платье, а волосы торчали вокруг головы, словно сахарная вата. Она сидела совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, и не сводила глаз с ворот. Вот уже четверть пятого, вот уже половина пятого, а Лу словно застыла на одном месте.

Я спустилась в кухню.

— Похоже, она не приедет, — сказала я Марианне, которая варила кофе.

— Кто? — спросила Марианна.

— Мама Лу.

— К нам мало кто приезжает в дни посещений, — ответила Марианна. — Кстати, тут звонил какой-то мужчина и спрашивал тебя.

— Кто?

— Кажется, его зовут Юнас.

— Почему же ты мне не сказала?

— Вот я и говорю тебе сейчас. Это произошло только что.

— Тогда почему мне не дали с ним поговорить?

— Я думала, ты в саду. Я сказала, что ты перезвонишь.

Она взяла со столешницы телефон и протянула мне.

— Не надо, — сказала я.

— Ты не хочешь поддерживать контакт с этим человеком?

— Не знаю.

Я подумала о Юнасе. Он был ко мне добрее, чем все остальные, кормил и разрешал жить у него, и относил меня домой на руках из «Мотеля», когда я была настолько пьяна, что не могла сама идти. Но разговаривать с ним сейчас… все это так далеко. Что мы вообще можем сказать друг другу?

Я сказала, что позвоню потом, что хочу пойти к Лу.

Марианна ответила, что лучше бы я осталась в доме и дала Лу побыть одной.

Поднявшись в нашу комнату, я остановилась у большого окна, откуда открывался вид на двор. Некоторое время я стояла и смотрела в спину Лу и молилась, чтобы ее мама появилась поскорее, пока она не замерзла до смерти.

— Она не приедет, — раздался внезапно у меня за спиной голос Эмили.

Я обернулась.

— В смысле — ее мама, — продолжала Эмили. — Она никогда здесь не появлялась. Ни на один день посещений.

— Ты врешь! — выкрикнула я.

— Зачем бы мне врать? Не надо сердиться только потому, что я говорю все, как есть.

— Я не сержусь, — ответила я, хотя очень рассердилась на Эмили, словно бы она была во всем виновата.

— А к тебе кто-нибудь приедет? — спросила Эмили.

— Разумеется, — ответила я. — Все приедут — мама, папа и все мои братья и сестры.

— Перестань придуриваться, — ответила Эмили. — Я читала в твоей карточке, что ты — единственный ребенок.

— Так у меня есть карточка?

— Здесь на каждого есть карточка.

— И что там написано? — спросила я, ощущая неприятный холодок оттого, что Эмили знает обо мне что-то такое, что находится за пределами моего контроля.

— К сожалению, это конфиденциальная информация.

— Тогда зачем ты вообще о ней заговорила?

— Потому что я не люблю, когда мне лгут.

Я хотела сказать, что тоже не люблю высокомерных тетенек, которые издеваются над девочками, которых никто не навещает в психушке, но поняла, что смысла нет.

Эмили ушла, а я осталась стоять, глядя из окна на Лу. Если прищуриться, все это выглядело почти как одна из старинных черно-белых фотографий на стене. «Девочка на скамейке в ожидании матери».

22

Часы показывали десять вечера, когда Чарли и Грегер вернулись в отель. Поскольку было воскресенье, кухня уже закрылась, но для них пообещали сделать исключение и приготовить что-нибудь легкое.

— Что будете пить? — спросил официант.

— Мне воды, — попросила Чарли.

— А мне бокал красного, — сказал Грегер. — Один-то бокал можно? — добавил он, посмотрев на Чарли.

Она кивнула, более чем когда-либо желая, чтобы она была человеком, способным выпить один бокал.

Чарли вспомнила события дня. Коляску отправили в криминалистическую лабораторию на анализ следов ДНК, эксперты обыскали большую территорию вокруг находки, но ничего не обнаружили. Она надеялась, что Грегер прав в своих выкладках, и тот факт, что медвежонок и конверт тоже исчезли, свидетельствует о заботе по отношению к ребенку. Образ Беатрис у кого-то на руках успокоил ее на несколько секунд, потом в голове всплыл целый поток других вариантов: маленький тючок, плавающий в озере, окоченевшее детское личико в лесу, искореженное детское тельце в…

Все эти образы заставили ее вспомнить про сестру Бетти, умершую еще зародышем от удара в живот матери. А потом — сына того мужчины, который совершил это злодеяние. Мальчика увели в лес и задушили, задушили те же пальцы, что заплетали Чарли косички. Это был несчастный случай, убеждала себя Чарли, когда узнала обо всем этом. Бетти просто хотела его напугать. Не могла же она убить ребенка! Или… Может быть, все это было запланировано и рассчитано — око за око, ребенок за ребенка? Не так ли она мыслила, говоря о божественной справедливости?

«Справедливости нет. Бога нет. Ты что, еще не поняла этого, Чарлин?»

— С тобой все в порядке? — спросил Грегер.

Чарли кивнула.

— Ты такая бледная.

— Мы должны найти ее, — ответила Чарли, никак не прокомментировав свою бледность. — Время уходит.

— Ты думаешь, ее похитил Паскаль? — спросил Грегер.

— Не знаю. Но если он хотел отомстить Густаву чем-то таким, что страшнее смерти…

— Все же это нелепый поступок, — проговорил Грегер. — Похитить ребенка из-за разногласий в компании.

Чарли согласилась, однако же странно, что он пропал за четыре дня до исчезновения Беатрис. И хотя его жена заверила их, что он не из тех, кто похищает маленьких детей, она же сама и рассказала о его личностном расстройстве.

Пока что поиски Паскаля не дали результатов. Они заявили его машину в скрытый розыск, но ее пока не обнаружили. Его телефон в последний раз подсоединялся к вышке в центре Карлстада. Теперь он отключен, и не использовался с тех пор, как хозяин покинул дом. В списках звонков и эсэмэсок не нашлось ничего странного. Связано ли это с тем, что он скрывается добровольно? Кредитной карточкой он тоже не пользовался с тех пор, как исчез, но, по словам Матильды Бюле, он всегда носил с собой много наличных. Либо он умер, либо очень хорошо спрятался.

— Так что ты думаешь? — спросила Чарли, когда им принесли еду. Это было какое-то странное месиво, от которого у нее возникло острое желание поехать в ближайшее место, где можно купить гамбургер. — Что ты думаешь по поводу всего этого?

— Меня раздражает, что от Густава невозможно больше ничего добиться, — ответил Грегер. — Каждое слово приходится тянуть клещами, а он мог бы… я хочу сказать — его дочь пропала. Как он может быть так уверен, что ее исчезновение не связано с его бизнесом? Почему не хочет, чтобы мы перевернули каждый камень?

— Возможно, он сам переворачивает камни, о которых мы ничего не знаем. Он производит впечатление человека, очень напуганного произошедшим.

— И что — он думает, что сделает эту работу лучше нас?

— Может быть. Не забывай, что он привык быть лучшим во всем, за что берется.

Чарли поднесла ложку ко рту и поспешно проглотила, потому что на вкус еда оказалась еще отвратительнее, чем на вид.

— Но если мы посмотрим на дело немного по-другому, — продолжала она, прекрасно понимая риск слишком зациклиться на одной версии и пропустить остальное. — Если это не Паскаль Бюле реализовал свои планы о нечеловеческих страданиях — то кто тогда?

— Чисто статистически обычно родители… И мы не можем закрывать глаза на тот факт, что Фрида оставалась одна с Беатрис, когда это произошло, и…

— Матери обычно не убивают своих детей, — возразила Чарли, — если это не послеродовой психоз, а у нас нет никаких данных о том, что Фрида им страдает. В таких случаях речь обычно идет о расширенном самоубийстве.

— Бывают исключения, — начал Грегер. — Много лет назад я выехал по вызову. Престижный район, женщина, никогда ранее не имевшая проблем ни с психиатрией, ни с законом, перерезала горло дочери кухонным ножом. Мы приехали раньше «Скорой», и… то зрелище, которое я там увидел…

Грегер замолчал и отпил большой глоток вина.

— Она была юрист, — продолжал он. — А ее муж… не помню, чем он занимался, но оба были вполне успешны. Друзья и соседи описывали семью как приятных, основательных людей. Никто не понимал, как такое могло произойти.

— Человеческая психика загадочна, как космос, — произнесла Чарли. — И чем больше в нее углубляешься, тем больше понимаешь, какая это сложная материя.

— Вот не знал, что ты углубляешься в человеческую психику, — сказал Грегер.

— Не знаю, так ли это, но я изучала психологию.

— Где?

— В Стокгольмском университете, — ответила Чарли. Она вспомнила то чувство триумфа, которое возникло у нее от знаний, приобретенных за годы учебы на кафедре психологии. Как будто бы ей дали ключи от собственного мозга.

— Когда ты все это успела?

— До полицейской академии. Я не могла поступать сразу — не подошла по возрасту, тогда брали с двадцати лет, а мне было всего семнадцать, когда я сдала выпускные.

— Как тебе удалось сдать выпускные в семнадцать лет?

— Я перепрыгнула через один класс.

Тут у нее в телефоне звякнуло. Пришло сообщение от Андерса. Фотография его с Сэмом и текст: «Все под контролем».

«Отлично!» — написала она в ответ.

— Это от Андерса, — пояснила она.

— Да, хорошо, что все обошлось.

— Андерс этого бы не пережил, — задумчиво проговорила Чарли. — Я имею в виду — если бы с его сыном случилось что-то серьезное.

— Похоже, люди в состоянии пережить гораздо больше, чем им кажется, — ответил Грегер, отпив большой глоток вина.

— Да, но всему есть предел, — сказала Чарли и подумала о Бетти.

«Всему есть предел, и когда ты достиг предела, пути назад уже нет».

Что там Фрида сказала про Беатрис? «У меня нет семьи кроме нее. Больше мне не для кого жить».

К их столику подошел новый официант и спросил с характерным местным акцентом, понравилась ли им еда, не хотят ли они еще выпить.

— Мне, пожалуйста, еще бокал вина, — сказал Грегер.

— А мне пива, — сказала Чарли, не успев подумать. — Большой бокал крепкого пива.

«И какой смысл иметь ключи к собственному мозгу, — подумала она, — если все равно не сумел ими воспользоваться?»

Официант вскоре вернулся, неся новый бокал вина и холодное пиво с шапкой пены.

— Когда ты это себе сделала? — спросил Грегер, кивнув на татуировку у нее на левом запястье, когда Чарли отпила глоток из своего бокала.

— Полтора года назад, — ответила Чарли.

— Что это значит? — спросил Грегер. — Никогда не понимал, зачем она нужна — точка с запятой.

— Это полупауза, — пояснила Чарли. — Остановка, но не конец.

Она подумала о том, что когда делала себе эту татуировку, ее все же не покидало ощущение конца. В голове пронеслись воспоминания: Гюдхаммар, плавильня, а потом, как бы она ни пыталась отогнать этот образ, — Юхан с разбитой головой. «Состояние критическое».

Чарли никогда не забудет звонка из больницы. До этого момента она по-детски верила, что Юхана удастся спасти.

Однако возникли кровоизлияния, осложнения и обширные нарушения в работе мозга. Раз за разом она спрашивала: «Но ведь он жив? Он не умрет?»

И, тем не менее, он умер. Юхан Ру умер 28 октября в 22.22.

«Какая разница, во сколько?» — подумала тогда Чарли, однако цифры еще долго танцевали у нее в голове. В 22.22 сердце Юхана перестало биться. В 22.21 он еще был, а в 22.22 его уже не было.

Всю первую неделю она пролежала в постели, уверенная, что вернется на работу до того, как потребуется справка от врача. Но так не получилось. Оказалось, невозможно работать, когда мозг зациклен и в голове постоянно прокручиваются сценарии катастрофы. Она начала проверять, выключила ли плиту, не оставила ли свечи без присмотра. Неважно, что она не готовит еду и не пользуется свечами — ей приходилось проверять это по несколько раз подряд. Она не доверяла своим органам чувств. Проверяла замок на двери, цепочку, плиту, потом опять замок и так без конца, до полного изнеможения. В детстве у нее случались периоды таких навязчивых состояний. Ей обязательно надо было потрогать стопку товаров в магазине, дважды топнуть ногой каждый раз, переступая порог и считать окружающие предметы вслух.

«Перестань! — говорила ей Бетти. — Хватит! Да перестань уже!»

Но Чарли не могла перестать — если бы она не послушалась навязчивых мыслей, Бетти умерла бы.

«Ты должна бы догадаться, что это не так, — заявила Бетти, когда Чарли попыталась ей объяснить. — Чарлин, ты же умная девочка. Ты ведь понимаешь, что не можешь повлиять на жизнь и смерть, стукая по пакету с молоком?»

Но навязчивые мысли с умом никак не связаны, теперь Чарли это знала. И со знаниями, видимо, тоже. К этому выводу она пришла, когда попыталась исцелить саму себя — и обнаружила, как это трудно.

— Так зачем эта полупауза? — спросил Грегер.

— Это так называемый «Проект «точка с запятой»[5]», — объяснила она.

— Об этом следует знать?

— Необязательно. Мне кажется, этим больше занимается молодежь. Это обозначает предложение, которое ты мог бы закончить, но вместо этого делаешь полупаузу, прежде чем продолжить. Предложение — это жизнь, а автор — ты сам. Звучит просто, — добавила она, осознав, как хромает ее рассуждение. — Принять решение не так-то просто. Собственная воля очень ограниченна, особенно под влиянием депрессии. Если это удается, то скорее потому, что просто повезло.

Поскольку она произнесла это вслух, Грегер попросил ее развить эту мысль. Так она и поступила и заговорила о том, как опасно возлагать слишком большую ответственность на человека, который болен, — то, что часто говорят людям, страдающим депрессией или раком, дескать, нужно бороться и быть сильным. Это значит возлагать на индивида слишком большую ответственность. Болезнь никак не связана с силой воли или личностью.

— Стало быть, ты больше веришь в удачу, чем в свободную волю? — спросил Грегер.

Чарли открыла было рот, желая сказать нечто умное, но ее мозг устал и мысли затуманились. Позади долгий день.

— Одно другого не исключает, — ответила она. — И еще многое зависит от того, что имеется в виду под удачей, какое определение дать этому понятию.

— А какое ты даешь определение? — спросил Грегер.

— Я думаю, что человеку повезло, если он родился в ситуации, где может быть свободным и найти себя. Повезло, если у тебя гены, позволяющие тебе становиться лучше других в каких-то вещах, повезло, если на тебя не свалились болезни и прочие ужасы.

— Строго говоря, ты считаешь, что все зависит от везения?

— Да, — ответила Чарли, осознав, что хотела сказать именно это.

— Стало быть, ты считаешь, что человек не наделен свободной волей?

— Я смотрю на это немного иначе.

— Но если сделать логические выводы из твоих слов, то именно так и получается.

— А ты сам как думаешь? — спросила Чарли. Ее забавляло, что он с ней спорил, что ей приходилось находить верные слова.

— Я хочу верить, что мы можем сами взять в руки собственную жизнь, что у нас есть власть создать себе такую жизнь, какую мы хотим.

— Даже если нам не повезло родиться с мозгами, не очень приспособленными для принятия мудрых решений? — спросила Чарли. — И как тогда ты объяснишь все то, что происходит в мире? — продолжала она. — Думаешь, людям нравится попрошайничать на улицах, впадать в зависимость от наркотиков, продавать свое тело, голодать, страдать в одиночестве — думаешь, они сами это выбрали?

— Я же не сказал, что я так думаю, — возразил Грегер, — я сказал, что хочу верить. Это большая разница.

— Но я не спрашивала, во что ты хочешь верить. Я спрашивала, что ты думаешь.

— Это правда, — ответил Грегер и беспомощно улыбнулся. — Черт его знает, что я обо всем этом думаю — только то, что все это очень запутанно.

— Тогда мы с тобой единодушны, — кивнула Чарли. — В том, что все запутанно.

Она отпила большой глоток пива. Вкус восхитительный.

У Грегера зазвонил телефон. Он извинился и вышел.

Чарли отпила еще глоток пива, на минутку прикрыла глаза — и вот он снова здесь, незнакомец в кожаной куртке. Она падает, он помогает ей подняться. Кто это смеется? Его лицо… лица у него нет. Он безликий.

— Чарли? — окликнул ее Грегер. — С тобой все в порядке?

— Да.

— Точно? Что-то непохоже.

— Да все хорошо, — ответила Чарли и, увидев, что он сомневается, добавила:

— Ты из тех, кто думает, что может разгадать другого человека после нескольких минут знакомства?

— Ты как будто возмущена, — отметил Грегер. — Тебя обычно разгадывают неправильно?

— Я не возмущена, но — да, случалось, что меня считывали неправильно.

— Я не пытался тебя разгадать, мне просто показалось, что у тебя… какой-то грустный вид. Ну ладно, давай я попробую еще раз.

Чарли сказала, что она ему верит, что не нужно ничего доказывать, но Грегер настаивал, и, в конце концов, она сдалась. Но если окажется, что он наслушался о ней сплетен коллег, то она сразу же его разоблачит.

— А почему коллеги должны о тебе сплетничать? — спросил Грегер.

— На работе всегда обо всех ходят сплетни, — ответила Чарли. — Не только обо мне.

— Хотя кое-что все же сходится, — с улыбкой ответил Грегер.

— А именно?

— Говорят, что ты молниеносно соображаешь.

— Да брось.

— Я серьезно, — сказал Грегер. — Но позволь мне сделать собственную попытку проанализировать тебя.

— Валяй, — вздохнула Чарли. Ей казалось, что в сложившейся ситуации заниматься такими вещами — верх нелепости, однако она знала, что мозгу надо иногда отключиться, чтобы потом снова заработать на полную мощность.

— Ты не любишь много есть, — начал Грегер.

— Неправильно. Я люблю и поесть, и выпить.

— По тебе не скажешь.

— Быстрый обмен веществ, — пояснила Чарли. — Продолжай.

— У тебя… взрывной темперамент.

— Сплетни, — прокомментировала Чарли.

— Точно. Прости. Ты большой поборник справедливости, — продолжал Грегер. — Нет, ну правда? — проговорил он, когда Чарли вздохнула. — Или я ошибаюсь?

— Нет, но все это слишком общие характеристики, — заявила Чарли. — Ты еще скажи, что я ненавижу войны.

Грегер рассмеялся.

— С тобой трудно, но интересно. Я люблю удивляться.

«Я тоже, — подумала Чарли. — Только со мной это происходит слишком редко».

— Продолжай, — сказала она. — Даю тебе еще один шанс. Кто я?

«Чем я занимаюсь? — подумала она. — Почему веду себя как эгоцентричный подросток?»

— Ты… неустрашимая, незамужняя и… недосягаемая.

— А ты любишь аллитерации, — усмехнулась Чарли.

— А правду говорят, что соображаешь ты молниеносно, — улыбнулся Грегер.

— Или просто другие слишком медлительные. Почему ты думаешь, что я не замужем?

— У тебя нет кольца, — ответил Грегер, кивнув на ее левую руку.

— Я могла его снять. Женатые люди так иногда делают.

— Мне почему-то кажется, что ты не из таких.

— Я просто не из тех, кто выходит замуж.

Я смотрю на подушку, подложенную так, чтобы девочка не упала. Как просто было бы положить ее ей на лицо, просто прикрыть рот и нос, прижать, подержать — и все кончено.

Я беру подушку, наклоняюсь и думаю, что сейчас я это сделаю. Сделаю, а потом… потом избавлюсь и от себя тоже. Но тут она всхлипывает во сне и взмахивает ручками над головой.

Нет, не могу.

23

Чарли проснулась за полчаса до звонка будильника. Взяв со столика телефон, она стала просматривать новости. Исчезновение Беатрис выпадало как первая новость на сайтах всех крупнейших газет.

«Кто похитил Беатрис? Полиция сбита с толку отсутствием следов. Никаких сведений о требованиях выкупа».

Зайдя в ванную, Чарли испытала огромное облегчение, что накануне ограничилась одним бокалом пива. Она и не помнила, когда ей такое удавалось в последний раз.

Умывшись холодной водой, она намазала кожу лосьоном для тела из маленькой гостиничной бутылочки. Затем взяла телефон, снова села на кровать и зашла на форум «Флешбэк». Там пишут много ерунды, но среди всех идиотских комментариев порой попадаются дельные вещи. Вчера она ничего не нашла по поводу Беатрис, однако не сомневалась, что сегодня найдет. И действительно, там обнаружился тред: «Пропала 9-месячная Беатрис».

Человек, создавший беседу, написал краткую предварительную информацию и задал вопрос, что же могло произойти.

«Когда пропадает такой маленький ребенок, почти всегда виновны родители», — написал пользователь под ником Justitia, приложивший ссылку на статистику по убийствам детей.

Пользователь под ником Gargamel2 написал: «Нисколько не удивлюсь, если это окажется мамаша. Мы с ней учились в одной школе, она всегда была странная».

Пользователь 666 поинтересовался, в каком смысле она была странная, и Gargamel2 уточнил, что она носила одежду, из которой выросла, и не любила мыться. «Хе-хе-хе».

«Ты о чем, Gargamel2? — спрашивал следующий пользователь с логотипом футбольного клуба вместо аватарки. — Фрида Сандель, как ее тогда звали, была, черт меня подери, самой красивой девчонкой в школе».

Gargamel2 ответил почти тотчас же. «Да, потом, в старших классах — да, а пока была поменьше, очень была странная».

Чарли вспомнила слова Антона, приятеля Никласа Санделя, который рассказал, что в средних классах школы Фрида была замкнутая, но потом вдруг превратилась в девушку, о которой мечтали все парни. Чарли быстро просмотрела наблюдения так называемых друзей по школе по поводу семьи Сандель. Тут было все, от историй про папу Фриды, который садился за руль под мухой и сбивал чужие почтовые ящики, до ее мамы, которая громко и фальшиво подпевала во время концерта по случаю окончания учебного года и приходила накрашенная, как клоун. Некоторые упоминали также ее «братца-наркомана».

И вдруг взгляд под другим углом от Ladylove:

«Должно быть, Густав Пальмгрен покрыл не ту телку».

На мгновение Чарли замерла, потом прочла комментарий Justitia:

«Какие у тебя основания считать, что он это сделал?»

Ответ от Ladylove последовал буквально через несколько минут:

«Знаю из надежных источников, что господин Пальмгрен трахает все, что может двигаться, так что рано или поздно он всадит член в кого-нибудь, кто потом захочет отомстить».

«Ты слишком много смотришь кино», — ответил Anonymus.

«Я слишком много смотрела на быка-производителя Пальмгрена», — последовал ответ.

Тут вернулся Gargamel2 и снова переключил внимание на Фриду:

«Не удивлюсь, если окажется, что Фрида сама укокошила малявку из мести».

«Притянуто за уши», — написал пользователь Justitia.

Чарли создала собственный профиль на Флешбэке под ником Missblue и теперь написала:

«Откуда известно, что Густав Пальмгрен трахается направо и налево? Есть конкретные имена? А Фрида? Кто-нибудь знает ее по-настоящему? Еще что-нибудь, кроме того, как она одевалась в школьные годы?»

Чарли взглянула на часы. Через двадцать минут им надо быть в участке. Натянув на себя ту же одежду, в которой была накануне, она спустилась к завтраку.

— Доброе утро! — сказал Грегер у нее за спиной, когда она наливала кофе в бумажный стаканчик. — Я смотрю, еще кое-кто, кроме меня, предпочитает подольше поспать, чем поесть.

— Я взяла с собой, — сказала Чарли. — Пошли?

— Можно комментарий для прессы? — выкрикнул голос из сильно выросшей толпы журналистов, поджидавших их возле участка. У мужчины на куртке красовался логотип местного телеканала.

— Дождитесь предстоящей пресс-конференции, — ответила Чарли.

— У вас есть улики? — продолжал мужчина. — Подозреваемые? Какая-нибудь версия случившегося?

— Вы слышали, что она сказала, — проговорил Грегер, когда толпа придвинулась. — Придется вам подождать пресс-конференции.

Пресс-конференция пока не планировалась. И если даже будет принято решение ее провести, то не ради журналистов, хотя они охотно в это верили, а потому, что от нее могла быть польза для следствия. Пока они только выступили в СМИ с призывом сообщать обо всех наблюдениях в полицию, добавив извечную рекомендацию предоставить полиции решить, что представляет интерес, а что нет.

Но сейчас раздалось обычное нытье представителей СМИ — о том, что общественность имеет право знать. «Звучит фальшиво», — подумала Чарли. Казалось, журналисты пытаются убедить всех, что ими движет сознание общественного долга, а не желание заполучить самые пикантные подробности и выиграть очки для себя лично.

«А я сама? — подумала она. — Что движет мной? Ведь я тоже хочу хорошо сделать свою работу и чувствовать себя успешной». Но тут было что-то еще. Ей уже случалось пережить нечто подобное во время поисков Аннабель и во время работы над делом Франчески. И вот оно снова вернулось — это чувство, что она будет не она, если не распутает это дело.

В зале для совещаний Стины не было. Чарли спросила Роя, где она.

— В своем кабинете, — ответил Рой.

— Можешь позвать ее?

— Я полицейский, — ответил Рой. — В точности, как и ты.

— Знаю, — ответила Чарли.

— Тогда почему ты обращаешься со мной, как с ассистентом?

— Я просто попросила о маленькой услуге.

— Ты постоянно подчеркиваешь, что ты выше по положению. Думаешь, это не заметно?

Чарли вздохнула.

— Я схожу позову Стину, — предложил Грегер.

Чарли снова повернулась к Рою.

— Я тебя не знаю, — произнесла она, — но вот тебе совет от благожелательного коллеги. Полиция — иерархическая организация. Это не всегда приятно, особенно когда находишься в самом низу служебной лестницы. Если ты хочешь подняться по ней выше, приходится иногда просто делать то, что тебе сказали. Если тебе это не нравится, ругайся втайне или ищи другую работу.

— Сорри, — ответил Рой. — Просто дело в том, что Стина…

— Тссс! — сказала Чарли, поднося к губам указательный палец. — Ругайся втайне.

Рой кивнул. «Он не только обидчив, — подумала Чарли, — но еще и глуп».

— Сожалею, что опоздала, — сказала Стина, входя в комнату вместе с Грегером. — Разговаривала по телефону с Антонссоном. Ни сотрудники крупных транспортных узлов, ни водители автобусов, ни другие, кого успели опросить, не смогли дать ничего нового. Антонссон отправился в Вольберг проверить один сигнал. Однако он в него особо не верит — просто кто-то нервно шагал вдоль дороги с маленьким ребенком в рюкзачке. Но все равно следует проверить.

Стина рассказала также, что отпечатки пальцев, снятые экспертами-криминалистами с коляски, не дали никаких совпадений в реестре, а пробы ДНК отправлены в национальную криминологическую лабораторию для скорейшего анализа.

— А Бюле? — спросила Чарли. — Что-нибудь новое о нем?

— Нет, он как сквозь землю провалился.

Чарли взглянула на доску, где теперь висел портрет Паскаля Бюле, а под его именем — список людей, с которыми они связались в поисках его. Дело усложнялось тем, что многие из друзей в списке, предоставленном Матильдой Бюле, владели несколькими объектами недвижимости. Никто из них не признавался, что предоставил жилье Паскалю, однако все эти адреса предстояло проверить. Стина переговорила с его родителями в Париже — они очень встревожились и решили немедленно вылететь в Швецию.

— Пока сосредоточимся на поисках Бюле, — сказала Стина.

Чарли кивнула. Без сомнений, это сейчас самый горячий след. Извинившись, она вышла в туалет. Зайдя на Флешбэк, она увидела, что получила ответ на свой вопрос по поводу слухов о Густаве.

Новый участник беседы под именем Философ написал:

«Последняя, с которой он совокуплялся, — Мадлен Сведин».

«Откуда ты знаешь?» — спросил пользователь Justitia.

«Поверь, я знаю, что говорю», — ответил Философ.

Чарли зашла в Инстаграм и отыскала Мадлен Сведин, о которой могла идти речь. Под фотографией профиля было написано «Девушка из Вермланда, туристка по жизни». Профиль был открытый, бесконечные фотографии с вечеринок и селфи, потом вдруг — мужчина у озера. Он стоял спиной к камере и был снят издалека, так что виднелся только силуэт. Чарли взглянула на дату. 15 ноября 2017, пять месяцев назад. Это Густав? Она прочла комментарии под фото. Сердечки, две ладошки и одно «ми-ми-ми». И затем, совсем в другом тоне:

«В аду есть отдельное место для женщин, ворующих чужих мужей».

На это Мадлен ответила:

«Никто не может украсть мужчину, пока он сам не захочет быть украден».

Анонимный пользователь тут же ответил:

«Надеюсь, ты свое получишь. Получишь за все семьи, которые разрушила».

Чарли попыталась зайти в профиль того, кто написал комментарий. Профиль оказался закрыт.

Вернувшись к остальным, она показала им беседу на Флешбэке и другие находки. Мобильный телефон с фотографией мужчины, выложенной Мадлен в Инстаграме, пошел по кругу среди коллег, собравшихся в комнате совещаний.

— Я ее знаю, — сказал Рой.

— Вы друзья? — спросила Чарли.

— Не совсем так, — ответил Рой. — Но Карлстад — городок маленький. Она часто ходит по барам. Она…

— Что про нее известно?

— Легкомысленная, — сказал Рой, и тут же поправился: — Ходят слухи о ее легкомысленном поведении.

— Я могу это проверить, — предложила Чарли.

— Стоит ли нам сейчас отдавать этому предпочтение? — спросила Стина. — Нам надо обсудить сигналы, поступившие на телефон, продолжить поиски Бюле и…

— Но ведь больше никаких интересных сообщений не поступало, — возразила Чарли. — А Бюле будет объявлен в розыск, и половина команды уже ищет его. Мы должны уметь работать в нескольких направлениях одновременно.

— Конечно, — согласилась Стина. — Тогда проверь эту Мадлен Сведин.

Четверть часа спустя Чарли еще не вышла на Мадлен, но через ее сестру узнала, что та на работе. Мадлен Сведин работала гидом в Морбакке — усадьбе Сельмы Лагерлёф.

Сара

Внизу, у главного входа, слышался шум.

— Пустите меня! — кричала Лу. — Я хочу просто прокатиться с мамой.

Эмили отвечала, что этого сделать нельзя, потому что время позднее и Донна выпила.

— Но за рулем не я, — отвечала пьяным голосом женщина по имени Донна. — Поведет мой приятель, а он ни капли не выпил. Скажи им! — закричала она. — Скажи им, Стефан, что ты ни капли не выпил!

Однако Донне не разрешили взять с собой Лу. Если она хочет встретиться с дочерью, ей придется прийти в установленное время посещений.

Снова возбужденные голоса. Донна орала, что она плевала на эти их чертовы правила, а Лу кричала, что все равно пойдет с мамой, что никто не сможет ей помешать.

Но, судя по всему, помешать ей смогли. Потому что теперь мы увидели, как Франс и еще какой-то сотрудник преградили ей дорогу. Лу вырывалась и била наугад во все стороны, пытаясь прорваться мимо них, но они повалили ее на пол и держали крепко.

Эмили сказала Донне, что у нее есть выбор — уйти самой или же они вызовут полицию. Да, она говорит совершенно серьезно.

— Что вы здесь делаете? — спросила Эмили, заперев дверь за разгневанной Донной и увидев нас всех, столпившихся на лестнице. — Идите ложитесь.

— Где Лу? — спросила Никки.

— Лу пока внизу, она успокаивается, — ответила Эмили.

— Вы не имеете права запирать ее, — заявила Никки. — Или привязывать. Обещайте, что не будете привязывать ее.

— Вы идете и ложитесь в постели, — велела Эмили. — Немедленно.

Заснуть не удавалось. Я уже привыкла к дыханию Лу на верхней кровати надо мной. Почему она не возвращается? Ее напичкали успокоительными? Я вспомнила рассказы Никки о других учреждениях, на фоне которых «Чудное мгновение» представало просто раем земным, — учреждениях, где проживающих пристегивали ремнями и усыпляли, где их без конца сажали в изолятор, пока они не сходили с ума и не начинали видеть то, чего нет.

Я как раз поднялась, чтобы пойти и проверить, где Лу, когда она вернулась в комнату. Волосы всклокочены, лицо почти такое же белое, как ночная рубашка.

— Оставь меня в покое, — сказала она мне, хотя я не произнесла ни слова. Потом прошла мимо меня и залезла на свою кровать. Я хотела залезть к ней, обнять ее и шепнуть, что все будет хорошо, но что я могу об этом знать? С таким же успехом все может пойти в противоположном направлении и стать еще хуже.

24

Дорога, ведущая на Эстра Эмтервик[6], оказалась узкой и извилистой. Чарли мечтала посетить Морбакку еще с тех пор, как прочла книгу «Император Португальский»[7]. Усадьба Сельмы Лагерлёф располагалась всего в ста пятидесяти километрах от Гюльспонга, но у Бетти не было ни машины, ни прав, поэтому съездить так и не получилось. Пейзаж вдоль дороги постоянно менялся — то поля, то леса, то луга. Время от времени с правой стороны мелькало озеро Фрюкен. Чарли изо всех сил давила на газ — к сожалению, дорога так непредсказуемо петляла, что приходилось ехать медленнее, чем хотелось бы.

Морбакка. Место оказалось еще красивее, чем на фотографиях. В траве у дома цвели пролески, а, взглянув на большой желтый дом, Чарли буквально увидела перед собой кавалеров из «Саги о Йёсте Берлинге»[8], которые стояли, прислонившись к столбам веранды.

Вокруг не было ни души. Поднявшись по каменной лестнице, Чарли повернула ручку двери. Не заперто. Тяжелая деревянная дверь скрипнула, и Чарли оказалась в прихожей. Прямо перед собой она увидела картину, изображавшую зимний сосновый лес, и чучело гуся перед ней.

— Простите, музей закрыт.

Чарли подняла глаза и увидела молодую женщину с косичками и в головном уборе — та была одета в костюм позапрошлого века.

— Экскурсии начнутся только в мае, — продолжала женщина.

— Я здесь по другому делу, — сказала Чарли, показывая полицейский жетон. — Я ищу Мадлен Сведин.

— Это я.

Чарли удивилась. Она никогда бы не догадалась, что эта молодая женщина, больше похожая на девочку, без макияжа и с серьезным лицом — и та, что выпячивала губы на фото в Инстаграме, один и тот же человек.

— Что-нибудь случилось? — спросила Мадлен.

— Я хотела бы поговорить с вами по поводу пропавшего ребенка. Вы наверняка об этом слышали.

Мадлен посмотрела на нее вопросительно, но кивнула.

— Слышала, — подтвердила она. — Это ужасно. Но не понимаю, каким образом я могла бы…

— Мы не могли бы присесть?

— Я должна предупредить остальных, — сказала Мадлен, кивнув вглубь дома. — У меня занятия с молодыми гидами, но они могут пока попить кофе.

Вслед за Мадлен Чарли прошла через боль-шой салон и столовую. По стенам висели портреты серьезных мужчин в пасторском облачении и большие рисунки углем, изображающие дома и усадьбы.

В кухне стояли четыре женщины — в таких же нарядах, что и у Мадлен. Мадлен предложила им сделать перерыв и попить кофе, а если она задержится больше чем на десять минут, начать рассказывать экскурсию друг другу. Потом она обернулась к Чарли и предложила подняться на второй этаж. Чарли двинулась вслед за Мадлен по винтовой лестнице позади кухни.

Мадлен провела Чарли в маленькую комнатку, где они уселись за круглый стол у окна, занавешенного тонкими кружевными шторами.

— Как тут красиво! — воскликнула Чарли.

Мадлен кивнула и ответила, что сейчас они находятся в гостиной экономки. Той самой, которая командовала всей прислугой и пользовалась большим доверием хозяйки.

— Как давно вы здесь работаете? — спросила Чарли.

— С двадцати одного года, — ответила Мадлен. — То есть уже девять лет. Сельму я обожаю еще с детства, так что это самая лучшая сезонная работа, какую только можно представить. Я играю ее сестру Герду, — продолжала она, глянув на свое платье. — Рассказ получается более живым для посетителей, когда я рассказываю о нашем детстве, о том, как мы росли тут вместе с Сельмой.

— А в остальное время? — спросила Чарли. — В смысле — чем вы занимаетесь, когда здесь не сезон?

— Я изучала в университете разные курсы. Но эта работа все больше становится моим основным занятием, потому что теперь усадьба открыта в праздники и на Рождество, а мне доверяют все более ответственные задачи. Наверное, человеку положено иметь более масштабные планы на жизнь, но мне тут нравится.

— Понимаю, — сказала Чарли. Она сделала глубокий вдох и заговорила о другом: — Можно спросить, что вы делали в субботу утром с восьми до десяти часов?

— Что вы имеете в виду? — тон Мадлен сразу стал жестким. — Это допрос? В таком случае следовало предупредить меня с самого начала.

— Это просто вопрос, — сказала Чарли, — на который вы наверняка готовы ответить.

— Я была дома, — ответила Мадлен. — Скорее всего, еще лежала в постели. Накануне вечером я ходила в бар, так что…

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Нет… я была одна. Прошу прощения, но мне все это довольно неприятно. Меня в чем-то подозревают?

— Предполагаю, что вы знаете — речь идет о дочери Густава Пальмгрена, — сказала Чарли. — Мы получили информацию, что у вас с ним отношения.

— Откуда вы знаете?

— К сожалению, этого я сказать не могу, — ответила Чарли. — Это так?

— Нет, — ответила Мадлен. — У меня с ним нет никаких отношений.

Чарли ожидала продолжения, но его не последовало.

— Мадлен, — проговорила она наконец. — Думаю, вы понимаете, насколько это серьезно, когда пропал маленький ребенок.

— Ясное дело, понимаю, — ответила Мадлен. — Но что я могу сделать?

— Рассказать о своих отношениях с Густавом.

— У меня с ним нет отношений, — ответила Мадлен. — По крайней мере, в таком смысле. Что бы это ни было, все закончилось. Он говорил, что собирается развестись, — продолжала она, — и я поверила ему, так что… я вовсе не собиралась…

Она опустила глаза в стол.

— Я никак не оцениваю ваши отношения с Густавом, — сказала Чарли. — Я хочу одного — найти Беатрис.

— Но я ничего не знаю о том, что могло с ней произойти!

— Почему вы с Густавом расстались? — спросила Чарли.

— Потому что… в общем, как я сказала, он наверняка не планировал разводиться. Лгун до мозга костей. Нельзя верить ни одному его слову.

«Именно это — главная проблема в мужчине, систематически изменяющем жене, — подумала Чарли. — Что ему нельзя верить».

— О чем он лгал? — спросила она.

— Обо всем, — выпалила Мадлен. — Уверял меня, что я его большая любовь, но потом выяснилось, что он изменял не только со мной.

— И вы это узнали?

— Да, даже увидела собственными глазами.

— Вы знаете эту вторую женщину?

Мадлен покачала головой и ответила, что не знает, однако убеждена, что их много, что она только одна из… По крайней мере, такое впечатление у нее сложилось, когда она стала наводить справки.

Чарли подумала о том, что читала по поводу Густава Пальмгрена на Флешбэке — что он бык-производитель, покрывший не ту телку. Может ли обманутая женщина оказаться самым горячим следом? И что если именно она сидит сейчас напротив нее, в сельском костюме девятнадцатого века?

— Вам известны имена других, с кем он встречался? — продолжала она.

Мадлен ответила, что нет. Ей не захотелось углубляться в это, она решила просто пойти дальше.

Чарли слишком хорошо понимала ее чувства. Ей и самой было известно, как легко поверить тому, в кого влюблена, хотя разум кричал до хрипоты, указывая на все нелепости. До того, как завести роман с Хенриком, она считала, что никогда не купится на все эти пустые разговоры. Но влюбленность, или страсть, или что там это было, действительно в состоянии отшибить мозги — по крайней мере, временно.

— На самом деле, мне не хотелось бы об этом говорить, — сказала Мадлен. — Я предпочла бы забыть обо всем.

— Получается? — спросила Чарли.

Мадлен улыбнулась и ответила, что понемногу получается, время лечит все раны.

— Вы встречались с Фридой Пальмгрен? — продолжала Чарли.

— Смотря что вы имеете в виду под словом «встречалась», — ответила Мадлен. — Я ее видела. Знаю, как она выглядит. Карлстад — городок небольшой.

— Но вы с ней никогда… не разговаривали?

— Нет. По крайней мере, я такого не помню.

— А Беатрис?

— Один раз. В городе. Густав предложил выпить по чашечке кофе, пока она спит в коляске, но она так и не заснула, так что… Но это было совсем недолго. — Мадлен посмотрела в окно. — Как вы думаете, она… в смысле — она жива?

— Этого мы не знаем, — ответила Чарли. — Но мы делаем все, чтобы найти ее как можно скорее.

— Да, наверное, это самое ужасное, — произнесла Мадлен. — Так и не узнать, что случилось. Пожалуй, даже лучше получить негативный ответ, чем всю жизнь прожить с неизвестностью.

— У вас есть собственный опыт?

— Нет, но если бы пропал мой ребенок, меня бы это убило.

— У вас есть дети?

Последовала небольшая пауза.

— Нет, — ответила Мадлен. — Детей нет.

Чарли вернулась к тому, ради чего приехала:

— Густав говорил с вами о ком-нибудь, с кем поссорился или кто ему угрожал?

— Нет, ссорился он в основном с женой.

— По поводу чего?

— По поводу всего на свете. Он часто говорил, что устал от нее, что она несамостоятельная и прилипла к нему, что он скорее чувствует себя сиделкой, чем мужем.

— Сиделкой?

— Да, у Фриды случались периоды, когда она была совсем плоха в психическом плане.

— И Густав вам об этом рассказывал? — спросила Чарли, подумав, какое это чудовищное предательство — обсуждать с любовницей психические проблемы жены. Правда ли это, или просто слова — иная вариация на тему «моя жена меня не понимает»?

— Рассказывал, — кивнула Мадлен. — Поэтому-то он и хотел развестись.

— Он что-нибудь говорил о том, насколько серьезны психические проблемы у Фриды?

— Он сказал, что она чокнутая, что у нее случаются внезапные вспышки ярости. Однажды она просто бросилась с лестницы. Взяла и бросилась. То есть — какой нормальный человек так сделает?

«Никакой, — подумала Чарли, — если только у него нет для этого очень серьезного повода».

— Густав говорил, что все это для того, чтобы привлечь внимание, — продолжала Мадлен. — Может, не так уж и странно, что он хотел развестись.

— А потом он все же расхотел? — спросила Чарли. Ей показалось, что Мадлен не оставила эти отношения так далеко позади, как утверждала сама.

— Возможно, он с самого начала не собирался.

Мадлен пожала плечами.

— Как бы вы описали Густава?

— Даже не знаю. Его так просто не ухватишь.

— В каком смысле?

— Он все время меняется. То он внимательный, заботливый и очаровательный, то вдруг его переклинит, и он становится холоден, как лед. Может делать нехорошие вещи, даже не переживая.

— Приведите пример.

— Ну вот, к примеру, было дело, когда он собирался уволить человека, которого взял на работу в свою компанию. Насколько я поняла, этот человек ничего такого не сделал, просто оказался недостаточно хорош. И когда Густав об этом рассказывал, могло показаться, что ему доставило удовольствие дать человеку пинка под зад. Словно его даже возбуждала реакция того работника. Мне показалось, что это… довольно мерзко.

На лестнице раздался голос — кто-то рассказывал, что они идут в самую любимую комнату Сельмы во всем доме.

— Фелиция, — сказала Мадлен, когда будущие гиды поднялись в холл рядом с комнатой, где они сидели. — Ты не должна говорить в тот момент, когда поднимаешься по лестнице. Никто не услышит.

Она снова обернулась к Чарли.

— Давайте пока спустимся вниз, иначе я буду слушать только то, что они рассказывают.

Чарли ответила, что они в принципе закончили, и вслед за Мадлен спустилась вниз по лестнице. Когда они уже стояли в прихожей, она сообразила, что забыла спросить, знала ли Фрида об отношениях Густава с Мадлен.

— Понятия не имею, — ответила Мадлен. — Но, поскольку я не единственная, кого он завел на стороне, было бы странно, если бы она совсем не догадывалась о его изменах.

Садясь в машину, Чарли увидела гидессу в таком же платье, как у Мадлен, идущую через двор. Сцена с таким же успехом могла бы разыгрываться сто лет назад. Чарли почувствовала себя как путешественница во времени — путешественница, пытающаяся победить время. Беатрис пропала пятьдесят часов назад, а они по-прежнему топчутся на месте.

25

— Я не хотел поднимать эту тему, — сказал Густав. Он сидел на большом диване и потел в костюме, который носил накануне. Время от времени он бросал взгляд в сторону кухни, где Грегер беседовал с Фридой. Густав только что подтвердил, что у него были отношения с Мадлен Сведин.

— Я уверен, что она не имеет ко всему этому никакого отношения, — заявил он, когда Чарли спросила, почему он не рассказал обо всем с самого начала. — Фриде и так тяжело.

— Что важно, а что неважно для следствия — решаем мы, — ответила Чарли. — Поэтому, если у вас есть еще какие-нибудь тайны, лучше выкладывайте их сейчас.

Густав покачал головой в знак того, что никаких тайн у него больше нет.

— Это вы утверждали и раньше, — с нажимом произнесла Чарли, — и, тем не менее, мы получили сведения о вашей ссоре с Паскалем Бюле.

— Это была не ссора, — возразил Густав. — Он просто остался недоволен той суммой, которую получил за свою долю в компании. Он лишился этих денег. Сколько раз мне еще это повторять?

— Похоже, он чуть больше, чем просто недоволен, — сказала Чарли, — и теперь они оба исчезли — и он, и Беатрис. Кажется, это должно было сделать вас поразговорчивее.

— Мне нечего больше об этом сказать, — ответил Густав. — И я не знаю, где он может быть.

Чарли сменила тему.

— Расскажите о своих отношениях с Мадлен, — попросила она.

— Собственно говоря, это были не отношения, — ответил Густав.

— А что тогда?

— Мы познакомились, когда я только что вернулся из России, и пошел в бар с несколькими деловыми знакомыми. У нас с Фридой тогда был непростой период и… в общем, я встретил Мадлен, она начала ко мне клеиться, и… даже не знаю.

«Как предсказуемо, — подумала Чарли. — И так трусливо сваливать вину за все свои ошибки на жену и обольстительную любовницу».

— А потом? — спросила она, не в силах выслушивать, как он стал жертвой обстоятельств. Если ее что-то и выбивало из колеи, так это люди, не умеющие посмотреть на себя со стороны. Моральное падение и глупости не вызывали у нее отторжения — пока человек не начинал обвинять других. Ей пришлось напомнить себе, что Густав — отец ребенка. Отец, чья дочь пропала, и он не знает, получит ли ее назад — живой, мертвой или больше не увидит вообще.

— Потом? — переспросил Густав, словно не понимая вопроса.

— Да, после того вечера. Я предполагаю, что вы встречались несколько раз.

— Да.

— Как долго?

— Несколько месяцев — месяца три, наверное.

— И как часто вы встречались все это время?

— Какое это имеет значение?

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

— Несколько раз в неделю. Но пару месяцев назад мы расстались.

— Почему?

— Потому что я этого больше не хотел. Я хочу быть с женой, со своей семьей, мне все это с самого начала не представлялось серьезным.

— Как восприняла это Мадлен?

— Она как с цепи сорвалась. Кричала, что все расскажет Фриде. Испортит мне жизнь.

— И что произошло? Она рассказала Фриде?

— Нет, но она много раз мне этим угрожала. Могу сказать, что это довольно мерзко.

Чарли подумала о Мадлен, про ее серьезный настрой к работе гида, но и про другую сторону, которую заметила в ее облике. Мадлен, фигурировавшая в социальных сетях, сильно отличалась от той женщины, которая рассказывала туристам о событиях прежних времен. А теперь еще один портрет — в образе отвергнутой, взбешенной любовницы.

Мадлен ни словом не упомянула о своих угрозах испортить жизнь Густаву — впрочем, о таком вряд ли хочется рассказывать постороннему, особенно полицейскому. И даже если Мадлен показалась вполне рассудительной, вполне возможно, что под поверхностью скрывается черный омут. Когда тебя отвергли, это может пробудить в душе самые темные стороны.

— Есть ли еще женщины? — спросила Чарли.

— Об этом я не намерен здесь распространяться, — ответил Густав.

— Придется напомнить, что это полицейское расследование, — произнесла Чарли, — когда человек не может сам выбирать, о чем ему хочется говорить, а о чем не хочется.

— Придется напомнить, что моя дочь по-прежнему не нашлась, — ответил Густав. — Вы тратите драгоценное время, отслеживая нити, которые все равно никуда не ведут.

— Понимаю, что все это вгоняет вас в расстройство, — кивнула Чарли, — но вы не полицейский. Мы задаем те вопросы, которые необходимо задать.

Густав вздохнул и подался вперед, покосившись в сторону кухни.

— Можно сказать, что мой моральный компас немного… отклонился.

— Вы не могли бы уточнить?

— Да, есть еще женщины.

— Кто-нибудь из них угрожал вам или вашей семье?

— Нет-нет, — воскликнул Густав. — Никогда. И даже поведение Мадлен, хотя она и пришла в ярость, но… мне просто показалось, что это излишний пафос. Она не из тех, кто похищает детей.

— Вы знаете кого-нибудь из тех, кто похищает детей? — спросила Чарли.

Густав не ответил, и она продолжала:

— Вот именно. Многим трудно себе представить, как выглядят такие люди. Тем не менее, они существуют.

Густав кивнул.

— Все же я хочу, чтобы вы записали имена всех, с кем у вас были отношения, — сказала Чарли.

— Всех? — переспросил Густав.

— По крайней мере, с тех пор, как вы женились.

— Не совсем понимаю зачем.

— Затем, что всех их предстоит проверить.

— Хорошо, но это все равно ничего не даст, да и что считать отношениями? Некоторых я просто… встречался с ними один раз, даже имени не помню.

— Постарайтесь вспомнить как можно лучше, — сказала Чарли.

— Хорошо, — ответил Густав. — Постараюсь. В общем, мне очень жаль, если я… короче, не знаю.

— Просто постарайтесь не затруднять следствие, — с нажимом сказала Чарли. — Вот и все. В смысле — мы ведь хотим одного. Мы хотим найти вашу дочь.

Густав кивнул.

— Только мне кажется, что я скоро потеряю…

— Потеряете что?

— Надежду. Я же знаю, как обстоит дело со временем, — продолжал он. — Как быстро падают шансы найти ее живой. А я сижу здесь и совершенно… бессилен.

«Вероятно, это для него новое чувство, — подумала Чарли. — Не иметь власти. Быть не в состоянии на что-либо повлиять».

— У Фриды возникали психические проблемы? — спросила Чарли.

— Я не называл бы это психическими проблемами, но у нее случались приступы усталости, — ответил Густав. — А что?

— У меня есть данные, что дело обстоит несколько серьезнее.

— Кто это сказал? — спросил Густав. И, когда Чарли не ответила: — Это она, да? Мадлен. Она наговорит всякой чуши, лишь бы навредить нам. Просто злится из-за того, что я дал ей отставку. Если у кого-то с головой не в порядке, так это у нее самой.

— Я не утверждала, что это Мадлен.

— Да я все равно знаю, что это она. Знаю, как она плетет свои сети и пытается навредить мне. Как будто это заставит меня снова вернуться к ней.

— Но почему вы не рассказали нам об этом с самого начала? Существует женщина, которую вы считаете ненормальной, которая угрожала вашей семье…

— Как я уже сказал, я не считаю ее сумасшедшей, и я просто пытался разрешить ситуацию. Если Фрида узнает — все пропало. Но я подозреваю… — он снова покосился в сторону кухни, — …что уже поздно.

— Да, — подтвердила Чарли. — Поздно.

— Я не плохой человек, — пробормотал Густав.

— Меня не надо ни в чем убеждать, — проговорила Чарли. — И ситуация куда серьезнее, чем ваш… отклонившийся моральный компас и ваш брак.

— Думаете, я не понимаю? Просто кошмарный сон какой-то, и если бы я мог хоть что-нибудь сделать, чтобы вернуть Беатрис, все что угодно, я бы без колебаний это сделал. Я отдал бы все — этот дом, все вещи, свои компании. В одну секунду я все променял бы на то, чтобы получить ее назад. Понимаете?

Чарли кивнула и подумала: «Жаль, что совершить сделку не с кем».

Оставив Густава, Чарли вышла в кухню, где за столом сидели Грегер и Фрида. Фрида курила сигарету. Это выглядело каким-то диссонансом на фоне безупречно чистой обстановки.

— Я хотела бы поговорить с тобой, — сказала Чарли. — Если ты в состоянии.

Фрида кивнула.

Грегер поднялся и сказал, что прогуляется по саду — ему надо сделать несколько звонков.

— Ты знала? — спросила Чарли. — Знала, что у Густава был роман?

— У Густава было много романов, — проговорила Фрида без всякого выражения, смахнув пепел в маленький цветочный горшок, стоявший на столе.

— Сколько?

— Понятия не имею. То, что он мне изменяет, я обнаружила несколько лет назад. Он заверил меня, что это… всего лишь трудный период и что такого никогда не повторится, но все случилось снова.

— Ты знала о Мадлен Сведин?

— Нет, но теперь знаю.

Фрида не выглядела возмущенной — вероятно, в ее душе не осталось места для подобных чувств. «Или она все-таки знала?» — подумала Чарли, пока в голове у нее прокручивались всевозможные мотивы у Фриды, заставившие ее сотворить что-нибудь с ребенком: месть, одиночество, уязвимость, недостаток сна, психоз. Ей вспомнились все оскорбленные жены, являвшиеся в Люккебу, чтобы припереть к стене Бетти. Их надрывные крики.

«Держись подальше от моего мужа! Не смей подходить к моему мужу на пушечный выстрел, Бетти Лагер!»

— Если мы отыщем Беатрис, я найду в себе силы и разведусь, — тихо сказала Фрида. — Мне давным-давно надо было с ним расстаться, но… Я была так вымотана. У меня не было ни сил, ни средств, чтобы куда-то уйти.

Чарли кивнула. Сама она никогда не оказывалась в подобной ситуации. Не рассчитывала, что кто-то другой будет содержать ее и защищать от окружающего мира. Позитивный момент в том, чтобы расти в доме Бетти Лагер: ты привыкала ни на кого не полагаться, кроме самой себя.

Сара

Настоящие истории рассказывались в подвале. Там, под землей, мы говорили о том, о чем ни словом не упоминали на сеансах групповой терапии. Там, в темноте, не существовало историй со счастливым концом, никто не выходил замуж за бухгалтера.

Однажды ночью мы обнаружили письма. Лу удалось вскрыть ржавый замок на чемодане в маленькой комнатке позади той, где мы обычно собирались.

— Дерьмо какое-то, — вздохнула Никки.

— Вовсе нет, — возразила Лу. Достав из конверта письмо, она принялась читать его вслух.

«Я говорю Флоре, что наверняка схожу с ума, не могу отличить сон от яви, фантазии от реальности. Я говорю, что единственное, о чем я могу думать, — это мои доченьки, и они являются ко мне не только во сне. Я вижу их на дорожках, вижу под крыльями богини победы. Я слышу, как гулит младшенькая, слышу смех старшенькой. Вижу и слышу их, хотя обе у меня отняты, одна — жизнью, другая — смертью».

Сама не знаю почему, но волоски у меня на руках встали дыбом, когда Лу это прочла. Словно бы мы установили прямой контакт с тенями в коридорах, с пустыми взглядами на старых фото.

— Боже, какой ужас! — воскликнула Никки. — Кто все это написал?

— Похоже, это часть чего-то большего, — ответила Лу. — Тут нет ни начала, ни конца.

Перевернув страницу, она стала читать дальше:

«Вчера я видела, как по полу прогуливалась семья мышей в человеческой одежде. Там были папа-мышь в костюме и шляпе, мама-мышь в блузке и юбке и детки в штанишках с лямками и платьицах».

Мы начали смеяться. Казалось, мы буквально видим перед собой всю эту мышиную семью.

«Эденстам следит за всем, что мы делаем, — продолжала читать Лу. — Обычно он стоит на крыше и наблюдает за всеми. Вчера он пролетел мимо окон спальни верхом на лебеде. Честно говоря, это очень действует на нервы, когда за каждым твоим движением следят».

— Кто такой Эденстам? — спросила я.

— Главврач. Тот мужик в костюме с дурацкими усами — на фото у столовой. Он был последним главврачом перед тем, как психушка закрылась. По крайней мере, так рассказывал Франс, — объяснила Лу и выудила из чемодана еще целую стопку бумаг. — Похоже, это старые карточки.

«Пац. 154, постоянно в тревоге, утверждает, что видит в постели жуков и змей. Говорит, что она хочет умереть.

Пац. 96, неопрятная, переходит от расслабленного сознания к мании, ее необходимо держать подальше от мужского отделения, поскольку она ведет себя сексуально-вызывающе. Лечение — 300 миллиграммов гибернала».

— По крайней мере, лекарствами их пичкали щедро, — сказала Никки. — Они могли уйти в туман, ни от кого не таясь.

Лу достала еще одно письмо.

— Как грустно, — проговорила она.

— Так прочти вслух, — попросила Никки.

— «Скучаю по моим доченькам.

Скучаю по моим доченькам.

Скучаю по моим доченькам.

Скучаю по моим доченькам».

— Какой ужас, — прошептала я. — Кто это написал?

— Почерк такой же, как в прошлом письме, — ответила Лу. — Она подписалась просто «мама».

— Думаешь, они умерли? — спросила Никки. — Ее доченьки.

— Похоже, одна из них все же жива, — ответила Лу и продолжала читать.

«Мне снова стали сниться сны. Сегодня ночью мы были втроем — ты, я и малышка, как все и должно было быть. Мы шли по тропинке к озеру, осенние листья и солнце, мимо дома на холме.

Его там не было.

Во всем мире были только мы, я и мои доченьки, и все казалось таким настоящим, что мне хотелось никогда не просыпаться».

— Необязательно это значит, что она жива, — буркнула Никки.

— Но ведь она пишет своей дочери, — ответила я. — Это должно означать, что дочь жива — по крайней мере, была жива тогда.

— И вовсе это ничего не значит, — возразила Никки. — Может быть, у нее и не было никаких дочерей. Она ведь сидела в психушке, не забывай об этом.

— Да я прекрасно знаю, но было бы странно писать письма дочери, которая умерла.

— Не более странно, чем видеть главврача верхом на лебеде, — возразила Никки.

26

Чарли и Грегер сидели у окна в ресторане гостиницы.

Наученная вчерашним опытом, Чарли съела по дороге от участка большой гамбургер и теперь заказала себе только колу и кофе. Похоже, Грегер не разделял ее мнения по поводу еды — он с удовольствием поедал ложка за ложкой мешанину, которая выглядела так же неаппетитно, как та, которую им подали накануне.

— Где, черт подери, Паскаль Бюле? — спросила Чарли. — Почему мы его до сих пор не нашли?

— Скоро найдем, — заверил ее Грегер. — Долго скрываться трудно, особенно если человек не привык прятаться, а если у него с собой ребенок, то это еще сложнее.

— Думаешь, уже поздно?

— Стараюсь внушать себе, что нет, — ответил Грегер. — Все остальное слишком тяжело. Но цифры не на нашей стороне.

Густав дал им список женщин, с которыми имел отношения, будучи в браке. Их оказалось четыре: одна недавно родила и с тех пор едва выходила за порог своего дома в Гётеборге, вторая жила в Нью-Йорке и еще две в Карлстаде. У обеих имелось стопроцентное алиби.

— Но не факт, что он перечислил всех, — вздохнул Грегер.

— Зачем ему кого-то из них скрывать? — спросила Чарли.

— Возможно, потому, что это могло бы навредить ему, — пожал плечами Грегер. — Вполне вероятно, что он встречался с женами друзей или деловых партнеров.

— И все же мне кажется слегка притянутым за уши, чтобы отвергнутая любовница или ее муж похитили ребенка из-за измены, — заметила Чарли.

Грегер согласился, что это как-то не слишком реалистично.

— Но, может быть, никакого отчетливого мотива и нет, — продолжала Чарли. — Мог произойти… несчастный случай. Я имею в виду Фриду.

— Как ты считаешь, в каком она состоянии? — спросил Грегер. — Думаешь, правду сказала о ней Мадлен Сведин — что она психически больна?

— Даже не знаю, — ответила Чарли. — Когда я спросила Густава, он заявил, что у Фриды случались приступы усталости, что это скорее у Мадлен неустойчивая психика.

— Так что будем делать? — спросил Грегер. — Куда двигаться дальше?

— Придется еще раз поговорить с братом Фриды, — ответила Чарли. — С ним и ее друзьями.

— Проблема в том, что Фрида, похоже, не общалась с братом. И что у нее нет близких друзей. Я хотел сказать — даже Шарлотта, как нам показалось, не знает ее по-настоящему. О чем ты думаешь? — спросил он, заметив, что взгляд Чарли блуждает по помещению.

— О ней, о Фриде… даже не знаю. Она настолько зависима от Густава — ни работы, ни доходов, ни семьи, которая могла бы ее поддержать, никаких друзей. Все, что у нее есть, — это брат-наркоман.

— И дочь, — напомнил Грегер. — Дочь, которую мы по-прежнему можем разыскать.

Чарли кивнула.

— Ощущаю потребность выпить пива, — сказал Грегер. — Ты будешь?

— Да, — ответила Чарли. — Я тоже возьму.

«Я нормальный человек, который может выпить один бокал пива, — сказала себе Чарли. — Так я поступила вчера, и сегодня сделаю то же самое. Я не опустившийся человек, который пьет, одурманивает себя таблетками и пускает в дом чужаков. Я просто выпиваю один бокал пива после тяжелого рабочего дня. Что может быть проще?»

— Расскажи мне еще про Мадлен Сведин, — попросил Грегер, когда им принесли пива.

Чарли рассказала о Мадлен — насколько она в жизни не похожа на тот образ, который демонстрирует в социальных сетях.

— Но как она тебе показалась… нормальной? — спросил Грегер.

— Не могу сказать. Ее довольно сложно раскусить. И у нее нет алиби… По словам Густава, она сердилась и угрожала, но кто не рассердится, когда его обманули и бросили?

— Ну, угрожать начинают не все, — возразил Грегер.

— Конечно, но даже если она угрожала на словах, до того, чтобы украсть ребенка, все же очень далеко. К тому же у нее нет настоящих мотивов.

За столиком чуть в стороне от них приземлилась компания из четырех мужчин. Они начали громко обсуждать какую-то удачную сделку и заказали две бутылки шампанского. Чарли позавидовала их хорошему настроению. Казалось, их нисколько не взволновала драма, разыгрывающаяся в городе.

На некоторое время они заговорили о другом. Грегер захотел узнать о ее детстве. Хотя Чарли и уверяла, что это совсем неинтересно, он все же захотел услышать.

— Я выросла в восьмидесяти километрах отсюда, — ответила Чарли. — В Гюльспонге.

— Твои родители до сих пор живут там? — спросил Грегер, когда она описала ему поселок.

— Мы были вдвоем — мама и я.

— Так она все еще живет там?

— Нет. К сожалению, ее уже нет, — Чарли сама удивилась, с какой легкостью произнесла эти слова. — Она умерла, когда мне было четырнадцать лет.

— Она была больна?

Образ Бетти на диване в гостиной в Люккебу: «Весь этот ужасный свет, от этого света мне так больно!»

— Да, она была больна.

— Ужасно, — проговорил Грегер. — А твой папа? Ты с ним не общаешься?

— Он совсем не присутствовал в моей жизни. Он просто…

Чарли смолкла. Она не собиралась держаться за ложь Бетти о том, что ее папа был просто случайный человек, проезжавший мимо — неплохой человек, который просто не подозревал о ее существовании.

— Мой папа был порядочная сволочь.

— Так что же с тобой произошло? Я имею в виду, когда твоя мама умерла.

— Приемная семья.

Грегер посмотрел на нее, словно ожидая продолжения. Однако тут больше нечего было сказать. Самая обычная семья — и такая жизнь, о какой она мечтала с Бетти.

— А ты? — спросила она. — Расскажи о себе.

— Я вырос в Оскарсхамне.

— Оскарсхамн, — улыбнулась Чарли. — Я вижу перед собой только атомную электростанцию.

— В этом ты не одинока, — улыбнулся Грегер. — Мой папа там работал. Сидел и смотрел на кучу мониторов. Всю свою жизнь. Можешь представить себе более ужасную работенку — смотреть на кучу мониторов и ждать, пока случится нечто ужасное?

— Могу.

— Что?

— Могу представить себе, что есть работа похуже.

— По крайней мере, для моего отца это стало адом.

— Почему?

— Он совершил какую-то ошибку, из-за чего закрыли один реактор. Это продолжалось недолго, но материальный ущерб оказался колоссальный. И неважно, что все говорили ему, чтобы он не винил себя. Он никак не мог забыть об этом и…

Грегер отпил глоток пива, прежде чем продолжить.

— Он знал, во сколько обошлось отключение реактора: это оказалось больше, чем вся та зарплата, которую он получил за все годы с тех пор, как пришел туда в восемнадцать лет. Для компании вышло бы выгоднее, если бы его вообще не существовало, если бы он за всю жизнь палец о палец не ударил. И если подумать об этом, то даже неудивительно, что он впал в депрессию.

Чарли кивнула.

— Он так и не оправился, — добавил Грегер. — Все перемалывал и перемалывал свою ошибку, и в конце концов мама сказала, что уйдет от него, если он не возьмет себя в руки.

— И что? — спросила Чарли. — Он взял себя в руки?

— Нет. И потом стало еще хуже.

— Так они развелись?

Грегер покачал головой:

— Нет, он… он просто не смог с этим дальше жить. Однажды, когда я пришел домой из школы…

— Я поняла, — тихо пробормотала Чарли. — Ты можешь больше ничего не говорить.

Внезапно ее охватило желание рассказать ему о той ночи, когда она нашла Бетти, о мухах в комнате, о запахе крови и смерти. Ей захотелось рассказать об охватившей ее панике, о бесплодных попытках реанимировать Бетти. Она хотела сказать, что знает, каково это. Но момент уже был упущен.

— Сколько тебе было лет, когда это случилось? — спросила она.

— Шестнадцать, — ответил Грегер. — За два дня до того мне исполнилось шестнадцать.

— Можно задать тебе вопрос — что ты сделал, чтобы пойти дальше?

— Просто продолжал дышать. Больше ничего.

— Все не так просто.

— Я не сказал, что было легко, — покачал головой Грегер. — Я просто говорю, что я делал. А ты сама? Что ты делала?

— То же самое, — ответила Чарли и допила остатки пива. — В точности то же самое.

27

Она идет по тропинке от воды, шагая босиком по корням и сосновой хвое. Бетти зовет ее обедать. Но, когда она приходит домой, там никого нет. В кухне пусто, в гостиной тоже. Запах железа. Она поднимается по лестнице и видит, что весь второй этаж — курятник, где побывала лиса, вокруг лужи крови, перья и недоеденные куриные тела.

«Что я говорила, моя дорогая? Разве я не предупреждала, что невозможно укротить дикого зверя? Разве я не говорила, что все пойдет к черту?»

Она бежит, снова оказывается в саду. На поляне стоит мужчина без лица, рядом с ним еще один — и еще один. Она оборачивается, смотрит в траву — и вот они, дети. Мальчик уже провалился в землю, но девочка по-прежнему лежит на поверхности. Ползучие растения оплели холодное тело. И снова голос Бетти: «Ты должна вырвать их с корнем, дорогая моя, иначе они снова прорастут. Все это бесполезно, если ты не вырвешь их с корнями».

Чарли проснулась, задыхаясь, как от быстрого бега. Часы показывали четыре утра.

Давно уже к ней не являлись эти кошмарные сны — но в периоды стресса они всегда возвращались. Действие снов всегда происходило в Гюльспонге, в доме в Люккебу с Бетти Лагер, иногда живой, иногда мертвой. Часто летом, ранним утром или ночью, когда туман лежал на полях и роса на траве, и всегда одно и то же чувство паники, погибели и катастрофы. Новым моментом было появление мужчины без лица. Как бы хорошо ей ни удавалось вытеснить все это днем, ночью видения возвращались с удвоенной силой.

«Кажется, все возвращается».

Заснуть больше не получалось, в голове стучало. Каждый удар пульса отдавался болью. В конце концов Чарли поднялась и откопала в сумочке одну таблетку собрила и две таблетки ипрена. Она не сможет работать, если не поспит еще несколько часов.

Когда она проснулась три часа спустя, от головной боли не осталось и следа, а собрил мягко запеленал чувство паники в спасительное покрывало временного спокойствия.

«Сегодня, сегодня мы найдем разгадку», — подумала Чарли, и тут загудел мобильник. Звонила Стина.

— Нам позвонили, — сказала она. — Похоже, нашелся Бюле.

Мужчина в костюме лесоруба и рвущаяся с поводка подружейная собака встретили Чарли и двух экспертов-криминалистов, Кристоффера и Филипа, на своем хуторе в Весе, в нескольких милях от Карлстада. Кратко представившись, как Оке Эрикссон, хозяин велел собаке сидеть и молчать. Потом он рассказал, что собака убежала и вернулась с окровавленным носом. Он подумал, что она завалила какого-то зверя, и пошел за ней в лес. Там он и обнаружил тело.

— Далеко? — спросил Кристоффер.

Они с Филипом оба оказались неразговорчивы. За двадцать минут дороги на машине от Карлстада до Весе они произнесли лишь по паре предложений. «Вероятно, человек становится таким от этой работы», — подумала Чарли.

— Километр, не больше, — ответил Оке, указав в сторону леса. — Но зрелище так себе, — предупредил он, когда они подошли вплотную к лесу. — Я всю жизнь имею дело с падалью и мертвыми животными, таким меня довольно трудно удивить, но люди — это совсем другое.

Он пригнулся, проходя под веткой сосны. Собака быстро унеслась вперед.

— Вы должны взять ее на поводок, — сказал ему Кристоффер.

— Да, точно, — ответил Оке. — Стой! — крикнул он собаке. — Ко мне!

Через несколько секунд собака вернулась и дала взять себя на поводок.

Чарли чувствовала, как сердце бьется чаще по мере того, как они заходят все дальше в лес. Она огляделась. Вокруг поросшие мхом камни и еловый лес. Легкий утренний туман еще лежал на земле.

«Это эльфы, дорогая моя. Эльфы танцуют».

Внезапно собака остановилась. Навострив уши, она начала глухо рычать.

— Она почувствовала зверя? — спросила Чарли.

— На этом месте она всегда рычит, — ответил Оке. — Не знаю почему.

Они продолжали идти. Здесь деревья стояли реже, за ними показалась охотничья вышка.

— Вон там он и лежит, — указал Оке.

Мужчина, лежавший на спине перед охотничьей вышкой, был одет во все черное. Рядом с ним валялось охотничье ружье. Выстрел прошел через грудь. Дикие звери уже побывали здесь и погрызли тело, в воздухе повис тяжелый запах мертвечины.

Эксперты надели защитные комбинезоны, прежде чем подойти к телу. Стоя поодаль, Чарли наблюдала за их работой. Она отчетливо видела линию, делящую лицо мужчины на светлую и темную половину. Не оставалось никаких сомнений, что это Паскаль Бюле.

— У него там письмо? — спросила Чарли, подавив желание подойти к телу и вытащить кусок бумаги, торчавший из кармана брюк.

— Это ведь Бюле, да? — спросил у них за спиной Оке. Он остановился на почтительном расстоянии и крепко держал на поводке лающую собаку.

— Вы его знаете? — спросила Чарли.

— Мы с ним в одном охотничьем клубе, — ответил Оке, — но так не общаемся. Черт знает, что… в смысле — что он не видел другого выхода, кроме как…

Он сокрушенно покачал головой.

Стина собрала всех в зале заседаний. Чарли подтвердила, что мертвый мужчина — это Бюле, что обстоятельства наводят на мысль о самоубийстве выстрелом из охотничьего ружья.

— Он уже был мертв, когда пропала Беатрис? — спросил Грегер.

— Пока преждевременно что-либо утверждать, — ответила Стина. — Придется дождаться результатов экспертизы.

— Учитывая, в каком состоянии находилось тело, решусь высказать предположение, что это в высшей степени вероятно, — сказала Чарли. Голова у нее слегка кружилась, но было и еще что-то — в кончиках пальцев покалывало, тяжесть сдавила виски. Усевшись на место, Чарли выпила три глотка воды и постаралась сосредоточиться.

— Если экспертиза подтвердит, что Бюле умер более трех дней назад, то мы сможем его исключить, — сказала Стина. — И это будет означать, что мы снова оказались там, откуда начинали. Вероятно, это звучит как откат назад, однако давайте считать, что это дает нам надежду — ведь если бы Беатрис похитил Бюле, было бы маловероятно, что она до сих пор жива, не так ли? Чарли, ты можешь еще раз повторить, на чем нам надо сосредоточиться, пока мы ждем окончательного ответа от судмедэкспертов?

— Конечно.

Чарли встала.

— С тобой все в порядке? — спросила Стина.

— Да, — ответила Чарли и рухнула на пол.

28

Чарли испытала большое облегчение оттого, что в душе отеля можно было пустить почти кипящую воду. Прижавшись лбом к стене, девушка закрыла глаза и почувствовала, как горячие струи обжигают кожу.

Она и раньше не раз падала в обморок — видимо, из-за пониженного давления, но впервые с ней это случилось на работе.

Было ужасно стыдно. И плевать, что она ничего не могла с этим поделать — отключение на некоторое время от мира, к тому же не по собственной воле, вызывало именно такие чувства. Мысленно она вернулась к той ночи, которая так и осталась в виде провала в памяти.

Мужчина без лица. Кто же он? Что он с ней сделал? Как она переживет тот факт, что, скорее всего, никогда этого не узнает? Снова закрыв глаза, она попыталась вызвать в сознании его образ. Увидела кожаную куртку, смутные очертания фигуры и… и больше ничего.

Ей вспомнились слова Андерса о том, что ей следовало бы проверять всех мужчин, которых она водит к себе домой, по полицейскому реестру, что рано или поздно она наткнется на настоящего психопата. Тогда она посмеялась в ответ и сказала, что у нее отлично развитая интуиция, но что проку от интуиции, если ты в беспамятстве?

Другие настаивали, чтобы она немного отдохнула, не спешила возвращаться к работе. Но как она могла лечь и отдыхать в такой ситуации? Когда где-то там — похищенный ребенок, которого можно спасти.

Закрыв воду, она обмотала одно полотенце вокруг головы, другое — вокруг тела. Выйдя из ванной и посмотрев на заправленную гостиничную кровать и чистые поверхности вокруг, она вспомнила кухню дома у Шарлотты и Давида. Перед ее мысленным взором встала столешница. Она не блистала чистотой. И потом — запах, вернее, его отсутствие. Потому что в кухне не пахло чистящими средствами, свежей уборкой. Как она могла это пропустить? Как не заметила, что в доме не убирали?

Она тут же набрала Грегера.

— Тебе разве не сказано отдыхать? — спросил Грегер.

— В доме было не убрано, — выпалила Чарли. — В доме Юландеров. Амина не была там и не убирала, в таком случае Шарлотта дала ей фальшивое алиби.

— Уборщица? — спросил Грегер.

— Я поеду туда и немедленно переговорю с ними. Сообщи Стине.

Прежде чем Грегер успел возразить, она уже положила трубку.

Дверь открыла дочь Шарлотты и Давида. На ней был зеленый гимнастический купальник и черные легинсы.

— Ты уже была тут раньше, — заявила она, прежде чем Чарли успела открыть рот.

— Точно, — кивнула Чарли. — Мама или папа дома?

Девочка покачала головой. Папа в своем кабинете, и она обещала не мешать ему.

— А мама?

— Поехала за покупками.

— Как думаешь, она скоро вернется?

— Думаю, да. Как тебя зовут?

— Чарли, — представилась Чарли и протянула руку.

— Мика, — сказала девочка и пожала ее ладонь. — Тоже мальчишеское имя.

— Нет, — возразила Чарли. — Такое имя подходит всем — в точности как Чарли.

— А о чем ты хотела поговорить с мамой?

— О разных вещах.

— О каких?

— Это тайна, — ответила Чарли.

Мика задумалась.

— Я хорошо умею хранить тайны, — сказала она.

— Отлично, — сказала Чарли и улыбнулась.

— Никогда не проговорюсь, если пообещала молчать. В прошлом году Луве купили на день рождения велосипед, я узнала об этом заранее, и он меня щекотал и все такое, но я все равно не рассказала.

— Ты молодец.

Их разговор прервал Давид, спустившийся по лестнице. Он попросил Мику пойти в свою комнату. Когда она ушла, он повернулся к Чарли и сказал, что он надеется, она не сказала ничего про Беатрис.

— Естественно, нет, — ответила Чарли.

— Так чего вы хотите? Что-нибудь новое произошло?

— Нет, я просто хотела побеседовать с вами или вашей женой. Могу я войти?

Едва они сели, как раздался телефонный звонок, и Давид сказал, что это по важному делу и он должен ответить. Едва он вышел, как снова появилась Мика.

— Все хорошо? — спросила Чарли.

— Я просто хотела показать тебе свою комнату, — сказала Мика. — Мне купили новый письменный стол, и…

— С удовольствием, — ответила Чарли.

— Тогда пошли, — сказала Мика.

Чарли поднялась вслед за девочкой на второй этаж. Они оказались в просторной светлой комнате с белыми диванами и большим плоским телевизором на стене.

— Вон там комната Луве, — сказала Мика, указывая на приоткрытую дверь. Чарли увидела высокий черный офисный стул перед письменным столом с большим монитором.

Рядом располагалась комната Мики. Они шагнули в воздушный розовый мир с мягкими игрушками, куклами и платьями как у принцесс.

— Как у тебя тут красиво! — сказала Чарли. — Я смотрю, ты любишь розовый цвет.

Мика кивнула.

— Здорово, — продолжала Чарли, подходя к столу. Над ним висела большая доска с открытками, изображениями котят и еще черно-белая фотография девочки с толстой косой, украшенной мелкими цветочками. Фото было снято сзади наискосок.

— Это ты? — спросила Чарли.

— Да.

— Какая красивая коса.

— Это не обычная коса, — пояснила Мика. — Она называется «рыбий хвост».

— Очень эффектно.

— Спасибо.

Тут на глаза Чарли попалось другое фото в рамке, стоящее на подоконнике, — оно изображало Мику с улыбкой до ушей. Девочка сидела прямо, держа на руках малыша.

— Это я и Беатрис, — пояснила Мика. — Моя маленькая подружка. Правда милая?

— Очень милая, — согласилась Чарли.

— Она сейчас уже больше. Даже говорить умеет. Луве говорит, что не умеет, что я все выдумываю, но я сама слышала — она произносит массу слов.

— И что же она говорит? — спросила Чарли.

— «Мама», «папа», «ку-ку», «лампа» и… и «пока». Она делает вот так, — Мика помахала левой рукой на уровне груди. — «Пакааа!»

Чарли услышала, как хлопнула входная дверь. Спустившись вниз, она вышла навстречу Шарлотте Юландер.

— Меня впустила ваша дочь, — сказала Чарли. — У меня появились кое-какие вопросы.

Они сели в кухне. На этот раз тут было убрано. Столешница сияла в лучах солнца, падавших в окно.

— Амина приходила? — спросила Чарли.

— Да, она была у нас несколько часов назад.

— Но в субботу ее тут не было, не правда ли?

— Была, — ответила Шарлотта и, не сморгнув, встретилась глазами с Чарли.

— Вы уверены, что не перепутали дни?

— Какое это имеет значение? — пожала плечами Шарлотта. — Амина никогда бы не смогла…

— Вопрос не в том, на что, по вашему мнению, она способна или нет, — уточнила Чарли. — Я только хочу знать, была ли она здесь в субботу. Шарлотта, — произнесла она с нажимом, не дождавшись ответа. — Вы наверняка знаете, что это означает — дать кому-либо ложное алиби.

Шарлотта кивнула.

— Она была здесь, но не все время, — ответила она. — Пришла около восьми, убрала наверху, а потом уехала.

— Во сколько? — спросила Чарли.

— Около девяти, — ответила Шарлотта. — Возможно, еще до девяти.

Чарли прикинула расстояние между обеими виллами. Не больше километра.

— У Амины есть машина? — спросила Чарли.

— Нет, — ответила Шарлотта. — Она приезжает к нам на автобусе.

— Она объяснила, почему ей надо уйти?

— Ей нужно было встретиться с другом… который нуждался в помощи.

— С другом?

— Да, с одноклассником.

— Тогда почему же вы сразу об этом не рассказали?

— Потому что… Амина попросила меня никому не рассказывать.

— Так Амина попросила тебя сказать, что она убирала тут все время, если кто-нибудь спросит?

— Да, но я не сделала бы этого, если бы не доверяла ей на сто процентов.

«Удивительно, — подумала Чарли, — есть еще люди, которые, прожив на земле более одного десятилетия, доверяют кому-то на сто процентов».

— Амина не в состоянии сделать другому что-то плохое, — продолжала Шарлотта.

— Об этом мы ничего не знаем, — отрезала Чарли. — Тебе известно имя этого одноклассника?

— К сожалению, нет. Вы зря тратите время, если думаете, что это Амина, — сказала Шарлотта в спину Чарли, когда та поднялась и двинулась в сторону прихожей.

Едва закрыв за собой дверь машины, Чарли позвонила Амине. Та ответила после четырех сигналов, слегка запыхавшись.

— Это Чарли Лагер, полиция, — представилась Чарли. — Мы встречались позавчера. Мне нужно поговорить с тобой. Ты дома?

— Нет, я убираю.

— Где?

Амина назвала ей адрес.

— А какое имя написано на двери? — спросила Чарли.

— М. Сведин, — ответила Амина.

— Так ты дома у Мадлен? Мадлен Сведин?

— Да.

29

Амина открыла дверь квартиры и покачала головой, когда Чарли спросила, можно ли войти, — это против правил.

— В нынешней ситуации обычные правила не действуют, — заявила Чарли. — А вот лгать по поводу своего алиби — точно против правил. Так что либо я войду и поговорю с тобой здесь, либо ты последуешь за мной в участок.

— Хорошо, зайди, — пробормотала Амина. — Я все объясню.

Пройдя тесный холл, они оказались в маленькой кухоньке. На стене висела фотография Сельмы Лагерлёф в молодости. На другой — одна из ее цитат в рамочке: «Насколько чаще нас колют шипы розы, нежели обжигает крапива!»

— Похоже, ты убираешь у многих знакомых Густава, — проговорила Чарли.

— Да, так обычно и бывает, — ответила Амина. — Меня рекомендуют.

Они уселись за маленький стол. Глаза у Амины бегали. Она явно нервничала.

— Так что ты делала в то время, когда якобы была у Юландеров?

— Я встречалась с Касимом, старым другом.

— Почему сразу об этом не сказала?

— Ты не понимаешь, — начала Амина. — Замужняя женщина и мужчина не могут дружить, как у вас в Швеции. Мы вместе ходили в школу. Касим потерял на войне жену и сына. Мы обычно помогаем друг другу, когда становится слишком тяжело, и в субботу, когда я была у Шарлотты, он прислал мне сообщение, и я… я испугалась, что он что-нибудь с собой сделает. Я вынуждена была все бросить и бежать к нему.

— Ты должна была сразу рассказать, — упрекнула ее Чарли. — Сразу сказать нам все, как есть.

— Понимаю, — пробормотала Амина. — Мне очень жаль.

— Как фамилия Касима? — спросила Чарли.

— Фардоса. Касим Фардоса.

— У тебя есть его номер телефона?

— Да, но он только что уехал к своим родственникам в Данию, и теперь я сама не могу до него дозвониться. Мне очень тревожно, что он… он не совсем в себе.

— Мне нужен его номер.

— Да-да.

Амина достала телефон и продиктовала номер.

— Ты можешь показать сообщение, которое он тебе послал? — спросила Чарли.

— Я его удалила, — ответила Амина. — Не хотела, чтобы Джамал…

— Он ревнует?

— Нет, но это выглядело бы странно. Но я звонила Касиму, когда ехала к нему. Этот звонок сохранился.

Она потыкала в телефон и показала исходящий звонок в то самое время.

— Прости, — повторила Амина. — Что теперь? Я имею в виду — что будет со мной?

— Мы проверим, соответствуют ли твои слова истине, — ответила Чарли.

— Что-нибудь еще? — спросила Амина и огляделась. — Мне нужно закончить.

Когда они вышли из комнаты, Чарли бросила через приоткрытую дверь взгляд в спальню. Тут она замерла и почувствовала, как сердце забилось чаще — там, в ногах двуспальной кровати, стояла белая колыбелька.

Сара

Марианна уехала к своей старенькой больной маме и взяла с собой Пикколо. Мама уже была при смерти, но, видимо, отказывалась умирать, потому что Марианна все не возвращалась. Теперь ее роль взяли на себя Эмили и Франс.

Пока Марианна в отъезде, мы могли спускаться в подвал каждую ночь. Теперь мы уже не рассказывали о самих себе, а запоем читали письма сумасшедших.

Среди них был Орвар, который писал, что за ним все время следят, что повсюду подслушивающие устройства, а в вентиляции ядовитый дым. Или Вивианна, которая дрожащими руками, не делая пропусков между словами, умоляла разных членов семьи забрать ее: «пожалуйстазаберименядомой».

И еще та мама, которая писала своей дочери. Она писала больше всех и, хотя порой речь шла о мышиной семье в человеческой одежде или главном враче верхом на лебеде, в ее письмах сквозило что-то настоящее — горе и тоска по дочерям.

— Послушайте вот это, — сказала Лу и стала читать вслух:

«Мы сидели на скамейке у павильона, и я сказала Флоре, что вот она идет. Вот моя дочь. А потом… потом я увидела ребенка у тебя на руках. Ты несла сестренку. Она вернулась.

Я вовсе не хотела тебя пугать. Не хотела отбирать у тебя малышку. Просто хотела подержать ее немного. Так давно я об этом мечтала».

— У нее глюки, — заявила Никки. — Нет, ну правда, она же сама писала, что малышка умерла.

— Да прекрати перебивать, черт подери! — воскликнула Лу. — Дай мне дочитать до конца.

— Конечно, — откликнулась Никки. — Просто мне показалось, что это странно. Продолжай.

«Я сказала Флоре, что мне нужна помощь, потому что я видела вас так ясно, что готова была подбежать и прикоснуться к вам. Но Флора тоже вас видела. Она видела вас так же ясно, как и я.

Я не хотела вас пугать. Просто так обрадовалась, что обе мои девочки пришли ко мне. Случилось то, о чем я мечтала… целую вечность. Я не хотела отбирать у тебя малышку, я просто хотела подержать ее… но тут появился Эденстам с целой армией белых халатов, и меня увели от вас».

— Тьфу ты черт, — горько сказала Лу. — Как же так можно, а?

— Ты что, уходишь? — спросила я, когда она поднялась.

Лу сказала, что ей нужна передышка, что я могу читать дальше, если хочу.

Я взяла письмо и стала читать вслух.

«Эденстам говорит, что должно пройти время, прежде чем ты приедешь снова. Он говорит, что визиты отдаляют мое выздоровление. А вашу фотографию, которую мне прислали… я не могу оставить ее себе, потому что от нее я плачу, поэтому я посылаю ее обратно. Не знаю, что еще я могу с ней сделать».

— Как грустно! — проговорила Лу, которая, сделав круг по комнате, остановилась у меня за спиной.

— Дай посмотреть, — сказала она, когда я достала фотографию.

Я протянула ей снимок, не взглянув на него сама.

— Тут написано «мать и дочь», — сказала Лу. — Может быть, это был не ее ребенок, а внучка? Это отчасти объясняет…

— Дай другим посмотреть, — велела Никки. Фотография пошла по кругу. Когда она дошла до меня, я увидела, что она снята в диком заросшем саду. На снимке была изображена молодая женщина с младенцем на руках.

— Она не может быть мамой, — сказала Никки, наклонившись над фотографией у меня в руках. — Она сама как ребенок.

— Вовсе нет, — возразила Лу. — Она выглядит как мама. Это видно по глазам.

— Разве такое видно по глазам? — спросила Никки.

Лу не удостоила ее ответом.

Я спросила, все ли с ней в порядке, и она ответила, что человек не может быть в порядке, когда его оторвали от семьи, что никто из нас не в порядке.

Я кивнула — наверное, она права.

— Скоро я поеду к ней, — сказала Лу. — Возьму машину и свалю к маме. Кто со мной?

Она оглядела группу.

— Я тоже с тобой, — сказала я. — Мне ведь надо с ней познакомиться.

— Спасибо, — сказала мне Лу. — На тебя можно положиться.

Она снова перевела взгляд на стопку писем.

— Почему эти твари не отослали ее письма? — спросила она. — Неужели так сложно отправить письма тех, кто совершенно оторван от мира в таком жутком месте?

— Может быть, у них были причины? — предположила я.

— Какие такие гребаные причины? — рассердилась Лу. — Что в этих письмах такого опасного? Дочери важно было это прочесть. Никки, у тебя есть покурить?

Никки кивнула и протянула ей пачку «Мальборо».

Лу закурила и сделала три глубокие затяжки.

— Маму нельзя разлучать с ребенком, — сказала она. — Это против законов природы. Против всего.

Я подумала о своей маме, которая без всяких проблем нарушала эти самые законы.

Лу продолжала объяснять, что все же их нельзя разлучить совсем, потому что они все равно связаны — мать и дитя. Хотя они врозь во времени и пространстве, ничто не может этого изменить — они одно целое.

30

Мадлен Сведин сидела в помещении для допросов полицейского участка, и Чарли констатировала, что теперь она гораздо больше напоминает тот образ, который транслировала в социальные сети. Молодая женщина, похожая на девочку с косичками и в длинном платье, исчезла. Теперь на ней были узкие облегающие джинсы, лицо тщательно накрашено.

Не пожелав ни кофе, ни чая, она захотела узнать только одно — почему ее вызвали?

— Сегодня я побывала у вас дома, — начала Чарли. — Я пришла, чтобы поговорить с Аминой, и случайно увидела в спальне колыбель.

— Это запрещено? — спросила Мадлен. — Держать в спальне колыбель?

— Нет, но, учитывая тот факт, что Беатрис пропала, а у вас, насколько нам известно, детей нет, то, думаю, вы понимаете, что мы обязаны задать вопросы.

Мадлен посмотрела в окно и сделала глубокий вдох, прежде чем посмотреть в глаза Чарли.

— Я была беременна, — произнесла она.

Чарли сидела молча, ожидая продолжения.

— Когда я рассказала маме, она привезла колыбельку, — продолжала Мадлен. — Она только что продала свой дом, ей некуда было ее девать, так что…

— А что случилось? — спросила Чарли. — В смысле…?

— Выкидыш, — ответила Мадлен. — Две недели назад у меня случился выкидыш.

— Сочувствую.

— Ничего страшного, — ответила Мадлен.

Однако по ее лицу Чарли увидела, что все как раз наоборот.

— Как долго… в смысле — на какой неделе?

— На четырнадцатой.

— А как отреагировал Густав на известие о беременности?

— С чего вы взяли, что он отец? — суровым тоном спросила Мадлен.

— Я этого не знаю, просто предположила, — ответила Чарли.

— Он отреагировал очень плохо, потому что был уверен: ребенок не от него, — ответила Мадлен.

— А ребенок действительно был не от него?

— Действительно, я пару раз встречалась с другим мужчиной.

— Но как тогда вы можете знать, кто отец?

— А я и не знала, — ответила Мадлен. — Но потом Густав признался, что у него не может быть детей: он стерилен.

Когда Мадлен ушла, Чарли разыскала Грегера и рассказала ему обо всем, что слышала — им нужно снова поехать к Пальмгренам.

— Я думал, ты все же немного отдохнешь, — сказал Грегер.

— Я немного отдохнула.

— Выглядело все это ужасно, когда ты вдруг упала.

— У меня пониженное давление, — сказала Чарли. — Со мной такое не в первый раз.

Грегер посмотрел на нее, словно ожидая чего-то еще. Вид у него был встревоженный. Чарли отвела глаза. Неприятно потерять над собой контроль на глазах у других, но еще неприятнее эта забота, о которой она не просила.

— Если тебе так будет спокойнее, можешь сам сесть за руль, — сказала она и пошла к выходу, звеня ключами от машины.

В доме Пальмгренов дверь им открыл Давид. Он выглядел усталым.

— Заходите, — сказал он. — Я как раз собирался уходить.

Фрида и Густав сидели в разных углах дивана в гостиной.

Волосы у Фриды были растрепаны, глаза покрасневшие, взгляд остановившийся. В руках она по-прежнему держала игрушечное одеяло с кроликом.

Чарли увидела ужас и надежду в глазах супругов, когда они с Грегером вошли.

— Нас впустил Давид, — сказала она. — У нас нет новостей по поводу Беатрис, но нам необходимо поговорить с вами.

— Это он? — спросил Густав. — Тот, которого нашли, — это Паскаль Бюле?

— На нынешнем этапе я пока не имею права отвечать на этот вопрос.

— Тогда зачем вы здесь?

— Я сразу перейду к делу, — сказала Чарли, глядя в упор на Густава. — Вы являетесь биологическим отцом Беатрис?

— Что вы имеете в виду? — в растерянности спросил Густав.

— Мы получили сведения, что вы не можете иметь детей.

— Кто это сказал? — воскликнула Фрида. — Мы никому об этом не рассказывали.

— Стало быть, это правда? — спросил Грегер.

Фрида взглянула на мужа.

— Да, — проговорил Густав. — Это правда.

— С кем вы говорили? — продолжала Фрида. — Кто вам рассказал?

— Этого я, к сожалению, не могу сказать, — ответила Чарли.

— Но…

Фрида повернулась к Густаву.

— Каким образом… кому ты проболтался?

— Источник в данной ситуации не имеет значения, — сказала Чарли. — Но нам необходимо знать, кто биологический отец Беатрис.

— Его имя нам неизвестно, — ответила Фрида. — Мне сделали искусственное оплодотворение в клинике в России. От анонимного донора.

Чарли и Грегер переглянулись. Вероятно, он подумал то же самое, что и она — очень странно, что супруги до сих пор ни словом об этом не упомянули.

Тут заговорил Густав. Он рассказал, как они годами пытались забеременеть, как наконец решились на ЭКО — и тогда выяснилось, что он стерилен.

— Понимаете, каково это? — спросил он, переводя взгляд с Грегера на Чарли и обратно. — Понимаете, каково это — быть не в состоянии получить того, что все остальные считают само собой разумеющимся?

Чарли хотелось возразить и сказать, что есть немало людей, не считающих это само собой разумеющимся, но Густав казался так возмущен этой чудовищной несправедливостью, что, похоже, был невосприимчив к таким словам.

«Прерогатива», — подумала Чарли. Похоже, этот человек считает, что имеет преимущественное право на все.

31

Когда они снова сели в машину, часы уже показывали начало седьмого. Солнце по-прежнему светило, создавая теплое весеннее чувство. Через пару недель в Люккебу зацветет вишневая роща. Чарли видела перед собой деревья, Бетти в красном платье, слышала музыку из открытого окна кухни. Бетти смеется над ней из-за того, что она не умеет двигаться в такт, держать расстояние. «Дорогая моя Чарлин, танцовщицы из тебя точно не выйдет».

Она снова дала Грегеру повести машину, потому что голова раскалывалась, а эффект от собрила давно улетучился.

— Как ты? — спросил Грегер.

— Все в порядке.

Чарли посмотрела через окно наружу, где у края леса цвели ветреницы. Увидела перед собой маленькую девочку с пухлыми ручками, которая склоняется, собирает букетик без стебельков и с улыбкой протягивает маме.

— Все, что сейчас выяснилось, — продолжала она, — меня не покидает чувство, что все это играет важную роль.

— Согласен, — ответил Грегер. — Но в одном они правы — анонимный донор не может быть замешан в похищении Беатрис.

— А если они лгут? — предположила Чарли. — Если речь идет не об анонимном доноре или вообще не о доноре?

— Но ведь они показали документы, — возразил Грегер.

— Документы могут быть поддельные, — ответила Чарли. — Может быть, у Фриды был кто-то другой.

— Думаешь, Фрида не рассказала бы нам об этом давным-давно? В смысле — что такое супружеская измена по сравнению с пропавшим ребенком, и что она на этом теряет? Ведь если Густав стерилен, то и он в курсе, да и зачем подделывать документы? Что-то тут… лишнее.

— Правда, — кивнула Чарли. Прислонившись головой к стеклу машины, она подумала обо всех ниточках, которые они держат в руках, о сомнительных алиби, запятнанном прошлом и тайнах, где сплетены мертвые дети, любовницы и выкидыши.

— Стало быть, Беатрис появилась на свет путем донорства спермы, — сказала Стина, когда все снова собрались, подводя итоги дня. — Почему они ничего нам не рассказали?

— Возможно, подумали, что это не имеет отношения к делу, — пожала плечами Чарли.

— И все же они не должны были это скрывать, — сказал Рой.

— Я не говорю, что это правильно, я просто пытаюсь предположить, почему они не сказали. Анонимный донор спермы из России, не подозревающий о существовании Беатрис. Слегка притянуто за уши.

— И все же странно ничего нам не сказать, — настаивал Рой.

Стина сообщила, что полицейские продолжают отслеживать поступающие звонки, но Антонссон просил передать — не следует возлагать на это большие надежды. Пока ничего особо интересного не поступало.

— Есть ли ответ по поводу ДНК? — спросила Чарли. — В коляске обнаружены какие-нибудь следы?

— Национальный криминалистический центр пока не ответил, — сказал Рой.

— Рой, пойди и позвони им прямо сейчас, — велела Стина. — Объясни им, что дело срочное.

— Думаешь, они сами не понимают? — спросил Рой.

— Наверняка понимают, но еще раз надавить на них не помешает.

Рой кивнул, взял телефон и вышел из зала.

— Что будем делать с Мадлен Сведин? — спросила Чарли. — Я хотела сказать: колыбель и выкидыш — это все, что у нас против нее есть.

— Ее отверг Густав Пальмгрен, и у нее нет алиби, — добавил Грегер.

— И все же это бездоказательно, — оценила Стина. — Кстати, я позвонила по тому номеру, который ты мне дала. Этому самому Касиму. Мне он тоже не ответил.

— По словам Амины, он поехал к родственникам в Данию. И еще он в очень плохом психическом состоянии, — пояснила Чарли.

— Знаю, я беседовала с одним из учителей в школе, где он сейчас учится.

— А что, если они сделали это вместе? — спросил Грегер. — В смысле — а вдруг ребенок у Касима и… или…

Он посмотрел на Чарли, потом на Стину.

Чарли кивнула.

— Свяжемся с датской полицией, пусть они его разыщут.

— А Бюле? — спросил Грегер. — Мы получили отчет от экспертов?

— Они скоро прибудут сюда сами, — ответила Стина.

Десять минут спустя у белой доски в зале заседаний стояли Кристоффер и Филип. Они получили заключение судмедэксперта, что с большой долей вероятности речь идет о самоубийстве. Нет, он не мог назвать точную дату, когда это произошло, но, по его оценке, прошло не менее пяти дней. Вместе с данными о том, когда перестали пользоваться мобильным телефоном, все указывало на то, что в момент исчезновения Беатрис Бюле был мертв.

— А что было на бумажке в кармане брюк? — спросила Чарли.

— Да-да, мы как раз собирались об этом сказать. Это письмо. Оно у нас в компьютере, так что можете взглянуть сами, — сказал Кристоффер и включил проектор.

Письмо было на страницу и местами промокло, но буквы все же можно было различить.

«Гурра и Давид!» — начиналось оно.

Далее следовало довольно бессвязное рассуждение о том, как они оба воспользовались его знаниями, а потом путем шантажа вынудили его уйти из предприятия, так что пусть воспринимают это письмо как средний палец с другой стороны.

Он их никогда не простит.

Она все время плачет. Иногда ненадолго засыпает, но потом снова просыпается. Машет ручками и ножками, и все начинается сначала. Я качаю, утешаю, кормлю, пою. Пою про рыбок, которые уснули в пруду, про котика-кота и про серенького волчка, который укусит за бочок.

А она все воет и воет, как этот самый волчок.

Она в тепле, сытая и сухая, и все же никак не может успокоиться.

К нам, волчок, не ходи — я не отдам тебе своего ребеночка.

Но ничего не получится. Я не могу защитить ее — ни от них, ни от себя. И я начинаю понимать то, что мне, пожалуй, было ясно с самого начала — эта история добром не кончится.

32

В отель они вернулись уже в двенадцатом часу. Ранее в тот вечер у Чарли состоялся долгий телефонный разговор с Чалле, которому она рассказывала о ходе следствия. Обычно его соображения и вопросы помогали ей рассортировать полученные сведения, но на этот раз она почувствовала себя еще более растерянной, когда положила трубку.

— Выпьем по бокалу на сон грядущий? — спросил Грегер, когда они вошли в фойе отеля.

Чарли кивнула. Они пошли в бар, но там оказалось закрыто.

— Поднимемся ко мне в номер? — предложил Грегер. — Достанем что-нибудь из мини-бара.

Чарли взвешивала — чего она хочет против того, что она должна.

— Я только сделаю один звонок, — сказала она. — Сейчас приду.

— Давай, — кивнул Грегер.

Он сказал ей, в каком он номере, и вошел в лифт.

«А я сейчас поднимусь к себе и все», — подумала Чарли, идя к лестнице. Но, когда она добралась до своего этажа, ноги сами понесли ее дальше.

Грегер открыл бутылочку красного вина с завинчивающейся крышкой, которую достал из мини-бара, налил по половинке в два бокала и протянул один из них Чарли.

Чарли не знала, куда сесть. На кровать — как-то слишком интимно, а диван казался таким маленьким. Грегер решил проблему, сев на ковровое покрытие и прислонившись спиной к стене. Тогда Чарли сделала то же самое.

— Тьфу черт, — сказал Грегер, — просто голова кругом идет.

— Согласна, — кивнула Чарли.

— Скажи, что мы раскроем это дело.

— Мы раскроем это дело, — сказала Чарли.

— У тебя получается как-то не очень убедительно.

— А как иначе?

— Поведай о ходе своих мыслей.

— Мои мысли никуда не идут. Они то несутся вскачь, то прыгают туда-сюда.

— У меня то же самое.

— Давай еще раз пройдем все с самого начала, — предложила Чарли. — Начинай.

Сделав большой глоток вина, она закрыла глаза, когда Грегер заговорил. Он начал со своих размышлений по поводу Густава, но она прервала его и попросила вернуться к Беатрис.

Тогда Грегер рассказал об исчезновении Беатрис, о следах, которые оборвались, толком не начавшись. Затем он продолжил, говоря о Густаве, его изменах, слухах о его бесцеремонности в делах, о том, как он обошелся с Паскалем Бюле, но также и о его тревоге по поводу ребенка. Потом заговорил о Фриде, ее детстве с родителями-алкоголиками, братом-наркоманом, ее психическом состоянии в последнее время, о котором существовали разные мнения. А также о том неизбежном факте, что она оставалась одна с Беатрис в тот момент, когда девочка исчезла.

Сделав небольшую паузу, Грегер перешел к совместной лжи супругов — вернее, сокрытию правды о том, что Густав не является биологическим отцом Беатрис.

Почему они не рассказали об этом? Считали, что это не имеет значения — или же по другим причинам? Это выглядело особенно странно с учетом того, что правда неизбежно бы всплыла — ведь у обоих взяли образцы ДНК. Ответы пока не пришли, но совершенно очевидно, что вскоре будет подтверждено — Густав не биологический отец ребенка. Впрочем, родители находились в состоянии шока, а в этом состоянии рассуждать логически довольно трудно.

Далее Грегер упомянул людей в окружении Фриды и Густава: Амина, сама потерявшая детей и солгавшая о своем алиби. Она знала привычки семьи, к тому же иногда гуляла с Беатрис, чтобы разгрузить Фриду. И еще Мадлен, отвергнутая любовница, ее выкидыш и рассказ Густава о том, что она угрожала его семье — что сама она, впрочем, отрицает.

Полчаса спустя, когда они выпили весь алкоголь и Грегер спросил, не пойти ли им опустошать ее мини-бар, Чарли подумала, что нашла среди коллег родственную душу. Пока она не понимала, отпугивает ее это или дает чувство спокойствия.

— Может быть, на лифте? — спросил Грегер, когда Чарли пошла к лестнице.

— Так всего лишь два этажа, — ответила Чарли.

— У тебя клаустрофобия? — спросил он и улыбнулся ей.

— Может быть, — ответила Чарли.

— Но тогда с ней надо бороться, — заявил Грегер. — Иди сюда.

Он протянул ей руку. Чарли вздохнула, но взяла ее. Едва они вошли в лифт, как она пожалела об этом. Казалось, закрывшиеся двери лифта сжали ей горло.

— Ты в порядке, а? — спросил Грегер.

Чарли помотала головой — ей казалось, что она вот-вот упадет в обморок.

— Спокойствие, — сказал Грегер. — Мы сейчас приедем. Опасности нет.

Чарли не ответила, все в ней сжалось — мысли, губы, все тело. И только несколько секунд спустя, когда двери открылись, к ней вернулся контроль.

— Прости, — пробормотала она. — Сама не понимаю, что случилось.

— Это я должен просить прощения, — сказал Грегер. — Я не знал, что дело настолько серьезно.

— Ничего страшного.

Чарли достала карточку от номера, в глубине души надеясь, что мини-бар пополнен. К счастью, так и оказалось. Не тратя времени на то, чтобы доставать бокалы, она открыла бутылку, сделала большой глоток и протянула ее Грегеру.

— Как странно, — сказал Грегер. — Ты производишь впечатление такой крутой — я был не готов к тому, что ты настолько боишься ездить в лифте.

— Видимо, я противоречивая натура, — усмехнулась Чарли. — Смотри!

Она показала ему свою руку.

— По-прежнему руки трясутся.

Грегер взял ее руку и сжал своими ладонями. Потом посмотрел в глаза Чарли.

— Нет, — прошептала Чарли, когда он притянул ее к себе. — Нам нельзя.

Но когда Грегер отступил на шаг, она потянулась за ним и обвила его руками за шею. Они стали целоваться, поначалу осторожно, словно готовые в любую секунду прерваться, но поцелуи становились все жарче.

Сара

— Смотри, что у меня есть, — сказала Лу.

В одной руке она держала ключи от машины, в другой — свой мобильный телефон. Медленно показала мне три снимка. На фото, снятых в большой телевизионной комнате на первом этаже, Эмили и Франс лежали голые на диване. Франс — закинув назад голову, закрыв глаза, с приоткрытым ртом, Эмили верхом на нем. Потом еще одна похожая фотография, и последняя: покрасневшие перепуганные лица, когда их застали.

— Ах черт, — пробормотала я. — Черт-те что!

— Их застукала Никки, — сказала Лу. — Так что теперь пусть только попробуют настучать Марианне!

Я не могла оторвать глаз от Франса и Эмили на фотографии.

— Что скажешь, прокатимся на тачке Франса? — предложила Лу и потрясла ключами.

— Куда поедем? К твоей маме?

— Я бы с удовольствием, — ответила Лу. — Проблемка в том, что ей не дозвониться. Она переезжает с места на место. И к тому же туда довольно далеко — в смысле, до Стокгольма. Может быть, просто прокатимся, потому что… потому что это весело. Хочешь? Можем поехать прямо сейчас.

— А ты ничего на себя не наденешь?

— В смысле? По-твоему, я недостаточно хороша?

Лу повертелась передо мной.

— Я думала, это у тебя ночнушка.

— Она годится и на то, и на то, — ответила Лу. — А самое главное — у меня есть еще одна, почти такая же.

— А мы не замерзнем насмерть? — спросила я, натягивая запасную ночнушку Лу.

— Куртки сверху напялим, и готово, — рассмеялась Лу. — Пошли!

Мы вышли. Над дорожками висел туман.

— Кто поведет — ты или я? — спросила Лу, когда мы подошли к «Фольксвагену» Франса.

— Я умею, — сказала я.

— Вау! — обрадовалась Лу. — А я и не знала, что ты умеешь водить машину.

— Да я давным-давно научилась.

Когда я вырулила из аллеи, Лу сказала, что это все же очень круто — что я так классно умею водить, хотя мне всего пятнадцать. Кто же меня научил?

— Один парень у нас в поселке, — ответила я, вспомнив все уроки вождения, которые Юнас давал мне на футбольном поле за пожарной станцией. После смерти папы я стала разъезжать на нашей старенькой «Вольво» даже днем.

— А тебя кто? — спросила я, поскольку подозревала, что Лу тоже вряд ли ходила в автошколу.

— Подружка в другом дурдоме. Она меня даже научила, как заводиться втихаря, но с ключами, конечно, проще.

Лу подалась вперед и начала ковыряться в радио.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Подсоединяю свой блютуз, — ответила она. — Послушай вот эту!

Сделав звук громче, она стала подпевать.

Night is warm the city roars

Traffic, bars and open liquor stores

Woken by the stellar sky

And a streak of faintly, grey street light

What you don’t have

You cannot lose[9]

Я покосилась на нее. Казалось, она счастлива.

— Куда ты меня везешь? — спросила она, когда я свернула налево на следующей развилке.

— Домой, — ответила я. — Мы едем в мой родной город.

— Город? — удивилась Лу, когда мы проехали через центр Гюльспонга. Там было темно, горело только несколько фонарей.

— Ну да, это поселок, — согласилась я. — Не город.

— Но тут так пусто. Ты уверена, что мы не заблудились?

— Я тут прожила всю жизнь, — ответила я. — Здесь я точно не заблужусь.

— Но все вообще вымерло! — воскликнула она. Прижавшись лицом к стеклу, она смотрела наружу.

— Тут все так, как будто… как будто они все закрыли, а сами свалили… — Лу указала на забитые досками окна, где когда-то находился магазин подарков. — А я думала, мы погуляем.

— Обязательно погуляем, — сказала я. — Там дальше есть паб.

— Трудно поверить, — фыркнула Лу. — Черт, а это что за хрень? — спросила она, когда мы проезжали плавильню.

Я притормозила и бросила взгляд на большое здание цвета ржавчины. Перед ним горел фонарь, от которого падали тени, похожие на привидения.

— Это «Геа», — ответила я. — Старая плавильня.

— А что такое плавильня?

Я рассказала ей про железо, печи, товарные поезда, когда-то ходившие до самого завода. Где-то в классе шестом-седьмом мы начали болтаться там после школы. Мы падали с труб, драли одежду о старые ржавые конструкции и собирали всякий мусор, который сжигали в печах, чтобы согреться.

— Вон он! — сказала я, когда мы добрались до паба. В окнах горел свет, на лестнице снаружи мерцали огоньки сигарет.

— Но ведь нас не пустят? — спросила Лу.

Я ответила, что очень даже пустят — ведь это не обычный паб.

— Но возрастная граница одинаковая во всей Швеции?

— Ну, знаешь, тут к этому относятся не так строго. Поселок маленький, все всех знают и…

— Я выросла в неправильном месте, — рассмеялась Лу. — Здесь я была бы счастливее.

«Не будь так уверена», — подумала я.

Я поприветствовала мужичков, курящих на лестнице. Некоторые из них работали на заводе. Я отметила, какие взгляды они бросили на наши голые ноги.

Когда мы переступили порог, я остановилась на мгновение и вдохнула хорошо знакомый запах пива и вечеринки. Показала Лу, где можно повесить куртки. Из дамского туалета доносился смех.

— Мне здесь понравится, — заявила Лу, когда мы зашли в барную часть, — в этом я совершенно уверена.

На сцене паба стояла Янис и пела любимую песню папы.

Я в Вермланд отправлюсь искать свой приют

Вдали от сует и тревоги.

Здесь воды, журча, свои песни поют,

Штурмуя речные пороги.

Холмы и долины покоя полны…

Прожив здесь привольно, беспечно,

Когда-нибудь в Вермланде средь тишины

Хотел бы уснуть я навечно[10].

— Что за похоронная музыка? — спросила Лу.

— Спокойствие, — ответила я. — Потом будет другая. Эту песню она поет по одному разу каждый вечер.

— Но почему?

— Потому что это вермландская песня.

— Так мы все еще в Вермланде?

— Нет.

— А где же мы тогда, черт подери?

— В Вестергётланде.

— Ничего не поняла, — хмыкнула Лу. — Но плевать. Хочу чего-нибудь выпить.

Мы двинулись к бару, но через пару шагов нас остановил Лассе Смед, один из папиных собутыльников.

— А, вот ты где, Сара! — воскликнул он. — Жердяй и я как раз ломали голову, когда же ты вернешься.

Он указал на Жердяя, который улыбнулся мне своей беззубой улыбкой. По нему непохоже было, чтобы он ломал голову над чем бы то ни было.

— Я ненадолго, погостить, — ответила я.

— Ты похудела, — сказал Лассе и ущипнул меня за голую руку. — Надеюсь, они тебя не обижают в этом месте? Или мне стоит взять с собой Стена-Хенрика и Жердяя и поговорить с ними?

— Если понадобится помощь, я тебе сообщу.

— Мы тут же приедем. Только сними трубку — мы тут же приедем и спасем тебя. Ты знаешь, Сара. Ради дочери Свенки мы сделаем все.

— Спасибо, — ответила я. — Мне приятно это знать.

Лассе широко улыбнулся. Похоже, он и сам не понимал, что никого не в состоянии спасти, даже самого себя.

— Ты что, всех тут знаешь? — удивилась Лу, когда мы сели в баре и я кивнула тетке, держащей прилавок на площади.

— По крайней мере, я знаю, кто есть кто, — ответила я. — Поселок-то маленький.

Я замолчала, увидев Юнаса, выходящего из кухни. Он замер на месте, увидев меня.

— Так ты вернулась? — спросил он.

— Нет, я ненадолго.

— Я пытался тебе дозвониться, но…

— Знаю, — ответила я. — Но на меня так много всего навалилось.

— Может, ты нас познакомишь? — спросила Лу.

— Юнас, это Лу, — сказала я.

— Привет, Лу, — сказал Юнас.

— Привет! — сказала Лу.

— Так чего желают дамы? — спросил Юнас и вытер руки о кухонное полотенце, висевшее у него на поясе.

— Как обычно, — ответила я.

Лу спросила, что бывает обычно, и Юнас ответил, что лакричные шоты.

— Ой нет, — замахала руками Лу. — Они так быстро кончаются!

— Но не такие, — возразила я, кивнув на Юнаса, который налил мне полстакана.

— Придете потом в магаз? — спросил Юнас. — Я заканчиваю в одиннадцать, и потом пойду туда.

— А что такое магаз? — удивилась Лу.

— Место, где нужно быть, — ответил Юнас.

Прихватив с собой стаканы с лакричными шотами, мы пошли и уселись за единственный свободный столик у окна. Я огляделась. Семь месяцев я не была здесь, но сейчас мне показалось, что гораздо дольше. Все было как прежде, и вместе с тем по-другому. Не хватало папы. Он не стоял в баре, не угощал всех пивом на деньги, которых у него не было; сегодня он не ввалится домой под утро, не начнет блевать, обмочившись в штаны.

То время ушло безвозвратно.

33

Чарли проснулась в гостиничной постели одна. Прошло несколько секунд, прежде чем она вспомнила ночь, вино, Грегера. Она приготовилась испытать страх и панику, но ничего такого не появилось.

Часы показывали половину восьмого. Они должны были встретиться в участке через полчаса. Поднявшись, Чарли констатировала, что она в приличном состоянии — похмелье придет позже или не придет совсем.

Грегер сидел за завтраком, когда она прошла мимо, чтобы взять себе яблоко и налить кофе.

— Все хорошо? — спросил он.

— Вполне.

Ей почему-то не удавалось посмотреть ему в глаза. Все то, что вчера казалось таким естественным и правильным, сейчас стало… то есть… хм, как бы это лучше выразить? Неловко и неуместно. Она испытывала замешательство и дискомфорт. Впрочем, она сама решает, какое этому дать определение — пусть это будет приятное времяпрепровождение. Это не должно создавать проблем в будущем, если они оба согласны с такой формулировкой.

Пока они ехали в участок, Грегер сам завел разговор.

— То, что произошло, — проговорил он, не сводя глаз с дороги. — В смысле, ночью. Это…

— Что вышло, то и вышло, — перебила Чарли, не дав ему закончить.

Она почувствовала, что проблемы возникнут в любом случае, как бы он ни продолжил фразу. Если бы он намекнул, что хочет изучить то новое чувство, возникшее между ними, у нее начнется паника, а если он скажет противоположное, она обидится. А сейчас у них есть дела поважнее, чем анализировать, что между ними произошло и почему. Что было, то было.

Чарли оглядела белую доску, облепленную фамилиями и фотографиями. Казалось, следствие разрастается в ширину, но не в глубину.

Бюле вычеркнули из списка потенциальных злоумышленников. Стина еще раз связалась с Антонссоном — на телефонный номер для звонков общественности не поступало никаких интересных сигналов. Большинство звонивших говорили, что Густав Пальмгрен — противный тип. Становилось все очевиднее, что его недолюбливают. Кто-то сообщил, что Фрида — не такая уж заботливая мать, поскольку девочка как-то кричала у нее в коляске в кафе. Появился и медиум, наговоривший про темную воду и открытые поля.

— Стало быть, ничего? — переспросила Чарли.

— Мне кажется, это кое-что говорит о Фриде — что она оставила ребенка орать в коляске, а не взяла на руки, — вставил Рой. — Это ведь, кажется, противоречит материнским инстинктам?

Он повернулся к Стине в ожидании похвалы за свой тонкий анализ, но Стина только покачала головой и ответила, что большинство родителей хоть раз оставляли ребенка кричать, прежде чем взять его на руки, и что это так по-человечески.

Первым приоритетом стало разыскать в Дании друга Амины Касима Фардосу — как для того, чтобы подтвердить ее алиби, так и для того, чтобы убедиться, что Беатрис не у него. Они решили также проверить, есть ли доля истины в словах Мадлен Сведин по поводу психического нездоровья Фриды. Проблема заключалась лишь в том, что Фрида все больше замыкалась в себе, а из ее ближайшего окружения — Густава и супругов Юландер — тоже мало что удавалось выудить.

— Надо надавить на Амину, — заявила Чарли. — А что? Она убирает у них в доме, не раз оставалась с Беатрис и проводит там много часов в неделю. Она должна еще что-то знать.

— День выдался погожий, — сказал Грегер, пока они ехали в сторону Крунупаркена.

— Да, точно, — откликнулась Чарли.

До этого момента она не обращала внимания на погоду, но сейчас выглянула наружу из окна машины и, увидев, как солнце освещает нежно-зеленые листочки берез, не могла не согласиться. Она подумала о Беатрис. Доведется ли ей увидеть первую весну в своей жизни? Доведется ли окунуть ножки в воду, поиграть в песке, сделать свои первые шаги по траве?

— Как думаешь, нам удастся заставить Амину заговорить? — спросил Грегер.

— Даже не знаю. Она проявляет к своим работодателям такую лояльность.

— Ты говоришь так, будто отчаялась.

— Не без этого, — ответила Чарли.

Но она испытывала не только отчаяние. Вера в победу добра, сопровождавшая ее еще вчера утром, сменилась бессилием, разочарованием и нарастающими опасениями, что дело вообще не удастся раскрыть. Чарли знала, что это самый худший исход для родителей — так и прожить в неизвестности, когда остается какое-то подобие надежды. И еще одна мысль, постоянно жужжавшая где-то на периферии сознания: может быть, они уже знают ответ.

Она показала Грегеру, куда свернуть и где припарковать машину. Амина распахнула дверь еще до того, как они успели позвонить.

— Заходите, — пригласила она их.

Они зашли в кухню и уселись. На этот раз Амина не предложила чаю. Джамал вошел и поздоровался, но потом оставил их.

— Нам нужно еще раз поговорить с тобой о Густаве и Фриде.

— Вот как?

— Очень важно, чтобы ты отвечала правдиво, понимаешь?

— Да.

— Как Фрида чувствовала себя в последнее время? — спросила Чарли. — Я имею в виду — до того, как пропала Беатрис. Не заметила ли ты каких-нибудь изменений, ссор между ней и Густавом — чего угодно.

Амина покачала головой и сказала, что уже отвечала на этот вопрос.

— Амина, — проговорила Чарли. — Мы пытаемся найти ребенка, мы хотим найти Беатрис. Ты действительно хорошо подумала?

Амина отвела глаза, потом опустила их, глядя на свои израненные руки. Чарли отметила, что они выглядят хуже, чем при их последней встрече. Должно быть, она исцарапала их за это время.

— Фрида плохо себя чувствовала, — проговорила Амина. — Но я не думаю…

— В чем это выражалось? — уточнил Грегер. — По каким признакам ты заметила, что она плохо себя чувствует?

— Не знаю.

У Амины зазвонил телефон. Достав его, она вопросительно посмотрела на Чарли. Та кивнула.

Амина ответила и принялась быстро-быстро что-то говорить на своем языке. Казалось, она возмущена — или же это такая интонация.

Чарли не могла удержаться, чтобы не посмотреть на фотографию погибших дочерей Амины. Трудно было поверить, что никого из них теперь нет в живых.

Амина закончила разговор.

— Так по каким признакам ты заметила, что она плохо себя чувствует?

— Она много плакала, и потом… она принимает лекарство, чтобы заснуть, а иногда она принимает его даже днем… наверное, так.

— Откуда ты знаешь, что она принимает лекарство? — спросила Чарли.

— Я убираю, — ответила Амина. — При этом много узнаешь о людях, а Фрида все это время находилась дома, так что… да, я же все это видела — что она принимает таблетки и что она после них становится вялая. Тогда она засыпает и не слышит, когда Беатрис кричит. Она не хотела, чтобы…

Она замолчала, не договорив.

— Я чувствую себя ужасно, что рассказала вам все это.

— Хорошо, что ты нам рассказала, — откликнулась Чарли.

— Она много плакала, — продолжала Амина. — Думаю, это потому, что ей не удается поспать. Беатрис очень плохо спит по ночам. А однажды… — продолжила Амина, не сводя глаз с фотографии своих дочерей, — она начала ее трясти… Фрида трясла ее слишком сильно. Мне кажется, она сама этого не хотела, но… по крайней мере, я такое видела.

Чарли и Грегер переглянулись.

— Вам обязательно рассказывать это Фриде? — спросила Амина. — Она сразу догадается, что это я.

По щекам у нее покатились слезы.

— Простите, но все это… мне напоминает о…

Она снова посмотрела на фотографию своих детей.

— Мне становится очень грустно.

Когда они вышли из квартиры Амины и двинулись к машине, за спиной у них что-то заскрежетало. Чарли обернулась и увидела мальчика на трехколесном велосипеде, которого заметила еще в прошлый раз. Позади него шла девочка — по всей видимости, старшая сестра, которая несла на бедре годовалого ребенка. Сестра что-то сказала брату по-польски. Вероятно, чтобы он остановился. Но он не послушался.

Девочка посмотрела на Чарли.

— Ему нельзя здесь кататься, — сказала она на безупречном шведском языке. — Но он меня не слушает.

Привычным движением она пересадила малыша на другое бедро.

— Тут машины, — продолжала девочка. — Они могут не увидеть его, когда едут задним ходом. Он такой маленький.

— Это твой брат? — спросила Чарли.

Девочка кивнула.

— Как его зовут?

— Добри.

— Добри, — обратилась Чарли к мальчику, который от удивления перестал давить на педали и обернулся. — Тебе нельзя здесь кататься. Тебя может задавить машина.

Нижняя губа у мальчика затряслась. Быстро развернув велосипед, он поехал прочь, отталкиваясь ногами от земли, чуть не врезался в ноги сестры, потом расплакался.

Девочка попыталась унести с парковки брата, трехколесный велосипед и свесившегося набок младенца.

— Тебе помочь? — спросила Чарли.

— А вы можете? — обрадовалась девочка. — Может быть, вы возьмете велосипед?

Оказалось, что дети живут через дверь от Амины и Джамала. Девочка поблагодарила за помощь, и Чарли с Грегером как раз собирались уйти, когда из квартиры вышла женщина и стала кричать на девочку.

— Мы просто помогли ей с детьми, — объяснила Чарли. — Дети плакали.

— А вы кто такие? — спросила женщина.

— Мы из полиции, — ответила Чарли. — Мальчик ездил на велосипеде по парковке, а ваша дочь была занята малышом, так что мы просто помогли ей дойти до дома.

— Кто вызвал полицию? Соседка? — выкрикнула женщина, прежде чем Чарли успела ответить, и ткнула пальцем в дверь Амины. — Не верьте ей. Не верьте тому, что она говорит. Лучше спросите ее, что она делала с моей девочкой.

— Что она делала с вашей девочкой? — спросила Чарли.

— Она взяла ее, — сказала женщина. — Достала моего ребенка из коляски.

Она посмотрела на младенца, которого передала ей дочь и который совершенно успокоился на руках у матери.

— В каком смысле взяла? — переспросила Чарли.

— В том смысле, в котором я сказала — моя дочь лежала в коляске здесь, снаружи, а потом пришла Амина и взяла ее.

Амина посмотрела на них с удивлением, когда они вернулись.

— Что-то не так? — спросила она.

— Мы поговорили с твоей соседкой, — сказала Чарли. — Она утверждает, что ты взяла ее дочь, когда та лежала в коляске.

— Нет! — воскликнула Амина. Глаза у нее округлились. — Нет, нет, нет!

У нее за спиной возник Джамал.

— Что такое? — спросил он. — Что случилось?

— Девочка плакала, — пояснила Амина. — Она плакала, одеяло она сбросила с себя и замерзла. Я постучала в дверь, а когда никто не открыл, взяла ее на руки и пошла с ней к себе в квартиру. Это было посреди зимы. Я не хотела, чтобы она замерзла. Я просто боялась, что она заболеет.

— И как долго ребенок пробыл у тебя?

— Не помню… Минут пятнадцать — двадцать. Потом я услышала за дверью крик и поняла, что соседка увидела, что девочки нет — тогда я вышла и попыталась ей объяснить.

— А где была мать? — спросила Чарли. — Почему оставила ребенка одного?

— Этого она мне не сказала. Только кричала, что вызовет полицию.

— Но не вызвала?

— Нет, потому что я сказала, что в таком случае я тоже им позвоню и скажу, что она оставила ребенка на улице одного мерзнуть. И тогда она сказала, что это недоразумение, что такого больше не повторится и чтобы я не вмешивалась в ее жизнь. А потом…

— Потом — что? — спросил Грегер.

— Потом она наговорила мне всякого…

— Например?

— Ужасные вещи — что она не виновата, что мои дети умерли, чтобы я держалась подальше от ее детей…

Амина разрыдалась.

«Может быть, она и говорит правду, — подумала Чарли, — но она солгала по поводу своего алиби и достала чужого ребенка из коляски».

— Она замерзла, — продолжала Амина. — Ребенок замерз, а дверь никто не открывал. Что я должна была сделать?

Она посмотрела на Джамала, который заботливо положил руку ей на плечо.

— Мы можем поговорить с тобой наедине? — спросила Чарли.

Амина взглянула на мужа и что-то сказала на арабском. Он ответил ей и покачал головой.

— Он не хочет оставлять меня одну с вами, — объяснила Амина.

— В таком случае нам придется забрать тебя в участок, — сказал Грегер.

Это заставило Джамала изменить свое решение. Надев ботинки, он сказал, что пойдет прогуляется.

— Амина, — начала Чарли, когда они снова сидели в кухне. — Ты действительно рассказала нам все, что тебе известно?

Амина пробормотала что-то почти беззвучно.

— Что ты сказала? — переспросила Чарли. — Поговори со мной.

— Мои девочки, — прошептала Амина. — Мои девочки.

34

От Амины не удалось добиться ничего, кроме того, что она говорила с самого начала. Она достала ребенка из коляски в Крунупаркене потому, что ребенок замерз и кричал — и никто не открыл дверь, когда она постучала. Амина позволила им осмотреть квартиру — они не обнаружили никаких признаков того, что там мог находиться грудной ребенок.

Все снова собрались в зале заседаний — теперь в группе все больше проявлялась тревога по поводу того, что следствие топчется на месте.

— Заберем ее, — предложил Рой. — Нет, ну послушайте. Она знает привычки семьи, она солгала по поводу своего алиби, она достала из коляски соседского ребенка. Что нам еще нужно?

— Мотив, — ответила Чарли.

— Сумасшедшим мотивы не нужны.

— Она не сумасшедшая, — возразила Чарли. — Травмированная войной, запуганная, в шоке, но она не сумасшедшая.

— Так ты у нас еще и психолог? — съязвил Рой.

— Нет, но я довольно много общалась с сумасшедшими.

— Стоп! Достаточно, давайте вернемся к делу, — сказала Стина.

— Хорошо, оставим без внимания тот факт, что она достала чужого ребенка из коляски, — недовольно буркнул Рой.

— Глупее было бы не отнести его в тепло, — возразил Грегер.

— Глупо не позвонить в социальную службу.

— Боюсь, она не очень доверяет полиции и социальной службе, — сказала Чарли. — Думаю, это тоже сыграло свою роль.

— Но если Амина спрятала Беатрис, то задерживать ее просто опасно, продолжал Грегер. — Лучше установить за ней наблюдение.

— Так и сделаем, — сказала Стина и протянула руку к телефону. В этот момент ее телефон зазвонил.

— Пришел муж Амины, — сказал она, положив трубку. — Внизу стоит Джамал и хочет поговорить с кем-нибудь из нас.

— Я спущусь, — сказала Чарли и, прежде чем кто-либо успел что-то ответить, она уже выскочила из комнаты и побежала вниз по лестнице. За ней устремился Грегер.

В холле за турникетом стоял Джамал.

— Амина хорошо относится к этой семье, — сказал он. — Она не виновата, что Беатрис пропала.

— А кто виноват? — спросила Чарли. Они с Грегером прошли за турникет. Джамал попятился, словно боялся подпускать их слишком близко.

— Не знаю, — пробормотал Джамал. — Не знаю кто, но это не Амина. Она любит детей.

— У тебя есть подозрения по поводу кого-нибудь другого? — спросил Грегер.

Джамал покачал головой, но в его движении угадывались сомнения.

— Джамал, — строго произнесла Чарли. — Если тебе что-то известно, ты должен нам об этом сказать.

— Не знаю, — пробормотал Джамал. — Но я видел кое-что у Густава и Фриды, и…

Он запнулся, словно собрался сказать нечто ужасное.

— И что? — спросила Чарли.

— Кто-то копал в их саду. Копал, а потом разровнял землю.

— Когда ты это видел? — спросила Чарли.

Она почувствовала, как сердце забилось чаще.

— Накануне… перед тем, как она пропала.

— В пятницу? А раньше ты ничего такого не замечал?

— Нет, я такого не видел, — ответил Джамал. — Я об этом не думал, но потом…

— Ты или Амина — вы видели в тот день Беатрис? — спросил Грегер.

— Я не видел, а Амина в тот день не работала.

— Ты рассказывал об этом Амине? — спросила Чарли.

— Нет, потому что забыл об этом, — ответил Джамал. — Только когда Амина рассказала про Фриду — то, что она рассказала вам. Раньше она об этом не говорила. Она очень, очень любит Фриду. Даже не знаю, правильно ли я… Но там точно копали.

— В каком именно месте?

— Под большим деревом, которое стоит у самой воды.

Густав вышел из дверей, едва они подъехали к дому. Он попросил их не шуметь: Фрида прилегла отдохнуть на втором этаже.

— У нас нет ничего нового, — сказал Грегер, когда они поздоровались. — Но мы располагаем сведениями, что вы только что копали у себя на участке. Это так?

Густав признался, что так и есть. Они закопали кошку Фриды, которую сбила машина за день до того, как пропала Беатрис. Он нашел бедное животное на дороге совершенно сплющенным, но все это отошло на задний план с исчезновением Беатрис.

— Понимаю, — кивнула Чарли.

Она взглянула на Грегера.

— Нам придется ее выкопать, — сказала она. — Просто чтобы…

— О боже! — воскликнул Грегер. — Что вы там себе вообразили?

— Мы ничего не воображаем, — ответила Чарли. — Наша работа не в том, чтобы воображать. Мы совершили бы ошибку, не проверив ваши слова.

— О’кей, — буркнул Густав. — Давайте, копайте. Тратьте на это время вместо того, чтобы искать мою дочь. За домом стоят лопаты. Ну что ж вы стоите?

— Я понимаю, что вы возмущены, — начал Грегер, — но…

— Хватит болтовни, выполняйте свою важную миссию, — рявкнул Густав и захлопнул за собой дверь.

— Придется позвонить экспертам, — сказал Грегер.

— Мы справимся сами, — ответила Чарли. — У меня в машине есть перчатки.

— Даже не знаю, — вздохнул Грегер.

— Начнется такая свистопляска, — заметила Чарли. — Думаешь, стоит их этому подвергать? — она кивнула в сторону дома.

— Хорошо, — согласился Грегер. — Неси перчатки.

В дальнем конце сада под большим дубом на газоне виднелся участок голой земли длиной в полметра.

«Глубоко, чтобы похоронить кошку, — подумала Чарли, когда они прокопали некоторое время, ни на что не наткнувшись. — Лишь бы девочки не оказалось там. Лишь бы все не закончилось вот так».

— Я на что-то наткнулся, — сообщил Грегер. Он постучал лопатой. — Тут какой-то деревянный ящик.

Прошло несколько минут — и они уже вытащили ящик на поверхность. Оглядев его, Чарли подумала, что он достаточно большой, чтобы вместить грудного ребенка.

Ящик был закрыт на два крючка, которые легко открылись. Раздался легкий скрежет, когда Грегер поднял крышку.

В лицо им ударил знакомый запах, к которому невозможно привыкнуть. Стараясь дышать через рот, Чарли заглянула в ящик. На нее пустым взглядом смотрели желтые кошачьи глаза.

Сара

Микке, полицейский, сидел в пабе, так что я решила не ехать в магаз на машине. Он очень снисходительно относился ко мне и к тому, что я вожу — зачем еще раз испытывать его терпение.

— Черт, я боюсь этого места, — пробормотала Лу, когда мы снова проходили мимо плавильни.

— Это просто старый завод, — ответила я и поймала ее под руку, когда она оступилась.

Она была пьяная. Я тоже.

— Почему тут везде темно, как в заднице? — спросила Лу. — Почему не светят эти гребаные фонари?

— Потому что их бессмысленно чинить.

— Проклятый подъем! — вздохнула Лу, когда мы поднялись по склону возле гидростанции и миновали промзону. Слева от нас осталась река, заслонки дамбы и водопад. Когда мы поднялись на мост, Лу предложила сделать перекур.

Мы закурили. Лу перегнулась через перила.

— Вода совершенно черная, — сказала она.

— Она и днем черная, — ответила я. — Тут очень глубоко.

— Я пьяна или там правда водоворот?

— Ты пьяна, — усмехнулась я, — но там и правда водоворот. Створки дамбы открыты.

Я кивнула в сторону водопада, где в лунном свете отчетливо виднелись распахнутые створки.

— Там и кончается озеро?

Я опять кивнула.

— Но что там позади? — спросила Лу. — Что дальше, за концом?

— Водопад.

— Тут вообще можно купаться?

Я ответила, что купаться можно, когда створки закрыты — мы обычно прыгали с моста или ныряли с перил.

— Это же опасно, как черт-те что, — проговорила Лу.

Видимо, она решила остаться на мосту навсегда, потому что теперь бросила окурок в воду и закурила новую сигарету.

Я вспомнила историю про металлические штыри на дне, которыми мы пугали друг друга. У поверхности они не видны, но если прыгнуть с моста, они могут рассечь тебя надвое.

Папа обычно только посмеивался. Все эти россказни про металлические штыри в воде он слышал еще в детстве. Они передаются из поколения в поколение, но все это выдумки. Да откуда им и взяться, этим штырям? Озеро-то ужасно глубокое. Каким образом их забили в дно и когда? А все дети, десятилетиями прыгавшие с моста, — разве не странно, что никто из них до сих пор ни на что не наткнулся?

Само собой, он был совершенно прав, однако я так и не могла отделаться от мысли об этих штырях каждый раз, когда залезала на перила моста и бросалась вниз.

И правда, как говорил папа, на штыри никто не наткнулся, однако река отняла многие человеческие жизни другим способом: многих одиноких рыбаков и пьянчуг утянуло течением. Я взяла у Лу еще одну сигарету и вспомнила Аннабель — и то лето, когда весь поселок ходил в трауре.

— Жуткое местечко! — воскликнула Лу, когда мы поднялись по последнему склону и пришли на место. — Просто гребаный дом ужасов.

Я подняла глаза, оглядела белый облупившийся фасад сельского магазина Валля, занавески на окнах, похожие на паутину. Много здесь всякого произошло.

Лу права. Это дом ужасов.

Грохочущие басы из музыкального центра Сванте слышны были даже на улице.

— Обувь снимай, — сказала я, когда мы вошли в холл.

Я стала подниматься по лестнице впереди Лу, предупреждая о тех ступеньках, где выпали доски.

— Твой парень уже здесь? — спросила Лу.

— У меня нет парня, — ответила я.

Первый человек, которого мы увидели на втором этаже, была девушка, лежавшая на животе на полу.

— Она вообще жива? — спросила Лу.

Я подошла ближе и увидела, что это Ребекка Гам. Она не из тех, кто вырубается, но тут она все же отключилась. Я приложила ладонь к ее губам и почувствовала легкое дыхание.

— Дышит, — сказала я. — Помоги мне оттащить ее в сторону, чтобы на нее не наступили.

Мы передвинули ее к стене.

— Ух ты, я смотрю, у нас дорогие гости!

Подняв глаза, я увидела насмешливые глаза Сванте. Он заставил меня пожалеть, что мы пришли сюда.

— Какие сексапильные ночнушки, — продолжал он.

— Это платья, — ответила Лу.

— А ты кто такая? — спросил Сванте.

— А ты сам кто такой? — ответила вопросом на вопрос Лу.

— Сванте, — ответил он. — Я Сванте Линдер.

Он произнес свое имя так, словно воспринял как оскорбление, что Лу его не знает.

— Ты живешь здесь? — спросила Лу.

Сванте рассмеялся.

— Нет.

— А кто здесь живет? — спросила Лу.

— Никто, — ответил Сванте. — И все. А ты?

— Я живу там же, где Сара.

— Так вы сбежали? — усмехнулся Сванте. — Две маленькие беглянки?

— Прекрати, — рыкнула я, когда он положил руку мне на плечо.

— Ты стала такая злая, — сказал Сванте. — Не понимаю, что я тебе сделал.

Я подумала про все, что он мне сделал — про алкогольные коктейли, которыми он меня угощал еще до того, как я достигла подросткового возраста, про все те случаи, когда он использовал меня, про все то, что он мне подсовывал, — без чего моя жизнь была бы гораздо лучше.

— А где остальные? — спросила я.

— Кто-то в кухне, кто-то на чердаке, — ответил Сванте. — А остальные во дворе. Беньямин подстрелил кабана, которого пытается пожарить. Там же мокро до чертиков, вот они и взяли несколько стульев из кухни и окунули в жидкость для розжига — так что теперь наверняка разгорелось.

Я повела Лу через дверь веранды на задний двор. И там, в саду, в свете костра, стояли все мои собутыльники, словно бы я и не расставалась с ними. Там был Беньямин, взъерошенный и раскрасневшийся, Юнас, который отгонял всех от огня, и компания громко смеющихся молоденьких девчонок.

А я и сама не знала, обрадовалась я или расстроилась, увидев их. Все они напоминали мне о мире, который я оставила позади и который уже никогда не будет прежним. Я не понимала, что чувствую — облегчение или грусть.

Лу, покачиваясь, подошла к остальным, и я услышала, как она советует Юнасу подлить еще смеси для розжига. Иначе огонь скоро потухнет. Юнас сделал, как она сказала, и языки пламени поднялись почти до небес.

Не знаю, долго ли я простояла так, но достаточно долго, чтобы Ребекка успела очнуться, потому что теперь она вышла во двор и встала рядом со мной. Она никак не отреагировала на мое возвращение — вероятно, была слишком пьяна, чтобы сообразить, что я вообще отсутствовала.

— Какой огонь, а? — сказала она. — Самый крутой костер, который я видела.

Я кивнула. Стало ясно, что никакого кабана попробовать не удастся — огонь уже запалил шкуру, и туша вовсю горела.

— Рассказывай, — велел Юнас, когда мы снова вернулись в дом и расселись на полу в комнате рядом с гостиной. Ему пришлось почти кричать, потому что Сванте сделал музыку очень громко. — Как у тебя дела?

— У меня все хорошо, — ответила я. — Но больше всего мне хочется выбраться оттуда и самой о себе позаботиться.

— Скоро все так и будет.

Юнас зажег две сигареты и протянул мне одну. Мой взгляд упал на его руку. Я вспомнила все те моменты, когда эта рука осторожно ласкала мое тело.

— Даже не знаю, — сказала я и затянулась. — Не знаю, хватит ли у меня на это нервов.

— Хватит, — уверенно ответил Юнас. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю.

— Все остальные, кого ты знаешь, более или менее сумасшедшие, — усмехнулась я.

— Что верно, то верно, — ответил Юнас и улыбнулся. — Так когда ты вернешься?

— Точно не знаю.

— Ты сообщишь мне? В смысле, когда выйдешь?

Я кивнула и почувствовала, что так и сделаю.

Четыре часа спустя мы ушли с вечеринки. Я сказала Лу, что никто из нас не в состоянии вести машину до «Чудного мгновения», мы слишком перепились. Наше дело плохо. Франс составит заявление в полицию и…

— Франс побоится на нас нажаловаться, ты же сама понимаешь, — сказала Лу. Но почему мы должны спать в машине, недоумевала она, если мы можем вернуться в магаз?

Я вспомнила обо всем том, что случилось со мной, когда я отключалась в магазе, и сказала, что знаю местечко получше.

35

Они снова похоронили кошку — положили деревянный ящик в яму и засыпали землей.

— Ничего не нашли, да? — произнес знакомый голос со стороны веранды, когда они пошли к машине.

Чарли подняла глаза. Это был Давид Юландер. Он стоял рядом с Фридой, держа в руке чашку чая, которую протягивал ей. Стало быть, она уже проснулась.

— Давид, — сказала Чарли. — Нам нужно поговорить с Фридой наедине.

Давид снова зашел в дом, а Чарли сделала знак Грегеру держаться в сторонке.

— Фрида… — начала Чарли. Она прервала себя и указала на мебель из ротанга на веранде. — Мы можем сесть? Я должна задать тебе трудный вопрос.

Они сели, и Фрида натянула на себя плед. Чарли собралась с духом и продолжала:

— Фрида, случалось ли, что ты… трясла Беатрис?

Фрида не ответила. Она смотрела на крыльцо, откуда пятью днями ранее пропала ее дочь. Или она знает, где дочь? Где-то в саду? Или в воде?

— Фрида! — окликнула Чарли. — Скажи что-нибудь.

Фрида уронила чашку на каменный пол. Та разлетелась на множество осколков, но Фрида даже их не заметила.

— Фрида! — снова окликнула ее Чарли. — Ты в порядке?

Фрида покачала головой.

— Давит… — прошептала она, приложив руку к голове, потом к груди. — Очень… больно.

— Постарайся дышать спокойнее, — посоветовала Чарли, слыша, что дыхание у Фриды стало поверхностным.

— Не могу, — проговорила Фрида. — Не могу вдохнуть.

Чарли позвала Грегера.

— Позови Густава. Быстро.

В ту же минуту на лестнице появились Густав и Шарлотта. Густав начал говорить что-то про осквернение могилы, но осекся, когда увидел, что Фрида задыхается.

— Что происходит? — спросил он.

— Полагаю, нам надо срочно везти ее в больницу, — ответила Чарли.

— Я поеду с ней, — сказала Шарлотта.

Чарли взглянула на Густава — похоже, он считал совершенно естественным, что с его женой поедет Шарлотта, а не он.

Фрида по-прежнему тяжело дышала, когда они сели в машину. В зеркало заднего вида Чарли заметила, как Фрида положила голову на плечо Шарлотте и что-то прошептала.

— Что ты говоришь? — переспросила Шарлотта.

— Я говорю, что я ничего не сделала, — прошептала Фрида. — Я люблю свою доченьку.

Шарлотта погладила ее по руке и шепнула ей, что знает.

Чарли подумала о их прошлом — о шрамах на руках Шарлотты, о происхождении Фриды. Они обе совершили путешествие из тьмы к… да, к чему?

«Память на запахи самая мощная», — подумала Чарли, когда они вошли в отделение срочной психиатрической помощи, и запах дезинфицирующих средств сразу вызвал у нее в сознании образ Юхана на больничной койке. «К сожалению, с твоим другом все очень серьезно».

Буквально через несколько минут к ним в холл вышел врач.

Дыхание Фриды стало чуть-чуть спокойнее, но она по-прежнему была очень бледна и держала руку на груди.

— Пер, — проговорила она при виде врача, — я не могу вдохнуть.

Чарли взглянула на халат врача — бейджа с именем там не было.

— Она бывала тут раньше, — сказала Чарли, когда они, оставив Фриду и Шарлотту, шли к машине.

— Да, — кивнул Грегер, — это очевидно.

— Стало быть, то, что сказала Мадлен Сведин — что Густав рассказывал ей о психических проблемах Фриды, — может быть правдой.

— Что ты делаешь? — спросил Грегер, когда Чарли достала телефон.

— Звоню Густаву. Мы больше не можем тратить на это время.

Она подняла ладонь, когда Грегер хотел что-то сказать, потому что Густав снял трубку.

— Как она? — спросил он, не здороваясь.

— Не очень. Шарлотта осталась там с ней, они сейчас беседуют с врачом.

— Хорошо, — сказал Густав. — В последние дни она почти не спала, и все это… выше ее сил.

— Она не впервые обращается за психиатрической помощью, — сказала Чарли.

— Что вы имеете в виду? — спросил Густав.

— Я имею в виду, что она не впервые в этом отделении, — пояснила Чарли. — Почему никто из вас ничего нам не рассказал, когда мы спрашивали, как она себя чувствовала? В последний раз, когда я задала этот вопрос, вы сказали, что в последнее время у нее просто случались приступы усталости.

На другом конце воцарилась тишина. Чарли ждала.

— Ей непросто пришлось в жизни, — начал наконец Густав. — Но это связано не с этим. Она выросла в семье родителей-алкоголиков, ей было… чертовски тяжело. Такое не проходит бесследно. Но я не хотел заводить об этом речь, когда и без того тяжко.

Чарли подумала, что у него не возникло никаких проблем, когда он обсуждал психические проблемы жены с любовницей.

— Она никогда не смогла бы причинить Беатрис вред, — продолжал Густав. — Могу вас заверить. Уж настолько-то я знаю свою жену.

— Могу сказать одну вещь по поводу психического нездоровья, — ответила Чарли. — Оно может изменить личность человека.

— Психически больные люди в первую очередь опасны для самих себя, — возразил Густав. — Я беседовал с психиатрами, так что…

— Это верно, — согласилась Чарли. — Но в отдельных случаях могут пострадать и другие, особенно если речь идет о послеродовом психозе.

— Фрида никогда ничего не сделала бы Беатрис, — повторил Густав. — Я точно знаю. Просто поверьте тому, что я говорю.

«Именно в этом и состоит проблема», — подумала Чарли, закончив разговор, ни к чему больше не придя. Густав уже не раз просил их поверить его словам, и каждый раз оказывалось, что верить ему нельзя.

36

Только заметив в зале для совещаний бутерброды, Чарли вспомнила, что ничего не ела с самого завтрака. Она посмотрела на часы. Скоро восемь.

По всем ним было заметно, что остатки надежды испаряются. Стина, стоящая перед ними, казалась совсем бледной. Посмотрев на Чарли, она попросила ее рассказать остальным про Фриду.

— Мы с Грегером отвезли ее в отделение психиатрии, — сказала Чарли. — Ей стало тяжело дышать, когда мы выкопали в саду ящик, и… в общем, с ней случилась паническая атака.

— Не понимаю, чего вы кинулись копать, — сказал Рой. — Вы действительно думали, что найдете там что-нибудь?

— Нет, но мы почувствовали, что должны проверить, — ответила Чарли.

Слово взял Грегер и стал рассказывать дальше: выяснилось, что похожие симптомы были у Фриды и ранее.

— А почему они ничего об этом не сказали? — спросил Рой.

— Вероятно, потому, что о таком не очень принято говорить вслух, — ответила Чарли. — Что же касается Густава, то он последовательно замалчивает все.

— Теперь мы видим Фриду совсем в ином свете, — сказала Стина. — Психически неустойчивая мать, которая была одна с ребенком, когда он пропал — мать, которая по показаниям свидетелей, трясла своего малыша. К тому же вокруг дома не обнаружено никаких следов пребывания кого-либо другого. — Она повернулась к Чарли. — Как ты думаешь, с ней сейчас можно поговорить? Я имею в ввиду — учитывая ее состояние?

— Да, мы должны с ней поговорить, — сказала Чарли. — И еще мы должны объявить ее подозреваемой, — она кивнула на фотографию Фриды на доске, — чтобы освободить медицинский персонал от обязательств сохранять профессиональную тайну.

— Само собой, — кивнула Стина.

Потом они снова заговорили об Амине. Себастиан и Рой беседовали с несколькими соседями в Крунупаркене, и двое из них, независимо друг от друга, заявили, что женщина, живущая рядом с Аминой, часто оставляет своего ребенка кричать в коляске. Чарли поняла, почему Амина взяла ребенка на руки. Увидев замерзшего плачущего младенца, она сама поступила бы точно так же.

— Нам не удалось разыскать Касима, — продолжала Стина. — Алиби Амины по-прежнему под вопросом. Наши датские коллеги свяжутся с нами, как только найдут его.

— Надо позвонить им еще раз, — сказала Чарли. — Иногда дело может оказаться между двух стульев.

Она попросила у Стины номер полицейского в Копенгагене, с которым та беседовала.

— Его зовут Микаэль Карстен, — сказала Стина, пока Чарли ждала, слушая сигналы в трубке.

— Мне говорить по-датски или по-английски? — спросил Микаэль Карстен, когда Чарли представилась и изложила свое дело.

— Можно по-датски, — ответила Чарли. — Если вы понимаете шведский. Дело очень срочное, так что я решила позвонить еще раз.

— Я понимаю, что дело срочное, — ответил Микаэль. — И я как раз собирался звонить вам.

Он заговорил быстрее, и Чарли пожалела, что не попросила его говорить по-английски.

— Если я правильно поняла, то он у родственников в квартире в Копенгагене? — уточнила Чарли.

— Совершенно верно, — сказал Микаэль. Потом он внезапно перешел на английский и рассказал, что Касим подтвердил то, что сказала Амина. Он связался с ней, потому что у него было плохо на душе, и попросил ее приехать к нему. Время, которое назвала она, тоже совпадало с версией Касима. И — нет, младенцев в квартире не оказалось.

Возвращаясь обратно в зал заседаний, Чарли столкнулась в коридоре с Роем.

— Только что звонили из лаборатории, — сказал он.

— Им что-то удалось найти? — спросила она.

— Для начала: ДНК, обнаруженные в коляске, принадлежат Фриде, Густаву и самой Беатрис. И Густав действительно не является биологическим отцом.

— О’кей, — кивнула Чарли и подумала, что у Роя слишком довольный вид — ведь все это им и так известно.

— А еще им удалось узнать нечто интересное о Фриде, — продолжал Рой.

— А что такое с Фридой?

— Она тоже не является биологической матерью ребенка.

Сара

— Мы вообще куда? — спросила Лу, когда поселок остался позади. — Просто в лес?

— Подожди, увидишь, — ответила я.

— А тут вообще можно ездить? — спросила она, когда я свернула с дороги.

— Мы уже приехали, — сказала я.

Дом с темными окнами при свете луны смотрелся жутковато.

В лесу вокруг нас что-то зашуршало, когда мы двинулись к входу. Лу старалась держаться поближе ко мне и чертыхалась, когда ее каблуки проваливались в землю.

— Тьфу, какая темнотища! — воскликнула Лу. Достав мобильный телефон, она включила фонарик. От крошечного лучика света окружающее сделалось еще более зловещим.

— Что там написано? — спросила Лу, направляя луч фонарика на старый деревянный указатель.

— Люккебу.

— Это твой дом?

— Нет, он принадлежит… подруге.

И я рассказала ей о женщине-полицейском с мальчишеским именем, которая выросла в этом доме со своей мамой, Бетти Лагер. Шумной Бетти, о которой папа всегда отзывался с такой нежностью. «Эта женщина умела веселиться, как никто». Я рассказала о вечеринках в Люккебу, которые продолжались по много дней и привлекали народ со всего поселка и даже из города.

А еще я пересказала ей слухи о том, что Бетти бродит по ночам — многие из папиных друзей видели, как она танцует у себя в саду через много лет после ее смерти. Лассе Смед, сидя в нашей с папой кухне, клялся и божился, что своими глазами видел Бетти Лагер в красном платье среди деревьев возле Люккебу. «Могилой матери клянусь — она была там, Бетти Лагер танцевала среди деревьев и звала потанцевать с ней».

— И ты хочешь, чтобы мы там заночевали? — спросила Лу.

Я ответила, что не вижу в этом ничего такого — я провела в доме немало дней и ночей, и ничего. Нам скорее следует опасаться живых, чем мертвых.

— Я боюсь и живых, и мертвых, — сказала Лу. — Но — конечно, давай. Разобьем окно?

— Не надо, есть ключ.

Мы подошли к поддонам, заменяющим крыльцо у входа, я подняла цветочный горшок и достала ключи.

— Прошу, — пригласила я Лу.

— Зажги свет, — буркнула она.

— Тут нет электричества.

Я разыскала спички на полочке над старинной дровяной плитой и зажгла свечи, по-прежнему воткнутые в винные бутылки на столе. В корзине и у камина в гостиной еще остались дрова.

Я разожгла огонь, и мы устроились перед камином, тесно прижавшись друг к другу.

— Я могла бы здесь жить, — сказала Лу и погладила меня по волосам. — Могла бы остаться тут с тобой.

— А как же салон? — спросила я. — Салон и твоя мама?

— Она может тоже приехать сюда. Народ ведь и тут стрижется, правда? Мы могли бы купить этот дом, — продолжала Лу. — Устроить салон в подвале.

— В этом доме нет подвала, — вставила я.

— Тогда в какой-нибудь другой комнате, — ответила Лу. — Ты не могла бы показать мне дом?

Я провела ее в спальню на первом этаже — комнату с детскими обоями и полкой с отсыревшими книгами.

— Здесь она и жила? — спросила Лу. — Эта твоя приятельница.

— Да, наверное.

Но потом Лу захотела осмотреть второй этаж. Ведь здесь есть еще один этаж?

Я ответила, что есть, но сама я никогда там не бывала.

— Почему?

— Потому что… говорят, она там умерла — Бетти Лагер.

— Ты что, боишься?

Я ответила, что не боюсь, но идти туда мне не хочется.

Но Лу захотелось обязательно подняться и посмотреть. Она заявила, что мои разговоры только возбудили ее любопытство.

Взяв с собой две стеариновые свечи, мы стали подниматься по крутой лестнице наверх. Лу шла впереди, шатаясь из стороны в сторону.

— Тут тоже жил ребенок, — сказала Лу, когда мы заглянули в комнату слева от лестницы на втором этаже. — У нее были еще дети?

— Насколько я знаю, нет.

— Тут что-то развалилось, — заметила она, осветив лежащие на полу доски.

— Или что-то сооружали и не закончили, — ответила я и подошла к окну.

За окном темнело ясное усыпанное звездами небо. Я вспомнила, как много раз искала убежища в этом доме, когда на папу накатывало. В основном это случалось летом, когда солнце почти не заходило. Сейчас, в темноте, все казалось другим.

Когда я обернулась, Лу не было.

— Лу! — крикнула я.

Ответа не последовало.

Я вышла в холл, остановилась, закрыла глаза и прислушалась, но услышала только свое взволнованное дыхание.

Когда я огляделась, то увидела ее — Бетти Лагер в красном платье. Танцуя, она приближалась ко мне.

— Что с тобой? — крикнула мне вслед Лу, когда я кубарем скатилась по лестнице. — Я же пошутила!

— Брось, — сердито буркнула я, когда она спустилась и положила руку мне на плечо. Внезапно я почувствовала, что протрезвела.

— Прости, — сказала Лу. — Но в этом платье есть что-то такое. Видишь, как оно на мне сидит?

Она прокрутилась на месте.

— Согласись, что оно чертовски мне идет.

Я сказала, что сидит-то оно, может, и хорошо, но все же это неправильно, что она надела платье Бетти, это неуважение, она должна его снять.

Лу вздохнула и стащила платье через голову.

— И надень свою обычную одежду, — сказала я. — Тут чертовски холодно.

— Все осталось наверху, — ответила Лу.

— Так сходи принеси.

— А ты пойдешь со мной?

Пока Лу переодевалась, я оглядела комнату. На этажерке под скатом крыши стояли фотографии в рамках.

Я включила фонарик на телефоне и стала их рассматривать.

— Боже мой! — прошептала я. — Вот чертовщина!

— Что? — спросила Лу. — Что такое?

— Посмотри сама, — ответила я, протягивая ей фотографию и мобильник. — Видишь, кто это?

— Вижу, — пробормотала Лу.

«Просто свихнуться можно», — подумала я, разглядывая снимок женщины с ребенком на руках на фоне заросшего сада. Похоже, фотография была снята в одно время с той, которую мы нашли в письме «мамы» — и которую она хотела отослать назад, потому что ей было слишком больно на нее смотреть.

Бетти Лагер была ее дочерью, и это значит, что… да, это значит, что женщина-полицейский, с которой я познакомилась в то лето, когда пропала Аннабель… она приходится той бедной женщине внучкой.

— Как она умерла? — спросила Лу. — Что случилось с Бетти Лагер?

Мы подкинули в огонь новых поленьев, и теперь она лежала, положив голову мне на колени, протянув руки к огню.

Я ответила, что точно не знаю — слышала разные версии, от самоубийства до передозировки.

— Разве это не одно и то же? — спросила Лу, повернув ко мне лицо.

— Может быть.

— А дочка? Что сталось с ее девочкой?

— Она уехала из этих мест. Ты чего? — спросила я, заметив, что Лу плачет.

— Все это так ужасно, — всхлипнула Лу. — Просто кошмар какой-то.

Мне показалось так странно — плакать о людях, которых даже никогда не видел. Я не знала, что сказать, просто гладила ее по волосам, пока не догорел огонь в камине и она не заснула.

37

В доме в Хаммарё не горел свет, но о том, чтобы подождать до завтра, речи быть не могло.

Им открыла Шарлотта Юландер.

— Почему вы приехали в такое время? — спросила она, плотнее запахиваясь в халат.

— Нам нужно поговорить с Густавом, — сказала Чарли.

— Его нет дома, — ответила Шарлотта. — Здесь только я и Фрида. Ее отпустили домой, дали успокоительное, так что я… я здесь с ней, чтобы она не была одна.

— А где Густав? — спросил Грегер, заглядывая через плечо Шарлотты, словно не совсем поверил ее словам.

— Он… они с Давидом поехали искать Беатрис.

— Сейчас?

— Да.

— Вы знаете, куда они поехали?

— Нет, — ответила Шарлотта. — Сказали только, что им надо кое-что проверить.

— А более конкретно не сказали?

Шарлотта покачала головой.

«Странно отправляться на поиски так поздно», — подумала Чарли. Понятно, если бы Беатрис была постарше и могла блуждать одна среди полей и лесов. Но что они надеются найти сейчас?

— Как Фрида? — спросил Грегер.

— Плохо.

— Вы можете разбудить ее?

— Она только что заснула. Думаю, лучше дать ей поспать. Врач сказал, что сон сейчас — самое главное, иначе все может ухудшиться.

Чарли достала телефон и позвонила Густаву. Сразу включился автоответчик. То же самое произошло, когда Грегер попытался дозвониться Давиду.

Чарли попросила его пойти в гостиную и продолжать звонить им. Потом повернулась к Шарлотте.

— Шарлотта, — сказала она. — Нам надо кое-что выяснить с Фридой и Густавом, но, поскольку ни с одним из них сейчас поговорить нельзя, может быть, вы сможете ответить нам на несколько вопросов.

Она увидела, что Шарлотта колеблется.

— Время уходит, — продолжала Чарли. — Где-то там прячут Беатрис. Не предавайте ее.

— Не уверена, что смогу вам помочь, — промямлила Шарлотта.

— Мы получили результаты теста ДНК, — сказала Чарли. — Выяснилось, что Густав и Фрида не являются биологическими родителями Беатрис. Вы знали об этом?

— Это вы должны обсудить с Фридой и Густавом, — ответила Шарлотта.

— Но ведь вы тоже жили в Москве, когда у них появилась Беатрис, не так ли? И тесно общались. Разве вы не обратили внимания, была она тогда беременна или нет?

— Как я уже сказала, я считаю, что об этом вы должны поговорить с Фридой или Густавом.

— Но сейчас это невозможно, — сказала Чарли. — Время работает против нас. Очевидно, тут что-то не сходится — вы все знаете гораздо больше, чем говорите.

Шарлотта не ответила.

— Подумайте, а если бы это была ваша дочь? — спросила Чарли. — Если бы речь шла о Мике?

— Я могу позвонить Густаву, — предложила Шарлотта. Она достала телефон — и теперь Густав снял трубку.

— Приехала полиция, — сказала ему Шарлотта. — Да, но они хотят поговорить с тобой, Густав. Да, прямо сейчас.

Густав появился через пятнадцать минут. На нем было нечто вроде охотничьего костюма, волосы взлохмачены.

— Мы ходили искать, — заявил он. — Что-нибудь случилось?

— Нам только стало известно, что Фрида также не является биологической матерью Беатрис, — сказал Грегер. — Вы не могли бы разъяснить нам, что все это значит?

Густав посмотрел на Шарлотту, словно ответить на этот вопрос было ее обязанностью. Но, вместо того, чтобы что-нибудь сказать, она повернулась и пошла в сторону прихожей и лестницы на второй этаж.

— Я могу сесть? — спросил Густав.

Вслед за ним они пошли в гостиную. Чарли констатировала, что здесь совсем не так аккуратно, как раньше. Пледы не висели на подлокотниках дивана идеальными квадратами, подушки валялись как попало.

— Донорство яйцеклетки, — пояснил Густав. — Яйцеклетки и спермы.

Он рассказал, что это значит — яйцеклетка от анонимного донора была оплодотворена спермой анонимного донора и помещена в матку Фриды.

— Все это становится все более непонятным, — произнесла Чарли. — Я имею в виду не сам способ зачатия, — продолжала она, когда Густав попытался более подробно объяснить суть процедуры. — Речь идет о том, что вы с Фридой скрыли от нас множество фактов. Мой вопрос — почему?

— Мы не хотели, чтобы это было предано огласке, — ответил Густав. — Чтобы об этом узнали все вокруг — и сама Беатрис. Мы подумали, что два анонимных донора никак не могли иметь отношения к делу, так что…

— Но вы же не могли не понимать, что все это выяснится, когда мы взяли у вас образцы ДНК, — сказала Чарли. — Почему вы ничего не сказали тогда?

— Не знаю, — покачал головой Густав. — Подозреваю, мы оба сейчас немного не в себе.

38

Когда они вернулись в отель, часы показывали почти полночь. По дороге Чарли позвонила Стине и сообщила новые подробности. Она рассказала о странном поведении Густава и Давида, которые отправились сами искать Беатрис в темноте, что Густаву это показалось хорошей идеей вместо того, чтобы остаться дома и позаботиться о жене, которая явно в очень плохом состоянии. Впрочем, родители, потерявшие ребенка, могут действовать иррационально. Как бы то ни было, придется еще раз побеседовать с Густавом, Фридой, Давидом и Шарлоттой.

— Сегодня я поднимусь по лестнице, — сказала Чарли, когда они подошли к лифтам.

— Не буду тебе мешать, — улыбнулся Грегер. — Когда встречаемся завтра?

— Я сказала Стине, что мы будем на месте в семь, если не произойдет ничего экстраординарного.

— Отлично. Ну что ж, тогда нам лучше всего хорошенько выспаться.

— Да, — согласилась Чарли. — Так лучше всего.

Придя в номер, Чарли открыла компьютер и стала гуглить донорство яйцеклеток и спермы в России. Ей выпали статьи про счастливых родителей, которые после многолетних неудачных попыток в Швеции попробовали удачи в стране с менее жесткими правилами. Чудо-дети, мамы и папы, тепло отзывавшиеся о помощи, которая помогла им наконец-то стать родителями. Затем последовали критические голоса, говорившие о проблематике покупки у бедных женщин их матки, ужасные истории и смерти во время беременности, заметки о детях, родившихся с нарушениями, которых никто не хотел брать, о сломанных судьбах.

Закрыв страницу, Чарли зашла на Флешбэк, чтобы снова заглянуть в беседу по поводу Беатрис.

Там появилось множество новых комментариев, но по большей части — пустые пересуды. Однако среди общего флуда кто-то анонимно написал:

«Ясное дело, у тех, кто находит себе жен на дне общества, возникают проблемы».

«Что ты имеешь в виду?» — написал пользователь Justitia, но ответа не последовало.

И снова Justitia: «Источник?»

Но вот гораздо ниже другой пользователь написал:

«Будь я на месте полиции, проверил бы прошлое Шарлотты Юландер. Уверяю, оно далеко не безупречное».

Ниже — несколько вопросов о том, что этот комментарий мог означать. Все они остались без ответа.

Чарли погуглила имя Шарлотты Юландер. Сначала появилась обычная информация о возрасте, месте проживания и гражданском состоянии, потом ее имя в связи с какими-то мероприятиями в школе и упоминание о ней как о жене Давида Юландера в статье, посвященной ему. Ничего указывающего на темное прошлое. Чарли снова прочла комментарий на Флешбэке.

«Будь я на месте полиции, проверил бы прошлое Шарлотты Юландер. Уверяю, оно далеко не безупречное».

Она подумала о Шарлотте, о красивом доме, счастливой семье и вдруг — о шраме от разреза у нее на запястье. След, оставшийся от другой жизни?

Впрочем, Флешбэк — сайт сплетен, напомнила себе Чарли, где люди могут анонимно писать все, что им заблагорассудится. Это могло быть выдумкой или преувеличением. Но кое-что все-таки оказывалось верным. Она выключила компьютер. Сегодня продвинуться уже не удастся. Лучшее, что она сейчас может сделать, — попытаться расслабиться и дать отдых мозгу.

Заснуть оказалось невозможно. Днем голова была занята делом, и мысли о выпавшей из памяти ночи вытеснялись, но теперь снова вернулись. В голове у Чарли прокручивались различные сценарии того, что могло произойти. Мужчина — теперь он стал больше, и кидается, словно хищник, на ее обнаженное тело на полу в прихожей. Или что? Может быть, он самый обычный мужчина, который помогает слегка перебравшей женщине дойти до дома. Почему он не может быть самым обычным мужчиной?

«Обычных мужчин не бывает, Чарлин».

Сны. Теперь они являются мне все чаще. Я изо всех сил работаю ногами в воде, держа ребенка в руках, которые постепенно отнимаются от холода. Она выскальзывает из моих объятий, тонет и исчезает в глубине. И среди ощущения паники я вдруг чувствую, что могу расслабиться. Ее больше нет. Мне больше не за что бороться. Я отпускаю руки и следую за ней. Все кончено.

39

— Ждем только Роя, — произнесла Стина, когда они сидели в зале заседаний, держа в руках по чашке кофе. На ней была та же одежда, что и накануне, и, похоже, она даже не взглянула на себя в зеркало, выходя из дома потому что прическа у нее разлохматилась, а блузка была такая мятая, что Чарли заподозрила — Стина спала, не раздеваясь.

— Уже семь, — сказала Чарли. — Придется начинать без него.

Стина кивнула, подошла к белой доске и взяла фломастер. Некоторое время она держала его в воздухе рядом с фотографией Беатрис, потом нарисовала знак вопроса и обернулась к остальным.

— Как вы уже знаете, выяснилось, что Беатрис не является биологическим ребенком Фриды и Густава. По их последним сведениям, Беатрис родилась в Москве в результате донорства яйцеклетки и спермы. Оба донора анонимны. Родители намеревались скрыть этот факт и от окружения, и от самой Беатрис.

Чарли вспомнила стихотворение, которое прочла в комнате Беатрис.

Неужели дитя я держу на руках

И в глазах его вижу себя?

Вошел Рой, шепотом извинился за опоздание.

— Помимо этого, — продолжала Стина, — вчера стало известно, что Фрида Пальмгрен периодически проходила лечение от психических расстройств. Кроме того, Чарли нашла кое-что по поводу Шарлотты Юландер.

Стина кивнула Чарли.

— На самом деле я не нашла ничего конкретного, просто утверждение, что нам следовало бы проверить ее прошлое, что оно не такое безупречное, как кажется. Но она не значится в наших реестрах. Кто-нибудь из вас знает что-нибудь о Шарлотте?

— Кажется, она родом из Стокгольма, — сказал Рой. — Я ничего не знаю о ее происхождении.

Никто другой в группе тоже ничего не знал.

— Я случайно увидела шрам от пореза у нее на руке… — сказала Чарли. — Мне просто кажется, что это неспроста — она побывала в трудной ситуации, и это, вероятно, имеет значение.

— Не понимаю, какое это может иметь отношение к делу, — пожал плечами Рой.

— А я и не утверждаю, что имеет, — откликнулась Чарли. — Но еще раз поговорить с ней не помешает. Могу взять это на себя.

Шарлотта предложила встретиться в кафе «Король Креол» в Хаге. Местечко полностью соответствовало своему названию — здесь все было посвящено Элвису.

Шарлотта заказала кофе для них обеих. Чарли отхлебнула глоток, оглядывая заставленное мебелью помещение — куда бы она ни бросила взгляд, отовсюду на нее глядел Элвис.

— Люблю это место, — сказала Шарлотта. — И народу здесь обычно немного, так что можно спокойно поговорить.

Она тоже отпила глоток кофе и тихо выругалась, пролив немного себе на джемпер.

Чарли следила за ее нервными движениями.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

— Отвратительно, если честно, — ответила Шарлотта. — Ужасные дни, и конца не видно. Такое ощущение, словно уже вечность прошла с того момента, как она пропала, и как будто уже… — она опустила глаза, — как будто уже все потеряно.

— Нет, — ответила Чарли.

— Откуда вы знаете?

— Я должна так думать. Никогда не простила бы себе самой, если бы не сделала все, чтобы найти ее, — сказала Чарли. Встретившись глазами с Шарлоттой, она попыталась призвать ее к таким же чувствам.

— Я почти не спала с тех пор, как она пропала, — призналась Шарлотта. — В голове крутятся одни и те же мысли, и ни к чему не приходишь.

Чарли кивнула.

— Вы ведь приехали сюда из Стокгольма? — начала она и отметила, как изменилось выражение лица Шарлотты.

— Да, а почему вы спрашиваете?

— Просто пытаюсь составить представление обо всем. Может быть, расскажете немного о своем прошлом?

— Не понимаю, почему… — пробормотала Шарлотта. Она откинулась назад, словно пытаясь отодвинуться от Чарли и этой темы. — Вам кто-то что-то про меня наговорил?

— Это имеет какое-то значение?

— Просто иногда кажется… ну, наверное, у меня легкая паранойя.

Шарлотта взяла со стола бумажную салфетку и сложила ее пополам.

— Больше всего на свете мне хотелось бы забыть свою прежнюю жизнь, но это трудно, когда кто-то или что-то постоянно напоминает мне о ней.

— Никто не пытается испортить вам жизнь, и все, что вы скажете, останется в полицейском кругу, — заверила ее Чарли. «Если, конечно, ты не сделала что-нибудь с Беатрис», — подумала она про себя.

Шарлотта понизила голос, то и дело тревожно оглядываясь по сторонам.

— Я употребляла наркотики, — сказала она. — Все началось еще в подростковые годы, — продолжала она, — потому что… от них мне становилось хорошо. Поначалу — только по выходным, я покуривала травку и иногда принимала амфетамин. Всегда кажется, что сможешь удержаться на этом уровне, что ты не такой, как все, и…

Ее рассказ прервала крашеная молодая блондинка, подошедшая к столу — та начала высоким голосом с надрывом выражать соболезнования по поводу того ужасного и невероятного, что произошло. Как там Фрида? Не может ли Шарлотта обнять ее от них? Все это просто кошмарный сон.

«Одно клише на другом — правда, что еще можно сказать в такой ситуации? — подумала Чарли. — Что еще можно сделать, кроме того, что выразить соболезнования и констатировать, что мир сошел с ума и все люди сумасшедшие?»

— О боже, — вздохнула Шарлотта, когда женщина удалилась к своему столику. — Теперь все резко стали их друзьями. Но так, наверное, и бывает в такой ситуации. О чем мы говорили?

— Наркотики, — подсказала Чарли. — Вы думали, что вы не такая, как все…

— Да — и, разумеется, я ошибалась, как ошибаются все. Горько то, что когда это понимаешь, уже обычно бывает поздно, ты уже застрял по уши в дерьме. А границы все время отодвигаются — поначалу думаешь, что никогда не будешь употреблять ничего крепче травы, потом — что никогда не будешь нюхать кокаин, никогда героин, и никогда не будешь колоться, но вот в один ужасный день ты сидишь в общественном туалете и разом нарушаешь все свои гребаные обещания…

Чарли молча кивнула. Про то, как нарушаются обещания, данные самой себе, она знала слишком хорошо.

— Тебя затягивает, — продолжала Шарлотта. — Эта тяга сильнее, чем любовь, чем стремление к жизни, чем все. Помнится, я даже жалела тех, кто не употребляет — сидят себе на работе или дома со своими скучными семьями. Их жизнь казалась мне такой… пустой.

Она безрадостно рассмеялась.

— Но я никогда не стану таким самодовольным «бывшим», из тех, которые бьют себя в грудь и чувствуют свое превосходство над теми, кто не сумел с этим порвать. Чаще всего тут чистое везение. Думаю, меня бы сегодня и на свете не было, если бы не Густав.

— Густав?

— Да. Он взял меня на работу администратором в одну из своих компаний. Я была чистой больше полугода и близка к тому, чтобы снова провалиться в яму, потому что оказалось трудно приспособиться к жизни без наркоты. Но потом я встретила Густава, и он предложил мне работу.

— Как это вышло? Я хочу сказать — вы что, просто столкнулись на улице?

— Он приезжал в Стокгольм, и мы с ним познакомились через… через общих друзей. Имеет значение, как именно мы встретились?

Чарли покачала головой, подумав про себя, насколько маловероятно, чтобы успешный бизнесмен и молодая наркоманка имели общих друзей — если речь шла не о наркотиках или сексе.

— Как бы там ни было, я сказала ему, что мне надоел Стокгольм, — продолжала Шарлотта, — что я хотела бы начать жизнь на новом месте, и тогда он предложил мне работу и жилье.

— Как… мило, — проговорила Чарли.

— Таким образом я познакомилась с Давидом, — она отпила еще глоток кофе. — Вот вам моя история. Прямо сказка про Золушку, правда?

Чарли кивнула.

— Мне хотелось бы попросить вас не обсуждать это с Давидом, — сказала Шарлотта. — Он не знает, и большинство в моем окружении не знают — мне хотелось бы, чтобы все так и оставалось.

— Так Давид совсем ничего не знает?

— Знает, но я рассказала ему в таком ключе, как будто бы я… ну, употребляла иногда на вечеринках. Ни он, ни Густав не в курсе, насколько серьезно все было, но вы, похоже, все-таки это раскопали.

— Как он отнесся бы, если бы узнал? — спросила Чарли.

— Подозреваю, что не очень. Его заботит, чтобы все выглядело прилично, а я… я постаралась подстроиться и соответствовать.

— Тяжело, наверное, — сказала Чарли.

Шарлотта кивнула.

— Думаете, у Фриды тоже так — я имею в виду, с Густавом?

— Я не хочу говорить об их семейных делах, — сказала Шарлотта и отпила еще глоток кофе. — Но есть такая пословица, — продолжала она. — «Тому, кто выходит замуж за деньги, приходится отрабатывать все до последнего цента». Думаю, и я, и Фрида могли бы под этим подписаться.

— Вы не могли бы пояснить? — попросила Чарли.

— Ну, это ведь общеизвестная истина — что на мужчин, привыкших к деньгам и власти, нельзя полагаться, особенно если они хороши собой и привыкли получать желаемое.

— Шарлотта, — проговорила Чарли, — вы правда рассказали все, что вам известно о том, что может быть связано с похищением Беатрис?

— Вы говорите так, словно думаете, будто я что-то совершила, — обиделась Шарлотта. Потом понизила голос. — Я хоть и употребляла в прошлом наркотики, но от этого далеко до того, чтобы похитить ребенка своих друзей. Я сама мать. Ужасно неприятно, когда с тобой обращаются, как с подозреваемой.

— Я вас ни в чем не обвиняю, — ответила Чарли. — Просто меня не покидает чувство, что вы знаете больше, чем говорите. Может быть, вы это делаете, чтобы кого-то защитить, или потому, что считаете это неважным. Как с Аминой, например. Вы дали ей фальшивое алиби, потому что решили — она не виновата.

— Она действительно не виновата.

На некоторое время воцарилась тишина. Шарлотта смотрела на свое обручальное кольцо. Ногти у нее были покрашены нежно-розовым лаком, на запястье красовалась золотая цепь. Чарли плохо разбиралась в украшениях, одежде и сумочках, но все, что было на Шарлотте, дышало богатством. Она попыталась представить себе эту женщину в грязном общественном туалете с резинкой, стягивающей руку выше локтя. Воображение могло нарисовать эту картинку лишь с превеликим трудом.

— Я просто не хочу, чтобы вы до конца своих дней раскаивались, — сказала Чарли. — Чтобы вам не пришлось жить с сознанием того, что вы могли спасти ребенка, но не стали этого делать. Я хочу, чтобы вы все рассказали сейчас, пока не поздно.

Шарлотта подняла глаза от своих рук.

— А что, если уже поздно? — произнесла она.

Сара

Лу бегала по саду нагишом. Она носилась, как помешанная, среди кустов, деревьев и безголовых ангелов. Я поспешила в комнату Никки.

— Послушай, там Лу… — выпалила я. — Кажется, она спятила.

Никки вскочила и кинулась к окну.

— Да вижу я, — крикнула она, когда я показала рукой. — Что происходит, черт подери?

Лу исчезла за деревом — прошло время, прежде чем мы снова увидели ее. Она напоминала лесную деву из сказки, которую папа читал мне в детстве.

— Мы должны разбудить сотрудников, — сказала Никки.

— Они уже там, — ответила я, указывая пальцем. В саду появились Марианна, Франс и еще несколько человек — они пытались поймать Лу, но та оказалась проворнее. Обманными движениями она легко уворачивалась от своих преследователей. Не будь все так тревожно, я бы, наверное, рассмеялась.

— Мы должны пойти к ней, — сказала я.

Никки взяла меня за руку и ответила, что нам лучше остаться.

— Но мы же должны выяснить, что с ней! Пошли!

Я думала, Марианна прогонит нас обратно в дом, но, похоже, она испытала облегчение, увидев нас.

— Никки и Сара, — обратилась она к нам. — Вы не могли бы попытаться поговорить с ней?

— А что случилось? — спросила Никки.

— К сожалению, я не могу…

— Если мы хотим помочь ей, то должны знать, с чего она носится, как сбесившаяся лошадь, — заявила Никки. — Что стряслось?

— Донна, ее мама, — пробормотала Марианна, — она умерла.

Три дня спустя Лу пропала. Никто не знал, куда она отправилась. Марианна позвонила в полицию, но там ее звонок, похоже, не восприняли всерьез.

— Почему они не ищут ее? — спросила я, когда Лу отсутствовала уже сутки. Меня охватила паника. Мне казалось, что я не смогу жить дальше без Лу.

— У них другие приоритеты, — вздохнула Марианна. — Исчезновение почти совершеннолетних девушек они не воспринимают всерьез, к тому же Лу уже не раз сбегала раньше и всегда возвращалась.

— Но ведь она совершенно не в себе! — воскликнула я. — Она в шоке — ты сказала об этом полиции? Объяснила, что у нее только что умерла мама?

— Да, — кивнула Марианна. — Все это я им сказала.

— Но где же она была в другие разы? — спросила я.

Марианна ответила, что не знает, но думает, что Лу по большей части бродяжничала в поисках мамы.

— Она что, не знала, где живет ее мама?

— Нет, — ответила Марианна. — Донна жила в разных местах.

В тот день после ужина я легла в постель Лу и вдохнула запах ее лака для волос, которым пахла подушка. Повернувшись к стене, я вдруг заметила корешок блокнота, торчащий между матрасом и кроватью, — это был дневник Лу. «Так нельзя делать», — подумала я, держа его в руках. Но потом вспомнила слова Лу о том, что если хочешь что-то оставить при себе в «Чудном мгновении», то нужно держать это под замком. Похоже, дневник лежал так специально, чтобы я его нашла. Открыв его на первой странице, я прочла: «История со счастливым концом».

«Вот оно, наконец, — подумала я, с бьющимся сердцем перелистывая страницы. — Вот история Лу».

На следующей странице я увидела фотографию Донны с малышкой на руках — судя по всему, это была Лу. Снимок был сделан на больничной койке. Я вгляделась в лицо Донны. Она была красивая, но зубы, когда она улыбалась, принадлежали, казалось, старому человеку. Они напомнили мне о папе.

Я помедлила, прежде чем перевернуть страницу. Может быть, я должна довольствоваться краткой версией Лу о том, что их разлучили по ошибке, что все могло быть хорошо, не вмешайся социалка? Но как я могу, когда ответ сейчас у меня в руках?

«Мама, — было написано на следующей странице. — Мама — это красная помада, высокие каблуки, запах цветов и мыла. Мама — мягкие волосы, нежная кожа и смех. Я слышу, как бьется ее сердце, когда сижу у нее на коленях, прижавшись к ее груди».

А затем черта посреди страницы и совсем другой образ:

«Мама — это горе и предательство. Мама — это синие губы, крики и слезы. Мама — это бесконечное «прости, прости, прости». Мама — это кожа да кости».

Совершенно сбитая с толку, я продолжала читать. Текст был полон рифм и намеков, слов, которых я до конца не понимала. На одной странице он напоминал дневник, на другой сменялся обрывочными мыслями и воспоминаниями. Некоторые страницы о маме были более-менее связными. Лу писала о Донне, о любви, которую испытывала к ней, о своем горе оттого, что наркотики оказались важнее, об их расставании, о котором я не раз слышала. «Они просто пришли и забрали меня — без всякого повода».

Но в этой версии все было: повод, наркотики, пренебрежение родительскими обязанностями. И все же ужасно было читать, как социальные работники оторвали Лу от Донны и вынесли ее из квартиры. Она брыкалась, кусалась, царапалась, но она была всего лишь маленькая девочка, а их было много. Потом Донна выбежала на балкон. Лу и социальные работники видели, как она залезла на перила на восьмом этаже и закричала оттуда, что сейчас спрыгнет, если ей не вернут дочь, но даже это не помогло. Донна упала с перил спиной назад обратно на балкон, и после этого Лу много лет ее не видела.

«Приемная семья номер один», — было написано на следующей странице. Далее следовало описание семьи с четырьмя приемными детьми, которых родители, похоже, ненавидели. «Нам не разрешалось говорить, пока к нам не обратились, нельзя было ни в чем сомневаться. Нас учили застилать кровать, как в армии, и не плакать, когда было больно или обидно. Все это для того, чтобы воспитать в нас то, что они считали главным в человеке: хороший характер. Вероятно, этот характер мне пригодился, когда я попала в приемную семью номер два».

Дальше я читала про новые приемные семьи, которые в лучшем случае вели себя равнодушно, в худшем — применяли насилие. И вот я подошла к описанию первого закрытого учреждения, в которое поместили Лу:

«Они сказали, что там мне будет хорошо, что там у меня будет возможность пообщаться со специалистами, которые мне помогут. Но ни одного специалиста я не встретила. Именно там мне стало плохо по-настоящему. Мне было так одиноко, рядом не было никого, кто любил бы меня, протянул руку, если бы я упала. Поскольку я перестала ходить на групповые занятия, меня стали наказывать, а когда меня наказывали, я приходила в ярость, а когда я приходила в ярость, меня сажали в изолятор и привязывали к кровати, а потом… кажется, я перестала что-либо чувствовать».

Я отложила дневник, слезла с верхней кровати и подошла к окну. Над кустами в саду «Чудного мгновения» светило солнце, его лучи падали на безголового ангела. Мне вспомнились слова Никки, сказанные об этой статуе, когда я указала на то, что у нее нет головы: «Но крылья у нее есть, хотя что это дает, если все равно не видишь, куда лететь».

Я подумала обо всех тех днях, когда Лу сидела на скамейке перед статуей в ожидании мамы, которая так и не приехала.

Все во мне сопротивлялось тому, чтобы залезть на кровать и продолжить читать — что-то подсказывало мне, самое ужасное впереди. Теперь я жалела, что открыла дневник, но когда я это сделала, остановиться уже не получалось.

— Что ты делаешь?

Я вздрогнула, потому что не слышала, чтобы кто-нибудь вошел.

— Это ее дневник, да? — продолжала Никки, встав ногами на край моей кровати и заглядывая на верхнюю кровать.

— Отвали, — сказала я.

Но Никки не ушла, а залезла ко мне, придвинулась ближе и потребовала, чтобы ей тоже дали почитать — это более чем справедливо, что она узнает историю Лу, учитывая, что сама она вся вывернулась перед ними наизнанку, и к тому же не один раз.

Я вздохнула, и Никки устроилась поудобнее на подушке Лу. Я вернулась на ту страницу, на которой остановилась.

«Мама сказала, что меня больше не будут гонять по приемным семьям и учреждениям. Она пообещала, что поселит меня у хорошего человека, своей подруги. Та хочет позаботиться обо мне, я буду жить с ее семьей. Она никогда меня не обидит, потому что она одна из нас. Там я буду в безопасности».

— Звучит чудесно, — заметила Никки.

— Думаю, тут не без подвоха, — ответила я. — Иначе каким образом она попала бы сюда?

— Верно, — кивнула Никки. — Продолжай.

— Закрой глаза, — попросила я ее, не выдержав пристального взгляда Никки.

«Там я должна была почувствовать себя в безопасности — наверное, потому все получилось так ужасно. Когда думаешь, что ты в безопасности, то расслабляешься, а когда расслабился, нужно больше времени, чтобы заметить, что что-то пошло не так. Я не сразу заметила, как огонь подкрался к моим пяткам».

В следующем абзаце про огонь больше ничего не говорилось, только о детях: «Девочку я полюбила больше всех. Она немного напоминала мне меня в детстве — вернее, такой я могла бы быть, если бы мама была здорова».

— Ведь на этом все не заканчивается? — спросила Никки. — Не может же все закончиться сейчас, до того, как толком начаться?

— Нет, — ответила я. — Там есть вторая часть.

— Ну так читай.

Я перевернула страницу и прочла:

«Часть вторая. Ад кромешный

I have come to lead you to the other shore, into eternal darkness»[11].

— Что за бред? — спросила Никки.

Я попросила ее помолчать и дослушать до конца историю, которую она так хотела услышать.

Затем я прочла о большом городе с мерцающими огнями, освещенных улицах и темных переулках, о языке, который поначалу казался чужим, но постепенно становился все более понятным.

Через три страницы я поняла, почему Лу назвала эту часть своего рассказа «Ад кромешный» — однажды ночью дверь в ее комнату приоткрылась.

«Это произошло так внезапно. Я о нем такого и подумать не могла. “Лежать неподвижно, — подумала я. — Если я буду лежать, не шевелясь, ничего не случится”. Мне вспомнился один “брат” в приемной семье, живые мыши, которыми он кормил своего удава в террариуме — как они сидели, парализованные страхом. Они знали, что их проглотят при малейшем движении. И теперь со мной случилось такое же. Но мне не помогло, что я едва дышала и лежала, не шевелясь. Он повернул меня на спину, задрал на мне ночнушку, стянул трусы и воткнул в меня свой член.

“Этого не могло быть, — подумала я на следующее утро. — Этот отец, целующий утром жену в щечку и подтирающий за дочерью пролитое молоко… он просто не способен вжать девушку в подушку и… это просто невозможно”».

40

Шарлотта не захотела оставаться в кафе, так что они спустились к каналу и сели на скамейку у воды.

— В Стокгольме у меня осталась подруга, — начала Шарлотта. — Собственно говоря, я собиралась порвать со всеми, когда переехала сюда, но с ней не могла, потому что она спасла мне жизнь. Я превысила дозу. Сознательно, потому что у меня больше не осталось сил — а она выломала дверь в мою квартиру и спасла меня. Потом мы с ней вместе завязали, но она, к сожалению, сорвалась.

Чарли кивнула. Ей не хотелось без надобности задавать вопросы, она дала Шарлотте продолжить рассказ.

— Большинство потом снова срывается, — продолжала Шарлотта. — Но этих историй люди не слышат, опустившиеся и умершие не имеют голоса. Не они выступают на телевидении или беседуют с подростками в школах.

«К чему она ведет? — подумала Чарли. — Куда приведет нас вся эта история?»

— У нее был ребенок, — сказала Шарлотта. — Дочь.

Она посмотрела на воду.

— Даже не хочется думать о том, через что довелось пройти этой девочке. Все словно забывали, что в квартире ребенок. И я тоже. Мы кололись, и все.

— А что произошло потом? — спросила Чарли, когда Шарлотта надолго замолчала.

— Ребенка у нее отобрали, — ответила Шарлотта. — Я понимаю почему, но все же это ужасно. За судьбой девочки я следила на расстоянии. Ее перебрасывали из одной приемной семьи в другую, из одного закрытого учреждения в другое, но лучше не становилось. Напротив, все стало совсем плохо, и тогда я обратилась в социальную службу, предложив, чтобы она пожила у нас. Я подумала, что, может быть, она выправится, если побудет у людей, которые понимают ее, которые заботятся о ней, так что… В общем, мы с Давидом взяли ее к себе. Она ездила с нами в Москву.

У Шарлотты зазвонил телефон. Она достала его, посмотрела на дисплей и сбросила звонок.

— И как все получилось? — спросила Чарли.

— Хорошо, — ответила Шарлотта. — Поначалу все шло хорошо. Дети полюбили ее, мы с Давидом тоже. Само собой, жизнь наложила на нее свой отпечаток. Ребенку должно очень повезти, чтобы он попал в хорошую приемную семью, а ей раньше не везло.

Чарли кивнула и мысленно поблагодарила ту приемную семью, в которой выросла, — безопасность, четкие рамки, забота.

— Но мы могли поговорить об этом, — продолжала Шарлотта. — Мы с ней сошлись очень близко.

— А потом?

— Возникла проблема, — вздохнула Шарлотта. — Она забеременела, но сама не знала, кто отец. Давид и я пытались поговорить с ней, убедить ее… избавиться от ребенка — в смысле, ей было всего шестнадцать, и у нее уже все было непросто, так что…

— И что произошло?

— Она решила оставить.

— И…?

— Фрида и Густав давно мечтали о ребенке, но у них не получалось. Они перепробовали все, даже нашли суррогатную маму, но у нее случился выкидыш на позднем сроке. Они были на грани отчаяния, так что… в общем, мы решили, что они удочерят девочку. Они удочерили Беатрис.

Перед глазами у Чарли пронеслась череда лжи. Донорство спермы, донорство яйцеклетки, анонимность. Девушка почувствовала, как лицо у нее горит от гнева.

— Но почему? — воскликнула она. — Почему же вы молчали?

— Мы пообещали Густаву и Фриде ничего не рассказывать. Они очень не хотели, чтобы кто-то узнал, что Беатрис — не их биологический ребенок. Они даже не хотели, чтобы Беатрис узнала об этом, когда вырастет.

— Где ее биологическая мать?

— В закрытом учреждении для девочек с проблемами. Он называется «Чудное мгновение». Густав и Фрида решили не упоминать об этом, поскольку она… как я уже сказала, она в закрытом учреждении.

— Как зовут девочку? — спросила Чарли.

— Лу, — ответила Шарлотта. — Лу Мун.

41

Чарли почти бежала к машине. Во второй раз за последние несколько минут она звонила в «Чудное мгновение». Там снова включился автоответчик. На этот раз она наговорила сообщение, назвав свое имя и должность с просьбой перезвонить ей как можно скорее.

«Чудное мгновение» — бывшую психбольницу — Чарли хорошо знала еще с детства. Ей вспомнились истории, которые рассказывали об этом месте в ее детстве в Гюльспонге, даже стишок:

Если в голове броженье, заберут тебя в «Чудное мгновение».

Стало быть, там она и находится — Лу Мун, биологическая мать Беатрис. Впервые за все время следствия они отыскали человека, у которого имеется настоящий мотив.

— Документы из России поддельные, — заявила Чарли десять минут спустя, войдя в зал заседаний полицейского участка, где Стина в срочном порядке созвала всех коллег. — Беатрис родилась не за счет искусственного оплодотворения. У нее есть мама тут, в Швеции, по имени Лу Мун.

— А где она сейчас? — спросил Грегер.

— В «Чудном мгновении», — ответила Чарли. — Это закрытое учреждения для девочек с проблемами. Оно расположено всего в пятидесяти километрах отсюда. Я позвонила им и оставила сообщение.

— Но как Густав и Фрида могли промолчать о таком? — воскликнула Стина. — Как им могло показаться важнее сохранить тайну, чем спасти своего ребенка?

— Возможно, потому, что они уверены — она в «Чудном мгновении» и не могла ничего сделать, — ответила Чарли. — Подождите, — продолжала она, когда у нее зазвонил телефон. — Это мне оттуда звонят.

Она вышла в коридор, чтобы поговорить.

Женщина на другом конце представилась как Марианна Рен, заведующая реабилитационным центром «Чудное мгновение». Чарли тут же выпалила, что хотела бы поговорить с Лу Мун, которая проживает у них.

— Ее здесь нет, — ответила Марианна.

— А где же она в таком случае?

— Этого мы не знаем. Она сбежала… неделю тому назад.

— С тех пор она выходила на контакт? — спросила Чарли, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

— Нет, мы пытались ей позвонить, но не дозвонились. Я сообщила об этом в полицию Кристинехамна. Можно спросить, в чем дело?

— Речь идет о пропавшем младенце, — ответила Чарли, ничего больше не объясняя. Она исходила из того, что большинство уже наслышано о пропаже Беатрис.

— Но какое отношение ко всему этому имеет Лу? — удивилась Марианна.

— Она — биологическая мать ребенка.

Последовала пауза.

— Вы ошибаетесь, — сказала Марианна. — У Лу нет никакого ребенка.

— Складывается впечатление, что есть, — заявила Чарли. — Мне необходимо приехать и побеседовать с вами на месте.

— Через полчаса у меня начинается групповая сессия.

— Придется ее отложить.

42

Чарли уговорила Стину, что сама справится с посещением «Чудного мгновения». Совершенно излишне, как она выразилась, отправлять туда несколько человек, если известно, что Лу там нет. Пусть лучше Грегер возьмет с собой Роя, поедет к Пальмгренам и потребует у них объяснения по поводу новых сведений.

Женщина, встретившая Чарли у входа, больше всего напоминала труп. Может быть, все дело в бледной коже с голубоватым отливом или же в слишком светлой помаде. Чарли повидала на своем веку так много мертвецов, что такая маленькая деталь могла заставить ее мысли унестись прочь и превратить живых в умерших.

— Я не располагаю никакими сведениями о том, что Лу родила ребенка, — сказала Марианна Рен, проводив Чарли в свой кабинет. У ее ног сидела странная собачка, заставившая Чарли вспомнить бесконечных кошек в Люккебу, рождавшихся от близкородственных союзов.

— Лу родила дочь в России девять месяцев назад, — пояснила Чарли. — Именно эта девочка сейчас пропала. Она и есть Беатрис.

— Ничего не понимаю, — пробормотала Марианна. — У нас есть ее карточка, и там ничего не написано о том, что она родила ребенка.

— Значит, это не было занесено в карточку, — ответила Чарли.

— Но Лу никогда ни словом не обмолвилась о ребенке. У нас было много бесед, и…

— Я приехала не для того, чтобы выяснять, почему она вам не рассказала, — прервала ее Чарли. — Нам нужно найти ее как можно скорее. У вас есть соображения по поводу того, где она может быть?

Марианна покачала головой. Мать девочки умерла, а о других родственниках ей ничего не известно. Она сама обзвонила бывшие приемные семьи, где находилась девочка, но никто ничего не знал о Лу. Правда, несколько дней назад звонил какой-то мужчина и спрашивал ее, но, услышав, что она сбежала, просто положил трубку.

— Вы записали номер?

— Он не опознался.

— У Лу здесь есть подруги? — спросила Чарли. — Кто-нибудь, с кем у нее доверительные отношения?

— Да, она жила в одной комнате с Сарой, — ответила Марианна. — Я с ней тоже разговаривала, но она утверждает, что ничего не знает — правда, это еще не значит, что дело обстоит именно так. Девочки молчат, словно воды в рот набрали, покрывая друг друга.

Она покачала головой, словно это плохое качество — защищать своих друзей.

— Но вы можете попробовать поговорить с ней, — продолжала Марианна — Может быть, она поймет серьезность ситуации, если ее начнет расспрашивать полицейский.

В длинном коридоре висели по стенам черно-белые фотографии в рамках. Чарли успела разглядеть на них белые халаты и людей в шляпах, стоящих в ряд.

Комната Сары располагалась на третьем этаже. По пути туда они миновали окно, где сидела, съежившись, девочка с темными взъерошенными волосами.

— Иди вниз, Никки, — сказала ей Марианна — Ты прекрасно знаешь, что мы не сидим на окнах.

Девочка по имени Никки вздохнула и спрыгнула с подоконника. Когда через несколько секунд Чарли обернулась, девочка снова сидела на своем месте.

— Вот здесь, — сказала Марианна, когда они поднялись на третий этаж. После двух быстрых стуков она открыла дверь.

— Оставьте меня в покое, — произнес голос.

— Приехала полиция, — сказала Марианна. — Спустись, пожалуйста, и надень, ради бога, что-нибудь поверх этой ночной рубашки.

— Это платье.

Голос показался Чарли знакомым, но только увидев девочку в черном неглиже, она поняла, кто перед ней. В голове промелькнули образы: вот она сидит и курит на вышке для прыжков в Гюльспонге, дом с рождественскими украшениями среди лета, темные глаза, которые стали… еще темнее, констатировала Чарли, встретившись глазами с Сарой Ларссон.

43

— Папа-то умер, — сказала Сара, когда Чарли спросила ее, как она попала в «Чудное мгновение».

Чарли знала об этом. Ей было известно, что организм Свенки Ларссона после долгих лет пьянства наконец отказал, однако умерший родитель — недостаточное основание, чтобы находиться в таком месте.

— Я должна поговорить с тобой о Лу Мун, — начала Чарли. — Ты знаешь, где она?

Сара покачала головой.

— Я хочу разыскать ее не только ради нее самой, — продолжала Чарли.

— Из-за ребенка?

— Да, так что, если тебе что-то известно о том, где она может находиться, то исключительно важно, чтобы ты все рассказала.

— Я не знаю, — вздохнула Сара. — Если бы я знала, то обязательно рассказала бы. Но если ты хочешь что-то про нее понять, то прочти вот это.

Сара подошла к кровати и достала из-под подушки толстую тетрадку.

— Лу убьет меня, но ничего не поделаешь.

— Это дневник?

— Это история со счастливым концом, — проговорила Сара и протянула ей тетрадку. — Боюсь, там все правда.

Чарли пробежала глазами несколько страниц.

— Самое главное — во второй части, — сказала Сара. — Там написано про ребенка.

Чарли пролистала воспоминания о жутких приемных семьях и насилии в закрытых учреждениях.

— «Часть вторая», — прочла она. — «Ад кромешный. I have come to lead you to the other shore, into eternal darkness».

Лу описывала, как полюбила детей, какую сестринскую привязанность испытывала к Шарлотте, как увлекательно было находиться в другой стране. «Мне так хотелось бы выучить язык. Как здорово было бы свободно говорить по-русски!»

Даже при быстром чтении Чарли отметила, как изменился тон повествования. Начались ночные визиты — встречи под покровом темноты с человеком, который превращался по ночам в дикого зверя.

Чарли оторвала глаза от тетрадки и посмотрела на Сару.

— Так муж в этой семье и есть отец ребенка Лу?

— Да, — ответила Сара. — Это он.

Стоя в коридоре, Чарли звонила Стине. Она смотрела на черно-белое фото в рамочке — женщины в светлых одеждах с пустыми остановившимися глазами.

— Отец ребенка — Давид Юландер, — выпалила она, когда Стина ответила.

— Откуда ты это знаешь?

— Я держу в руках записки Лу, — ответила Чарли и прочла про ночные визиты. — Это Давид. Давид насиловал ее. Он и есть отец.

Она прочла другой абзац:

«Так всем будет лучше, и я получу за это вознаграждение. Я получу так много денег, что мы с мамой сможем открыть свой салон, и потом, когда у нас все наладится, я заберу ее к себе».

— Стина? — позвала Чарли в телефон. — Ты слушаешь?

— Да. Просто сложно переварить. Настолько все это… чудовищно.

— Мы должны найти Лу Мун, — сказала Чарли.

— Я немедленно возьму Давида, — заявила Стина. — И трех остальных тоже.

— Думаю, они не знают, где Беатрис, — сказала Чарли. — Иначе они давно бы ее нашли. Но, конечно, их надо сейчас прижать, особенно Давида.

Разговаривая, она положила тетрадку Лу на окно, продолжая ее перелистывать, и тут одно слово заставило ее замереть.

Закончив разговор, она вернулась в комнату.

— Сара, — медленно произнесла она. — Вы ездили в Гюльспонг? И были в Люккебу?

44

Центр Гюльспонга с его пустыми окнами выглядел таким же безлюдным, каким Чарли его помнила. Закрытые магазины, старые, наполовину оборванные клочки бумаги на доске объявлений, постаревшие мужички на скамейке у продовольственного магазина «Ика». Она вспомнила, как они кричали вслед Бетти:

«Прекрасно выглядишь сегодня, Бетти. И посмотрите на малышку. Она становится все больше похожа на мать».

Миновав пиццерии — ту, что сгорела, и ту, что осталась, Чарли постаралась мысленно подготовиться к тому, что ждет ее в Люккебу. Неужели Лу прячется там с Беатрис? Сидит на крыльце на месте Бетти с младенцем на руках, щурясь на весеннее солнце?

«Люккебу, — подумала Чарли, паркуя машину возле таблички, на которой время, ветер и дождь почти стерли название, — сколько ты принес несчастий и потерь. Не можешь ли ты хоть раз подарить мне счастливый конец?»

Деревянные качели со сгнившей веревкой легко покачивались на ветру. Чарли подняла глаза, посмотрела на окна с кружевными занавесками. Никакого движения. Она прошла к заднему входу. Ключ лежал на своем обычном месте в терракотовом цветочном горшке у поддонов, стоявших под дверью. Вставив его в замок, она услышала за спиной звук.

Стремительно обернувшись, она увидела пару желтых кошачьих глаз. На несколько секунд у нее возникло безумное ощущение, что это та самая кошка, которую они выкопали в саду Пальмгренов. Но эта кошка дикая, поняла Чарли — шерсть клочьями, голодный взгляд. Вероятно, она состоит в родстве с теми кошками, которых держали когда-то они с Бетти. С теми, которых никто никогда не стерилизовал, так что их становилось все больше и больше.

Когда она открыла дверь, кошка проскользнула внутрь. Чарли крикнула: «Эй, есть тут кто?» и прислушалась к дому, но услышала только глухое поскрипывание и пощелкивание, которые помнила еще со времен своего детства.

У нее зазвонил телефон. От звонка Чарли буквально подпрыгнула. Это был Грегер. Нажав на кнопку «перезвоню позже», она двинулась дальше по дому. Своему дому.

«Здесь все долгожданные гости, хромые и кривые, заблудшие и пьяные, люди и животные».

На мгновение Чарли буквально увидела перед собой гостей вечеринки с перепуганными собаками — как они все бестолково бродили по саду, и подумала, что отличить их иногда бывало трудновато: людей от животных.

В кухне кошка лакала молоко из старой сахарницы.

Кто-то налил ей молока. Кто-то побывал здесь. Наклонившись, Чарли понюхала молоко. Сколько ему дней?

Выпрямившись, девушка пошла дальше через гостиную, бросила взгляд на старое пианино.

«Пожелай себе мелодию — любую, только не в миноре».

Кошка пошла за ней и привычно запрыгнула на поеденный молью диван, где Бетти проводила свои темные периоды.

«Убери свет, моя дорогая. От всего этого света так больно».

И вдруг на столе — предмет, не вписывающийся в картину. Чарли подошла ближе. Это была соска. Дрожащими руками девушка достала из кармана куртки чистый бумажный носовой платок и осторожно завернула в него соску.

— Эй! Кто здесь? — снова крикнула она.

Тишина.

Чарли стала подниматься по лестнице на второй этаж. Дойдя до середины, она остановилась и снова прислушалась. Ничего. Пыль в холле второго этажа парила в солнечных лучах, пробивающихся через окно в крыше. Слева — комната, которая должна была стать комнатой Юхана, если бы ему позволили туда вселиться. Чарли взглянула на недоделанную кровать, которую начал строить Маттиас, на машинки, нарисованные Бетти, а теперь поблекшие от солнца.

Заходить в комнату Бетти ей не хотелось, но ничего другого не оставалось. Дверь заскрипела, когда Чарли открыла ее и переступила высокий порог. Она оглядела трюмо, кровать и окно, через которое можно было увидеть земляной погреб и большой дуб.

Что-то не так. Стойка с вещами под скатом крыши. Там кое-чего не хватает: красного платья Бетти. Чарли подошла, передвинула старые пыльные шубы, но платье действительно исчезло. Она точно знала, что оно висело на своем месте, когда она приходила сюда в прошлый раз. Или она перепутала?

Нет. Она стояла в этой комнате и смотрела на него. В этом она уверена.

Положив ключ обратно под горшок и уже направляясь к машине, она позвонила Грегеру.

— Но как могло получиться, что она побывала в доме, где ты выросла? — спросил он, когда она рассказала ему о находках, сделанных в доме.

— Сара, подруга Лу, родом из Гюльспонга. Я познакомилась с ней раньше, и она использовала мой старый дом как убежище, когда у нее в семье становилось невыносимо. Судя по всему, несколько недель назад она возила туда Лу.

— И теперь ты думаешь, что Лу побывала там снова?

— По крайней мере, кто-то там побывал, — ответила Чарли. — И, учитывая соску и то, что Лу бывала там раньше и знает, где лежит ключ…

Она выехала задним ходом с поросшей травой дороги, бросив одновременно последний взгляд в сторону дома.

«Это все от недосыпа», — подумала она, когда ей показалось, что она видит в одном из окон очертания лица. Ведь она обошла весь дом — в нем никого не оказалось.

— Вы взяли Давида? — спросила она.

Грегер ответил утвердительно — и Юландеры, и Пальмгрены в участке.

— И что они говорят?

— Что это была договоренность, наилучшее решение для всех участников и что они поначалу не верили, будто девочку забрала Лу. Они считали, что она все еще в учреждении, и не хотели ворошить прошлое. Ведь удочерение произошло, мягко говоря, не по закону. Однако несколько дней назад Густав решил проверить и узнал, что она сбежала. С тех пор они сами охотились за ней.

— О чем они думали, черт возьми? — воскликнула Чарли.

— Я тоже не понимаю, — согласился Грегер. — В смысле — как бы они все это объяснили потом?

— Они привыкли всегда выходить сухими из воды, — сказала Чарли. — Вы сказали Давиду, что нам все известно? Про изнасилования, про то, что он отец?

— Стина сейчас его допрашивает.

— Не отпускайте его, — сказала Чарли. — Подожди, мне звонит Сара. Я должна ответить.

Она отключила разговор с Грегером.

— Сара! — крикнула она в трубку. — Что-то случилось?

— Лу, — сказала Сара. — Она здесь.

— А Беатрис? — спросила Чарли. — Ребенок с ней? Сара?

Но разговор прервался.

45

Казалось, все машины впереди нее еле плетутся на ручном тормозе. Чарли проклинала извилистую дорогу, не позволявшую обгонов. Как бы ей сейчас пригодилась машина с мигалками! Грегер с командой выехали из Карлстада, но, скорее всего, она будет на месте раньше их.

Когда она попыталась позвонить Саре, у той было занято, тогда Чарли набрала номер «Чудного мгновения». Трубку сняла заведующая Марианна. Она не видела Лу, но ей только что сообщили, что и Сара пропала.

— Найдите их, — сказала Чарли.

— Я скажу сотрудникам и девочкам.

— Но будьте осторожны, — добавила Чарли. — Я приеду в пределах получаса.

Когда Марианна положила трубку, снова позвонила Сара. Она запыхалась и была в панике.

— Лу встретилась со мной за домом, чтобы попрощаться, — выпалила она. — Я пыталась ее удержать, но она убежала. Приезжай скорее, пожалуйста!

— Ребенок с ней? — спросила Чарли.

— Да! Малышка у нее.

Казалось, Сара пытается еще что-то сказать, но голос прервался, разобрать слова было невозможно.

— Сара, — заговорила Чарли. — Сейчас важно сохранять спокойствие. Ты знаешь, где сейчас Лу?

— Она выскочила на поле и побежала в сторону леса, а я упала и потеряла ее из виду. Ее нет.

— Это было только что?

— Да! Минуту назад.

— У тебя есть соображения, куда она могла пойти?

— Боюсь, она побежала к Скале психов, — ответила Сара. — Это высокая скала, которая…

— Беги туда, — велела Чарли. — Постарайся поговорить с ней спокойно, если она там. Я сейчас приеду. В «Мгновении» есть кто-нибудь, кто может показать мне дорогу?

— Я сделаю так, чтобы тебя встретили, — ответила Сара. — Но не бери с собой никого из копов.

Сара

Лу стояла на самом краю скалы с ребенком на руках. Платье — красное платье Бетти Лагер — развевалось на ветру.

— Стой! — сказала она, увидев меня. — Еще шаг — и я прыгну.

— Лу, — произнесла я. — Лу, пожалуйста!

Я протянула к ней руку. Рука дрожала. Меня всю трясло — казалось, меня вот-вот вырвет.

— Лу, — снова начала я. — А что же будет с салоном?

— Ничего не выйдет, — ответила Лу. — Как можно открыть салон, если все деньги спущены? Мама все спустила на наркоту.

Она засмеялась. Это был надрывный истерический смех, от которого малышка заплакала.

— Ты ее пугаешь, — сказала я. — Лу! — Теперь я тоже заплакала.

— Мамы нет, — проговорила Лу и перехватила ребенка другой рукой. — Ничего не осталось.

— Твоя дочь, — сказала я, указывая на девочку. — Остались твоя дочь и ты. Мы можем начать все сначала.

— Нет, — покачала головой Лу. — Нет, нет и нет. Ее у меня отберут. Мне никогда не позволят забрать ее.

— Но… — промямлила я. И не знала, что еще добавить, потому что Лу была права.

— Мама умерла, — продолжала Лу. — Денег нет, а весь этот мир насквозь прогнил. Разве ты сама не видишь? Правда ничего не видишь?

— Вижу. Но иногда он бывает прекрасен.

— Ее отберут, — сказала Лу. — История повторится. Все должно закончиться здесь.

— Она такая хорошенькая, — выдавила из себя я, показывая на девочку. Казалось, ветер вот-вот сорвет с нее белый кружевной чепчик. Я сделала крошечный шаг вперед.

— Стоять, — сказала Лу. Она сделала шаг назад и теперь стояла на самом краю. — Не подходи.

46

Никки — девочка, сидевшая на подоконнике, встретила Чарли на парковке перед зданием.

— Ты быстро бегаешь? — спросила она.

— Да, — ответила Чарли.

— Хорошо, потому что надо очень спешить.

Никки побежала. Чарли последовала за ней к заднему фасаду здания и дальше через поле. По мягкой земле бежать было тяжело, и Чарли почувствовала, как ее охватывает паника.

Они бежали невыносимо долго и наконец оказались на краю леса, где узкая скользкая тропинка уходила куда-то вверх.

Чарли увидела их издалека. Девочка в красном платье Бетти с ребенком на руках, качающаяся на самом краю обрыва. Ветер, рвущий волосы и ткань. В нескольких метрах от них стояла Сара.

— Стой на месте, — крикнула Лу, увидев Чарли. — И ты, Никки. Предупреждаю — не подходите.

Сара обернулась.

— Чарли! — со слезами в голосе крикнула она. — Помоги нам! Пожалуйста, помоги!

Чарли стояла неподвижно, сердце отчаянно билось от страха и напряжения — один неверный шаг, и все пропало.

— Лу, — начала она. — Я понимаю, что ты напугана, но…

— Я не напугана, — ответила Лу. — Я ничего не боюсь.

— Ты не могла бы отойти от края, чтобы мы могли спокойно поговорить? — попросила Чарли.

— Не о чем говорить.

— Но ребенок… — возразила Чарли.

— Это мой ребенок, — ответила Лу. — Она моя.

— Я знаю, — ответила Чарли. — Знаю, что это так. И с тобой очень плохо обошлись, Лу.

— Перестань разговаривать со мной так, будто мы знакомы. Ты ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю, что тебе пришлось очень тяжело, — сказала Чарли. — И я хочу помочь тебе и ребенку.

— Все вы всегда так говорите. Я вам не верю.

— Понимаю, — ответила Чарли. Она подумала, что перед ней человек, слишком много переживший в жизни, повидавший слишком много зла. «Всему есть предел, и когда ты достиг предела, пути назад уже нет».

Но для маленькой девочки жизнь не должна закончиться вот так.

— Вероятно, ты мне не веришь, — сказала Чарли. — Но я тебе обещаю. Я позабочусь о том, чтобы тебе помогли.

— Это правда, — плача, заговорила Сара. — Послушай ее, Лу, она одна из нас. Она — та маленькая девочка, которая жила в Люккебу. И у нее… история со счастливым концом.

— Историй со счастливым концом не бывает, — отрезала Лу. Она покачнулась.

— Твоя дочь еще толком не начинала жить, — сказала Чарли. — Неужели ты не хочешь дать ей шанс, чтобы…

— Чтобы что? — спросила Лу. — Чтобы весь мир нассал на нее, чтобы ее держали в учреждениях и трахали папочки в приемных семьях?

— Необязательно все сложится именно так, — возразила Чарли.

На заднем фоне послышался собачий лай.

— Сюда еще кто-то идет? — спросила Лу.

— Да, — ответила Чарли. — Но они не желают тебе зла, Лу. Они хотят помочь.

Она подумывала о том, чтобы достать телефон и написать Грегеру, чтобы он подождал, но боялась отвести глаза от Лу.

— Я тебе не верю, — сказала Лу. — Я больше ни во что не верю.

— Стой! — крикнула Чарли Саре, которая кинулась к краю обрыва.

Но Сара не послушалась. Она подбежала к Лу, и та протянула ей ребенка.

— Ее зовут Беатрис, — сказала Лу. — Беатрис Лу Мун. Не забудь ее имя.

В следующую секунду она кинулась с обрыва спиной назад.

47

Густав и Фрида Пальмгрен весьма неуместно смотрелись на зеленых пластиковых стульях в комнате для допросов. На руках у Фриды радостно гулила Беатрис с одеялом-кроликом в одной ручке и резиновым жирафиком в другой. Из всех присутствующих на нее единственную никак не повлияли события, приведшие их в ту точку, где они сейчас находились.

Социальная служба быстро приняла решение о временном воссоединении во благо ребенка. Никто не знал, что будет дальше, но сейчас для Фриды, кажется, не существовало ничего другого, кроме того, что Беатрис вернулась. Фрида не сводила глаз с малышки.

Густав тоже был сосредоточен на Беатрис. Чарли пришлось дважды обращаться к нему, прежде чем он отреагировал.

— Мы очень хотели ребенка, — сказал он. Дальше он рассказал о том, как они тосковали, обо всех попытках и неудачах, о разбитых надеждах, вынимавших всю душу. Вероятно, предполагалось, что Чарли поймет и проявит сочувствие, но она не могла его испытывать, зная, что в морге лежит тело молодой женщины, так дорого заплатившей за их мечту.

— Она согласилась — сказал Густав. — Лу сама этого хотела. Она понимала, что у нас Беатрис будет лучше.

— Тогда почему вы не осуществили удочерение законным путем? И почему заплатили ей? — спросила Чарли.

— Мы так хотели, — пояснил Густав. — Мы хотели, чтобы у нее был капитал, чтобы открыть салон, о котором она все время говорила. Мы просто стремились сделать ее жизнь лучше.

— А может быть, вы стремились сделать лучше свою собственную жизнь? Скрыть, что Беатрис не является вашим биологическим ребенком? Вы так этого хотели, что обошли закон, а потом, когда Беатрис пропала, вы придерживались своей версии. Вы надеялись раскрыть все сами, хотя на кону была человеческая жизнь. Этому нет оправданий.

— Ты права, — ответила Фрида, прежде чем Густав успел возразить. — Мы думали в первую очередь о самих себе. — Она погладила Беатрис по головке. — Мы пытались все это скрыть, чтобы она осталась у нас, мы…

— Вы знали, что ее биологический отец — Давид? Что он насиловал ребенка, взятого на воспитание в его семью, что он виноват в ее беременности?

— Что ты такое говоришь? — ахнула Фрида. Она уставилась на Чарли, словно надеялась, что та возьмет свои слова назад, признается, что это неправда. Потом повернулась к Густаву. — Скажи, что это не так.

— Я не знаю, — пробормотал Густав. Его лицо, ранее покрытое бисеринками пота, теперь сильно покраснело. — Я не знаю, правда ли это, но раньше я ничего об этом не знал, клянусь тебе.

— Я тебе не верю, — проговорила Фрида, прижимая к себе Беатрис. — Твои клятвы ничего не значат.

— Фрида, — сказал Густав. — Я правда не знал.

— Эта девочка… — пробормотала Фрида. — Лу… все это… так ужасно.

Она покачала головой.

Казалось, Густав вот-вот расплачется, но Чарли не могла заставить себя сказать слова утешения. Перед глазами у нее стояла Лу, бросающаяся с обрыва, ее обезображенное тело на камне под скалой. В этой драме она оказалась жертвой.

— Может быть, лучше будет, если я или Стина возьмем на себя разговор с Давидом? — предложил Грегер, когда Чарли вышла за чашкой кофе.

— Почему?

— Но ведь это достаточно очевидно. Ты только что видела, как девушка бросилась с кручи в платье твоей матери. Тебе даже с Густавом и Фридой не стоило бы говорить.

— Откуда ты знаешь, что это платье принадлежало моей маме?

— Я побеседовал с Сарой, — ответил Грегер.

— Мама умерла больше двадцати лет назад, — проговорила Чарли. — И это просто платье.

— Чарли, ты стала свидетельницей ужасного события, — настаивал Грегер. — Ты бледная как полотно и…

— И что?

— И у тебя руки трясутся, — закончил Грегер, кивнув на ее руку, державшую чашку с кофе.

— Наблюдать ужасные вещи — часть моей работы, — ответила Чарли. — Обсудим потом.

Давид уселся перед Чарли и Грегером в омерзительно наглаженном костюме.

Чарли вспомнила описание, которое дала ему Лу. «Днем он преуспевающий отец семейства, а потом, когда заходит солнце, превращается в исчадие ада».

Рядом с Давидом сидел его адвокат — столь же элегантно одетый, как и его клиент. Мало кому удается вызвать собственного адвоката за такое короткое время, но Давид, конечно же, принадлежал к небольшому кругу тех, кто мог себе это позволить.

— Со сколькими из вас мне еще предстоит беседовать? — спросил Давид.

— Ты можешь не произносить ни слова, — сказал ему адвокат.

— Он только что согласился разговаривать, — напомнила Чарли. — У нас обычная беседа.

— Что еще вы хотите знать, о чем я уже не рассказывал? — спросил Давид. — Я же признал, что могу быть ее отцом.

— Вероятно, ты понял, что мы сделаем анализы на ДНК, — процедила Чарли, — и это выяснится.

— Иметь детей вне брака — не преступление, — произнес адвокат.

— Этого никто и не утверждал, — ответила Чарли. — Но ваш клиент скрыл от следствия важную информацию, затруднив работу полиции.

— Я не хотел испортить жизнь всей своей семье, — ответил Давид.

— Но был похищен ребенок, — возразил Грегер. — И если бы мы с самого начала знали, как обстоят дела…

— То, возможно, молодая женщина не разбилась бы насмерть о камни, — закончила Чарли.

Во взгляде Грегера она прочла, что перешла границу — но ведь то, что она сказала, правда. Если бы Давид или кто-либо другой из тех, кто знал ответ, все рассказал полиции с самого начала, то, вероятно, Лу была бы сейчас жива.

— Я не виноват, что она спрыгнула с обрыва, — заявил Давид. — Другой человек не виноват, если кто-то решил…

Чарли встретилась глазами с Давидом и вспомнила, что Бетти говорила о своем начальнике на заводе. «Это видно по его глазам. Они мертвые. Он человек без души».

— Расскажи, что произошло в Москве, — велела Чарли. — Расскажи, что произошло между тобой и Лу Мун.

— Что произошло?

Давид посмотрел на адвоката, который повторил, что он может не говорить ни слова.

— Рано или поздно тебе придется заговорить, — сказала Чарли.

— У нас начался своего рода роман, — ответил Давид. — Эта девушка вела себя довольно…

— Лу, — поправила его Чарли. — Ее звали Лу.

— Да, — сказал Давид. — Я знаю, как ее звали.

— Продолжай, — сказал Грегер.

— Она вела себя довольно вызывающе, — продолжал Давид.

Чарли сжала руки, вспомнив о том, что писала Лу, — как он вдавливал ее в подушку, как она задыхалась, как Давид изливался в нее, словно она не человек.

— Мы располагаем другими сведениями, — заявила она.

— Вот как? — удивился Давид.

— Мы прочли текст, написанный Лу. И, похоже, у нее сложилось совсем иное представление о том, что между вами происходило.

«Наконец-то, — подумала она, заметив легкие подергивания в лице Давида, — наконец-то что-то поколебало его самодовольный вид».

— Да, но этой молодой женщины уже нет в живых, — напомнил адвокат. Он откинулся на стуле и поправил очки.

— Лу, — сказала Чарли. — Лу Мун.

— Я и не утверждал, что ее зовут как-то по-другому, — пожал плечами адвокат.

— Нет, вы просто говорили о ней так, словно у нее нет имени, — сказала Чарли, — поэтому я хочу напомнить вам и вашему клиенту, что у нее было имя, что она человек, который…

Голос изменил ей. Она потянулась за стаканом воды и выпила глоток.

— Как я уже сказала, у нас есть ее записки, — продолжала она, прекрасно осознавая, что записи Лу по поводу тех событий не будут иметь особого веса. Адвокат, конечно, тоже это знал — теперь он снисходительно улыбнулся и заметил, что трудно оценивать степень правдивости в дневнике заблудшей девочки-подростка, к тому же с учетом того, что девочка питала склонность к алкоголю и наркотикам и была не в ладах с законом.

— Что будет происходить теперь? — спросил Давид. — В смысле — с Беатрис?

— Этот вопрос решаем не мы, — ответил Грегер. — Что ты делаешь? — спросил он, когда Чарли поднялась.

— Ухожу, — сказала Чарли. — Разговор окончен.

У вращающихся дверей отеля Чарли остановила журналистка.

— Что вы сейчас испытываете? — спросила она. — Каково быть тем человеком, который нашел Беатрис?

— Я рада, — ответила Чарли, — но не следует забывать, что сегодня оборвалась жизнь другого человека.

— Вы не могли бы рассказать об этом подробнее? — спросила журналистка, поднеся микрофон так близко, что он коснулся подбородка Чарли.

— Нет, — ответила она, отстраняя микрофон. — Не могу.

Она поднялась к себе в номер. В сумке лежала стопка писем, которые Сара дрожащими руками передала ей перед тем, как Чарли покинула «Чудное мгновение».

— Это от твоей бабушки, — объяснила она. — Она жила здесь, когда это была психушка.

Чарли взяла у нее эти письма, не поправив ее, не сказав, что это какая-то ошибка — ведь ее бабушка никогда не жила в «Чудном мгновении».

48

Доротея поливала пеларгонии на окне в подъезде. Чарли кратко кивнула ей, но не успела пройти мимо — Доротея тут же указала ей на то, что сейчас не ее очередь поливать пеларгонии, эту неделю их должна поливать Чарли.

— Очень сожалею, — ответила Чарли. — Но я была в отъезде по работе. Может быть, ты читала в газетах о пропавшем ребенке?

— Беатрис? — Доротея поставила лейку. — А я и не знала, что ты была там… мы следили за новостями каждый день… Какое счастье, что вы нашли ее!

Чарли кивнула.

— Я могу полить чуть позже, когда разберу вещи.

— Нет-нет, я сама. Тебе, наверное, надо отдохнуть. Все равно все поливают их неправильно. Пеларгонии из Морбакки нельзя заливать водой — похоже, никто, кроме меня, этого не понимает.

Чарли как раз собиралась двинуться дальше по лестнице, когда Доротея сменила тему.

— Тут тебя разыскивал какой-то мужчина, — сказала она. — Просочился в подъезд вместе с Анни с первого этажа, долго стоял и звонил в твою дверь. Я подумала, что тебе стоит об этом знать.

— Как он выглядел? — спросила Чарли. — Вернее, я хотела спросить — ты видела его?

Она пыталась казаться спокойной, но это удавалось ей с трудом.

— Такой… — Доротея наморщила нос. — В кожаной куртке, — проговорила она, словно это говорило о человеке все. — Он сказал, что хотел узнать, как у тебя дела, потому что ты немного плохо себя чувствовала, когда он в пятницу помог тебе добраться домой. И потом…

— Что? — спросила Чарли.

— Он сказал, что его зовут Виктор, и просил передать тебе: он надеется, что тебе уже лучше, так что… в общем, я тебе это и передала.

— Спасибо, — с чувством произнесла Чарли.

— Да что там, пустяки, — ответила Доротея. — Хорошо иметь таких заботливых друзей.

Она улыбнулась. Проявление дружелюбия или новый уровень насмешки? Чарли решила не ломать над этим голову.

«Виктор, — подумала она, ощущая, как покой растекается по телу. — Самый обычный доброжелательный мужчина».

Переступив через гору рекламы и счетов на коврике, она прошла прямо в гостиную и улеглась на диван. Строго говоря, ей надо бы поспать. Мозг перегрелся от стресса, недосыпа и повторяющегося видения — Лу на краю обрыва. Но тут ей вспомнились письма, которые ей дала Сара. С чего девочка взяла, что они от ее бабушки?

Чарли поднялась, достала из сумки пачку писем во вскрытых конвертах и вытащила одно из них.

«Мне снова стали сниться сны. Сегодня ночью мы были втроем — ты, я и малышка, как все и должно было быть. Мы шли по тропинке к озеру, осенние листья и солнце, мимо дома на холме.

Его там не было.

Во всем мире были только мы, я и мои доченьки, и все казалось таким настоящим, что мне хотелось никогда не просыпаться».

Чарли перевернула лист бумаги, чтобы увидеть имя отправителя. Но там было написано просто «мама». Та же подпись на следующем письме, и на следующем — отправитель назывался просто «мама».

Девочки, доченьки… неужели… неужели эти письма писала Сесилия Маннер? Та, которая, по словам Бетти, была «потрясающий человек, не боящийся идти против течения — просто ей немного не повезло.

Почему?

Потому что такова жизнь — она несправедлива».

Бетти ни словом не обмолвилась, что Сесилия жила в «Чудном мгновении», но это необязательно означало, что этого не было. Бетти Лагер скрыла от нее и куда более серьезные факты.

«Не упрекай меня за это. Разве правда хоть когда-нибудь делала тебя счастливее?»

Чарли достала очередное письмо и перенеслась в прошлое, в те времена, когда «Чудное мгновение» было психиатрической лечебницей. Она читала про горячие ванны и монотонную трудотерапию, о галлюцинациях других пациентов, о жуках под кожей и змеях под кроватью. Это было все равно что сделать шаг в свои кошмарные сны — потерять опору под ногами, потерять себя, потерять рассудок.

А вот и старый снимок. Чарли достаточно было взглянуть на него всего на секунду, чтобы понять: Сара была совершенно права. Эту молодую женщину с ребенком на руках Чарли сразу же узнала. Такое фото стояло у них дома в Люккебу. Это была Бетти. Бетти с ней на руках.

Положив фотографию на живот, Чарли уставилась в потолок. Ей потребовалось сделать паузу, чтобы все это переварить. Голова кружилась при мысли, что она только что прочла слова своей бабушки, что Сесилия Маннер находилась всего в нескольких милях от нее — а она даже об этом не знала. И снова она, эта ужасная история, наложившая отпечаток на всю ее жизнь — мертворожденная сестра Бетти и убийство маленького мальчика, папа которого был виновен во всем, — но теперь рассказанная ее бабушкой.

Чарли сделала глубокий вдох. Ей нужно выпить вина, но это подождет. Она достала следующее письмо.

«Мы сидели на скамейке у павильона, и я сказала Флоре, что вот она идет. Вот моя дочь. А потом… потом я увидела ребенка у тебя на руках. Ты несла сестренку. Она вернулась.

Я вовсе не хотела тебя пугать. Не хотела отбирать у тебя малышку. Просто хотела подержать ее немного. Так давно я об этом мечтала».

Чарли все лежала на диване, пока за окнами спускались сумерки — лежала и думала о том, сколько раз Бетти лежала в точности так же, жалуясь на свет и звуки. Но она не Бетти. Мысли снова вернулись к Сесилии — как тот мужчина ударил ее в живот, как ребенок вышел наружу мертвым и как семилетняя Бетти стала свидетельницей всего этого. На что списать безумие Сесилии и Бетти — на ужасные события или тьму в самой их природе? И если последнее, то есть ли эта тьма и в ней самой тоже?

Но какое теперь имеет значение, что чем вызвано? Чарли стала такой, какой стала, независимо от того, каким образом это произошло, и теперь ей оставалось лишь сделать все от нее зависящее, чтобы избежать страданий — для себя и других. Так просто. Так сложно.

Незаметно для себя она заснула. В ее сне девушка в красном платье танцевала под любимую песню Бетти.

Друг для друга вишенки в садочке

Мы с тобой наберем

Ни души теперь в моем садочке,

Только мы вдвоем[12].

При каждом повороте ее лицо меняется — Бетти, Аннабель, Франческа, Лу. Они смеются, становятся одним человеком, падают. Разбиваются, встают и снова падают.

Проснувшись, Чарли почувствовала, что взмокла, как от горячки. В комнате было совсем темно. Ей нужно что-нибудь съесть, принять душ и лечь в постель.

В проходе у кухни она зажгла люстру и посмотрела на картину. Цветущая вишневая роща. Люккебу. Она и Бетти на ступеньках крыльца. Взгляд скользнул дальше на двух маленьких детей в траве, новорожденную девочку и мальчика, сплетенных между собой, утопающих в траве. Они лежали лицом к лицу, и теперь она увидела то, чего не замечала раньше, — легкий намек на улыбку у них на губах.

Сара

Неужели я всерьез думала, что стану ровняльщицей усов в салоне красоты? Неужели я верила, что Лу, я и ее мама всерьез создадим собственную фирму и будем жить долго и счастливо?

Неужели я стала девочкой, верящей в истории со счастливым концом?

Может быть, и нет, но когда я шла по гравиевой дорожке мимо безголового ангела с куклой Лу под мышкой, мне показалось, что впервые за целую вечность я чувствую надежду. Социальная служба в Гюльспонге подыскала мне квартиру. Если я буду вести себя нормально и не нарушу их правила, то смогу жить самостоятельно — так, как я и хотела с самого начала.

Я посмотрела на скамейку, где обычно сидела Лу в ожидании Донны, и более чем когда бы то ни было пожелала, чтобы существовала жизнь после смерти — такое место, где они, наконец, встретятся и осуществят все свои мечты. И еще я подумала о маленькой Беатрис. Авось жизнь будет к ней добрее, чем к ее маме.

Юнас стоял и курил у своей машины на парковке. Увидев меня, он поднял руку и помахал.

Как раз в тот момент, когда я собиралась закрыть за собой железные ворота, прибежала Пикколо. Я присела в траве и позволила ей облизать мне лицо. Потом я взяла ее за страшненькие ушки и прижалась носом к ее мордочке.

— Пока! — прошептала я. — Пока, маленькая история со счастливым концом!

Примечания

1

Lyckebo — счастливое гнездо (швед.). — Здесь и далее прим. пер.

2

Строчка из стихотворения Карин Бойе.

3

Из стихотворения Эрика Линдурма.

4

Стихотворение в переводе А. Алешина.

5

Project Semicolon — американская некоммерческая организация, известная своей пропагандой благополучия психического здоровья и борьбой с самоубийствами.

6

Усадьба Сельмы Лагерлёф под названием Морбакка находится в местечке Эстра Эмтервик (прим. перев.).

7

Исторический роман Сельмы Лагерлёф, вышел в свет в 1914 г.

8

Первый роман Сельмы Лагерлёф, опубликован в 1891 г.

9

Песня шведской группы Erato «Now Go».

10

Текст песни в переводе А. Колесова.

11

Цитата из «Божественной комедии» Данте Алигьери: «Я должен вас на берег переправить, где холод вечный царствует и ночь…» (пер. Д. Минаева).

12

Текст песни в переводе А. Алешина.

Content

Лина Бенгтсдоттер
Беатрис

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Примечания